Обе стороны правды

Глава 1

— Вопрос, сэр?

Не то чтобы темнота в помещении была необходима. Скорее, это оставалось вопросом привычки. Тень, которая населяла стоящее в глубине комнаты кресло, неявно пошевелилась.

— Я даже догадываюсь. Нет, риск минимален. Поверь, я бы не пошёл на это, если бы видел какую-то угрозу для его жизни. Помнишь Книгу Бытия?

— Тезисно, сэр.

— Уже неплохо. Слушай: «Так как ты сделал сие дело, и не пожалел сына твоего, единственного твоего, то Я благословляя благословлю тебя и умножая умножу семя твоё, как звёзды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твоё городами врагов своих; и благословятся в семени твоём все народы земли».

— Кажется, глава двадцать вторая? Рассказ про…

— Ну вот. А говоришь, тезисно. И всё-таки есть в этом некая ирония, да?

Из кресла донёсся короткий смешок. Потом приятный низкий голос продолжил:

— Так что приступай. «Время и случай для всех их» — свершились.

***

Юпитер в иллюминаторе кипел.

Излучины и петли водородных облаков, перемежающихся выбросами ледяной пыли и метанового тумана, текли куда-то за горизонт. В этом движении были покой и вечность. То, чего так безуспешно пытались достичь последователи созерцательных практик. То, что совершенно естественным образом возникало посреди космического вакуума. Само по себе, без потребности в чьей-либо оценке, во взгляде со стороны.

Но взгляд наличествовал. Правда, планете, судя по всему, было наплевать.

Абрахам висел над стеклом. Он смотрел прямо перед собой и вращался вокруг глубоко личной географической оси. Так же медленно, как совершала свой моцион атмосфера Юпитера; словно стрелка никуда не торопящихся часов. Периодически он слегка касался рамы — в тех местах, где над ней выступали головки болтов. Касание было лёгким, легче самого воздуха, но оно было необходимым. Тело Абрахама, послушно следуя всем трём законам сразу, замирало на секунду. А потом сонно, едва уловимо начинало вращаться снова — в противоположную сторону.

Юпитер кипел. Абрахам смотрел. И, стоило признаться самому себе, слушал.

Полярные сияния самой большой планеты Солнечной системы пели. Когда-то, когда компьютеры были большими, а сеть медленной, пятилетний Эйб наткнулся на запись: «Станция Юнона слушает Аврору». Этот хорал, в котором не звучало ни одного человеческого голоса, завораживал с такой необоримой мощью, что серьёзный, решительный юноша отправился к отцу и категорически заявил: когда Абрахам Фишер вырастет, Абрахам Фишер станет астронавтом. А сейчас ему нужны телескоп и скафандр.

Отец посмеялся от души. Отец пошёл и купил телескоп. Детский комбинезон, стилизованный под скафандр. Интерактивный атлас ночного неба. Вдобавок откуда-то взялось направление в летний лагерь NASA «для юных астровитят» — на ближайшую смену. Это были лучшие две недели в жизни Эйба за последние пять лет.

Потом умерла мама.

Абрахам висел над стеклом, периодически пытался договориться с инерцией и слушал. Он понимал, что на самом деле та музыка не имела никакого отношения к звуку. К тому, что человек способен услышать своими собственными ушами: уловить раковиной, отрезонировать перепонкой, передать молоточком, наковальней и стремечком на улитку и распознать височными долями. Он был неплохо образован, любознателен и въедлив. Слегка язвителен. Прагматичен в большинстве вопросов. Он знал, что полярные сияния не поют.

Но ещё он немножко хотел чуда.

Вытянув руку чуть дальше, чем раньше, Абрахам поймал столь же медленно курсирующую в воздухе «грушу». В таких на борту «Фархада», серийного газового танкера, держали жидкость, которую собирались употребить непосредственно. Данная конкретная жидкость, уронив пару капель из мягкого носика «груши», пахла солодом и немножко торфом. Абрахам коротко приложился к ёмкости, а потом поймал языком выдающие его улики.

Резкое шипение гермодвери заставляет вздрагивать лишь поначалу. На вплывшую в отсек фигуру Абрахам тоже не обернулся, продолжая свою медитацию. Ну, или старательно делая вид. Услышать от Юпитера хоть что-нибудь, находясь в компании, вряд ли бы удалось.

— Почему ты не воспользуешься экраном? — поинтересовалась Ульяна Бочар, старший помощник и по совместительству штурман «Фархада». В экипажах танкеров многие должности были надеты на одни и те же плечи в два, а то и в три слоя. В пространстве редко можно было встретить действительно узкого специалиста. Кроме того, людей банально не хватало.

— Экраном я могу воспользоваться и с Луны, — предельно благожелательно улыбнулся Абрахам. — Знаешь, раньше, оказывается, были такие странные люди: предпочитали бумажные книги электронным. Нюхали их. Шелестели страницами. Нерационально, как по мне. Страшно неудобно с любой из точек зрения. Но вот он я: пялюсь в иллюминатор, потому что так будет по-правде. По-настоящему. Тоже странный тип.

— Странный, — согласилась Ульяна. — И неуместный.

Собеседник развернулся экономным движением локтя и поднял брови. Ответ не заставил себя ждать:

— Если мне не изменяет память, при осуществлении грузовых операций карго-мастер должен находиться в своём отсеке, — строчки из должностной инструкции были зачитаны с отзеркаленной благожелательностью. И едва уловимой издёвкой.

Девушка подплыла ближе и тоже заглянула в иллюминатор, по привычке пригладив стоящие дыбом волосы. Короткий ёжик успел отрасти за время первой половины рейса. Абрахама подмывало дунуть в оказавшуюся рядом макушку, но он этого не делал. Из двух веских соображений.

— Что мне там ловить, Джейн? — пожатие плечами было призвано замаскировать процесс запихивания «груши» в задний карман. — Танки наполняет погрузочный робот станции. Дублирующую телеметрию ведёт трюмная система корабля. Безопасность обеспечивают контрольные кластеры; там такая густая сеть датчиков, что молекула не проскочит. Когда всё закончится, карго-мастер получит уведомление на комм — и прибудет весь такой красивый, подбивать хвосты к носам. А если что-то пойдёт не так…

— Балабол, — хмыкнули в ответ. — И я всё ещё не уверена, что моё имя можно так сокращать. Нет, я помню, ты объяснял. Ульяна — Яна — Джейн. Но…

Женщина повела носом, нахмурилась и, ухватившись за леер, придвинулась вплотную. Абрахам попытался отстраниться, при этом неловко дёрнул рукой — и «груша», почуяв волю, величаво выплыла из-за спины. Ульяна вцепилась в неё, словно коршун в неосторожного полоза.

— Фишер! — тонкий, почти девичий голос стал на пол-октавы ниже, громче и стальнее. — Опять на вахте закладываешь? Мало того, что лентяй, так ещё и алкоголик!

Недовысказанное «Ну?» повисло безо всякой невесомости. Абрахам беспомощно улыбнулся. Это явно не было правильным решением.

— Всё, моё терпение лопнуло, — Ульяна рывком развернулась в сторону выхода. — Я не пойду к капитану. Старик тебе за что-то благоволит, это ваши дела. Я пойду к руководству компании! В конце концов…

Внутренняя связь захрипела, коротко взвизгнула, и по кораблю разнёсся флегматичный, породистый баритон:

— Если кто-то из вас, негодяев, прикемарил в уголку — я не осуждаю. Но погрузка закончена, и карго-мастеру следует подёргать за постромки. После чего жду отчёты от прочих служб. Машем платочками и поджигаем сопла, джентльмены. Леди тоже не следует отлынивать.

Отчётливо скрипнув зубами, Ульяна выстрелила в Абрахама дуплетом — взгляд круглых, светлых глаз, казалось, действительно обладал дульной энергией. Потом брезгливо сморщилась, сунула «грушу» в поясное крепление, отвернулась. Вынырнула через распахнувшуюся дверь. Лентяй, алкоголик и по совместительству карго-мастер вздохнул и неспешно поплыл следом.

Впрочем, когда коридор раздвоился и старший помощник Бочар гордо удалилась по направлению рубки, движения Абрахама стали энергичными и скупыми. Он человекоподобным снарядом пронёсся в сторону грузового отсека, мягко отталкиваясь от стен. Кувыркнулся через открытый люк, ухватившись за крышку. И красиво упал аккурат в противоперегрузочное кресло. Ложемент тут же выпустил с десяток ремней, прижимая хрупкое человеческое тело с убедительной и заботливой силой.

— Давление в танках — норма, — принялся диктовать уверенный, совершенно не хмельной тон. — Накладные на груз переданы сервером станции… Не представляю, как эти ребята висят здесь месяцами.

— Эйб, — укоризненно буркнуло в наушнике. Тот кивнул.

— Продолжаю. Контроль герметичности бдит. Утечки ниже любого минимума. Число Авогадро завистливо плачет в углу…

— Фишер! — а вот это уже было похоже на рычание. Женское. Ухмыльнувшись, Абрахам нажал пару клавиш.

Сенсоры в критичных системах дублировались механикой. Впрочем, как и по всему кораблю; даже в гальюне наличествовала дверца, за которой пряталась рукоятка ручного насоса. Иллюминаторы тоже оставались данью этой пространственной паранойе.

А паранойя была единственным действенным способом выжить в космосе. Со временем она становилась не просто образом мышления. Она поселялась где-то внутри каждого пустотника — сначала на периферии личности, потом всё ближе к центру. Люди заострялись, ощетинивались. Из-за этого Ульяна так заводилась, когда он пил.

Из-за этого Абрахам всегда держал себя слегка подшофе.

— И-и-и даю добро, — последняя клавиша утонула в консоли. — Да не расплещем же ни капли.

В наушнике снова скрипнули зубы. Правда, этот звук был тут же перекрыт задумчивым голосом Старика:

— Самоирония — великое дело. Принято, Эйб. Жизнеобеспечение?

— Так точно, кэп, — ответил в общем канале уже другой голос.

— Непосредственная оборона?

— На чеку.

— Машинное?

— Тикаем, как ходики, вашбродь!

— Не переборщи с русской классикой, Нико. Штурман, что у нас с траекторией?

— Курс оптимальный, сэр! — в интонациях Ульяны всё ещё позвякивал металл. Абрахам мысленно пообещал себе поговорить с психотерапевтом — на тему стрессов и вызванных ими зависимостей. Тем временем капитан прокашлялся и расслабленно объявил:

— Ну что, вижу, кони стоят пьяны, хлопцы запряжены… Поехали на маленькой.

«Фархад» еле заметно дрогнул. Начала наваливаться тяжесть — сначала незаметная, потом неприятная. После невесомости всегда было так. Кресло принялось шевелиться под Абрахамом, принимая более распределяющую нагрузки форму.

Через десяток минут корабль дрогнул ещё раз. Сильнее. Нервнее. Подсветка отсека мигнула. А затем невесомость вдруг вернулась. Вместе с тухлым, кислым ощущение где-то под ложечкой.

Что-то пошло не так.

***

Внутренняя связь на грузовом судне — величайшее из изобретений. Достаточно представить себе толпу вестонош — «курьеры, курьеры, тридцать пять тысяч одних курьеров!» — которым пришлось бы носиться по палубам, передавая приказы, отчёты и подтверждения. Рабочий комм делал всё то же самое, имея к тому же функцию видеовызова. На тот случай, если бы слов и интонаций оказалось недостаточно, и пришлось бы угрожающе шевелить бровями, надувать щеки, а также поджимать губы.

Но в минуты стресса, в мгновения паники, в часы душевного раздрая человек особо остро ощущает своё одиночество. И стремится не столько к эффективной коммуникации, сколько к возвращению слегка позабытого в сети чувства локтя. Единства своей маленькой стаи. Контакта, установленного через все наличные и воображаемые органы чувств.

Поэтому, когда Абрахам нырнул в основную рубку, никто не упрекнул его за нарушение штатного расписания и оставление поста. Даже Ульяна.

— Кэп…

Старик отмахнул тёмной, жилистой рукой. Тяжёлые веки были прикрыты, голова слегка наклонена, и казалось, пожилой мулат спит. Но через секунду он проговорил-пропел своим джазовым баритоном:

— То есть, это плазменный эмиттер. Нико, ты меня не дуришь?

Указательный палец чиркнул по консоли. Голос механика тут же заполнил помещение:

— Никак нет… В смысле, увы.

— Увы, — повторил капитан со вздохом. — А так хотелось, чтобы ты меня дурил. Потому что в противном случае нам всем тут становится слегка тоскливо.

Бочком подплыв к пилоту, Абрахам елико возможно тихо уточнил:

— Что, действительно движок скис?

Тот так же негромко выругался по-китайски, потом поднял щёлочки глаз:

— Ты слышал.

Холод протянул карго-мастера по спине. Тот самый холод бесконечного и безразличного космоса, многократно оболганный фантастами. Тот самый холод одинокой и вечной ночи, хтонического ужаса, знакомого ещё кроманьонцам. Абрахам остро пожалел, что под рукой нет верной «груши». Но тут же вдохнул, выдохнул и громко задал глупый, очевидный вопрос:

— Какие у нас варианты?

— Верно мыслишь, Эйб, — выпрямился в кресле капитан. — Но их немного. С такой траекторией мы свалимся на Юпитер где-то через час. На станции рвут шерсть — везде, где находят: их буксиры буквально утром ушли двигать выработанную шпиль-скважину. Вернутся не раньше, чем через три часа. Отсюда мораль…

— А морали нет никакой, — поморщились с пульта контроля жизнеобеспечения. — Составляем рапорт о происшествии, прикладываем список предпринятых мер, подписываем, если понадобится, всей командой. И, сохраняя спокойствие, плывём к спасательному шаттлу.

Тимея Лукач не шибко нравилась Абрахаму. Да что говорить, она в принципе была достаточно неприятной тёткой. Создавалось даже впечатление, что об этой своей репутации женщина была хорошо осведомлена. И поддерживала её всеми средствами — в том числе не идущей к вытянутому лицу короткой чёлкой и манерой густо душиться в замкнутой экосистеме корабля. Но сейчас она была права.

Хоть эта правота и безотчётно раздражала.

Юпитер на экранах кипел. Со стороны кресла старшего помощника вдруг донёсся полувсхлип-полустон. Абрахам поймал себя на иррациональном желании: броситься, обнять, утешить… Удержала только субординация — вернее, её остатки.

— Это я… — вздрагивала плечами Ульяна. — Это всё я… Решила, дура, сэкономить топлива на разгоне. Понадеялась на гравитационный маневр. Так бы повисели пару дней на стационарной, позубоскалили на тему оплачиваемых простоев… А теперь…

— Наилюбезнейшая милсдарыня, вам бы там охолонуть, — раздалось ворчливое по громкой связи. — Если кто здесь и виноват, так это ваш покорный слуга Нико. Где же я эту барбухайку не доглядел… Кэп, мы с дронами ещё сунемся?

— Отставить, — напевно скомандовал тот. — Вы слегка зарываетесь, дорогие мои негодяи. Я тут пока ещё капитан. Значит, сам несу полную ответственность. За всё. Тим, составь рапорт. Джейн, проконтролируй. Инициатива наказуема, дамы. А я всё равно собирался на пенсию…

На последнем слове голос всё-таки дрогнул. Абрахам, почти не оглядываясь, ощутил, как следом дрогнули все присутствующие. Даже из машинного донёсся акустически невнятный, но эмоционально конкретный звук.

Тогда он закрыл глаза. Прислушался. Юпитер пел всё ближе. Где-то на Луне люди уже ждали эти килотонны водорода. Земля строила новые корабли. Система становилась тесна, и человечеству необходимы были ресурсы.

Абрахам оттолкнулся от пилотского ложемента. Завис посреди рубки, придерживаясь за леер ступней. И пробормотал:

— Э-э-э. Капитан. Кажется, у меня есть идея.

Тот, казалось, не расслышал, глядя куда-то в сторону. Потом качнул длинными изящными пальцами:

— Внемлю весь и целиком.

Краем уха слушая, как аккуратно сморкается Ульяна, гнусаво благодаря Тимею за гигросалфетку, карго-мастер газового танкера «Фархад» выпалил на одном выдохе:

— Я могу перенести корабль к Земле.

В наступившей тишине почти музыкально журчала вентиляция. Ближайшее кресло скрипнуло. Старик сложил руки на груди и посмотрел на Абрахама с интересом.

— Эйб, я не доктор. Я не умею, знаешь, мягко и с участием. Чтобы больной не волновался и не пучил глазья, вот это вот всё… Скажи, будь добр: дело в алкоголе — или в тесноте? Давай, не пугай старого ниггера, колись.

Он знал, что так будет. Он знал, что будет именно так. Он проигрывал этот диалог в голове каждый раз, сотни раз, тысячи раз. Но всё равно не был к нему готов.

— Уф-ф-ф… — сжимать губы и улыбаться одновременно выходило немножко неудобно. — А если я покажу?

— Покажешь — что? — прошептала Тимея. Ульяна лежала в кресле молча, и только её огромные глаза круглились всё сильнее и сильнее.

— Это.

Абрахам вздохнул. Посмотрел вокруг. Пожал плечами. И исчез.

А потом появился. Секунд через пять, в другом конце рубки, с планшетом, который вечно забывал — в держателе, в своей каюте. Развёл руками и наморщил лоб.

— Это, — повторил он.

Ещё через мгновение тишина в рубке порвалась криками. Тимея яростно крестилась и пыталась отчитывать экзорцизм на латыни. Пилот, имя которого никто не мог толком запомнить, тыкал пальцем и восхищённо матерился. Из динамиков доносилось недоуменное. Ульяна стонала, схватившись за голову.

Только Старик молчал.

Когда все выдохлись, он вывел на головной экран таймер обратного отсчёта. И со значением посмотрел на Абрахама. Тот цыкнул зубом:

— Вы только не думайте, что мне было просто… Ну, признаться. Я эти фокусы не каждый день и не в цирке показываю.

— Вопрос не в том, фокусы ли это, — капитан продолжал оставаться флегматичным и расслабленным. — Физика, дьявольщина, Божий дар или яичница. Эйб, ты, может быть, не спасаешь наши жизни. Но смахиваешь неотвратимый образ банки с вазелином с моего внутреннего взора. Это как пить дать. Кстати, я бы выпил.

«Груша» оторвалась от пояса Ульяны и пролетела через рубку. Потом перекочевала к Тимее. Потом руку протянул пилот. Абрахам на предложение помотал головой.

— Не сейчас. Но мне потребуется что-то вроде официальной бумаги, кэп. Вы же представляете, как там все возбудятся…

— О, я представляю, Эйб, — Старик дёрнул подбородком. — У меня хорошее воображение.

— Д-д-да уж, — на всякий случай ещё раз перекрестившись, прохрипела Тимея. — Фишер, вы страшный человек. Я имею в виду, в своей отваге.

Абрахам снова наморщил нос и взял наконец «грушу» за бока.

— Все комплименты потом. Сейчас мне надо будет сосредоточиться и расслабиться одновременно. Корабль большой, а я только на шаттлах практиковался. Ну, в учебке. Тайком.

— Практиковался он… — фыркнула Ульяна, проверяя ремни. — Мы что, всерьёз это обсуждаем? Да, всерьёз. Уля, поздравляю: ты тоже сошла с ума. Больно будет?

— Нет, — отрезал Абрахам. — Никто ничего не заметит. Всё, дайте минуту.

— Даже тридцать минут, — капитан кивнул на таймер. Остальные покладисто замолкли, и только по громкой связи всё пытался прояснить ситуацию Нико. Щёлкнул тумблер. Голос механика стих.

Юпитер пел и кипел. Огромные массы вещества циркулировали прямо за обоими корпусами «Фархада» — в каких-то тысячах километров. Абрахам ощущал это движение ясно, как собственное дыхание. Он всегда его чувствовал — так же как и вращение Земли, и прецессию Луны, и пульсацию Солнца. Он всегда слышал, что творится в газовых танках — перевес или недогруз. Он всегда знал, когда кто-то подходит сзади — или даже подплывает в тиши невесомости. Он с детства был таким, умел такое, изучал такие вещи.

Сейчас настала пора заявить о себе вслух. Сказать миру правду.

Отхлебнув из «груши», Абрахам Фишер вытянулся в струнку, раскинул руки, мысленно обхватил ими металлопластовую тушу корабля…

И поволок.

***

Журналист выглядел голодным и целеустремлённым, словно койот за ограждением курятника. Его коллеги сидели смирно, придавленные политесом пресс-конференции, но видно было, что в глубине своих строгих костюмов они готовы напрыгивать и рвать. Судя по блеску AR-линз, многие уже готовили панчлайны и хуки для пылающих свежестью статей. Абрахам смог бы угадать девять из десяти заголовков.

— Скажите, господин Фишер, что вы чувствовали? Вам, наверное, нелегко далось это решение?

Камера на плече репортёра подработала кронштейном и выдвинула объектив, видимо, беря крупный план. Господин Фишер послушно смутился и тихо, но внятно произнёс:

— Знаете, с одной стороны, да. А с другой — ну я же не мог подвести ребят.

«Ребята» дежурно улыбались. Специальной, отработанной с пиарщиками компании гримасой скалили зубы. Все, кроме Старика; тот не сменил своей мечтательной полуухмылки.

— Что чувствовал… Сложно припомнить, — продолжал Абрахам. — Страха не было, наверное. Но пупок чуть не надорвал, это факт.

Зал с готовностью грохотнул. Шутку ждали. Бравый молодец-пустотник, рослый, привлекательный — такой не мог не пошутить в узнаваемом, простоватом армейском духе. Журналист прикинул количество оставшихся вопросов и решил зайти с козыря:

— И всё-таки. Как вы это проделали? Как вы в принципе это делаете?

— Не знаю, — убедительно повёл плечами Абрахам. — Беру и делаю. Слушаю мир, смотрю из точки «а» в точку «бэ». И шагаю.

С заметным огорчением на лице репортёр опустился обратно — на не успевшее остыть сиденье. Остальные тут же подскочили и начали махать маленькими белыми табличками. На них были названия представляемых изданий — и цифровые метки с аккредитацией. Представитель компании, сидящий слева от Абрахама, покосился в планшет и ткнул пальцем.

— Вы. Прошу.

— Дайен Саммер, Солар Систем Тудэй, — эту журналистку он уже где-то видел. — Господин Фишер, вы знаете других людей с подобными способностями?

В зале затихли. На этот вопрос Абрахаму за последнее время пришлось ответить уже не раз и не два. Но он не стал морщиться, не скроил усталую мину. Наоборот, изобразил свою фирменную, слегка беспомощную улыбку — мол, я бы и хотел помочь вам, мэм, но... — и мотнул головой:

— Нет. Не знаю. Если они существуют — наверное, как и я раньше, стесняются своей... особенности. Понимаете, да?

Девушка понимала. Её коллеги тоже. Все вокруг старательно понимали Абрахама Фишера, внезапно самого популярного человека системы. Настолько старательно, что подмывало отколоть какой-нибудь номер. Удерживала только совесть. И напряжённые, уставшие улыбаться физиономии коллег.

— Давайте на минуту представим, что такие люди есть, — журналистка вдруг словно уловила это его хулиганское желание. Едва ли не подмигнула поверх дорогой декоративной оправы. — Вроде супергероев из фильмов. Как бы они — как бы вы — себя именовали?

В зале искренне развеселились. Версии начали носиться в воздухе, сталкиваясь и искря. Двое в переднем ряду уже увлечённо спорили по поводу чего-то, подозрительно смахивавшего на логотип. Впрочем, когда Абрахам поднял руку, все замолчали. Рефлексы профессии.

— В книгах, которые я читал в детстве, часто попадались придуманные авторами… существа, — правильные слова подбирались нелегко. — Генетически изменённые люди. Сформированные сверхъестественной эволюцией подвиды. Мутанты. Их, как правило, называли «навигаторами» — якобы потому что они прокладывали дорогу среди звёзд. А я… что я? Я — тот, кто провёл судно по безопасному маршруту. Привёл его в порт. Получается, что я лоцман?

— Лоцман… — девушка словно попробовала слово на вкус. — Ещё вопрос, господин Фишер: насколько далеко вы способны переместить себя и свой корабль?

Тишина стала хрустящей. Абрахам замялся и слегка покраснел.

— Видите ли… Ну, все мы были молоды… А я ещё и на редкость легкомыслен… Право слово, это была пьяная курсантская выходка!

Очки терпеливо ждали. Ждали камеры. Ждал представитель компании. Ждала команда.

— В общем, если я не путаю, то шаттл оказался где-то возле Глизе Пять-Восемь-Один. Как я тогда перетрухал…

Вот теперь зал взорвался.

***

А потом взорвалась голова Абрахама.

Яркий, равномерный, не оставляющий шанса теням свет заливал помещение. Похоже было на камеру-одиночку — только нехарактерно свежую, стерильную, образцово-показательную. И не было откидной койки. Вместо неё посреди комнаты стояло нечто, вызывающее больничные ассоциации — с мощной рамой, рукоятками, кнопками. И фиксаторами.

Абрахам голым валялся на полу, между этой лежально-пыточной конструкцией и гладким пластиком стены. Он неловко заворачивался в позу эмбриона и пытался прикрыть глаза ладонями. Болело решительно всё.

К слову, визуально картинка сложилась не в первую очередь. Сначала проявились запахи — тоже что-то больничное, отдающее гулким словом «дезинфекция». К «дезинфекции» мешался острый озоновый дух, приправленный нотками строительного мусора. Значит, место действительно было новым. Вполне возможно, что для него, Абрахама, подготовленным.

Поймав себя на этой относительно стройной логической конструкции, «лоцман» — вот ведь словечко прицепилось! — попытался послушать мир. Он едва успел уловить обертоны, которыми звучала масса знакомо скальных пород вокруг камеры, как тело прошила новая судорога. Белое пламя боли заплясало на могильных курганах сознания…

Потом стало пусто.

Очередное возвращение в реальность произошло уже на лежанке. На него надели что-то вроде пижамы, тело снизу до пояса оказалось прикрыто шерстяным армейским одеялом. И фиксаторы: теперь они были мягко, но надёжно застёгнуты.

А ещё в комнате находились люди. Трое и один. Именно в таком порядке.

Щурясь от никуда не девшихся ламп, Абрахам обнаружил, что его внимательно изучает группа мужчин. Все крепкие, одетые в тёмную, без знаков различия, форму — первая троица. Они стояли с разных сторон от кровати, расслабленно, опустив руки вдоль тела. Но почему-то сразу становилось понятно: если в этой комнате заведётся кто-то неосторожный — он очень быстро станет ещё и неразумным. Потому что без сознания. Армейские шокеры в поясных креплениях были тому порукой.

Последний — четвёртый — тоже был мужчиной. Для разнообразия в штатском. Язык Абрахама начала щекотать глупая шутка про мальчишник с сюрпризом и про отсутствующую стриптизёршу. Прикусив кончик, он застонал.

— В сознании. Отлично, — человек, не носящий форму, положил на столик, неприятно напоминающий хирургический, что-то блестящее. Учитывая, как быстро проходила головная боль — и с какой охотой упомянутое сознание наполнялось уютной, тёплой, но совершенно инертной ватой, — это был инъектор. Продолжая постанывать и притворяться разбитым, Абрахам снова попытался почуять пространство.

И не смог.

Нет, оно точно было. Где-то там. Буквально на расстоянии мысли. Но без привычных песен: без глубинного ритма гравитации, без тонких арпеджио ускорений, без ведущей темы планетарной массы. Словно кто-то пьяным уселся за все инструменты сразу, спросил у оторопевших музыкантов «Ну и куда тут нажимать?» — и принялся урезывать какой-то невероятный, ни на что не похожий по развязности своей марш.

— Протокол исследования, дата… — Абрахам попытался сообразить, сколько был в отключке, и не смог. Какофония забивала мысли, вата в голове пучилась. — Объект номер два будет подвергнут устному допросу. Используемые препараты: тиопентотал, кофеин, дротаверин внутривенно. Состояние объекта стабильное, вреда здоровью не причинено.

— Да что вы говорите, — всё-таки не удержался и просипел «объект». — Здоровье считает иначе.

Сверху надвинулась тень. С абсолютным равнодушием и некоторой даже скукой на лице человек поправил фиксаторы, подоткнул одеяло и провёл пальцами по лацкану своего пиджака. Похоже, включил видеоканал мультикордера.

— Абрахам Фишер — это ваше имя?

— Да, — не стал запираться тот. Быть героем не стоило. В данный момент.

— Вы работаете карго-мастером на газовом танкере «Фархад» компании… — тут сознание опять нырнуло в хаос, а потом неспешно, в точности как турбулентность Юпитера, всплыло на поверхность. — Вам понятен вопрос?

— Да. И да, — следовало сохранять концентрацию. А вот улыбаться было незачем.

— Хорошо. Краткая контрольная группа пройдена. Переходим к основной. С кем ещё из телепортеров вы знакомы?

— С кем из… кого? — играть не пришлось, удивление было искренним. Дознаватель терпеливо уточнил:

— Из людей, владеющих таким же, как ваш, или схожим даром.

Вдруг показалось очень важным вспомнить: как всё-таки он сюда попал? Сначала была пресса, потом за кулисами Старик сказал: «Ну что, к этой крысе нам даже дали немножко кетчупа», — потом все пили шампанское и смеялись. А когда он пошёл в туалет, то столкнулся там с Тимеей. Она хлопнула его по плечу, и вот тогда…

— Вопрос нуждается в повторении?

— Нет, — старательно артикулируя, чтобы онемевшие губы не лепили отсебятины, сказал Абрахам. — Вопрос понятен. Отвечаю. До сих пор я был уверен, что один такой.

Тень отодвинулась. Человек чуть склонил голову — видимо, прислушивался к инструкциям из наушника. Потом всё так же ровно произнёс:

— Хорошо. На сегодня завершаем. Я вызываю вспомогательный персонал, объект переводится для физиологических исследований.

Пробивая одному ему слышный визг и грохот, у Абрахама в голове что-то щёлкнуло. Он сосредоточился. И выдохнул в продолжающее густеть мироздание:

— Почему номер два?

Никто не ответил. Охранники в форме также расслабленно бдили, человек в пиджаке чем-то позвякивал возле столика. Пришлось напрячь лёгкие:

— Почему. Номер. Два. Почему?!

Один из форменных качнулся и вопросительно поднял бровь. Пиджак разрешающе повёл плечом.

Абрахам не успел даже вдохнуть.

Но на этот раз падения в войд не случилось. Следуя безритмовым волнам дикого гравитационного джаза, на сознание жирно и душно валились утомительные видения. Они придавливали к лежанке, тускло дышали в лицо, а потом соскальзывали куда-то на пол, в порядке очереди сменяя свой докучливый караул. Не было им ни конца ни края.

Мнилось, что его, Абрахама, то волокут куда-то по донельзя казённому коридору люди с такими же донельзя казёнными лицами. То мир вокруг начинает вздрагивать, трястись, орать и паниковать. То снова откуда-то сбоку наплывают служебно-исполнительные физиономии, но другие — бесконечно участливые и обеспокоенные. То кто-то кричит: «Проверить помещения с пятого по пятнадцатый сектор! Господи, сколько же их?.. Медик, срочно медик!»

А когда наконец этот же голос заорал: «Да вырубите чёртов генератор!» — и чьи-то ботинки уставно загрохотали вдаль, в голове Абрахама вдруг стало тихо. Всё ещё не понимая, снится это ему, или сквозь морок начинает прорезаться явь, он потянулся разумом. И удивился: «Луна?»

Потом стало пусто. Снова.

***

И снова под ним была больничная койка. Правда, теперь свет не выжигал сетчатку, а мягко струился вдоль стенных панелей. Где-то за головой мягко пикал монитор-диагност, слева мягко щупала вены манжета инфузера. Мягким было всё. Особенно один знакомый голос.

— Эти идиоты решили пойти ва-банк, — объясняла Ульяна, держа его за руку. — Знаешь, что они вещали на допросах? «Сила, которой обладают лоцманы, должны быть изучена, познана, приструнена и поставлена под контроль». Гордись, твоё прозвище прижилось.

Абрахам медленно опускал веки, давая понять, что услышал, согласен, просит продолжать. По правде говоря, всё это ему было не так чтобы интересно. Но гнать человека, почти бессменно проторчавшего возле койки не меньше недели, пока его приводили в чувство, выходило бессовестным и грубым. Не меньшую роль здесь играло и второе веское соображение. То самое.

— «Veritas» — так они себя назвали. А крышевал всю эту лавочку не кто-то, а сам Рандольфо Сикарио. Ну, замглавы Четвёртого комитета. Я смотрела трансляцию официального судебного слушания. Этот хрен… — голос Ульяны начинал звенеть, и она брала паузу. — Этот упырь заявил, что исходил из «блага человечества». Ещё загнул какую-то прочувствованную фразочку про запах серы и святую воду в промышленных количествах. Хоть на цитаты разбирай.

Абрахам снова моргал. Он слушал — и слушал. Мир снова был полон песен. Слитный хор планет, лун, астероидов — и даже звёзд, — наполнял сознание. Это было лучше любой терапии.

— Но получается, что они, сами того не желая, сделали всем одно весомое одолжение. Теперь люди знают, что чудеса возможны. А ты… Ты знаешь, что не один такой.

Снова пауза. По иной причине. Взмокая от утомительной слабости, Абрахам пытался отвернуться. Когда кто-то плачет, он не всегда нуждается в свидетелях.

— Не поверишь, кто сдал этих подонков. Тимея. Сказала, что «не хотела этого». Или «не этого хотела». Когда встречалась с ней последний раз — даже разозлиться толком не смогла. Она, конечно, старая дрянь, но ты бы видел её лицо…

Молчание говорило больше, чем слова. Так банально. Так неизбежно. Мир состоял из неизбежных банальностей, и говорить о них вслух означало тратить цветы своей селезёнки.

— Генассамблея ООН объявила внеочередное совещание. На повестке дня — выработка максимально комфортных для лоцманов условий взаимодействия. Должности, преференции, зарплаты. Гарантии. Свой профсоюз.

Абрахам прикрывал глаза. Будущее ухмылялось ему из-за угла. Показывало пряник, шутя грозило указующим перстом. Угол неотвратимо приближался.

Но раньше приблизились губы Ульяны. Они тоже были мягкими. Сопротивляться не было ни малейшего желания.

***

— Всё пошло немного не так, как планировалось, сэр.

Слова звучали со стороны силуэта, неявно проступавшего на фоне окна. Не то чтобы темнота в помещении была необходима. Скорее, это оставалось вопросом привычки.

— Брось, — ответила тень в кресле. Она уютно поёрзала и продолжила приятным низким голосом: — Если план соблюдается вплоть до буквы, жди эпичного провала ближе к концу. Никакой мистики: люди банально расслабляются и перестают держать себя в тонусе.

Силуэт на мгновение стал короче — отрывисто кивнул. Потом доклад возобновился:

— Переговоры в Генассамблее идут успешно. Наживка заглочена по самый поплавок — прошу прощения за метафору, сэр. В системе действительно становится тесно. Человечеству действительно пора сделать рывок к звёздам. Лоцманы — действительно его единственный шанс.

— И очень выгодный шанс, прошу заметить, — из кресла донёсся короткий смешок. — А то, что он принесёт профит Семьям и сформирует их положение в обществе — так разве ж это плохо? Мы никого не грабим. Наоборот, предлагаем. Делимся нашим даром. Чтобы никто не ушёл обиженным.

— Вопрос, сэр?

— Я даже догадываюсь. Нет, Абрахам не в курсе. То есть, он знал, что Семьи существуют. Понимал, почему мы скрываемся. Но в план я его не посвящал. Как и остальных. Зачем им эта лишняя правда?

Тень слегка закашлялась; в полутьме матово бликнул ингалятор, раздалось шипение. Силуэт подождал и осторожно заметил:

— Но всё же они как-то вышли на вас. Мои негодяи в их структуре едва успели. «Объект номер один, Айзек Фишер», — я получил копию картотеки…

— Ничего удивительного, — раздалось шуршание. — Это умные люди. Они тоже умеют работать с информацией. Умели.

— Я проконтролирую, сэр. Но почему вы не хотите войти в совет профсоюза?

— Есть причины, — тень поднялась из кресла и стала рядом с силуэтом возле окна. — Конечно же, есть. Но тебе я скажу так: долг человека не в том, чтобы обеспечить тёплое местечко себе. Долг человека — дать перспективу своим детям.

Крепкая ещё рука похлопала собеседника по плечу.

— И обеспечить тылы. Кстати, начинай искать себе преемника. Лучше не из Семей. Самородок с развитым чувством благодарности — оптимальный вариант. Задел на будущее.

Тень помолчала ещё чуть-чуть и добавила:

— Мы же не хотим создавать конкуренцию моему сыну?