На краю звездопада

ГЛАВА 1

На краю звездопада

ГЛАВА 1

В тот год стояла над Алым Берегом серебристо-синяя осень. Лето уже уходило, уступая натиску холодных бурь, но потом, как часто бывает в это время года, внезапно вернулось обратно. Солнечные лучи прогрели промытый ночными дождями воздух и поздние цветы доверчиво поднимали свои пёстрые головки к небу, ловили позднее тепло.

Океан волновался, бросая на берег пенные валы. А я ловила момент, когда можно будет росчерком кисти отбросить на деревянный холст контур нового окна в Вечность.

Картина всегда создаётся настроением. Нет настроения – нет рисунка. Мама, правда, считает иначе. Но она – не знающий промаха стальной клинок. Ей не понять.

Ветер дохнул в лицо морским холодом с запахом соли, йода и хвои. Всё правильно. Осень…

Я пошла вдоль парапета. Что-то дёргало меня, саднило занозой в сознании, не давало сосредоточиться на будущей картине. Прежняя безмятежность мира нарушилась, а как, почему, зачем, я не понимала и не умела понять.

В таком состоянии в принципе ничего и никогда не нарисуешь.

Я спустилась по узкой лестнице на пляж. Песок и редкие валуны в половину человеческого роста, в тени огромной гранитной скалы, почти отвесной, с небольшим отрицательным уклоном. Сейчас солнце освещало гладкую, будто срезанную лазером, каменную стену, серую в ржавых подтёках, и можно было рассмотреть каждую трещинку, каждый кустик, зацепившийся за жизнь в таком неприветливом месте.

По осени здесь всегда алели зоряники, крохотные колокольчики на длинных ножках. Красиво: мрачный, почти чёрный, гранит и яркий цветок… А на песке, аккурат у подножия горы, кто-то лежал. Причём никаких следов разбитой лодки, вынесенной на пляж сильным течением или вчерашней непогодой!

Я удивилась. Я удивилась так сильно, что забыла испугаться. Наше домовладение окружено защитным барьером, пройти сквозь него обычному туристу невозможно. Значит, гость не обычный. То есть, опасный, раз умеет преодолевать силовые поля. Но об опасности я не подумала.

Я схватилась за запястье, – ах, чёрные воробушки, опять коммуникатор дома оставила! Подбежала ближе, скорую-то я вызову обязательно, но, может быть, хватит для начала обычной помощи? Я умею, нас всех учили и ещё каждый год гоняют на подтверждение квалификации, и попробуй откажись. Может, странный гость ещё жив и ранен не смертельно? Раз уж он умеет преодолевать силовые барьеры, то, может быть, умеет и с высоченных скал падать без фатальных для здоровья последствий…

А он ещё оказался не человеком. Слишком маленький, хрупкий, в небесно-синем шёлковом плаще. Когда моя тень упала ему на лицо, он раскрыл глаза. И сердце у меня ухнуло в пятки: живой! А глаза – бездонные озёра, тёмно-синие, как небо на закате. Чёрные загнутые ресницы и такие же чёрные, мелкими завитками-пружинками, волосы удивительного бархатно-звёздного цвета: в черноте таились синие, в тон глазам, просверки.

– Вы живы? – спросила я на эсперанто.

В Федерации эсперанто – государственный язык, его учат все, наравне с родным. Если кто-то приезжает в наше пространство туристом, то он тоже учит эсперанто. Ну, или хотя бы пользуется услугами komuna lingvo, общедоступной нейросети-переводчика… Если не догадался установить на личный терминал какую-то свою.

– Да, – ответил он. – Я удивлён. Но я жив.

Голос у него оказался высокий, птичий, но приятный.

– Вам нужна помощь? – я протянула ему ладонь.

Он принял мою руку. Его пальцы оказались неожиданно горячими и жёсткими, в них жила нечеловеческая сила, чужой огонь, чем-то неуловимо схожий с моим.

Ах, да, я забыла, я – паранормал, пирокинетик. Только мой индекс Гаманина таков, что ни в армию, ни в медицину: всего двадцать два, тот ещё позор. Забыть и не вспоминать.

– Как же вы здесь оказались? – спросила я. – Наши владения защищены барьером.

– Ах, вот что это было, – понимающе кивнул он, совсем как человек. – Барьер! Да, без барьера я бы разбился насмерть.

При этом он почему-то посмотрел в небо. Я тоже подняла голову. Высоко, в пронзительной сини, плыли ажурные когтеобразные перистые облака, признак перемены погоды. То есть, ушедшая ночью на материк буря к следующему утру сменится новой. Ну, что тут поделаешь. Осень…

– Вы точно не расшиблись? Может, всё-таки вызвать врача? – спросила я, и вдруг заметила, что у незнакомца по две коленки на тонких, хотя и вполне пропорциональных ногах. Брюки, слегка расклешённые книзу, подчёркивали эту расовую особенность специальным кроем.

– Не надо врача, – вздохнул он. – Со мной всё в порядке. Но если вы угостите меня такой маленькой чашечкой, – показал пальцами, какой именно, – горячего кофе…

Ага, успел уже пробыть в нашем мире достаточно дней, чтобы распробовать вкус нашего кофе, лучшего в Галактике.

– Пойдёмте со мной, – сказала я. – Конечно, угощу! Меня зовут Десима, можете звать просто Дес.

– Сае, – назвался он, улыбаясь.

Улыбка вышла потрясающая: от неё в синих глазах нового знакомца будто зажглись тёплые солнечные блики. Как рябь под солнцем на поверхности лесного озера… Мне тут же захотелось нарисовать портрет неожиданного гостя, но я сдержалась. Успею! Сейчас главное повнимательнее рассмотреть его. Чтобы не упустить ни единой детали.

Заваривать кофе – особая наука, практически священнодействие. Тот, что готовят для туристов – у вас на глазах, только для вас, только сейчас! – не идёт ни в какое сравнение с тем, который приготовят своими руками и только для тебя, как дорогого гостя и друга.

Я бы не назвала сейчас Сае другом, в конце концов, я видела его впервые в жизни. Но мне понравилась его улыбка, а ещё азартно манила его тайна: как он всё-таки оказался на нашем пляже, закрытом от посторонних непроницаемым барьером. Почему-то я подумала, что он расскажет, не станет таиться. С такой улыбкой невозможно ни врать, ни умалчивать что-либо.

Надо хорошо понимать, что такое наш защитный барьер. Большую часть времени он неактивен и никак не мешает ветру трепать деревья или дождю проливаться на клумбы. Только при красном, последнем, уровне погодной опасности он может сработать автоматически, через директиву службы погодного контроля. Но это и понятно, почему: жизнь дороже любви острых ощущений от разбушевавшейся стихии.

А вот что-либо крупнее местной вродекошки барьер уже не пропустит никогда, если я не внесу исключение. После того, как планету открыли для галактического туризма, в нашем Алополянске стало шумно и многолюдно:

Видишь, любуешься с расстояния и – мимо идёшь.

Сбоев системы за всю свою жизнь я не могу припомнить ни одного. А вот этого Сае барьер почему-то пропустил…

Но это я отвлеклась.

Приготовление кофе не терпит суеты и посторонних мыслей. Сначала необходимо перемолоть зёрна. Небольшая ручная мельница помнила ещё руки прадеда, когда-то выстроившего этот дом. Если хотите сварить хороший, по-настоящему хороший кофе, я хочу сказать, никогда не пользуйтесь электрическими кофемолками! Они подпаливают зерно, у готового кофе появляется тогда неприятный пережаренный привкус. Туристы пьют и не морщатся, но что может знать среднестатистический турист из Простора о настоящем, правильно приготовленном кофе?

Крупинка соли. Синий сахар из сиропа аркадийского клёна, нарочно адпатированного под условия умеренных областей нашей планеты сотни лет назад. Чистая родниковая вода.

Главное правило – не дать напитку закипеть, иначе плотная корочка пенки разрушится и получившуюся бурду можно смело сливать в канализацию, её, простите, пить невозможно.

Сае смотрел с любопытством, но не спрашивал ничего. Может, думал, что под руку готовящему лучше не лезть. И правильно думал, кстати. Не люблю, когда отвлекают от дела! Легко ошибиться, или рука дрогнет, и всё пропало.

Мама говорит, что я слишком серьёзна там, где не помешала бы толика легкомысленности. Ей бы на себя в зеркало посмотреть. Но я никогда не скажу ей ничего подобного. Мама это мама. Родителей мы не выбираем, когда нас выдёргивает из небытия на этот свет.

Каплю бальзама в готовый напиток. Всё. Можно пить.

Сае бережно принял чашечку, долго держал её в ладонях, вдыхая ароматные запахи. Я подумала, что он, наверное, воспринимает больше запахов, чем человек. Хотя лицо вполне себе антропоморфное, как и фигура. Голова, две руки, две ноги… всё в пропорции. Я обязательно нарисую его, когда он уйдёт. Холст сохранит память о необычном госте надолго.

– Великолепный кофе, – сказал он, смакуя глоток. – Такого я ещё не пробовал…

Ещё бы. Такого в туристической зоне не приготовят!

– Если вам нужно привести себя в порядок, можете воспользоваться санитарной зоной, – предложила я. – Я покажу.

Его синий плащик выглядел бархатитстым и шёлковым, словно только что прибыл из пошивочной фабрики. Может, какая-то особенная ткань, которую не встретишь на нашем шарике и вообще в пространстве Федерации.

– Вы живёте одна, Дес? – спросил вдруг Сае. – О, не поймите меня неправильно, но я побывал во многих человеческих мирах. И в некоторых из них общество, мягко говоря, не очень благосклонно смотрит на одинокую девушку, принимающую в своём доме незнакомого мужчину… Я не хотел бы доставлять вам неприятности.

– Не беспокойтесь, – улыбнулась я. – Это – Аркадия, один из самых благоустроенных миров в Федерации. Здесь не такие строгие нравы, как в мирах фронтира.

Я подумала, что, в общем, ничего не имею против межрасовых отношений по любви и взаимному согласию, но сама бы ни за что. Сае – милый, симпатичный, очень интересный, да чего там, красивый, но представить себе, что я смогу поцеловаться с ним, не говоря уже обо всём остальном, что следует дальше поцелуя, как-то не получалось.

Впрочем, у меня даже с человеческими парнями не получалось. В прошлом году мама вытащила посмотреть на регату, там пытались со мной знакомиться. Отличные парни и молодые мужчины, замечательные, славные. Но за руку возьмёт кто-нибудь из них – и будто жабу за ворот кинули. Помню, я заподозрила маму в желании сплавить меня замуж, как в старые добрые времена, и очень сильно возмутилась этим фактом. Мы тогда с нею впервые очень сильно поссорились, как сейчас помню.

Сама-то она в отношения не рвётся! А меня пристроить захотела. С чего бы вдруг?

Мама у меня хорошая. Просто иногда не понимает меня совсем.

– Вы допили? – поинтересовалась я, Сае совсем по-человечески кивнул, и тогда я сказала: – Переверните чашечку над блюдцем.

– Зачем?

– Кофейной гуще дано предвидение, – объяснила я. – Можно попытаться угадать, что грядущее готовит в ближайшие дни. А иногда, говорят, можно даже провидеть судьбу.

– Как интересно, – выговорил Сае, восприняв информацию чересчур серьёзно. – О таком я ещё не слышал! Но разве гадания в наш технологический век имеют силу?

– Кофейные – ещё как, – заверила я. – Переворачивайте смело!

Сае медленно перевернул чашечку. Потом поднял её.

– И что теперь, Дес?

– Надо смотреть, – сказала я.

Тёмно-коричневая густая жижа растекалась неравномерно. Увидеть что-либо в её потёках не каждый может. Магия, паранорма, вера, кто объяснит, что станет спусковым крючком для волшебства?

– Что хотите, не найдёте, – сказала я. – Что не желаете, то потеряете. Дороги, дороги, дороги… звёздная пыль на сапогах… вы были солдатом удачи когда-то, Сае. Вот, на блюдце, эта дорога за вашей спиной, там всё было ясно и чётко, но – было. Прошло. Впереди новые бури и новые дороги. А сейчас… Ни прошлого. Ни будущего. Как будто вы – большущий шар на вершине холма и в какую сторону вас качнёт, не знает даже небо. Вы…

– Хватит, – неожиданно резко сказал он, отбирая у меня чашечку. – Хватит, Дес!

– Простите, – виновато сказала я. – Я забылась…

Он очень внимательно смотрел на меня. Хмуро, исподлобья, чуть настороженно, возле губ появились резкие складочки. Как будто мои слова что-то задели в нём, растревожили какую-то рану.

– Моя паранорма слишком слабенькая, – призналась я. – Она не годится на что-то серьёзное. Не берите в голову. Это – всего лишь кофейная гуща, выплеснуть и вымыть посуду… а в гадания верит только тот, кто хочет в них верить. Игры разума, детская забава, деревенские развлечения. Вам это каждый аркадиец подтвердит. Если вас задело, приношу извинения.

Сае вдруг коснулся кончиками пальцев моей руки. Я вздрогнула, ожидая, что за ворот снова бросится жаба, как это бывало всегда, но ничего подобного не случилось. Лёгкое, невесомое касание, как будто кусочек летнего неба мягкой шёлковой ленточкой скользнул по коже.

– Всё хорошо, Дес, – мягко сказал он. – Спасибо за отличный кофе.

– Но вы вернётесь? – спросила я.

– А вы хотите, чтобы я пришёл ещё раз? – иронично спросил он.

– Я внесу вас в список, – предложила я. – Можете приходить, когда вам захочется. На чашечку кофе. Барьер будет пропускать вас всегда.

– Странное доверие к тому, в ком вы разглядели солдата удачи, – помолчав, ответил Сае. – Разве что вам не знакомо значение этих слов. Кого они характеризуют на самом деле.

– Это ваше прошлое, – пожала я плечами. – Оно никак не связано с будущим, если помните. Блюдце и чашечка – разные миры.

– Гадания на кофейной гуще – деревенские развлечения, – усмехнувшись, напомнил он. – Вы ведь сами об этом сказали, Дес.

– А вы скажите, что я не права, – предложила я, возвращая ему усмешку.

Глаза в глаза, и воздух зазвенел от напряжения. Мне понравилось это чувство. Звонкое, грозное и – настоящее. Хотя, может быть, отсутствие жабы за воротом тоже сыграло.

– Возвращайтесь, Сае, – мирно сказала я. – Когда пожелаете. Чашечка кофе для вас у меня найдётся всегда.

Он приложил руку к сердцу и слегка поклонился. Потом ушёл. Я долго провожала его взглядом. Мне понравилось, как он шёл, упруго и чётко. Видно было, что пешие переходы для него не пустой звук.

Я ушла с веранды на верхнюю террасу. Там меня ждали холсты и краски с кистями. И то, руки уже горели предвкушением любимого дела.

Я выбрала большую деревянную доску из заготовленной заранее стопки. Установила её. Задумалась.

Сае стоял перед глазами так, будто находился напротив меня прямо сейчас. Вот он принимает из моих рук чашечку ароматного кофе. Вот пьёт. Переворачивает вверх дном над блюдцем…

Сначала – эскиз. Карандашом по гладкой поверхности. Рука идёт сама, в потоке памяти.

Тёмно-коричневая, почти чёрная гуща, чашечка, лежащая на боку, горьковато-карамельный запах мешается с собственным запахом гостя. Росчерк падающей звезды, космическая пыль. Я знаю, каково на вкус жёсткое излучение нашей звезды, был случай убедиться в детстве. Спасла паранорма. Слабенькая, ни на что серьёзное не годная, но спасла. Натуральнорождённый ребёнок бы не выжил, а я смогла. Так вот, впечатление от Сае оказалось странно похожим на вкус той, давней, катастрофы и прикосновение нашего светила.

Может, это уставшая звезда пришла погреться немного у моего огня?

Фантазии, фантазии. Дес, вернись в реальность. Где-то в Галактики живут соплеменники Сае, целая раса, и если я о них ничего не слышала, то вовсе не значит, что их нет.

Хотя, возможно, он генномодифицированный и потому единственный в своём роде. Вот ему, должно быть, одиноко по жизни!

Жалость? Я прислушалась к себе. Нет.

Наконец-то в моей жизни появился вопрос, на который я не знала ответа.

Кто ты, таинственный гость с синими глазами и коротким звучным именем Сае?

Эскиз смотрел на меня с холста знакомым взглядом.

Кажется, я знала этот взгляд всю свою жизнь.

***

Солнце нырнуло под горизонт, и облака подожгло снизу золотисто-багровым муаром. Поднимался ветер, холодало с каждой минутой. Да, новый шторм шёл на Алый Берег, он ударит ближе к утру. Не забыть внести коррективы в систему управления домом. Чтобы барьер не прозевал особо свирепые порывы бури.

В океан высыпали парусники. Им сейчас хорошо, паруса любят сильный ветер. В детстве я когда-то ходила в яхт-клуб, мне даже нравилось. Но суета и нервы спортивных соревнований не вызывали ни восторгов ни желания вливаться в спортивное движение, и потому увлечение умерло, не переродившись в нечто большее. Но по старой памяти я иногда приходила на открытие регаты, делала зарисовки. Потом приносила на выставку свои работы, народу нравилось, что-то даже покупали.

Мама говорила, я в землю зарываю свой талант. Выставки, мол, надо бы проводить чаще. Общаться. Себя показывать, на других смотреть… Мне двух-то раз в год – на парусный сезон и зимние праздники – хватало с головой, куда уже чаще! Себя показывать я не рвалась, а на других смотреть можно и на видеоэкране.

На экране даже интереснее. Можно остановить изображение и детально рассмотреть. А вживую кто же позволит тебе это с собой проделать…

Я вернулась от набережной к дому и удивилась: меня ждали, укрывшись от холодного ветра на веранде. Сначала я подумала, что это мама, не зря я о ней в последнее время вспоминаю. Хотя вряд ли, она на службе за пределами планеты, со службы просто так домой не налетаешься, и следующий её приезд придётся на середину осени, ближе к зиме. А потом я узнала гостя, и остро пожалела, что это не Сае.

Оказывается, я подсознательно ожидала, что Сае придёт к вечеру. Не пришёл. Зато явился наш семейный доктор, Элмер Дженкинс, телепат первого ранга. Он один из тех, кого барьер пропускает без звука, что поделаешь. Ничего плохого против доктора я не имею, он хороший человек, по-настоящему хороший…

Но как же не вовремя!

– Мне кажется, ты не хочешь меня видеть, Десима, – мягко сказал он, внимательно меня разглядывая, как в детстве, когда я расшибала коленку или цепляла сезонный вирус. – Если хочешь, я могу уйти…

– Нет, что вы, дядя Эл, оставайтесь, раз уж пришли, – сказала я. – Кофе?

– Не откажусь.

Кофе у нас на Аркадии – неизменный ритуал гостеприимства; кофе, сигары и хороший коньяк из Солнцедола. Но, поскольку я девушка, а доктор Дженкинс старше меня раза так в три, остаётся только кофе.

Я добавила пару ломтиков имбиря и треть чайной ложечки корицы, всё, как Дженкинс любит. Дымный сладковатый коричный запах поплыл в воздухе, мешаясь с солёными запахами океана.

– Лучший кофе всегда у тебя, Десима, – похвалил меня Дженкинс.

Я знала его чуть ли не с рождения. Для меня он всегда был не только врачом, профессионалом при исполнении, но – почти родственником и неизменным символом Дома, моей личной крепости, если хотите.

Иногда я жалела, что не могла назвать Элмера Дженкинса отцом. Он, всё понимал, на первом-то ранге ты в любом случае видишь людей насквозь, не зависимо от того, хочешь того или нет, но не давал повода. Такая холодноватая отстранённость, недостаточная для того, чтобы отодвинуть на другую сторону улицы, но и последнюю черту переходить не дававшая.

Нет у меня отца. Мой эмбрион собирали под микроскопом. А у мамы если и был мужчина на её службе, то со

Хотя Сае, к примеру, вполне себе вписался. Сидел как раз на месте доктора Дженкинса, держал в тонких пальцах кофейную чашечку, и ничего. Даже прикасался ко мне, и никакой жабы за воротом...

Может, потому, что Сае не был человеком?

– Ничего не хочешь мне рассказать, Дес? – мягко спросил доктор Эл.

– А должна? – осторожно спросила я.

– Ты выглядишь рассеянной.

– Ваши штучки телепатические, – недовольно сказала я. – Знаете же, как не люблю!

– Знаю! – посмеялся он. – И потому упаковался в плотный ментальный кокон заранее. Десима, ты бьёшь эмоциями по площадям, даже не думая хоть как-то их контролировать, а потом обижаешься, что кто-то твои чувства воспринимает телепатически. Или уж бери себя в руки или не жалуйся.

– Простите, – сказала я. – Не хотела вас обидеть.

Телепаты очень щепетильны насчёт соблюдения прав лишённых их паранормы. Это действительно серьёзное оскорбление, когда ты подозреваешь перворангового в том, что он читает тебя без твоего согласия. Они не могут, им запрещено под страхом полной блокировки паранормы, что для многих из них хуже смертной казни. Ни один в здравом уме не решится на такое преступление, а сумасшедших собратьев они сами выявляют задолго до того, как те успевают причинить кому-то вред.

– Я хорошо знаю тебя, дитя, и понимаю, что ты не нарочно, – поднял Дженкинс ладони. – Но твои трудности в общении в том числе связаны и с этим. С эмоциональной несдержанностью.

– Я не хочу ни с кем общаться, док, – сказала я. – Мне хорошо и так.

– Допустим, – мирно сказал он. – Но что ты будешь делать, когда влюбишься?

– Ничего, дядя Эл, – спокойно ответила я. – Ничего не буду делать. Я не влюблюсь.

– Довольно самонадеянное заявление, – заметил Дженкинс. – Мне бы такую уверенность…

– Но вы же…

– Старый?

– Женатый! – выпалила я.

Возраст любви не помеха, кто бы спорил. Сколько на эту тему создано музыкальных, видео и текстовых художественных произведений, давно вошедших в Фонд золотого культурного наследия Человечества! Но брак, да ещё по старым аркадийским традициями, – это в моём понимании было непоколебимее гранитной скалы. И вот состоящий в таком браке человек заявляет, что может влюбиться. Небо, рухни на землю!

А если вдуматься, то хозяйку Дженкинс, тётю Алину, я, наверное, года два уже как не видела… Она – ландшафтный дизайнер с галактическим именем, всегда в разъездах, но два года не показываться в родном доме?

– Брачные союзы создают люди, – сказал доктор. – А людям свойственно ошибаться… или меняться со временем.

– Но как же «браки создаются на небесах»? И – «пока смерть не разлучит»…

– Бывает и так, – признал он. – Но очень редко. А знаешь почему?

Я не знала, и потому покачала головой.

– Потому что нет ничего вечного во Вселенной. Что-то уходит, что-то приходит. Даже звёзды, в конце-то концов, умирают, что уже говорить о человеке с таким коротеньким жизненным сроком по сравнению с той же звездой, что впору посмеяться. Сегодня ты твердишь, что не влюбишься ни в кого и ни за что, а завтра тебя накрывает лавиной, и ты не знаешь, как тебе быть и что дальше делать. Потому что нет ни опыта, ни понимания, что это такое и как с ним жить. А с твоей паранормой возможны сюрпризы, достаточно неприятные…

– Вы всегда боялись моей паранормы, дядя Эл, – задумчиво сказала я. – Но почему? Двадцать два пункта по Гаманину, что тут страшного? Я даже искорку на кончике пальца зажечь не могу, не то, что… А вы боитесь пожара.

ГЛАВА 2

– Что ж, прямой вопрос требует прямого ответа… Твоя генерация, Ламель-17 с доминантой Нанкин, предполагает индекс Гаманина от четырёхсот до почти тысячи. Эта линия вообще, с самого начала, создавалась для армии. А теперь смотри, генетика у тебя безупречная, ошибок при сборке не допущено ни одной, но – всего двадцать два пункта. Спрашивается, почему?

– Я не знаю, – честно сказала я.

– И мы не знаем. Но у тебя огромный потенциал, и он может высвободиться при сильных душевных переживаниях, к которым относится и влюблённость, кстати говоря. И, между прочим, создатель твоей генетической линии, профессор Анна Жарова-Ламель, приезжает на симпозиум, посвящённый проблемам биоинженерии… не хочешь встретиться?

Я даже назад подалась от такого коварного предложения. Встретиться – это, значит, лететь через всю планету в Барсучанск, в Аркадийский Центр этот, прости господи, современных биотехнологий, работать там живым экспонатом для лекций студентам. На тему «собрали, как положено, работает как всегда» или «кривые руки не для скуки». Профессор ещё по мне статьи научные писать будет, к гадалке не ходи…

– Примерно такой реакции я и ожидал, Дес. Никто не станет принуждать тебя против воли, никуда не нужно ехать – достаточно согласиться, и, скажем, в один из вечеров, когда тебе будет удобно, мы соберёмся у меня на веранде и будем пить кофе под красивую музыку: ты, я и профессор… Не спеши отказываться, Дес, сначала хорошо подумай. Собственно, поэтому я и пришёл к тебе сегодня. Предложить такую встречу.

– Спасибо, – сказала я, обижать доктора не хотелось, он всегда относился ко мне хорошо, и я добавила: – я подумаю…

А про себя решила, да ни за что.

– Да, вот ещё что… Пожалуй, неплохо будет, если ты будешь знать об этом. Новость от аркадийского Университета Телепатических искусств. Последняя стадия клинических испытаний проекта, позволяющего значительно сократить психотерапию при нарушениях общения, наконец-то завершена. Полагаю, тебе не помешало бы почитать спецификации.

– Я не хочу ни с кем общаться, дядя Эл, – сказала я устало. – Я вас люблю и уважаю, но даже вы меня сегодня утомили. Честно.

– Десима, девочка, – мягко сказал он, – однажды тебе придётся повзрослеть, согласись.

Я промолчала. Не люблю спорить. Не люблю вести пустые разговоры. Вообще разговоры не люблю. Насколько всё-таки полным и информативным бывает молчание, настолько разговоры получаются ворохом сверкающих конфетти, из которых не составишь целую картину, как ни старайся.

Дженкинс посмотрел в свою чашечку и перевернул её над блюдцем. Гадание на кофейной гуще, деревенские игры

Я ждала, что он скажет, что там увидел, но он не сказал. Поднялся, поблагодарил за кофе. Я проводила его до конца аллеи. И наконец-то осталась одна.

Закат угас, и океан переливался сполохами фиолетового и красного огня. Это светился знаменитый аркадийский криль, его всегда становится особенно много к осени. Прибивает течением, плюс он сам размножается как сумасшедший.

Бешено несущиеся тучи отражали морской свет, и небо светилось тревожным пламенем. Скоро, скоро ударит буря…

Я подставляла лицо ледяному ветру, не спеша уходить в дом, и ни о чём не думала. Я сама была ветром, и облаками, и этим пылающим крилем, и каждой волной, бьющей в каменистый берег, и мне было хорошо.

После, прибирая столик, я из любопытства посмотрела на чашечку Дженкинса. Что-то же он там увидел, в своей гуще. Не мог не увидеть. Увидел, и мне ничего не сказал…

Застывшая тёмная масса сложилась в неожиданно чёткий рисунок. Такое встречается редко, обычно долго всматриваешься, когда пытаешься определить что-то по-настоящему важное.

Треугольник. Вилка. Сова. Человеческий контур, но почему-то с крыльями… Похоже, дядя Эл действительно расстался с женой, не по своей инициативе причём. По её. Эх, тётя Алина... жаль.

Я отнесла посуду в мойку, активировала цикл очистки. Подглядывать нехорошо. Хоть мысли, хоть вот – чужую судьбу…

***

Буря бушевала сутки, и только через день, поздним утром, ветер разметал наконец-то тяжёлые тучи, открылось над головой пронзительно-синее небо. Над пенными волнами потянулся крикливый клин пестрянок: птицы прощались с Алым Берегом, летели зимовать на далёкий ласковый юг. У пестрянки – бурые, синие и оранжевые перья, с белым зеркалом на крыле, смешной хохолок из длинных тонких белоснежных пёрышек с золотом на кончике. Хохолок прижимается к затылку и шее во время полёта. А ещё птицы наделены толикой телепатической восприимчивости, и часто стая действует на морской охоте или при перелёте как единое целое.

Пестрянки улетают на юг последними. Как только схлынет волна вынужденных переселенцев, можно будет ждать уже и первого снега.

Пока, несмотря на ледяной ветер, снова пригревало солнце, и цветы, сумевшие пережить бурю, радостно поднимали яркие головки. Они успеют доцвести, успеют даже дать семена. Какие-то я соберу, чтобы посеять весной, какие-то отлично перезимуют под снегом сами. Всё шло, как всегда, и эта осень ничем не отличалась от прошлой. А прошлая ничем не отличалась от череды таких же, промытых дождями, холодных и солнечных дней.

… Я рисовала волны. Смешивала краски – акриловые, спиртовые – прогревала ладонью, и цвета ложились в правильном хаосе, рождая на стекле стихию: волна шла прямо на зрителя, курчавась пенным гребнём, и сквозь неё просвечивало багрянцем штормовое солнце и криль сиял фиолетовым, не умея и не желая бороться с течением. А за первой волной вскипали другие, и ветвистые молнии пропарывали низкие, подожжённые буревым закатом тучи.

Что-то есть в том, как ты выдёргиваешь мгновение из потока бытия, придаёшь ему форму и отбрасываешь тенью на холст. Стекло, дерево, бумага – не важно, материал холста может быть любым. Важно – сошедшее настроение, без которого ничего не получится. Поэтому мои выставки бывают всего два раза в год. Не умею рисовать на заказ или потому, что так надо. Картина приходит сама… Или не приходит.

А когда я подняла голову, закончив полотно, то увидела Сае. Нет, не так. Сначала был этот тёплый толчок: улыбнись. А потом уже я подняла голову и увидела, как Сае стоит на набережной, заложив за спину руки, смотрит на крутые горбы волн, и ветер колышет полы его странного небесно-голубого плаща.

Ему тоже нравились стихия, непогода, ярость и буря, мне ли было не понять этого!

Я приготовила кофе, на этот раз и на себя тоже. Мы вместе пили кофе, Сае молчал, видно, не знал, что говорить, а я не лезла ему в душу тоже. Я старалась не смотреть на него так уж прямо. Но подмечала детали, которые не заметила вчера. Линия подбородка, тонкие брови в тон волосам, тёмные, но с синей искоркой… Тонкий прямой нос, от переносицы. Так странно. И похож на человека и не похож.

– Что-то случилось, Дес? – спросил вдруг Сае мягко. – Вы так смотрите…

– Простите, – смутилась я. – Я так просто… я подумала, ещё вчера, может, я вас нарисую… а сегодня смотрю и вижу, где ошиблась… По памяти рисовать не всегда получается хорошо.

– Вы – художник, Дес? – спросил он, помолчав.

– Да, – подтвердила я. – Я люблю рисовать.

– Десима Снежина, – усмехнулся Сае в своей любимой манере, уголком рта. – Я слышал о вас. Странно, что сразу не догадался. Сам виноват.

– Ну… может быть… – не стала я спорить.

Меня иногда узнают посторонние, совсем чужие, кого я никогда раньше в глаза не видела. Поэтому я, кстати, терпеть ненавижу выставки, моя бы воля, ни на одну не явилась бы. Но нельзя. Если выставляешь свои картины для свободного доступа, то присутствовать просто обязана. По крайней мере, два раза точно: на открытии и на закрытии.

– Получается, я теперь знаю о вас больше, чем вы обо мне, – серьёзно сказал мой новый знакомец. – Я расскажу…

– Если не хотите, не надо, – торопливо воскликнула я.

– Вам неинтересно, Дес?

– Интересно, – не смогла я соврать. – Но я не хочу вонзать в вашу душу крючья. Может быть, вам больно и так.

– О, если я назову вам своё полное имя и род занятий, это не будет крючьями, – отмахнулся Сае. – Моё полное имя – Саернтик, я – чима, то есть, странник. Путешествую по разным мирам и собираю их историю в книгу… Нет, не шпионю, не беспокойтесь! Просто записываю свои впечатления для моего народа. Так далеко ещё никто из наших не добирался; я буду первым.

Вот когда отлегло от сердца! Он сказал «для моего народа» . То есть, он не один, у него есть соплеменники, семья: отец и мать, братья и сёстры, дядюшки и тётушки, племянники и племянницы, друзья, любимая... дети, может, даже и внуки. Это важно, знать, что ты не один во Вселенной. Даже если совершенно не тянет общаться с соплеменниками.

– Ваша картина со мной… вы её покажете мне, Дес?

– Покажу обязательно, – заверила его я. – Но только когда закончу. Незавершенное творение не терпит посторонних глаз.

– Хорошо, я буду ждать.

– Договорились. Сейчас

– Почему вы так щедры со мной, Дес? – спросил Сае.

– Не знаю, – честно призналась я. – Что-то в вас такое есть… Как будто звёздный ветер спустился с горних высот в мои владения… Смешно звучит, знаю. Но если вам моё гостеприимство в тягость…

Он улыбнулся. Как в первый раз, мягко и очень так… особенно… не могу объяснить… никто другой никогда не улыбнётся именно так, как Сае, звёздный странник со сложной судьбой.

– Нет, – сказал он наконец. – Ваше гостеприимство мне не в тягость, Дес.

От его слов стало тепло, будто солнечный луч пробился сквозь тучи. Я улыбалась, когда уходила.

Огромные волны налегали на берег, и пена на их горбах вспыхивала бледным золотом в негреющих лучах осеннего солнца. Люблю стихию! Бурю, ураган, грозу. Шторм. Нет у меня крыльев, а то распахнула бы их и легла бы грудью на ветер, как буревестники.

Аркадийский буревестник – огромная птица. В тихую погоду он обычно сидит на скалах, но в ветреную расправляет хищные крылья и поднимается на такую высоту, что разглядеть его там без бинокля сложно. А потом, оттуда, из бурлящей бешено бегущими облаками бездны, камнем падает вниз, косо уходит под волну, чтобы взмыть в воздух обратно, крепко сжимая в стальном клюве гибкое серебристое тело добычи.

Рыбе – не повезло…

И жаль, да что поделаешь. Природа беспощадна. Сегодня ешь ты, завтра едят тебя. А я, пожалуй, нарисую птицу, выдирающую себя из-под волны навстречу небу и ветру.

Спиртовые краски позволяют передать глубину и мощь океанической волны настолько полно и ярко, насколько это возможно. Поверх основы можно использовать акрил, и картина тогда приобретёт рельеф и объём.

Птица. Белая снизу, серая со спины, кончики крыльев чёрные, лапы ярко-алые, как скальный колокольчик. Буревестник поджимает их к брюху во время полёта. Так убираются в специальные камеры стойки шасси у летательный аппаратов класса «атмосфера» или «атмосфера-пространство».

Там, где есть воздух и ветер, необходимы обтекаемые формы, если хочешь летать. Ничего не поделаешь. А птице ведь приходится ещё нырять за едой в воду, в среду другой плотности…

Я вернулась, когда уже изрядно стемнело, и на набережной загорелись тёплым сиянием осветительные панели. И сразу стало понятно, что в воздухе стоит мелкая осенняя морось, такая крохотная серебристая влажная взвесь. Её, между прочим, не так просто отразить на картине. Приходится работать со слоями, с рельефом, но возня того стоит. Дьявол кроется в деталях,не помню, откуда это выражение, но мне оно очень нравится.

Когда я вернулась, меня встретили запах сбежавшего кофе и виноватая улыбка Сае.

– Я увидел, что вы возвращаетесь обратно, Дес, – сказал он. – И вот… решил вас порадовать… Приношу извинения.

– Вы в первый раз пытались приготовить кофе? – спросила я.

– Да, – чуть смущённо ответил он. – Но я же видел, как его готовите вы! Я решил, что это просто, и я справлюсь. Не просто. Не получилось.

– Я вам покажу, – ответила я. – Только сначала всё здесь почистим…

Мы почистили рабочее пространство, точнее, чистила я, привычными движениями, Сае только смотрел. Потом я дала ему турку, и под моим контролем у него всё получилось прекрасно.

– Это правда просто, – сказала я, когда мы сидели за столиком и держали в руках чашки с ароматным напитком. – Но – нужна сноровка. Опыт. Готовьте кофе чаще – научитесь быстрее.

-Если только вы будете подсказывать, Дес, – сказал Сае. – Это оказалось сложнее, чем я думал… Можно мне завтра придти к вам снова?

– Конечно, – разрешила я. – Приходите, когда хотите… Я, может быть, буду рисовать завтра и вас не замечу. Не обижайтесь, пожалуйста. Когда я рисую, я ничего не вижу и не слышу, и бесполезно ко мне во время работы подходить.

– У меня много работы, – сказал на это Сае. – Посижу с терминалом. Подожду, когда вы закончите рисовать, Дес. Но кофе варить не буду! Вдруг опять…

– Кофе мы сварим вместе, – пообещала я.

– Хорошо. Может быть, что-нибудь принести вам? В обмен.

Я растерялась: о чём он? Я же не ради подарка старалась...

– Ничего, Сае. У меня всё есть…

– Хрустальное сердце великана?

Я посмотрела в его глаза, где дрожали весёлые искры, и поняла, что он так пытается сделать красиво. Хрустальное сердце – это из детской сказки, про Деву Полей… Удивительно, что Сае эту сказку знает. А впрочем, он же прилетел на Аркадию познакомиться с культурным кодом Человечества вообще и аркадийцев в частности. Эта сказка – золотой фонд, и развлекалки по ней есть, и игровое пространство, и ретро-постановки в ретро-театрах, и карнавальные роли…

– Тогда уже звезду с неба, – серьёзным тоном ответила я. – Небольшую.

А эту сказку он знает?

– Хорошо, – согласился Сае.

Мне стало любопытно, как он выкрутится. Но я удержала в себе все вопросы. Завтра поглядим!

Сае ушёл, а я вернулась снова на набережную, приглушила освещение. Тёмная осенняя ночь больше не сыпала мелким дождиком, зато тучи разорвало на время, и над пылающим океаном горели теперь осенние звёзды.

Я безошибочно нашла Лазурную. Яркий голубой гипергигант служил первым колонистам Аркадии навигационной звездой. Любая колония, если по какой-то причине теряет связь с материнской культурой, неизбежно скатывается в натуральный век: жизнь на пределе возможностей, когда весь ресурс направляется исключительно на то, что служит выживанию. Грубо говоря, художники рисуют картины только после полноценного рабочего дня на посевной… если у них ещё остаются после этого силы.

Я радовалась, что родилась на четыреста лет позже натурального века нашей Аркадии. Я бы не смогла работать в поле. А впрочем, не знаю. Если бы я с детства ничего другого, кроме тяжёлого сельского труда, не видела…

Лазурная давным-давно умерла: превратилась в сверхновую. Сбросила свои оболочки и схлопнулась в нейтронную звезду. Но свет этого грандиозного фейерверка придёт к Аркадии только этим летом. Ожидается грандиозное астрономическое шоу, и по этому случаю планета приняла совсем уже запредельное количество туристов, раза в четыре больше, чем в прошлый сезон.

Я подумала, что неплохо бы рассказать о Лазурной Сае. Отсюда, с набережной у моего дома, хорошо будет всё видно.

Я вспомнила, когда в самый первый раз,

Доктор Дженкинс объяснил мне тогда, что объективные законы развития не могут быть справедливыми или несправедливыми. Они просто есть. Как океан, как ветер, как камень. Можешь возмущаться ими, можешь восхищаться или относиться с безразличием, всё равно. Одно только никогда не сможешь сделать. Проигнорировать их.

– Как тяготение, – посмеиваясь, объяснял доктор. – Ты живёшь в нём, ты его не замечаешь, ты даже можешь в него не верить. Но если шагнёшь со скалы без антиграва, ты испытаешь на себе его силу, понравится она тебе, или нет. Вот так и мир вокруг нас. Всё в нём рождается, живёт, а потом умирает, это объективно вне нашей власти. Лазурную ты не спасёшь, там уже нечего спасать. Но зато её мельчайшие частички дадут жизнь другим планетам, звёздам или вот хотя бы белковым формам жизни. Все мы – потомки взорвавшихся звёзд…

Элмер Дженкинс умел находить слова, и дело даже не в первом телепатическом ранге. Просто у него талант к словам. Как у меня к рисованию.

Потом, много позже, я восприняла немало учебных материалов по астрофизике, особенно интересуясь эволюцией звёзд. Самые первые звёзды состояли только из водорода; в них шли термоядерные реакции и синтезировались другие элементы; после взрыва они разлетались по космосу, образовывали новые звёзды, и всё повторялось снова…

Солнце Аркадии – звезда второго поколения. В ней есть металлы… я вспомнила, как держала в руках спектрограмму, а обучающая нейросеть объясняла про линии поглощения. И как это внезапно всплывшее знание увязывалось с моим странным гостем?

Сае был – сплошная загадка и тайна. Начиная с расы, представителей которой у нас на Аркадии не видели ещё никогда, заканчивая его собственной личностью. Путешественник, сказал он. И что же ему не сиделось дома? Просто так по космическим трассам не бродят.

Расскажет, если захочет. Не расскажет – увижу сама. А если не увижу… значит, так тому и быть. Не всякой тайне нужна разгадка.

А тайна Сае была – как колючий ёжик звёздного света на ладонях. Можно вскрыть, но тогда свет погаснет. А можно держать в руках и дальше: пусть себе светит, насколько её хватит.

Снова начал срываться дождь. Звёзды затягивало облаками, и они гасли одна за другой, лишь яркий фонарик Лазурной пробивался сквозь плотную пелену. Я вздохнула, вернула освещение в прежний режим и ушла в дом.

ГЛАВА 3

Спиртовые краски хороши для создания фона. Яркие оттенки, дымчатые переливы, любое, самое безумное, сочетание цветов…

Спирт наносится на всю основу. Затем наносятся чернила, в разных местах – разного цвета. А потом можно провести тёплой ладонью – те, у кого нет «горячей» паранормы, используют специальный фен.

Да, индекс Гаманина у меня ниже допустимого предела. Но на мелочи хватает. На картины…

И вот уже проявилась на стеклянной основе волна, пронизанная закатным солнечным светом. Ветреное небо, линия далёкого берега…

Птиц я создаю уже другой краской – акриловой. Она густая и быстро твердеет, но мне сейчас не важна точность, главное обозначить основные детали.

А уже потом я закрываю глаза и веду над картиной обеими ладонями. Перед внутренним взором распахивается окно в штормовую даль. Я слышу крики птиц, и в лицо мне бьёт порывистый ледяной ветер, несущий солёные морские запахи вперемешку с запахами осенней листвы. Я – волна в океане, я – птица над волной, я – солнечный луч, проброшенный в закат. Краткое мгновение, заполняющее собой всю меня, от края до края… Лишь в такие минуты я ощущала мир так, как, наверное, чувствует его другие, полноценные, паранормалы. Единым и полным, внутри меня и вокруг меня…

Жаль только, что мгновение проходит слишком быстро.

Краски блекнут, ощущения гаснут, сворачиваются в обычные зрение-вкус-осязание-слух. И только изменившаяся, застывшая в своей абсолютной законченности картина показывает, что мгновение – было, оно было со мной.

Было, и – ушло.

И руки дрожат.

Я с отвращением посмотрела на собственные пальцы. Всё, больше мне сегодня ничего не нарисовать.

А напротив стоял грифельный набросок моего нового знакомца, Сае. Я видела несостыковки и ошибки, он всё-таки сидит за столиком не совсем так, и плащ его странный шевелится у верхних коленок, и кисть руки, держащей кофейную чашечку, тоже неплохо бы поправить…

Все правки – до последнего изменения. После него уже бесполезно всё. Поэтому надо успевать до выплеска дара, иначе рисунок так и останется искажённым, а это очень плохо.

Я отвела взгляд от нарисованного Сае и посмотрела на сегодняшнюю картину. Чудно, птицы получились синими, с огромными крыльями. Точно они – не наши буревестники, те серые, с белым и чёрным, жёлтые клювы, оранжевые лапы. А у этих крылья больше всего походили на крылья старотерранских летучих мышей. Может, не мыши они, а драконы?

Легенда о летающих огнедышащих ящерах разошлась далеко вместе переселенцами Человечества. Кое-где в космосе такие ящеры даже встречались: местная форма жизни. Правда, без «горячей» паранормы, огонь выдыхать они не могли. Но уж что есть.

Не знаю, где я услышала или увидела или как-то зацепилась вниманием. Ну, пусть будут на моей картине вместо аркадийских буревестников драконы. Может, наши буревестники – драконы внутри?

Самое удивительное, что нарисованный Сае чем-то схож был с ними, а вот чем, я не могла уловить. Разные абсолютно, но такие родные. Может быть, он тоже дракон внутри?

Это тёплое чувство, как в детстве, на пороге перед новыми тайнами. Тогда мне весь мир казался одной сплошной загадкой, которую не хотелось разбирать на части, но прикасаться к нему было не запретить.

Я подумала, и отнесла картину с птицедраконами вниз. Придёт Сае, пусть сам посмотрит. В нём жила сила, равная моей. Может быть, не «горячая» паранорма, всё-таки пирокинез – эксклюзивная разработка биоинженеров Человечества. Что-то другое. Равное моему дару. И, в отличие от моих способностей, вполне оформленное в опасную и грозную силу.

… Он пришёл на закате. Всё такой же, в синем плаще, и с теми же синими искорками в глазах.

– Вы просили звезду, Дес, – абсолютно серьёзно сказал он и протянул мне закрытые ладони. – Я принёс. Смотрите.

***

«Смотрите», – сказал мне Сае, открывая ладони.

Я увидела и утратила на мгновение дар речи.

Навсегда в памяти. Маленькая коробочка, а в ней – тонкая, с волос, изумрудно-зелёная цепочка и

На искусственный не похоже вот вообще! Кажется, это натуральный изумруд, большая редкость в Галактике, не говоря уже о стоимости…

Крохотные звенья цеплялись одно за другое, и не бутафорски, а по-настоящему. Кулон представлял из себя шарик жидкого зелёного огня… То есть, он был вполне себе твёрдым, можно коснуться рукой. Но в паранормальном восприятии пылал, как маленькая звезда.

Сае исполнил моё шутливое пожелание с пугающей скрупулёзностью.

– Это оамарие, – объяснил он. – Я не смог подобрать точное слово ни на одном из человеческих языков, извините... Оамарие у нас носят дети Огня. Ваш огонь очень слаб, Дес. Но всё же это огонь. И я решил, что подарок придётся вам по нраву.

У его народа тоже есть пирокинетики, поняла я. Дети Огня, как он их поэтически назвал. Вот только вряд ли он мог купить эту вещь, у нас на Аркадии ничего подобного нет, иначе я бы слышала об этом, может быть, носила бы сама. Или носила бы мама, она любит украшения. Она – военная, на службе у них там никаких вольностей не допускается, но дома-то, в увольнении, на планете, где праздник жизни идёт круглый год, не останавливаясь ни на минуту. Аркадия – богатый и хорошо обустроенный мир, может себе позволить…

Изумрудное сияние так и тянуло прикоснуться. Мы совпадали с ним как лучи одного спектра, если можно так сказать. Какое-то тайное, странное, будоражащее родство, которому не было названия. Почему-то оно ещё и причиняло боль, природу которой я не смогла понять, хоть и пыталась. Такая… как тоска по несбыточному. Как расколовшаяся мечта о расколотой мечте. Как то, чем никогда не владела, но вот-вот потеряю.

– Вам не нравится? – обречённо-покорно спросил Сае, заглядывая мне в лицо. – Я справился?

– Что вы! – поспешила я его заверить. – Очень нравится… погодите, а что значит, «не справился»? Неужели вы сделали эту вещицу сами?

– Конечно, я сделал сам, – серьёзно сказал Сае. – Взял мастер-класс в общественной ювелирной, по правилам пользования инструментами… Моя семья, они настоящие, признанные мастера, и хотели, чтобы я повторил их путь. Я был прилежным учеником в детстве и юности, но потом меня увела за собой другая дорога. А навык остался… Хотя не работал уже много лет. И руки, кхм… В общем, отвыкли руки от тонкой работы совсем. Возьмите, Дес. Возьмёте?

Как я могла отказать ему? Сделал сам! Да он художник, как и я, только по камню. Может, на какой-нибудь выставке его работу сочли бы неумелой поделкой дилетанта, там, в том пространстве, где обитает его раса. Может, даже и наши профи забраковали бы. Но главное ведь не в идеальной форме! Главное – внутри. В самой сути, если можно так выразиться.

А суть была в том, что ради этого подарка Сае потратил целый день своей жизни в мастерской. Как отмахнуться от такого искреннего чувства?

Никак.

Вот и я не смогла.

Я осторожно взяла цепочку, надела через голову на шею. Приятное солнечное тепло впиталось в кожу и осталось со мной навсегда.

– Благодарю, – сказала я. – Но вряд ли я смогу отдариться… Слишком дорогая вещь, да ещё – своими руками…

– Не дороже вовремя поданной чашечки кофе, – улыбнулся Сае. – Может быть, вы заварите мне ещё кофе, Дес? Ваша планета чтит традицию кофеварения, но лучший кофе можно получить здесь только из ваших рук.

Льстец. Но… эта изумительная волшебная улыбка... Люди так не умеют. Во всяком случае, знакомые мне люди. Ты хочешь кофе, мой звёздный гость? Я заварю тебе кофе…

Подаренный кулон источал приятное тепло.

Потом мы пили кофе, и молчали. Нам оказалось хорошо молчать друг с другом обо всём на свете. Тишина вслушивалась в нас вкрадчивым шёпотом осеннего дождя, смотрела сквозь воду на дорожках оранжевыми отражениями фонарей, и, казалось, само время замкнулось вокруг нас непроницаемым коконом.

Я тогда очень хорошо запомнила, как пахнет счастье: дождём и кофе.

***

Непогода ушла на третий день, и снова над океаном горело солнце, рождая на горбах волн ослепительные блики. Я смотрела, как идут друг за другом алые, зелёные и фиолетовые паруса Алополянской школы юниоров, и внезапно мне захотелось вновь попробовать ветер на вкус, как когда-то давно.

В нижних гаражах хранилось несколько виндсерфов, я когда-то любила их. А теперь руки сами горели, вспоминая былую науку. Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз выходила в море? Я не помнила этого. Да оно уже было неважно.

Я оформила запрос в нейросеть МЧС. Проверила маячки. Разрешение задержалось, и я уже думала, что сейчас возьмут и запретят, они такие. Но нет, терминал принял сообщение с зелёным заголовком. Гидрокостюм оказался мне слегка тесен, но я решила, что и так сойдёт. Утонуть или смертельно переохладиться не получится, да и ладно. Я же не на гонку собралась! Я же – здесь, рядышком, вдоль берега…

Просто ради того, чтобы поймать в лицо ветер вместе с брызгами солёной воды и вновь освежить в памяти, как идёт навстречу волна, вся в белой пене. Я непременно её нарисую тогда, может быть, даже сегодня.

Сае подошёл посмотреть.

– На вас смотреть холодно, Дес, – заметил он.

– Сегодня хорошая погода, – возразила я. – Холода придут только через десять дней, может, даже через двенадцать… Стопроцентной точности они не дают никогда. А, – внезапно поняла я, – вы из жаркого мира? Вам холодно?

Сае снова прятал руки под плащом, и я удивилась, почему он не сменил одежду, ему явно холодно было стоять на ветру. Не сменил потому, что он бродяга и у него ничего нет? А про нашу Аркадию толком не знает, что здесь и как. В частности, понятия не имеет, что одежда по сезону предоставляется безо всяких условий, просто по запросу…

– Вы можете воспользоваться службой доставки нашего дома, – предложила я. – Закажите себе тёплые вещи, вы же мёрзнете, я вижу.

– Мне не холодно…

– Врёте ведь, – убеждённо заявила я.

– Вру, – легко согласился он.

– И к чему эта глупая гордость? – сердито спросила я. – Замёрзну насмерть, но запрос не дам… Назло –

– Я не хочу обременять вас, Дес.

– Вы не обременяете, – отмахнулась я. – Вы просто не знаете Аркадию! Мы – не фронтир, суровая жизнь осталась далеко в прошлом. Сезонная одежда входит в безусловный социальный пакет жизненной необходимости, который предоставляется каждому, туристу в том числе.

– Безусловный, – задумчиво повторил Сае. – А что, есть условный?

– Конечно! По безусловному вы можете заказать обычный набор одежды, созданный на автоматической фабрике. А вот за что-нибудь модное, дизайнерское, сделанное вручную, – одним словом, нестандартное, тут, конечно, придётся заплатить, причём немало.

Я знала об этом потому, что летом у нас гостили мамины сослуживцы, двое, оба родом откуда-то из дальних рубежей. И вот они тоже всё удивлялись, как на Аркадии хорошо жить. Их послушать – у них там чуть ли не пещерный век. И, тем не менее, они не остались у нас. Вернулись домой. Я спросила, почему они не хотят жить на Аркадии, если на их родной планете так всё плохо. А они сказали, что Родина – это нечто большее, чем безусловное базовое обеспечение, на которое можно безбедно жить едва ли не всю жизнь. Я их не очень поняла, но они объяснять не стали.

Военные люди. Для них любые гражданские – не то, чтобы второй сорт, а, как бы сказать, что-то на уровне ребёнка, даже если и есть персонкод полноправного гражданина. Что уже обо мне говорить!

Ребёнка же необходимо защищать и оберегать, и хватит с него.

– От стандартного набора с автоматической фабрики я, пожалуй, не откажусь, – сказал Сае. – Благодарю вас, Дес. Вы спасаете меня снова. Почему?

– Не знаю, – честно сказала я. – Вы – добрый…

– Вы меня совсем не знаете.

– Хотите сказать, что вы злой? – заинтересовалась я.

Сае усмехнулся, покрутил в воздухе пальцами, а потом сказал:

– Возможно. Повторяю, вы совсем меня не знаете, Десима.

– Ладно, – не стала я спорить. – Спрошу по-другому. Вы собираетесь причинить мне какое-нибудь зло?

Он хотел что-то сказать, но я подняла ладонь и мягко добавила:

– Вы, конечно, можете причинить мне зло, вы старше и вы мужчина, и вот у вас там ещё какое-то оружие есть. Точно есть, моя паранорма хоть и слабенькая, но источники питания высокой ёмкости всё же распознаёт. Но я ведь не про возможность. Я – про намерение. Желание. Не знаю, как ещё сформулировать. Вы здесь затем, чтобы причинить мне зло? Можете даже не отвечать вслух. Ответьте себе, мысленно. Только честно.

– А вы точно человек, Десима? – вдруг спросил Сае.

Новости. Я очень удивилась.

– А кто же я, по-вашему?

– Я не знаю, – серьёзно ответил он. – Но я давно уже путешествую по мирам Земной Федерации. Я видел людей… представителей Человечества, то есть. Самых разных. Вы ни на одного из них не похожи совершенно. Не внешне, конечно же. Внутри. Ваш разум… он другой совсем.

– Ещё скажите, что я – искусственный интеллект, – фыркнула я. – Нет, я человек, конечно же, и разум у меня вполне человеческий. Но – со странностями. Я – художник, мне можно. Вы много художников видели, Сае?

– Нет… – задумчиво ответил он. – Как-то я не посещал выставки изобразительного искусства … и не общался с художниками…

– Упущение! – воздела я палец. – Посмотрите расписание, у нас на Аркадии регулярно они проводятся.

– Вот опять, Десима. Странно, что вы – художник, а про местные выставки ничего не знаете!

– Я их не люблю, – объяснила я. – Картины ведь приходится отдавать. И кто знает, в какие руки. Да, да, знаю, иначе нельзя, иначе у меня весь дом очень скоро окажется завален моими картинами по самую крышу… Но не люблю.

– Понимаю… Вы покажете мне ваши картины, Дес?

– Покажу, – согласилась я. – Да вы можете и сами посмотреть, поднимайтесь по лестнице на второй этаж, там большая терраса, она же моя студия. Можете посмотреть, там самые последние работы. Я вам птицу хотела показать и не показала, так она стоит внизу, где мы кофе пили, у стенки… Пока вы смотрите, я пойду в море. Вернусь, сварим кофе. И вы расскажете, что вам понравилось, а что нет…

– Как скажете, – согласился Сае.

Но он не ушёл сразу. Остался смотреть, и это предопределило дальнейшие события. Иногда будущее выстраивается вокруг такой незначительной мелочи, что диву даёшься. Выдерни эту крохотную песчинку – сойдёт лавина. Но вначале её необходимо заметить. А вот это уже в моменте дано не каждому. Большинство понимают только через призму долгих , застоявшихся за давностью лет, воспоминаний. А иногда не происходит даже этого. И вопрос «почему?» повисает в воздухе без ответа…

… Волна сегодня была не такой сильной, как обычно в это время года. Тело и руки легко вспомнили, как управлять доской. Как будто и не прекращала никогда. Ветер и волны, волны и солнце. Убрать шверт, увалить доску влево, прибрать парус… и доска выходит на глиссирование, и память вбрасывает в сознание прошлый восторг, и он смешивается с нынешним, и хочется орать от избытка чувств…

Только воздух, только бескрайнее пространство, только бесконечный полёт.

Парус рвёт из рук, сказывается долгое отсутствие тренировок… короткий, обидный полёт в холодную воду… брызги на полнеба, горький вкус океанической соли на губах… эх, ты, Десима, великая звезда виндсерфа!

Я бы выбралась, что тут сложного. Холод для носителей «горячей» паранормы не проблема, да и какой там холод в середине осени, так, ерунда, детские ясли. А уж утонуть в гидрокостюме со встроенной системой спасения (других на Аркадии просто не производят) невозможно в принципе.

Но я не успела ничего понять, я даже «мама» пискнуть не успела! Небо закрыла на мгновение синяя пелена, сквозь которую, словно сквозь неплотное облако, просвечивала таблетка солнца, неопасная для глаз. Затем неведомая сила выхватила меня из воды. Два удара сердца, и я на берегу. А моя несчастная доска с упавшим на воду парусом – где-то там, во власти течения. Барьер пропустит её, он нацелен на источники энергии и на крупные белковые организмы…

– Вы тонули, Дес.

Сае… Я проглотила прыгнувшие на язык слова: «я не тонула ничуть, сама бы справилась, спасибо – но зачем, не надо было напрягаться… » Потому что синий дурацкий плащик, шёлковый на вид, развернулся за спиной моего странного знакомца

Не такие изысканно-прекрасные, с резным краем, как у крылатых гентбарцев. Скорее, как у летучей вроделисицы с Туманного Архипелага, и даже коготь на верхнем сгибе имелся, иссиня-чёрный, внезапно пославший в глаз колкий солнечный блик. И то, гентбарцы – насекомые, а крылатые лисицы – млекопитающие, и раса Сае, скорее всего, тоже. Ближе к нам, чем гентбарцы, однозначно.

Сае повёл плечами, стряхивая с крыльев воду, – радужным веером полетели наземь прозрачные капли, – и крылья снова свернулись в плащ, но теперь меня уже было не обмануть. Я больше не могла вновь разглядеть в них одежду! И удивлялась сама себе, как могла так ошибиться. Ведь видно же, сразу видно, что это – не мёртвая фабричная ткань, это – живое. Где были мои глаза?!

ГЛАВА 4

– Что с вами, Дес? – тревожно спросил Сае, заглядывая мне в лицо. – Вам плохо? Может быть, вызвать врача?

– Н-нет, – заикаясь, ответила я. – Не надо врача… Всё в порядке…

Он заботился обо мне! Он искренне испугался за меня, решил, что я утонула, полетел, спас… вытащил на берег, а теперь заботился обо мне.

Дорогого стоит, знаете ли.

– А вы? – спросила я у него, меня всё ещё трясло. – Как себя чувствуете вы?

Что-то с ним было не так, а что именно, я не могла понять. Я чувствовала неладное обострившимся паранормальным восприятием, но на сознание оно не выходило никак.

– Неплохо, – отозвался на мой вопрос Сае, но при этом не пошевелился.

Сидел мокрым воронёнком, уморительное, и вместе с тем очень тревожное зрелище.

И наконец-то вломилось в разум, что на самом деле ему плохо, очень плохо, но Сае скорее умрёт, чем признается в этом. Я коснулась его руки, уже зная, что получу. И точно, ладонь обдало влажным жаром.

Да он попросту болен! У него температура! Перемёрз на ветру. Зачем, зачем я вылезла с этой проклятой доской в море! Сае же нырял за мной! В холодную воду. Он же не знал, что для меня такая вода несмертельна вовсе! Паранорму пирокинеза создавали на Старой Терре, под условия ледяного века, именно с той целью, чтобы Человечество могло пережить надвигающуюся долгую зиму. Я даже зимой купаться могу. И купаюсь! Самая прекрасная вода у нас на Аркадии именно зимняя, с битым льдом…

Но Сае об этом не знал.

Нырнул, не рассуждая. Бросился спасать – не рассуждая! С высокой температурой, огосподи. Может, у него там воспаление лёгких. Запущенное. Может, ещё что-нибудь.

Паника поджигала мысли быстрее, чем они обретали форму.

– Ну-ка, пойдёмте со мной! Пойдёмте в дом!

Сае неожиданно оказался тяжёлым, как поглотивший стократную перегрузку гравикомпенсатор. Каждый шаг давался ему огромным трудом. Да как он вообще из воды вылетел! Да ещё со мной в руках.

Дальше веранды пройти не удалось. Я уложила Сае на длинную лавку, которая шла вдоль бортика, он уже не очень-то соображал, где он и что происходит, но при этом верил мне… доверял… несмотря на жар, в его руках жила страшная сила, я чувствовала. Стиснет мне запястье в беспамятстве – прощай, косточки. Но он всё же себя ещё контролировал.

Что же делать, что же мне делать, а если Сае умрёт, и всё из-за меня… Надо… что надо… что надо сделать, что…

И я вдруг вспомнила о докторе Дженкинсе. Резко, будто меня хлестнуло водяной плетью. Я торопливо вызвала его. И едва ли не влезла в развернувшийся над личным терминалом голографический экран

– Доктор Дженкинс! Дядя Эл! Помогите!

***

Доктор Дженкинс не стал долго расспрашивать, в чём дело. Видно, мой встрёпанный вид сказал ему, что дело плохо, лучше всяких слов. Он появился у моего дома мгновенно – воспользовался струной гиперпрокола. А надо сказать, что компактные струны, действующие в пределах планеты, до сих пор доступны только врачам, причём не всяким, и военным, тоже не всем. Не потому, что производство их слишком дорого. Для Аркадии нет ничего дорогого в Галактике. А чисто из соображений безопасности. А ну как все подряд начнут дырявить пространство мгновенными перебросками? Дети, несознательные взрослые, туристы, службы развлечений, отельные трансферные компании, – одним, словом, все.

Так и до экопространственной катастрофы недалеко!

– Да, Дес, – сказал доктор в лёгком замешательстве, рассматривая лежащего без сознания Сае. – Тебе удалось меня удивить! Впервые вижу представителя этой расы вживую, своими собственными глазами…

– Что с ним? – нервно спросила я. – Он умрёт?! Он уже умирает?

– Сейчас посмотрим…

Ждать вердикта оказалось невыносимо. Но и под руку толкать врача – тоже ничего хорошего, и поэтому я извелась до полусмерти за те краткие минуты, пока шёл осмотр и умные приборы из переносного реанимационного ящичка готовили результаты анализов.

– Лёгкие чистые, – сказал Дженкинс, – внутреннего кровотечения нет… Тест на варигрипп положительный. Ну… Штраф за неявку в карантинную службу парень получит приличный. А поскольку вряд ли у него на счету что-то есть, отправится отрабатывать ручками в службу уборки.

– Но он же болен! – возмутилась я.

– Когда выздоровеет и окрепнет после болезни, разумеется. Правила есть правила, их придумали не за тем, чтобы нарушать, ведь каждое из них написано кровью.

Я обхватила себя руками и промолчала. Не люблю спорить, особенно с Дженкинсом. На каждое моё слово он найдёт три своих. И прозвучат они логично, правильно, замечательно, потому что Эл Дженкинс сам в них будет верить. А я… Я почувствую трещину. Как в стеклянной чашке, которую бережно собрали из осколков, тщательно отполировав стыки. Внешне будет неотличима от себя прежней. Но паранормальное зрение безжалостно отметит все шрамы, не заметные тому, кто не умеет видеть…

– Дес, варигрипп включен в планетарный календарь прививок, – терпеливо объяснил Дженкинс. – У подавляющего большинства населения нашего мира есть иммунитет. Все прибывающие к нам туристы, восприимчивые к вирусу, либо проходят иммунизацию перед поездкой, у себя, либо получают дозу уже здесь. Гентбарцам, например, именно от варигриппа прививаться не нужно, они им не болеют в принципе и носителями быть тоже не могут, другая физиология. С них никто и не спрашивает. А вот твой новый знакомый заразу поймал, потому что о защите не подумал. Знаешь, почему не подумал?

Я помотала головой.

– Потому что оказался на Аркадии нелегально. И нам очень хочется узнать, как именно у него это получилось.

Нелегально… Я

– Десима, – с мягким укором сказал Дженкинс, – это всё сказки для неискушённых умов! Ты на Аркадии. Здесь такое невозможно в принципе: уровень контроля слишком высок.

– Он попал в беду, – упрямо сказала я, – это же очевидно!

– Кому очевидно, Дес?

Ненавижу эту его всепонимающую улыбочку! Может, первый телепатический ранг и позволяет доктору Дженкинсу видеть меня насквозь, но демонстрировать это настолько явно – чистое свинство, я считаю.

– Твой новый друг – апарие, – сказал Дженкинс. – Апарие не так уж давно стали контактировать с Федерацией. Их пространство находится очень далеко отсюда, так далеко, что ты себе даже представить не можешь. Вкратце, если ты соберёшься слетать туда на экскурсию, у тебя уйдёт на это восемь лет в один конец.

– Разве гейт дальней пересадочной станции не перебрасывает корабль мгновенно? – возразила я.

– Верно. Перебрасывает. Но манёвры в пространстве требуют времени. Ведь любая пересадочная станция генерирует туннель к такой же узловой станции по федеральной межзвёздной транспортной сети. Через узел или несколько сразу ты не прыгнешь при всём желании. До пространства апарие – минимум сто два таких узла. Посмотришь потом карту.

– А напрямую, по сигналу опорных маяков…

– Ребёнок ты ещё, Дес, – покачал головой Дженкинс. – Теория пятимерного пространства допускает такие прыжки, но на практике – где взять столько энергии?

Я промолчала. Увольте меня решать задачки по пятимерной физике! Я два умножить на два поделить на два посчитать не могу даже на пальцах. Не математик я. Художник. Разум со странностями, как я сама говорила сегодняшним утром Сае…

А он лежал неподвижно, Сае. Без сознания, бледный, и одно крыло свесилось до пола, утратив упругую небесную синеву…

– Будет жить, – поймал моё настроение доктор. – Его организм оказался восприимчив к варигриппу, значит, и лечение будет эффективным тоже. Вскоре ему станет легче настолько, что даже, может быть, получится поговорить…

– Вы снимете с него глубинный ментальный скан?! – ахнула я.

– Побойся собственной совести, Дес!– рассердился Дженкинс. – Это запрещено, тем более, по отношению к негражданам Федерации. La kaŭzo de la milito, однако. Нам ещё с апарие проблем не хватало… Меньше смотри низкосортных развлекалок, ей-богу.

Мне стало стыдно. Я почувствовала, как горят щёки и уши. Высшие телепаты очень щепетильно относятся к праву на ментальную неприкосновенность не имеющих телепатической паранормы. Закон – ими же самими установленный, между прочим! – они соблюдают строго и карают нарушителей безо всякой жалости. Тоже красная нить сюжетов многих развлекалок, которые строятся как раз на нарушении персонажем такого закона. Практически везде нарушитель – злобная гадина, с которой надо бороться. А те, что не гады, всё равно получают своё.

Потому что правила придумывают не за тем, чтобы их нарушать. Ведь каждое из правил возникает после того, как кто-то гибнет там, где можно было выжить, если знать правило…

Карантин тот же. Разные планеты, разные расы… Угроза биологического заражения не шутка! Сае заразился нашей болячкой сам, но что если он привёз с собой какую-то свою, не доступную пока ещё нашей науке? И тогда благословенную Аркадию ждёт пандемия…

Ужас!

Сае между тем шевельнулся, открыл глаза, и у меня отлегло от сердца. Живой! Лечение доктора Дженкинска помогло ему: живой. Сае резко дёрнулся, я не знаю зачем, чтобы сбежать? Кем надо быть, чтобы испугаться врача?! А потом я словно увидела доктора Дженкинса его глазами: посторонний, значок первого телепатического ранга на воротничке. Испугаешься такого, ещё бы.

– Не стоит делать резких движений, Саернтик, – доброжелательно посоветовал ему доктор, предлагая подушку под спину. – Вы больны, вам необходим покой.

– Вы знакомы?! – изумилась я.

– Дес, – всё с той же бесячей мягкостью в голосе сказал Дженкинс, – апарие в пространстве Земной Федерации – пока ещё очень большая редкость. Конечно, мы знаем таких наперчёт!

Мы. До меня дошло наконец-то. Когда высший телепат говорит «мы», он имеет в виду не себя одного, но всю инфосферу. Во всяком случае, ту её часть, что отвлеклась на текущую ситуацию с тобой. Каково это, расплескивать своё сознание по всему ментальному пространству, быть частью каждого и самому оставаться частью всех.

– Что скажете, друг? – обратился доктор Дженкинс к Сае, который, подумав немного, всё же не стал отказываться от подушки под спину.

– Это допрос? – облизнув губы, хрипло спросил апарие.

– Всё зависит только от вас, – Дженкинс слегка развёл ладонями. – От степени вашей искренности. Мы не причиним вам вреда, Саернтик, но если вы таите какую-то злость или обиду, самое время сейчас в этом признаться.

Сае медленно соединил кончики пальцев. Думал. Ему не нравится, как доктор Дженкинс на него давит, поняла я. А кому бы понравилось? У дяди Эла есть в арсенале такая манера разговора… В общем, сразу чувствуешь себя обжаренной по всем правилам куриной тушкой на блюде. Невероятно раздражает даже меня, ко всему привычную. Что уже говорить о Сае.

– Могу я попросить чашечку кофе? – спросил вдруг Сае.

– Можете, – кивнул доктор. – Судя по всему, кофе для вашей расы – неплохой иммуномодулятор, иначе варигрипп привёл бы вас ко мне гораздо быстрее. Дес, свари, пожалуйста, кофе… и мне тоже. Не забудь и про себя.

Я кивнула и пошла в кухонный блок. Кофе хорошо прочищает мозги, а я чувствовала, что мозги мне сейчас очень нужны.

Что-то происходило. Что-то стояло в воздухе, тяжёлое, тревожное, и оно мне крепко не нравилось. Я узнала это чувство, отравившее мне немало солнечных дней в детстве, и мне стало ещё страшнее.

Ещё не ясновидение. Но уже и не безмятежное неведение лишённых паранормального восприятия.

Плохо жить с нераскрывшимся даром, с какой стороны ни посмотри.

Я приготовила кофе – для доктора Дженкинса и для Сае, а потом вдруг поняла, что меня развели как маленькую! Им надо было меня выслать вон, и – выслали! Чтобы я лишнего

Держат за несмышленого ребёнка!

Элмер Дженкинс – ещё простительно, он такой со всеми практически, даже с мамой умудряется. Но Сае… Вот уж от кого не ожидала.

Обидно!

Я со злости решила заявиться к заговорщикам прямо сейчас, но внезапно увидела картину возле стены. Сразу вспомнила: я тогда принесла её, чтобы показать Сае, и не показала, к слову не пришлось. Поставила к стеночке и забыла. А теперь вспомнила. Не просто вспомнила, а увидела.

Меня снова запеленало давно забытым страхом, по рукам и ногам, я даже дышать могла через раз.

Когда-то, давно, когда я только-только взяла в руки даже не кисть, а обычный мелок, каким рисуют на садовых дорожках и тротуарах дети… да я ведь и сама была ребёнком тогда. Уже не вспомню, сколько мне было лет, шесть или пять, может, даже меньше. Самым жутким моим кошмаром стали рисунки, которые менялись.

Я вела линию, и она изгибалась волнами, не успев нарисоваться до конца. Я ставила точку, и она превращалась в объёмный шар, и уходила глубоко под землю. Никто из взрослых не видел и не мог понять, почему я кричу от ужаса. Первым, кто меня смог понять, оказался как раз доктор Дженкинс, дядя Эл, и я до сих пор помню его руки, гладившие меня по голове – как раз после очередной такой вот переменчивой картины.

Он же и объяснил мне суть происходящего. И тогда, самыми простыми словами, какие мог понять маленький ребёнок. И позже, когда я стала старше и умнее. Всё дело в моей паранорме, ни в чём больше. В момент создания рисунка я утрачиваю контроль. Значит, что? Учимся держать в узде непокорную силу.

Вот уж я училась.

Но иногда справиться не удавалось. Правда, в последнее время неконтролируемых всплесков практически не было. И я успокоилась. Забыла. Выкинула из головы. Но кто сказал, что детство не сможет однажды вернуться снова? Порвать все барьеры. Выплеснуться неудержимой лавой дикой мощи…

Картина менялась под моим взглядом, необратимо и страшно. Её нельзя было трогать руками вообще, она уже, собственно, не была картиной полном смысле этого слово, и я даже не назвала бы её материальным объектом. Чёрная дыра, проступившая из-за горизонта событий, портал в Вечность.

Синяя птица металась над хищными волнами, и её накрывало бездонной глубиной, сквозь которую недобро просвечивало багровое солнце. Птица тонула.

Сае тонул.

Я не могла этого допустить!

А где-то там, словно в другой реальности, за толстой стеклянной стеной, доктор Элмер Дженкинс беседовал с апарие Саернтиком, единственым апарие на всю аркадийскую планетарную локаль и как бы не на весь человеческий сектор Земной Федерации…

– Прошу прощения. Я не знаю, кто вы, и как к вам следует обращаться.

– Доктор Элмер Юджин Дженкинс, первый ранг, федеральный советник первой категории при Законодательном Собрании Аркадийской планетарной локали.

– Не многовато ли для одного странника?

– В самый раз.

Я почти видела лицо Сае. Его усмешку, и острый пронзительный взгляд. Он же болен, он очень болен, варигрипп – коварная болезнь. Большинство из нас подхватывают его в детстве, в лёгкой форме, и то ведь не сахар с медовыми рогаликами. Сейчас на Сае действует лекарство, но он чужак, как долго продлится ясное сознание, какими будут последствия…

Птица почти исчезла под толщей тёмной враждебной воды.

Нет!

Я закрыла глаза, удерживая линии картины в едином поле, не давая им рассыпаться окончательно. Синяя птица, – моя птица, – должна вынырнуть к солнцу! Я смогу. Я справлюсь. Я не позволю…

– Вы понимаете, что я вынужден буду сообщить о вас капитану Снежиной, Саернтик?

– Разве вы ещё не сообщили, доктор?

– Пока нет. Сначала я хочу услышать вас. Вы – здесь – появились намеренно? Ради мести?

– У нас не принято мстить беззащитным. Но с этой страшной женщиной, матерью Десимы, я и не ссорился никогда… Я здесь случайно, уважаемый советник Дженкинс.

Лети, птица. Да не достанут тебя жадные волны. Да напоит твои крылья своею силой штормовой ветер. Лети. Живи!

– Вы говорите правду, Саернтик…

Линии вероятностей дрогнули ещё раз, и застыли, стремительно обретая законченную форму, теперь уже навсегда.

Картина перестала быть трясиной. Просто волны. Просто ветер. Синекрылая птица, уходящая в вышину…

А из меня будто выжали весь воздух. Я взмокла, со всхлипом втянула в себя воздух с густым карамельным ароматом свежезаваренного кофе, и поняла, что до этого не дышала. Схватка с картиной заняла какие-то доли секунды.

Упражнение на самоконтроль, заученное в детстве. «Волны гасят ветер…» И пальцы перестают дрожать, а на ресницах больше не копятся предательские слёзы. Я осторожно разворачиваю картину к стене. То, о чём дядя Эл не знает, ему не повредит, верно?

А он не узнает, если я не захочу.

Дядя Эл не станет трогать не предназначенное для демонстрации полотно. Коснулся однажды, давно… я уж и не помнила, чем окончилось, но доктору не понравилось. С тех пор он спрашивал у меня разрешения, всегда.

Я поставила на поднос чашечки с кофе. Себе не сварила, да… что ж, сварю позже. Когда доктор Дженкинс уйдёт, а Сае, измученный болезнью, крепко уснёт на своём ложе. Главное ведь, картина больше не стронется в пропасть. Она завершена. Окончательно и навсегда.

Так что они выпили кофе, Сае и доктор Дженкинс, похвалили золотые руки хозяюшки, то есть, мои. Улыбались, но в их улыбках уже не таилась гроза, словно они что-то выяснили принципиально важное друг для друга и с ним согласились оба...

– Всё будет хорошо? – уточнила я. – Сае поправится?

– Разумеется, поправится, – заверил меня Дженкинс.

– А можно, он останется у меня? – выпалила я внезапно пришедшую в голову идею. – Сае, вы останетесь? Тут вас никто не потревожит, а я расконсервирую гостевой блок на первом этаже… там просторно, вам там понравится.

– Я бы рекомендовал вам остаться, Саернтик, – доброжелательно сказал доктор Дженкинс. – Вы нездоровы, вам необходимо лечение… Здесь есть все условия.

– Арест? – усмехнулся Сае.

Его снова начало лихорадить, глаза блестели, и даже на расстоянии я чувствовала исходящий от него жар болезни.

– Ну, что вы, – мягко возразил доктор, – какой арест… Но у вас варигрипп в активной фазе, вы – источник биологического заражения, и выпускать вас с планеты сейчас было бы крайне опрометчиво,

Вот в чём преимущество инфосферы. Ты знаешь всё. Кто где находится, кто когда куда летит. Доктор совершенно точно знал, где сейчас находится моя мама, и сколько времени у неё займёт дорога домой. У мамы нет телепатического ранга, но помощники-телепаты, конечно же, есть. Они обязательно есть везде, во всех серьёзных службах.

Пока я снимала с консервации гостевую комнату, я думала. Между доктором и Сае, безусловно, искрило, но по какой причине, так они мне и расскажут, жди. И Сае ведь действительно был неправ, когда уклонился от карантина… Вон ему сейчас как плохо, а могло бы и не быть так плохо!

Я могла бы увидеть сама. Но от одной мысли, что тогда придётся опять иметь дело с переменчивой картиной, начинало подташнивать.

Когда я была совсем маленькой, я ведь так и жила, среди бесконечных, подвижных, не имеющий строгой формы блестящих линий. Они окружали меня, они касались меня, пытались проникнуть внутрь и – пугали до невозможности. Самые первые мои детские воспоминания – это ужас, разлитый вокруг, а я под тоненькой плёночкой защиты, такой тонкой и прозрачной, что кажется, будто она порвётся, вот прямо сейчас…

Намучилась со мной мама тогда… Как же, ребёнок без конца кричит и синеет от страха.

Теперь эти линии не имели надо мной власти. Я нашла на них укорот, выливая в картины.. и они почти избавили меня от своего присутствия. Но иногда принимались за старое. Как с синекрылой птицей.

Доктор Дженкинс утверждал, что эти видения, как он говорил, всего лишь часть некорректно пробудившейся паранормы. Но мне всегда казалось, что не очень-то они и видения, а что-то ещё. Часть мира, а не часть меня. Впрочем, я не любила спорить. Спор – это попытка доказать что-то, а зачем доказывать очевидное? Оно само по себе – доказательство. А если кто-то не видит, это означает только одно: кто-то не видит. Не умеет. Или не хочет. И, если честно, не очень-то интересно, почему.

Доктор Дженкинс помог активировать медицинский блок домашней нейросети. Собственно, состояние Сае не требовало срочной госпитализации, если будет соблюдать режим, то вылечится быстро. Ну, а если станет хуже, то скорая помощь окажется у моего дома в считанные мгновения.

– Буду жить, – усмехнулся Сае, выслушав слова Дженкинса. – Хорошо… наверное.

Я его не очень поняла, и решила, что это в нём говорит болезнь. Он уснул прежде, чем мы вышли из комнаты. Я почувствовала.

– Теперь ты, Дес, – доктор цепко взял меня за локоть. – Пойдём.

– Куда? – не поняла я. – Со мной всё в порядке!

– В кухонный блок, – объяснил Дженкинс. – Будем повышать уровень кофе в твоей крови. А то паранормального срыва мне здесь ещё не хватало…

– Какой ещё паранормальный срыв? – не поняла я.

– Тебе лучше знать. Пошли, пошли.

ГЛАВА 5

Упираться было бесполезно, кто я такая против взрослого высокого мужчины крепкого телосложения. Поэтому покорно дала себя увести на кухню.

Кофе у нас умеют варить все, я уже говорила. И дядя Элмер не исключение. Так странно с ним, как всегда. Когда он при исполнении, как вот с Сае, я вижу врача. А когда варит кофе в турке – друг нашей семьи, дядя Эл, тот, кого я знаю с детства…

Тонкий горьковатый кофейный запах с добавлением корицы и стимуляторов. Я знала эту комбинацию, она прямо полагалась мне из-за моей паранормы. Противно, но пить придётся, доктору Дженкинсу виднее. А вот мама любила, пила много и часто именно такой кофе, сама же себе и готовила, добровольно. Но ей иначе нельзя, у неё служба.

– Почему он, Дес? – спросил дядя Эл, ставя передо мной исходящую паром кружку.

– Не поняла, – честно призналась я.

– Ты никого не впускаешь к себе в душу, – объяснил он, внимательно меня рассматривая. – Ты терпишь рядом с собой меня. Ещё – свою маму. И всё. Саернтик – чужой, да ещё и не человек, но ты, тем не менее, приняла его. Почему?

– Он хороший, – ответила я.

– Я бы не сказал, – качая головой, ответил доктор. – Исходя из того, что нам о нём известно…

– Но он же не вне закона? – спросила я. – Не объявлен в розыск? Не приговорен к смертной казни.

– Боги Галактики с тобой, Дес, конечно же, нет! Иначе он не лежал бы в комнате у тебя дома.

– Этого достаточно.

– Не думаю. Есть поступки, которые по закону, конечно, не караются, нет такой статьи в юридической нейросети «Арбитраж». Но по совести… по тому, какую боль они оставляют… Саернтик может причинить тебе большую боль, Дес.

– Вы же не за меня боитесь, – ответила я. – Вы боитесь, что я как-то сорвусь. И вот это всё, что сидит в моих генах, что не удалось раскрыть и воспитать так, как положено, устроит маленькую локальную катастрофу. Потому и барьер у нашего дома. И, может быть, что-то ещё.

– Дес…

– Всё хорошо, дядя Эл, – устало сказала я. – Я с особенностями, конечно, но я не такая уж дура, и я всё понимаю.

Я держала в руках горячую чашечку с кофе и понимала, насколько заледенели мои пальцы: горячие бока чашки не обжигали, хотя должны были. Мне не страшны ожоги, их в принципе не может быть у человека с «горячей» паранормой, даже с такой слабенькой, как у меня. Но это не мешает чувствовать температуру, а я сейчас её не чувствовала.

– – Неважно, что и у кого когда-то было, дядя Эл. Важно только то, что есть здесь и сейчас. А Сае… он такой… не знаю… такой… ну, не знаю я… но он не злобный, не злой и не страшный, хоть и апарие, не человек. Несчастный он, может быть. В беде, возможно. Не знаю… мне кажется, мы должны ему как-то помочь.

– А потом?

– Потом он улетит, – пожала я плечами, так странно, доктор Элмер – взрослый,

– А ты, Дес? Что потом будешь делать ты?

– Хороший вопрос, дядя Эл, – признала я. – Но на него так просто не ответишь…

– Почему?

– У меня нет крыльев, – признала я неприятную правду. – Но ведь Сае болен и не может летать…

– Не ладишь ты со временем, Дес, – вздохнул Дженкинс с досадой. – Но, может, и к лучшему, как знать…

– А что такое время, доктор Дженкинс? – спросила я.

Вопрос родился сам собой и сорвался в холодный воздух сам собой, практически без моего участия.

– Хороший вопрос, Дес, – помолчав, сказал он. – А тебе вправду нужен на него ответ?

– Нет, – честно призналась я. – Не нужен…

Пошёл снег. Мягкий, мокрый, он косо ложился на дорожки и клумбы, и тут же таял. Почти как дождь. И только в свете фонарей можно было понять, что нет, всё-таки снег.

Середина осени.

Пора.

Время – замкнутый сам на себя пузырь, плывущий по безбрежным океанам Вечности. Нет прошлого, потому что оно ушло. Нет будущего, потому что оно ещё не наступило. Есть только я, я сама, здесь и сейчас. И рядом со мной есть сейчас дядя Эл и Сае. Мама. И все остальные.

У каждого носителя разума такой пузырь свой, вот сколько есть разумных во Вселенной, столько и времён, по одному на каждого… иногда они соприкасаются, бывает даже, сливаются ненадолго в один, потом расходятся снова. Бесчисленные дороги, линии, судьбы, без начала и без конца, свиваются, разделяются, снова сливаются, и толку оглядываться назад, и смысл смотреть вперёд. Ведь важно только здесь и сейчас, разлитое в универсуме.

Во всяком случае, его ты попробовать на вкусм можешь. Всё остальное – нет. Но я не думаю, что доктор Дженкинс, а вместе с ним и вся его инфосфера, понимают. Не потому, что глупы, а потому, что по какой-то причине не могут этого сделать.

Могли бы – давно бы поняли.

Я рисовала падающий снег – он летел над крышами зимнего городка, волшебного, из старых сказок и фильмов. Узкие улочки, красные черепичные крыши – таких сейчас нет нигде, кроме как в исторических и стилизованных под исторические художественных фильмах.

Метель кружила над улицами, танцевала в оранжевом тёплом свете наружных фонарей… а ближе к небу ясно было видно, что это звёзды осыпаются снежной метелью, падают из бархатной черноты глубокого космоса сплошной пеленой, чтобы растаять на газонах и клумбах. И просыпаться яркой алмазной крошкой в океан.

Тихий, спокойный, волшебный мир картины успокаивал и умиротворял. Город под куполом звездопада доверчиво раскрывался улочками, мостами и переходами. Хотела бы я однажды оказаться там?

Нет.

Это не моё здесь и сейчас. Мы соприкоснулись случайно. И подарили друг другу кто умиротворения, а кто защиту.

Когда последний штрих застыл отлившейся в синей краске волной, я почувствовала за спиной присутствие Сае. И удивилась, поняв, что он стоял там давно, смотрел, как я работаю, а я и не поняла ничего. Не поняла, что не одна.

– Очень красиво, – сказал Сае в ответ на мой взгляд. – Вы – талант, Дес.

Болезнь зажгла на его матовом лице багровые пятна. Кажется, моего гостя лихорадило снова.

– Разве вам можно вставать? – усомнилась я.

– Мне уже лучше.

– Не вижу.

– Мне правда лучше, – мягко, но настойчиво повторил он.

– Вам просто неуютно в комнате, одному, – заявила я. – Но вы ещё болеете, и лучше бы вам всё-таки прилечь. А ещё лучше поужинать. У вас есть какие-то пищевые предпочтения? Или противопоказания.

– Я не хочу доставлять вам неудобства, Дес.

Я лишь рассмеялась:

– Ну, что вы, Сае. Готовить будет кухня, нам надо только тщательно внести в программируемый блок все пожелания. С учётом оставленных доктором Дженкинсом рекомендаций, конечно же. Пойдёмте вниз… вы сможете?

– Смогу, – с достоинством сказал он.

И действительно спустился по лестнице строго самостоятельно, хотя я видела, как его шатает от слабости.

Варигрипп – противная донельзя болезнь. Даже в лёгкой форме она выбивает надолго: слабость, ломота в теле, в ушах звенит. Я подумала, что Сае – невысокий и хрупкий, как все летающие существа, и если он сейчас свалится, я его, пожалуй, смогу поднять и отнести на ближайший диванчик. Но, конечно, лучше будет, если он дойдёт сам. Незачем травмировать и без того раненую гордость звёздного гостя.

Как же он оказался у нас?

Если до пространства, в котором живут его сородичи, так далеко...

Кухня после некоторых мучений с подбором доступных аналогов выдала для начала суп (в графе «название» светилось «на усмотрение пользователя»). Выглядело аппетитно: синий рис, разваренный до состояния «взрыв на фабрике» – когда крупинки теряют форму, превращаясь в хлопья, кусочки белого и красного мяса, немного рыбы… Я опасалась, что будет пахнуть, как что-нибудь гентбарское, но нет. Пахло аппетитно: вполне себе человеческими специями. Шафран, базилик, красный перец…

Я даже рискнула плеснуть и себе, попробовать. Зря, слишком острое! Аж волосы в колечки завернулись, а во рту случился термоядерный взрыв, и всего от одной ложечки! Но Сае понравилось, уплёл всё в один миг, и ему сразу же стало легче, по глазам видно.

Болеть с пустым желудком – неуютно, я бы сказала. То ли дело, добрый ужин.

– Отлично, – сказала я. – Сейчас внесём это блюдо в список, и вы всегда сможете заказать его ещё раз. Может быть, вспомните что-нибудь ещё?

– Высокотехнологичный мир, – сказал Сае, посмеиваясь над самим собой же. – Вы даже не представляете себе, Дес, как мало в Галактике таких планет!

– Почему же? Аркадия – так называемый золотой лист по внутренней классификации Федерации. А там десятка четыре наименований… если только человеческие считать. Но есть и другие. Есть Гентбарис, например.

Про Гентбарис я знала, гостили у нас как-то вместе с мамой гентбарцы, недолго, правда. Давно или недавно, я уже не помнила, но зато в памяти задержался их язык, невероятно красивый, поющий, оставивший после себя впечатление хрустящего морозного узора на припозднившихся последних цветах…

– В Галактике миров куда больше, чем четыре десятка, – ответил Сае. – Самых разных.

– Вы видели их все?

– Не все, и даже не большинство. Жизни не хватит, побывать в каждом из них. Но настолько благоустроенных, как Аркадия, я, можно

– Наверное, вы просто не там летали, – предположила я.

Он внимательно посмотрел на меня, и мне стало от его взгляда слегка не по себе, но потом беспокоящее чувство пропало, Сае снова стал собой.

– Возможно, – сказал он чуть настороженно. – Возможно, я просто летал не там… Дес, скажите. Это важно. Что вы знаете о своей матери?

– Она – военная, – сказала я, пожимая плечами. – Служит где-то в Пространстве. Дома почти не бывает, но скоро прилетит.

– Да уж… – пробормотал Сае. – Что скоро, то скоро… Понимаете, Дес… я не знал, где я оказался…

– Если бы знали заранее, оказались бы где-то в другом месте, – кивнула я. – И умерли бы там от варигриппа. Доктор Элмер не сказал об этом, но ясно же и так: вы заразились не на Аркадии. У нас была эпидемия когда-то, давно, и после неё все случаи – исключительно завозные, никак не затрагивающие местное население.

– Вы меня удивляете, Дес, – помолчав, сказал Сае. – Не могу понять, как у… у такой женщины, как ваша мама, могла появиться такая дочь. Контраст… душераздирающий, я бы сказал. С вами как будто… в нестабильной сингулярности. Куда выкинет и как именно сплющит через секунду, ни за что не угадаешь.

Интересно. С сингулярностью меня ещё никто не сравнивал. Там такие красивые графики, в физике пятимерного пространства… Я как-то попыталась нарисовать один такой. Кажется, именно после этой попытки у нашего дома появился защитный барьер. Точно не помню, давно было.

– Вы обиделись, Дес?

– Нет, – удивилась я. – На что обижаться… Наверное, вы правы. А почему у моей мамы появилась такая я, никто не знает. Я должна была стать, как она, но что-то пошло не так. Никто не знает, почему и что именно, даже доктор Дженкинс. Мама – военная, а я – художник. Действительно, контраст, но что тут поделаешь. Так получилось…

– Так получилось… – эхом повторил за мной Сае.

Он сидел, ссутулившись, укрывшись крыльями так, что не видно было рук. Сразу было видно, какой он больной и несчастный. Я не удивилась тому, что он боялся мою маму, её многие боятся, я сама всегда привыкаю первые день-два, когда она возвращается. Но Сае же сам сказал, что с нею не ссорился!

Он бы ушёл, поняла я, наплевав на болезнь, если бы совершенно точно не знал, что тогда мама подумает о нём: испугался. Вот уж кого мама на дух не выносила, так это трусов. Хотя посмотреть ей в глаза решались не многие.

– Мама ничего не сделает вам, Сае, – сказала я. – Я ей не позволю.

Хотела утешить его, и не вышло ничего: он безрадостно рассмеялся:

– Дес, как вы её остановите? Вы не похожи на бойца. Разве что – какие-то скрытые умения… Но и так не сходится: характер у вас совсем не тот.

– А вы считаете, остановить кого-то можно только дракой.

Удивительно, сколько людей – и, как оказалось, не людей, – считают, что эффективное противостояние возможно только через битву. У животных, – возможно, в дикой природе ни у кого нет другого выбора, но мы ведь – носители разума, разве не так?

– Я ничего уже не считаю, – признался Сае. – Я запутался совсем.

– Вы совсем больны. Вам нужно прилечь… Принять лекарство по схеме доктора Дженкинса. Может быть, выпить сок или…

– Воды, – вздохнул он. – Просто воды…

Я всё же отвела гостя в комнату и дождалась, когда он уснёт. Ему было не очень-то удобно в постели, и я подумала, что он, наверное, любит спать, как крылатые гентбарцы, зацепившись ногами за спальную перекладину и укутавшись в крылья. Надо будет спросить, когда пойдёт на поправку. Сейчас-то какая ему перекладина, ещё свалится с неё и голову разобьёт. Пусть уже как-нибудь потерпит.

Потом я долго стояла у панорамного окна верхней террасы, давным-давно превращённой в художественную студию. Краски, кисти, холсты, готовые картины, наброски… надо бы принести сюда город с красными крышами и птицу… Вот ведь, сразу не сделала, потом забуду. И выйдет от этого какая-нибудь отменная дрянь. Картины всё же лучше держать в отведённом для них месте, а не разбрасывать по всему дому.

Но я стояла неподвижно и смотрела сквозь окно на снег, так и не сумевший набрать должной крепости. Он падал и падал, падал и таял, косые струи переливались в тревожном оранжевом свете фонарей. Ливневой снег, вспомнилось название. Можно выйти наружу, и он умоёт лицо как проливной дождь.

Уходить не хотелось. Ничего не хотелось. Потому что я думала о маме.

Она любила меня. По своему, как могла и как умела. Всегда возвращалась сюда, в наш дом, ко мне. Я знала, что ко мне. Сам дом не вызывал у неё каких-то особенных чувств. Её дом был там, где люди. Равные ей. Где-то в Просторе, на боевых кораблях, которыми она командовала. Она возвращалась и приносила с собой звёздный ветер, напоенный свирепыми битвами и пылью сгоревших солнц. Где-то там, на лезвии мира, пылало пламя далёких войн. И ни одна из них не докатывалась до Аркадии, потому что на их пути вставала моя мама.

Косые струи мокрого снега сложились на миг в её образ. Суровое лицо, пронзительный взгляд, короткие волосы, руки на поясе.

Жалела ли я о том, что не могла повторить мамин путь?

Струи ливневого снега то расходились, то вновь сходились, образуя мамину фигуру в броне, но без шлема. Вот вьются на ветру короткие волосы, и в них – огонь, призрачный, невидимый, чёрно-белый, как метельный вечер. Когда я была маленькой – чётко вспомнилось – я очень боялась такого огня. Подниму, помню, руку, поднесу к глазам, а пальцы в огне. И всё вокруг в огне, горит и не сгорает, ух, страшно-то как. Если включить свет, огонь пропадёт, затаится до поры, а потом снова вспыхнет.

Но тогда было детство, совсем маленький возраст, а сейчас-то что, чего мне бояться? Ведь это моя мама, она любит меня, и я люблю её.

Снег растворился в темноте позднего вечера, видно, заряд прошёл. Теперь накрапывал просто дождь, осенний, моросящий. И никаких фигур в нём мне больше не казалось, ушёл и страх, так же внезапно, как и появился.

Утро выдалось сырым, ненастным и ветреным, снова срывался снег. Мне не понравился подогрев дорожек,

Сае почувствовал себя значительно лучше, видно, лечение доктора Дженкинса помогло. Я сварила кофе нам обоим, и мы сидели на веранде, смотрели, как снова начался дождь и молчали.

Мне нравилось наше молчание. Оно было каким-то объёмным, что ли. Правильным. Зачем расспрашивать и лезть в души друг к другу с абордажными крючьями, когда можно просто молча сидеть рядом, отдавать своё тепло и чувствовать его тепло в ответ. Мне даже захотелось нарисовать такое молчание. И, чуть погодя, оно отлилось в картину: два силуэта в полумраке веранды, а снаружи мягко сыплет мокрый снег, звёздами растекающийся по лужам, оранжевым от света уличных фонарей…

ГЛАВА 6

Выставка для меня – сущее мучение. Каждая картина, даже самая неудачная – часть меня, часть моей души, и отдавать её в чужие руки… Я смирилась, за долгие годы. Я очень хорошо понимаю, что дом не резиновый, и собирать в нём старые, застывшие, картины, – идея неправильная и даже глупая. Но вот не люблю я выставки эти. Глаза б мои не видели, хотя моё участие в них минимально…

Два самых мучительных момента из всего: отобрать полотна и лично явиться в экспофорум, чтобы завизировать открытие павильона. Плюсы здесь, конечно, перевешивали минусы: я отбирала картины строго сама, я следила за их размещением и – не знаю, как, не знаю, почему, не знаю вообще, – моё кратковременное присутствие на открытии словно бы запечатывало события. Картину могли приобрести только те, кому я бы сама её доверила. Все остальные промахивались мимо. Мыкались по огромному комплексу, спрашивали про художницу Снежину, ради которой прилетели чуть ли не из-за края Вселенной, и не находили ничего.

Доктор Дженкинс объяснил, что так работает моя паранорма, но каким-то не очень уверенным голосом. И я поняла, что ни он сам, ни его инфосфера коллективно, толком не понимают, как же так получается и почему.

– Чем-то схоже с работой врача-паранормала, – объяснял доктор Элмер. – Ты каким-то образом отсекаешь неугодные пути, Дес. Как целители. Они ведь тоже ведут пациента мимо тех дорог, на которых его поджидает смерть… Собственно, твоя паранорма и медицинская из одного спектра, ничего удивительного…

Может быть, и так. Я не могла понять паранормальную физику, хотя пыталась. За сотни лет разработки паранорм у Человечества был накоплен изрядный опыт, подмечены закономерности, выведены законы… Но я не могла их осилить: не хватало интеллекта. Пыталась много раз, заходила с самых разных сторон, брала обучающие курсы, – не помогло. Как говорится, девственный снег моего невежества так и остался незапятнанным.

Но ведь в ряде случаев понимание и не требуется.

Я не хотела, чтобы мои картины попадали в руки недостойных, и они не попадали им в руки. А как именно это происходило с точки зрения науки разве так уж важно? Главное, результат, разве не так?

Но мысль о том, что скоро надо будет ехать в экспофорум, отравляла мне жизнь задолго до самой поездки. Я ещё никуда не съездила и ничего не сделала, а уже устала так, будто катила огромный камень в гору не первый день.

– Я могу съездить в экспофорум с вами, Дес, – сказал Сае, с которым я поделилась проблемой.

Случайно вышло. Он увидел, как уходит машина с моими картинами. Стал спрашивать. Слово за слово, вот и сказалось.

Болезнь уже не пожирала заживо моего удивительного гостя. Он перестал быть переносчиком заразы, о чём доктор Дженкинс не преминул объявить. То есть, с прогулок по Алополянску и вообще в пределах планеты запрет был снят. Но последствия: слабость, быстрая утомляемость, – всё ещё оставались, и летать на своих крыльях доктор не рекомендовал категорически.

– Не хватало ещё, – сказал Дженкинс ворчливо, – чтобы единственный на весь этот сектор пространства апарие свалился замертво на чью-нибудь крышу. Или утонул в океане. Похороним, конечно, по чести, но лучше бы обойтись без катафалка!

У меня руки задрожали при одной только мысли о том, что Сае может умереть. Как это? Он – и вдруг умрёт?! Солнце продолжит светить с неба, волны продолжат набегать на берег, будет дуть ветер, идти снег, упадут морозы, а Сае – не будет? Какая жуть!

Элмер Дженкинс остро взглянул на меня, но при Сае ничего не сказал, и я с тяжёлым сердцем стала ждать очередного разговора по душам. Через пару дней дождалась.

– Мне кажется, или ты влюбилась, Дес? – с обычной мягкой доброжелательностью поинтересовался он за чашечкой кофе.

Я поперхнулась горячей ароматной жидкостью и обожглась, впервые в жизни.

– Почему вы так думаете, дядя Эл?

– Опыт, – ответил он, слегка улыбаясь. – Я видел, как взрослели мои дети… и, знаешь ли, не заметить сходства между ними тогда и тобой сейчас – это надо очень постараться…

Я подумала, что не помню почти никого из младших Дженкинсов. Возможно, они все родились раньше меня и уехали из Алополянска прежде, чем я подросла достаточно для того, чтобы их заметить…

– Не знаю, – сказала я, отвечая на вопрос. – Не думаю… Любовь, она ведь предполагает присвоение… Об этом все и всегда говорят, это показывают во всех развлекалках, и в документальных видео об исторических персонажах – тоже. Если любишь, значит, объект твоей любви должен быть рядом, и хоть небо тресни.

– А с тобой это разве не так?

Коварный вопрос, настолько коварный, что даже почти смешно.

– Нет, конечно, – ответила я убеждённо. – Со мной не так…

Крылья должны летать. И подвешивать к ним тяжёлые гири в виде так называемой любви – преступление. Но этого я доктору Дженкинсу не рассказала, а он не стал спрашивать. Впрочем, я знала, о чём он беспокоится. О моей спящей паранорме, будь она неладна.

Давно доказано, что при сильных душевных волнениях скрытые способности дают мощный разрушительный выплеск. И чем слабее контроль над ними, тем сильнее выброс. А у меня, можно сказать, никакого контроля не было никогда, потому что самой паранормы, считай, что не было вовсе. Картины не в счёт. Между тем, геном содержит весь, положенный для пирокинетика высшего класса, набор. Все мои сверстники с той же генетической линией состоялись

И вот после того разговора с доктором Элмером Сае предложил сопроводить меня на открытие павильона в экспофоруме.

Его крылья покрылись коротеньким светлым пушком, – реакция на холод, как он объяснил мне; это нормально, – и теперь приобрели оттенок холодноватого, с осенней проседью облаков, неба… Сае стал ещё красивее, чем был, может, потому, что уже не болел. Здоровое существо, хоть разумное, хоть нет, всегда выглядит красиво, если не чувствует недомогания или боли…

– Если не хотите, Дес, то я не настаиваю, – сказал Сае, неверно оценив моё молчание. – Простите, что побеспокоил.

– Что вы, никакого беспокойства, – ответила я. – Если вам нетрудно, буду рада.

Я всегда приходила в экспофорум глубокой ночью, когда комплекс закрывался для всех посетителей. Подозреваю, из-за меня, и благодаря доктору Дженкинсу. Детали меня не интересовали, куда важнее была очень низкая вероятность повстречать кого-то незнакомого.

Эти гулкие коридоры. Ночная тишина и неподвижность. Никого на все этажи, сверху донизу. Леденящее одиночество, ничем не напоминавшее тёплое пространство родного дома… Я обрадовалась, что в кои веки раз попаду сюда не одна.

– У вас талант, Дес, – сказал Сае, рассматривая картины, занявшие свои места. – Но вы как будто тяготитесь своим даром, разве нет?

– Вы случайно не телепат, Сае? – помолчав, спросила я.

– Нет.

– Это хорошо…

– Не любите телепатов?

– Как вам сказать, – я сунула руки в карманы куртки. – Вот доктор Дженкинс, у него первый ранг. Я его уважаю и люблю, он давний друг нашей семьи, но… как бы сказать…

– Побаиваетесь, – подсказал Сае.

Он удивительным образом меня понимал. Как будто был таким же, как и я, хотя, конечно, не было у него пирокинетической паранормы. Я бы почувствовала, если бы была.

– Именно. Побаиваюсь. И вот они все такие, как он. Все они.

– Вы много телепатов видели, Дес?

– Не знаю… не помню… да ведь неважно, Сае! Каков один, таковы и другие. Разве что те, кто на третьем ранге, у кого интеграция в инфосферу слабая, они – да, отличаются в лучшую сторону… А у апарие есть инфосфера?

– Есть. Не такая мощная и развитая, как у Федерации, но есть.

– Почему вы не там?

Теперь пришла его очередь молчать.

– Надо учиться, – ответил Сае наконец. – Это сложно. Потом надо держать экзамен, а это ещё сложнее. Я не захотел.

– Но если паранорма есть, её нельзя оставлять без внимания…

– Проверяли, – неохотно ответил он. – Проверяют всех. Но не нашли ничего. В нашей семье никогда не рождались телепаты… Можно поставить имплант, телепатия легко адаптируется для бионических устройств коммуникации, так же, как и у Человечества. Но я не захотел.

Я не стала спрашивать, почему он не захотел стать телепатом и влиться в инфосферу своего народа. Не захотел, значит, была причина. А я, даже если сильно захочу, просто не смогу: все виды психокинеза при генетическом программировании не совместимы с телепатией. Кроме целителей, где была найдена золотая середина, да и то, если целитель начинал усиленно развивать себя в сторону повышения ранга, психокинетическая составляющая его паранормы угасала. Не до полного исчезновения, конечно же, но значительно. Поэтому среди врачей-паранормалов не было принято рваться на вершину ментального олимпа. Хотя, конечно, каждый решал этот вопрос для себя сам. Кто-то уходил в инфосферу. Кто-то отказывался от преимуществ телепатии полностью. Но большинство останавливались на середине.

Учёные-биоинженеры причину такой несовместимости до сих пор не знают сами. Я пыталась, опять же, воспринять последние достижения научной мысли в этом направлении, побилась головой о стенку собственного невежества, и сдалась. Не та у меня подготовка. При желании, можно было, конечно, разобраться. Терпение и труд, которые, как известно, всё перетрут. Но биоинженера, тем более, профессора репродуктивной медицины, из меня всё равно не вышло бы, так что оно того не стоило.

– Давайте пройдём наверх, – предложила я Сае. – Я вам покажу, почему этой осенью у нас в Алополянске так много туристов. Обычно сезон заканчивается с закрытием парусной регаты, но никто с планеты не улетел, и прибывают ещё новые.

– Вы меня заинтриговали, Дес, – ответил он. – Покажите.

От нашего павильона вверх уходил широкий пандус перехода на большую обзорную террасу. Мы шли, и под ногами слегка похрустывало: днём пролился короткий дождь, а к ночи подморозило. Слабый ветерок обдавал щёки приятным холодком…

– Вам не холодно? – спохватилась я, вспомнив, что мне-то слабый морозец нипочём, из-за паранормы, а вот Сае мог простыть и заболеть снова.

– Не беспокойтесь, Дес. Я посмотрел погоду прежде, чем поехать с вами…

Глубокой ночью жизнь в Алополянске замирает, всё-таки наш город сложно назвать туристической жемчужиной, работающей без оглядки на смену дня и ночи. Он знаменит парусными регатами, но все традиционные развлечения для гостей планеты располагаются дальше на восток по побережью. Там есть Снежанск со знаменитыми гоночными трассами. Есть Огневое, рядом с действующим вулканом, центр экстремальных видов спорта. Да много чего ещё есть… и практически все туристы отправляются с орбиты именно туда.

На террасе никого не было. Осветительные панели зажигались под нашими ногами и тут же гасли, чтобы не портить вид на небо лишней засветкой. Телескопы уже стояли на своих местах, отключенные до поры и укрытые защитными чехлами.

Я безошибочно нашла среди прочих звёзд Лазурную. Голубой гипергигант, чьи пышные похороны скоро окрасят небо в фантастические цвета космической смерти…

– Смотрите, Сае. Синяя звезда почти в зените… Она уже мертва. Умерла много лет тому назад, превратилась в сверхновую. Но свет её гибели придёт к нам только сейчас. Этой осенью. В информе можно посмотреть прогнозируемое начало... Ради этого и собираются в наших городах несметные толпы.

Он долго молчал, смотрел в небо. Потом сказал, чуть грустно, с лёгкой усмешкой:

– Не хотел бы я, чтобы финал моей жизни превращали в карнавальное посмертие.

– Мы не звёзды, Сае, – заметила я.

– Это верно.

– А я думаю… Вот так живёшь, как Лазурная на этом небе, и не знаешь, что давно уже умерла. И все ждут… последней вспышки. А её всё нет и нет, и скорей бы уже появилась, потому что ожидание утомляет.

– Но вы ведь живы, Дес, –

Я прикусила язык. Сболтнула лишнего, а, спрашивается, зачем? Зачем ему это надо, звёздному страннику? Он появился здесь случайно и ненадолго. Как появился, так и уйдёт, так же случайно, но – уже навсегда. У горько-морозного ощущения была повелительная ясность предвидения. Он уйдёт, а я останусь, чтобы помнить его.

– Неважно, Сае, – ответила я, отстраняясь и обхватывая себя за плечи. – Я ведь не о себе...

Слишком близко. Вот в чём дело. Слишком близко я его к себе подпустила. Доктор Дженкинс спрашивал, не влюбилась ли я, а я решила, что не стану нагружать крылья гостя камнями своих чувств. Кто бы мне объяснил тогда, насколько сложно будет удержаться!

Когда тебя понимают. Когда молчат с тобою вместе и когда говорят. Мне ни с кем ещё не бывало настолько спокойно, как сейчас с Сае. Он видел меня. Он меня слышал. Достаточно для счастья, я считаю.

Неподвижный безветренный воздух, наполненный солёными запахами океана. Темнота, тишина, холод. Мир в круглом шаре из бархатно-звёздной тиши...

Я забыла, что нахожусь не дома, за что и поплатилась тут же.

Снизу поднялась на террасу весёлая компания, и будь я одна, они бы просто прошли мимо, правильно не заметив. Но я была не одна, а на нас двоих паранормального щита не хватило. Потому что я всегда пользовалась им почти бессознательно и не умела прикрывать кого-то ещё, кроме себя. Навыкам пассивной защиты учат на специальных курсах, но только людей с активной паранормой. Меня бы туда не взяли при всём желании. Оно как-то проявлялось у меня само по себе: я не хотела, чтобы меня замечали те, кому не надо, и они меня не замечали. А объяснить, как именно так получается, я не смогу никогда, даже доктору Дженкинсу…

Но нас было двое, и весёлая компания ожидаемо к нам прицепилась:

– О, девочки!

– Привет, девчонки!

– Познакомимся?

Туристы. Люди, в смысле, представители Человечества. Молодые парни. Им хорошо, только девушек для полного счастья не хватает. А невысокого Сае с его крыльями, сложенными в виде плаща, легко принять впотьмах за девушку…

– Пойдёмте отсюда, – шепнула я своему спутнику. – Быстро!

– Почему? – не понял он. – Мы были здесь первыми, и нападаем не мы.

– И они не нападают, только дурачатся. Пойдёмте же! Пока до беды не дошло…

Ах, если бы мы ушли сразу! Но мы замешкались, и стало слишком поздно.

Пятеро. Полукругом впереди, а сзади нас – парапет, и вниз до фатального соприкосновения с землёй несколько десятков метров, и Сае нельзя летать, он ещё слаб после болезни. Мне стало очень нервно, я не люблю, не люблю незнакомые лица, даже одно вынести сложно, а тут их было пятеро. Громкие. Шумные. Весёлые. И не уговоришь их. Не объяснишь. Они глухие, они не услышат, не поймут ничего. Не успеют.

Страх пеленал меня плотным коконом. Что-то будет!

***

Я сама не заметила, как оказалась у Сае за спиной. Он был меньше меня ростом и тоньше. Но он слегка распахнул крылья, и сразу же словно вырос чуть ли не вдвое. Пятерым крепким парням полагалось бы смотреть сверху вниз на хрупкого апарие, но вышло ровно наоборот. Впечатляюще, я бы сказала.

– Уходите, – холодно, чётко выделяя слова, выговорил Сае. – Пожалуйста, уходите.

Может, будь наши противники старше или трезвее, они бы и вправду ушли. Но им вряд ли исполнилось больше восемнадцати или даже семнадцати, они явно пользовались успехом у девушек – были все, как на подбор, статные и красивые, может, даже из какой-то военной школы, таких всегда девчонки любят… во всяком случае, такой сюжет часто показывают в любовных развлекалках… и тут вдруг с разгона налетели на отказ… Обидно!

– Да ладно тебе ломаться, красивая! – парень так и не понял, что перед ним вообще не девушка.

Он протянул руку, взять Сае за плечо – нет, о насилии он, в силу природной глупости, не думал, просто ему захотелось, опять же, по глупости обозначить, кто тут главный. И получил крылом по лицу – свист, удар, звук упавшего на пятую точку тела.

– И не вставай, – посоветовал ему Сае, держа крыло острым краем к поверженному.

Вдоль кромки летательного полотна разгоралось зловещее багровое сияние.

ГЛАВА 7

– А, так ты мод, – обрадовался парень, отнимая руки от лица.

Через переносицу у него вспухала багровая полоса, в точности повторявшая зигзагообразный край крыла апарие. Не рана, нет. Ушиб. Даже удивительно, что после такого у дурака нашлись силы подняться…

– Стефан, не надо! – сразу двое из компании попытались образумить друга. – Стефан, пошли отсюда лучше.

– Идите, если так уж дрожите, тряпки влажные! – огрызнулся Стефан, вскидывая кулаки, мгновенно окутавшиеся алым пламенем пирокинеза, и кивнул Сае. – В эти игры отлично получается играть вдвоём, не находишь?

И тут мир натянулся, как струна, зазвенел и лопнул, распадаясь на множество линий, как в паранормальном скане.

– Нет! – закричала я – Нет, нет, нет!

Но напрасно было теперь всё. Линия Сае осталась на месте, линия Стефана скользнула по касательной, сначала заворачиваясь в спираль, а затем разжимаясь, уходя куда-то в сторону и там теряясь.

Я знала уже, что это такое. Незастывшая картина, только не в красках, а в чужих судьбах. И нет, не про повернувшее вспять время. Время обратного хода не имеет даже для таких, как я. Новый узор вместо прежнего, новые связи, новые изгибы, новые… дыры… Нет!

Не хочу!

Не надо!

И линии вновь приходят в движение.

Остановитесь!

Не хочу!

Новый паззл – вместо старого.

Нет.

Паранормальное зрение ушло так же внезапно, как и возникло. Картина… застыла. Так, как сложилась. Теперь уже навсегда.

Я обнаружила, что цепляюсь за Сае, как утопающий за последнее средство спасение, а он спрятал меня в свои крылья. Укрыл от всего

От полицейской сирены. От страшных голосов снаружи.

–Молодёжная драка… есть пострадавшие…

Реальность воспринималась рвано, обрывками. Так бывает, когда стоишь на высокой скале, а внизу проплывают ослепительно-белые облака, и иногда облачный покров рвётся, открывая окна в нижний мир… Вот синяя гладь неспокойного океане… вот идущий галсами против ветра яркий спортивный парусник… вот кусочек берега… а вот всё скрылось и снова перед глазами плотная, не проницаемая для взгляда, пелена.

–Тысяча галактических чертей, да

Мне кажется, или в голосе полицейского отчётливый испуг? Чего он боится, ведь всё уже закончилось, застыло, всё уже, всё…

…ну почему именно в моё дежурство…

…Так это та самая Десима?!

... угу, она… за что мне это?! Именно мне?

– Вызовите доктора Элмера Дженкинса. Немедленно.

Голос Сае надо мной, непререкаемый и властный, я никогда не слышала, чтобы он разговаривал так… а теперь услышала.

Всё когда-нибудь случается в первый раз.

– Уже вызвали. Держите её, пожалуйста, держите. Вроде у вас получается… Что за день!

Тишина. Темнота. Бархатное тепло – крылья у Сае изнутри нежные и мягкие, как огневой шёлк из Зеленодола… Я закрыла глаза и вбирала родное тепло всем телом, не в силах пошевелиться и нарушить застывшее время. Субъективно минула вечность, не меньше, прежде, чем я услышала голос доктора Дженкинса. Он назвал меня по имени:

– Дес. Выбирайся на волю, здесь уже никого нет.

Совсем никого? Я всё ещё чувствовала чужое присутствие, и не очень поверила.

– Никого, Дес, никого, – успокаивающий уверенный голос, знакомый с детства. – Только ты, твой крылатый друг и я.

Выглянуть из-под уютного крыла я рискнула не сразу. Но прятаться всю жизнь ведь не будешь. Да и приступ уже уходил: вокруг реально не было никого чужого, паранормальное восприятие показывало это чётко.

– Вам не надоело, Дес? – спросил Сае, отводя крылья за спину.

Холодный ветер от движения крыла смёл с лица чёлку, и я вспомнила зловещее алое свечение по самой кромке летательной конечности. Сейчас не светилось ничего. Не паранорма, я бы почувствовала сразу. Нет… скорее всего, какой-то боевой имплант.

– Что? – не поняла я вопроса, который догнал моё бедное сознание не сразу.

– Не надоело дрожать каждый раз, когда вы сталкиваетесь с внешним миром?

– Не так резко, Саернтик, – предупредил Дженкинс. – Девочка всё ещё в шоке…

– А вам не стыдно?

– Мне?!

– И вам лично тоже.

– За что?

– Я никогда не поверю, – холодно заявил Сае, – что цивилизация, создавшая мощную инфосферу, объединившую телепатов различных рас, восемь веков развивавшая ментальные технологии, не придумала ничего, способного купировать проявления вторичного аутизма, обусловленного нестабильной паранормой.

– На самом деле, решение есть, – медленно выговорил доктор Дженкинс. – Экспериментальное – пока! – но – вполне перспективное. Просто данных всё ещё недостаточно, но рискнуть можно.

– Тогда какие проблемы?

– Капитан Мора Снежина, для начала. Десима – её дочь.

Они говорят обо мне в третьем лице, поняла я. Как будто я вещь или меня здесь нет. Но я же есть. Я живая!

А тогда зачем ты устроила то, что устроила? Могла ведь не тащить Сае на крышу, прекрасно зная, что тут кто-нибудь да появится, так или иначе: туристический сезон в разгаре. Показала бы Лазурную с крыши нашего дома, её оттуда прекрасно видно. Нет, вышла в мир. Зачем? Чтобы нарваться на неприятности и кого-нибудь покалечить? У меня не нашлось ответа.

– Так, друзья, – решительно заявил Дженкинс. – Возвращаемся в дом. И продолжаем беседу там. Здесь не место и не время.

Не поспоришь. Поэтому я позволила себя увести, но всё равно спотыкалась и оглядывалась. Что-то осталось на этой площадке такое. Что-то, чему я не могла подобрать слова. Но оно ушло из меня и осталось там. Разбилось. Растеклось. Не склеить и не собрать. Ощущение потери казалось настолько объёмным и горьким, что на глазах сами собой вскипели злые слёзы. Я не дала им пролиться, не хватало ещё, чтобы Сае видел, насколько я раскисла. Но они всё равно катились внутри меня…

Позже, вспоминая случившееся, я поняла, что оставила за спиной собственное беззаботное детство.

Вопрос Сае «вам не надоело дрожать, Дес?» упал точно в центр застывшего в полном безветрии ночного пруда. И по гладкой поверхности начали расходиться круги, искажая точное отражение звёздного неба на водной глади. Пока безобидные и слабые, но что будет, когда они ударят в берега, ни понять, ни спрогнозировать я тогда не сумела.

Потом мы пили кофе, втроём. Кофе сварил доктор Элмер. Я не посмела ослушаться. Хотя больше всего на свете мне хотелось сейчас упасть в постель, сунуть голову под подушку и решить, что меня больше нет.

– Вообще говоря, – сказал Дженкинс, – вам, Саернтик, вовсе не обязательно вовлекаться во всё это. Да, одна очень сложная девочка почему-то доверилась вам, чужаку, да ещё и не человеку, но вас это ни к чему не обязывает абсолютно.

– Хотите выставить меня с планеты? – понимающе усмехнулся Сае.

Он поставил локти на стол, сцепил пальцы и положил на них подбородок. Какой человеческий жест, однако! Во мне шевельнулось слабое желание его нарисовать. Прямо сейчас. Получилось бы хорошо… наверное…

– Молчи, Дес, – строго велел мне доктор Элмер. – Кто-то недавно рассуждал о присвоении… а теперь вроде как готов поступиться собственными же словами.

Я проглотила возмущение, живо вспомнив недавний разговор про любовь. Проклятье, а ведь со стороны выглядело именно так!

– Выставлять вас с планеты никто не будет, Саернтик. Но если вы решите… улететь сами, препятствовать вам мы не станем. В конце концов, это не ваша жизнь и не ваша беда, вы здесь случайно.

– Я останусь, – немедленно заявил Сае, ни на мгновение не задумавшись.

О, как я была благодарна ему за такое стремительное решение!

– В таком случае – опять же, вы не обязаны, – не согласитесь ли вы на время стать моим помощником? С оформлением на временную должность младшего медицинского сотрудника по всем правилам.

– Без телепатии, – непримиримо заявил Сае.

– Без неё, – заверил Дженкинс. – Но если вы всё-таки откажетесь, тогда вам придётся покинуть дом Снежиных. Вы уже здоровы, не являетесь распространителем заразы, можете жить, где угодно…

– Я останусь. Или уйду. Но только если этого захочет сама Дес. Всё, что вы пожелаете, Десима. Как пожелаете.

Прямое обращение застало меня врасплох.

– Я не хочу цеплять к вашим крыльям гранитные камни, Сае, – начала было я.

– Это не камни, – отмахнулся он.

– Тебе ведь надоело дрожать, не так ли, Дес? – вернул доктор Элмер слова Сае, сказанные на той площадке, будь она неладна.

– Знаете, дядя Эл, – задумчиво выговорила я, – наверное, да. Надоело. А… те парни… никто не умер?

И замерла, ожидая

– Нет. Никто из них не умер, Десима.

Вот когда отлегло от сердца! Серьёзно, даже легче стало дышать.

– Я хочу… хочу научиться, – сказала я. – Хочу перестать… бояться… и калечить людей. Но… что скажет моя мама? Она ведь скоро вернётся…

Сае чуть усмехнулся, и я вспомнила, как он назвал маму «страшной женщиной». И добавил, что он с ней не ссорился… Не поладят они, обречённо поняла я. Мама не потерпит. А сам Сае… Я вспомнила, как он укрыл меня крылом, и готов был ввязаться в драку без рассуждений. С пирокинетиком, а они же все военнообязанные и драться их с детства учат. И меня учили, только с меня толку никакого не вышло, оно и понятно, почему.

Доктор Дженкинс свёл кончики пальцев. Думал, говорить или не говорить… Я видела.

– Что-то случилось? – острый укол тревоги за маму едва не подбросил меня на месте. – Что-то случилось с моей мамой?!

У мамы такая профессия, что случиться может, что угодно. Я никогда об этом не задумывалась, а стоило бы. Может, теперь не холодели бы так вспотевшие со страху ладони.

– Ничего не случилось, – мягко выговорил Дженкинс. – Просто она… как бы сказать. Получила очень выгодный контракт, от которого не смогла отказаться. Полагаю, капитан Мора Снежина вернётся домой позже. Возможно, к середине зимы, на Снежные Горки.

– Она не присылала мне письма… – растерянно выговорила я, проверив почту на личном терминале.

– Пришлёт ещё, не волнуйся, – уверенно сказал Дженкинс. –

– Вообще-то у нас за такое бьют обувью, – неодобрительно высказался Сае. – С ноги и из воздуха!

– А у нас, – медленно выговорил доктор, – говорят иногда: вам шлем с функцией дополненной реальности или всё-таки в реальности ехать? Саернтик, ещё раз: вы можете отказаться. Вы – гость, проблемы Десимы – не ваши проблемы. И с Морой не встретитесь, уж мы позаботимся об этом.

– Умеете вы мотивировать, – сухо ответил Сае. – Но я уже сказал, что остаюсь. Сколько ещё раз мне повторить то же самое, чтобы вы перестали переводить попусту моё и ваше время?

Я молчала. Не то, чтобы я потеряла нить разговора, но… Я, кажется, поняла, о чём говорил Сае: мама получила новый контракт, но о моих проблемах ей не сообщили, дождались, когда она контракт завизирует. А теперь она не может нарушить свои обязательства без серьёзных последствий. И когда до неё дойдёт, что в доме что-то не так, вернуться она не сможет, во всяком случае, быстро. Что-то подсказывало мне, что новый контракт уведёт маму ещё дальше от аркадийской локали, чем нынешний.

Проход сквозь гейт пересадочной станции мгновенен, но манёвры в пространстве требуют времени. К Аркадии невозможно выйти напрямую из дальнего космоса, только через пояс дальних пересадочных станций, на периферии нашей планетарной системы. И воспользоваться прибывшему извне кораблю внутренней системой пересадок тоже нельзя: добро пожаловать на пассажирские рейсы… Всё это время. Дни. Недели.

Доктор Дженкинс опасается конфликта с моей мамой. Мне самой становится нехорошо, стоит только представить себе, как она смотрит на меня – осуждающе и с укором. Но она ведь порадуется за меня, когда увидит, что я умею держать себя в руках и никого больше не боюсь? Мама меня любит, вне всяких сомнений. Она, конечно, обрадуется…

– Дес, – сказал доктор Дженкинс, касаясь кончиками пальцев моей руки. – Теперь тебе нужно вспомнить всё, что произошло только что. Это важно. Это поможет… – он запнулся, но тут же продолжил, – поможет тебе самой в том числе.

– Хотите прочитать моё сознание? – напряглась я.

– Только то, что ты сама пожелаешь показать. Мы понимаем, тебе нелегко. Но всё же придётся пережить немного неудобства. Ради твоего же блага, поверь.

Поверь. Элмер Дженкинс, – дядя Эл, чёрт возьми! – никогда меня не обманывал, но на первом ранге твоя голова тебе уже не особо принадлежит, а к тем, другим у меня доверия особого не было никогда. Хотя они тоже не причинили мне никакого вреда, если вдуматься… А ведь могли, наверное.

Пришлось вспоминать. Всё, заново. Как Сае предложил поехать вместе со мной в павильон. И как я решила подняться наверх, показать ему Лазурную. И как появились те, пятеро. И что случилось потом.

Потом я сидела, держала руки на столе, хорошо запомнился контраст между тёмной деревянной столешницей и моей кистью. Красивое сочетание цветов, но не очень живое, и нарисовать я бы не взялась. А вот запомнить – запомнила. Сае приобнял меня крылом, и я снова чувствовала упругую, сильную нежность и, может быть, именно поэтому те линии, скрутившие нападавшего на Сае пирокинетика, не ожили снова, остались застывшей картинкой из блестящего металла.

– Очень чёткий паранормальный скан ситуации, – сказал Дженкинс. – Дес, возможно, тебе придётся поучиться какое-то время в медицинском колледже.

– Стать врачом? – спросила я невесело.

Какой из меня доктор. Смешно же.

– Нет, эта профессия тебе по психопрофилю не подходит, к сожалению. Но базовые навыки пригодятся, контроль, опять же, в учебных заведениях паранормальной медицины всегда ставят самым лучшим образом. Не в армейские же обучающие курсы тебя отдавать! Вот уж где совершенно точно нечего тебе делать…

Тут я согласилась безоговорочно. Какая из меня армия… Хотя мама, наверное, одобрила бы.

***

– …необратимо. Пиронейронная сеть не просто повреждена, она отмерла полностью. Впервые такое вижу.

–И что теперь?

–Юноша утратил паранорму безвозвратно.

–Восстановить никак нельзя?

–Невозможно. Ему придётся учиться жить, как обычному человеку. Как натуральнорождённому…

***

Я просидела на камне у океана до утра. Осенью солнце поднималось из-за гранитной скалы, а не из-за крыш дома, но сначала небо светлело, из бархатно-звёздного превращаясь в синевато-звёздное, а потом уже и в голубое, с оранжевой и лиловой полосой зари. Звёзды постепенно угасали, кроме Лазурной, которую хорошо было видно и на дневном небе.

Ветра не было, стояла звонкая, приправленная морозцем, тишина, и волны не бросались на пляж, в яростной надежде сокрушить его уже наконец, а смирно лизали берег, тихо шипя.

Вместо страха пришёл покой, вместо смятения – безмятежность нового дня. Я словно перестала быть, разлившись в окружающем пространстве бесконечной эфирной сущностью. Не было мыслей, не было чувств, не было ничего. Хотелось

Но миг единения с миром уже уходил, я чувствовала. Я могу ещё долго сидеть неподвижно, обхватив колени руками, ничего не делая и ничего не желая, но то, что уходит, скоро уйдёт совсем, и назад его уже будет не вернуть.

Сае бесшумно появился из-за моей спины и сел рядом, на соседний камень, кутаясь в крылья. Ветер слегка шевелил его волосы, и я подумала, что он неспроста решил остаться рядом со мной. Несмотря на то, что совсем чужой, и даже не человек. Несмотря на маму. Была и у него какая-то боль, схожая с моей, и унять её можно было только вместе с моей.

Если я спрошу, он ответит. Но я знала, что спрашивать не стану ни за что. Расскажет сам, если захочет. Или не расскажет.

Я уже говорила, нам с ним хорошо было молчать обо всём на свете…

***

–На этот раз ты так просто не отвертишься, Элмер! Твоя подопытная крыска искалечила моего единственного сына, и я этого так не оставлю!

–Это случайность, которой могло бы и не быть, Денис.

–Ещё скажи, что она – несчастная жертва!

–Десима Снежина – жертва, ментальный скан подтверждает, нейросеть «Арбитраж» вынесла оправдательный вердикт.

–Ваши ментальные сканы – сказочка для натуральнорождённых лопухов!

–Хочешь оспорить вердикт?

–Нет!

–Правильно, потому что проиграешь.

–Но мой сын!

–Может быть, твой сын в другой раз будет хорошенько думать прежде, чем продолжать приставать к девушке, которая сказала ему чёткое и внятное «нет»? Знаешь, это ведь можно провести и по статье «попытка изнасилования»…

–Угрожаешь? Ты – мне – угрожаешь, Элмер Дженкинс?!

–А как ты сам думаешь?

***

Сае нашёл забавной новость об уходе в отставку адмирала объединённого локального флота Аркадии Дениса Кострова. По необъясняемым причинам. И по собственному желанию. Сам адмирал никак не комментировал своё решение, воспользовавшись правом на тайну личности, но Сае явно испытывал тихое счастье. Каждый раз, когда новостная лента выдавала заголовок, он улыбался. Его улыбку я бы оценила, пожалуй, как отменно кровожадную. Добра в ней не было ни на грамм. Мой гость, наверное, вот так улыбался своим врагам, когда сходился с ними в рукопашном бою не на жизнь, а на смерть…

– Что вам сделал наш адмирал? – спросила я, не выдержав загадочности момента.

– Мне – ничего, – невозмутимо ответил Сае, но снова улыбнулся.

– А почему тогда вы радуетесь?

– Вы, пожалуй, не поймёте, Десима, – ответил он, в замешательстве коснувшись лба кончиком крыла – точно так же, как потёр бы переносицу пальцами человек. – Пока не поймёте. Но, скажем так, адмирал Костров повёл себя… эээ… не очень порядочно в одном вопросе. Я некоторым образом стал… случайным свидетелем, и был неприятно удивлён, насколько лоск цивилизации и высокая военная должность могут быть поверхностны, если настройки личности у носителя разума оставляют желать лучшего. Такое случается и у нас! Вы, Человечество, вообще очень похожи на нас. Только разве что бескрылые, ну, да это не так важно, как оказалось. В общем, адмирал Костров получил своё по праву. Ему позволили уйти с должности, не теряя лица, исключительно в память о его прошлых заслугах. Полагаю, он и вовсе покинет Аркадийскую локаль. Если уже не покинул.

Звучало не очень хорошо. Я не могла объяснить, почему мне не нравится всё это. Оно мне просто не нравилось.

– Всё равно, – сказала я наконец. – Радоваться чужим неприятностям – это как-то нехорошо.

– Не берите в голову, Десима, – мягко выговорил Сае, слегка касаясь ладонью моей руки. – Уж вам-то беспокоиться абсолютно не о чем.

Я решила ему поверить.

Хотя что-то всё равно продолжало звенеть, как натянутая струна.

ГЛАВА 8

Зима пришла после долгих дождей, которые, казалось, никогда не закончатся. Но однажды я проснулась и сразу почувствовала ту особенную мягкую тишину, какая всегда сопровождает падающий снег.

Ещё бы! Снежинки не барабанят в откосы, не льются по водостокам говорливым ручейком, не бегут по дренажным канавкам. Они просто падают, мягко, неспешно… мохнатые, крупные…

Я торопливо переоделась и выбежала из дома навстречу снежной сказке. Босиком – прямо в рыхлую, приятно щекочущую подошвы белизну. Слабой ветерок окатил лицо солёными запахами океана, разбавленными ванильной ноткой начавшейся зимы.

Самое замечательное время года! Осень уже ушла, но до трескучих морозов ещё далеко. Впереди – много мягких, выбеленных до жемчужного сияния дней. Из всех красок можно выбрать только одну, чёрную. Белая уже есть – сам холст, а разная насыщенность чёрного даст все необходимые оттенки серого, от прозрачного, почти белого, до чернильно-чёрного, как сама первозданная Тьма.

– Мне на вас смотреть холодно, Десима, – сказал Сае, останавливаясь рядом.

Он заказал себе тёплую одежду, и она его ощутимо полнила. А может, он просто окончательно уже поправился после болезни и вернулся в форму, как знать. Впрочем, я до сих пор не видела, как Сае летает. Может, опасается, что непривычная одежда помешает полёту, а падать с высоты всегда неприятно, с крыльями ты или без…

– Я генетически адаптирована к холодам, – ответила я. – Алополянск ведь изначально строился военными-пирокинетиками, вышедшими в отставку. А в их понимании, чем холоднее, тем лучше. На Старой Терре, где изначально жили люди с «горячей» паранормой, до сих пор ледяной век…

– Вы хотите побывать на Старой Терре, Десима? – вдруг спросил Сае.

Я задумалась.

Старая Терра. Материнская планета Человечества. Мир, полный снега, льда и солнечного света… Место, откуда родом мы все, люди.

«Горячие» ели, отдающие в морозный воздух тепло. Алые и фиолетовые шишки на седых колючих ветвях: потом они потускнеют, приобретут тёмно-коричневый оттенок и в них вызреют семена. Ледяное синее небо с просверками перистых облаков, за которыми придёт очередной буран…

Я буду там!

Я ещё не знала, как, не знала, когда, не понимала, почему. Но уже чувствовала – и у чувства была повелительная ясность предвидения – я буду там!

– Я буду там, – ответила я на вопрос Сае.

Но не стала продолжать. Почему-то я знала, что буду там одна. А где тогда будет Сае? Может быть, он не захочет посещать ледяную планету.

– А вы, Сае?

– Хотелось бы мне увидеть легенду, – задумчиво ответил он. – Я наслышан о Старой Терре.

– Вы ведь не связаны никакими обязательствами? – спросила я с надеждой. –

– Я подумаю, – уклончиво ответил Сае, и я решила оставить тему.

Он не любит холод, это уже очевидно. Начну настаивать, нехорошо выйдет. Как будто я навязываюсь. И требую. Нехорошо.

Вечером я рисовала снег, когда пришло сообщение от доктора Дженкинса. Такой особый сигнал от личного терминала, сама настраивала, чтобы не пропускать важные входящие.

«Завтра мы отправимся в обучающий центр при колледже паранормальной медицины, – гласило сообщение. – Будь готова к обеду, Десима».

Меня кинуло в жар: уже! Но…

Был ли у меня другой выбор?

***

Обучающий центр находился за пределами Алополянска, к северу. Там уже лежала настоящая зима, а не наш утренний снежок, стаявший к обеду. Суровое место: скалы, скалы, камни, фиорды. Из цветов – белый, серый, свинцово-серый. И внезапно глаз цепляется за ярко-оранжевыую метёлку камнеломки, проросшей сквозь трещину в скале… А если приглядеться, то таких ярких пятен найдёшь вдосталь. И не только оранжевых, но ещё и синих и фиолетовых…

Камнеломка – так называемый «горячий» цветок, эндемик Старой Терры, попал к нам вместе с первыми колонистами и адаптировался. Паранорма пирокинеза не позволяет растениям выделять огонь, зато они выживают в самые лютые холода и цветут обычно в зимы. Длинные соцветия обходятся без насекомых: пыльцу прекрасно разносит ветер. Семена, снабжённые пушистым «парашютиком» тоже. Оттого и увидеть цветок можно даже в самых странных и, казалось бы, совсем не подходящих для растения местах.

– Пойдём, Дес, – мягко сказал доктор Дженкинс, беря меня под руку. – Пойдём, не отвлекайся. На обратной дороге рассмотришь.

Раньше я бы, пожалуй, поспорила. Цветок по дороге туда и цветок по дороге обратно – это разные цветы, даже объяснять не хочется, почему. Минимум – солнце сдвинется, тени лягут уже иначе.

Узкая тропа привела нас наверх, где уже стоял небольшой домик. Индвидуальные занятия по контролю над паранормой всегда проводились в уединении. Чтобы посторонние не пострадали. Поэтому Центр подготовки занимал такое большое пространство на карте. Система защиты требовала простора…

Паранорма ведь может проснуться не только у генетически модифицированного человека, в заданном, заранее известном возрасте. Она иногда приходит спонтанно и сопровождается порой серьёзными разрушениями. Телепаты стараются выявлять тех, кто склонен к подобному, но успевают не всегда. Тесты проходят все дети в любом случае. В пять лет, в двенадцать и в шестнадцать. Взрослые – по желанию…

Нас встречали.

Маленькая, – меньше меня ростом! – женщина в возрасте с зелёным значком целительской паранормы на воротничке. Я напряглась, ожидая, что меня сейчас снова раздавит паникой, как всегда при любой встрече с любыми незнакомцами. Но паника не пришла, только слегка вспотели ладони.

– Десима, это доктор Хименес, целитель первой категории, – представил женщину Дженкинс. – Доктор Хименес, это – Десима Снежина, о которой я вам рассказывал…

– Рада знакомству, Десима, – сказала женщина, протягивая мне руку.

У неё оказался неожиданно сильный, низкий голос. На контрасте с хрупким телом – впечатлило.

Но руку ей в ответ протягивать я остереглась. В ней жила опасная сила. Целитель первой категории? Если бы только это… Было что-то ещё, а что, я уловить не смогла.

– Пойдём, Десима, – доктор Хименес ничуть не обиделась на моё недоверие.

Я оглянулась на своих спутников, Сае и Дженкинса. У Сае был такой вид, словно он хотел отправиться вместе с Хименес вместо меня. Но доктор Элмер лишь кивнул:

– Иди, Дес. Не бойся. Мы подождём в другом месте, таковы правила. Но если ты захочешь прервать занятие, просто скажи, и доктор Хименес тут же вызовет нас.

Такая от него исходила уверенность, что невозможно было не успокоиться…

Внутри оказалась просторная круглая комната с круговым панорамным окном. Силовое поле, тонкое, едва ощутимое, очень похоже на защитный барьер у нашего дома, но всё же другое. Если его убрать, зима и ветер пройдут через комнату насквозь… вот только убрать не получится иначе, чем командой через интерфейс.

– Страшно? – участливо спросила доктор Хименес, внимательно за мной наблюдая.

– А вам? – помолчав, спросила я.

Она отмахнулась – лёгкий жест, исполненный пренебрежения к любой угрозе:

– Это моя работа.

Мне стало чуточку интересно.

– Вы многим помогли, да? Таким, как я?

– Многим, но не таким, как ты, дитя. Каждый из вас – тех, у кого паранорма выбрасывала сюрпризы, отказываясь развиваться по заложенной генетиками схеме, – уникален. Но нам – мне и моим коллегам, – удалось выстроить систему, и она заработала.

Она говорила таким голосом… и так смотрела… я не знаю… в ней жила опасная и страшная сила, мощнее моей, пожалуй… но ей внезапно захотелось вдруг поверить.

Она была почти как Сае, – здесь и сейчас. Только Сае – апарие и мужчина, а она – человек и женщина.

– Вы мне поможете, доктор Хименес?

– Всё будет зависеть только от тебя.

– Если бы всё зависело только от меня, я бы здесь не оказалась, – недовольно возразила я.

Она чуть усмехнулась – ну, правда вот, совсем как Сае, уголком рта! – и ответила:

– Ни один врач и ни один целитель не способен вывезти на своём горбу к свету того, кто не хочет спасать себя сам.

– То есть, если я сейчас скажу, что не хочу, вы меня отпустите? – уточнила я.

– Разумеется, – твёрдо заявила она, и вдруг спросила: – А ты не хочешь?

Какой вопрос хороший. Так просто на него не ответишь… Я задумалась. Хочу я или не хочу?

Мой дом, окружённый барьером, казался мне центром мира, чего там, центром всей Вселенной. Я жила, не задумываясь ни о чём. Хотела – ходила по волнам на яхте или просто плавала. Не хотела – не ходила и не плавала. Могла забраться на вершину скалы и оттуда спрыгнуть, а могла не забираться и не прыгать. Я рисовала картины и отдавала их, а могла не рисовать и не отдавать. Готовила по утрам кофе, ждала из Простора маму, потом провожала её обратно. Общалась с теми, кого она привозила с собой в гости или не общалась с ними…

Но вот каким-то странным случаем на моём берегу оказался Сае. И я поняла, что там, за барьером, есть что-то другое. Оно пугало и манило одновременно: есть другие планетарные локали помимо Аркадии, есть другие расы, помимо людей и гентбарцев. Есть заснеженный

Ах, увидеть бы! И нарисовать.

Но… как же трудно сделать первый шаг. Наверное, так же трудно, как юному апарие впервые поверить в свои крылья и шагнуть с вершины родовой башни в пропасть. Сае рассказывал, дети у них не летают, у детей и крыльев-то нет, крылья вырастают к концу второго десятка жизни и считаются признаком взрослости. Не летал ещё ни разу, значит, ребёнок.

В прежние, покрытие мраком отсутствия цивилизации времена, первый полёт страховать запрещали неукоснительно. Если ты разбился, значит, такова твоя судьба: небо не приняло тебя.

Разбиться мог кто угодно, не обязательно самый слабый. Случалось, что и сильные-красивые, надежда и гордость семьи, заканчивали свою едва начавшуюся жизнь на камнях…

Представляете, как это их детям до сих пор страшно?! Встать на край, оттолкнуться и – в пропасть…

Некоторые так и не преодолевают барьера. Остаются вечными детьми, с ограничением в правах: нельзя вступать в брак, рожать детей, владеть имуществом, служить в армии… и много чего нельзя ещё. Правда, отменить ограничение можно в любой момент, просто прыгнув в эту чёртову пропасть. И там уже или взлетишь наконец-то или снова получишь год бескрылой жизни. Разбиться-то в любом случае не дадут. Не древние времена. Хотя, может быть, лучше бы дали умереть, чем так… Жизнь тела значит меньше, чем жизнь души. Так считают апарие, но всё же дают шанс самому последнему неудачнику всё-таки подняться.

Бывали случаи, рассказывал Сае, когда в звонкое небо взлетал в первый раз уже глубокий старик, и оставался под солнцем навсегда: не выдерживало сердце…

Вот и я сейчас на таком же краю. Или взлечу или умру, потому что я не апарие и второго шанса у меня не будет. Я не знала, откуда во мне такая уверенность, что если не сейчас, то уже никогда. Просто – знала. И оснований не верить собственному ощущению не было.

Но как же страшно! До дрожи в пальцах и темноты перед глазами. Внутри барьера, в колыбели, в детском манеже тоже ведь неплохо жить, если вдуматься.

– Я… я не знаю, – призналась я наконец.

– Честный ответ, – в глазах доктора Хименес проявилось нечто вроде уважения. – Ну, что ж, может, попробуешь узнать?

– А как? – спросила я.

– Просто. Что ты любишь делать больше всего?

– Вправду просто, – признала я. – Рисовать. Больше всего я люблю рисовать. Вот только…

– Есть проблемы? – проницательно спросила доктор Хименес.

Как объяснить ей? Про изменяющиеся рисунки, пугавшие больше всего на свете? Хуже темноты, хуже кошмарных снов, хуже любой болезни. Болела я редко, но если болела, мир вокруг качался, превращаясь в сплошной изменяющийся рисунок, и впору было сойти с ума, потому что ни остановить, ни замедлить сошедшую с ума живую картину я не могла.

– Но вы ведь знаете сами. Доктор Дженкинс вам рассказал!

– Я хочу увидеть сама. Нарисуй что-нибудь, Десима. Пожалуйста.

Управляющая нейросеть комнаты тут же организовала столик с рисовальными принадлежностями. Обычное дело, вся мебель прячется в полу, реже – на потолке, и активируется только в момент надобности. Но я отметила, что доктор Хименес подготовилась именно к моему посещению.

Потому что краски были из тех, какими любила пользоваться именно я. Спиртовые ретро-краски, их изготавливали на фабрике специально для меня… И холст. И маркеры с карандашами…

Я подумала, что нарисую камнеломку. Это самое простое. Серую скалу, снег в расщелинах, оранжевый цветок. Как он свисает вниз на тоненьком стебельке и качает яркой метёлкой на ветру, а с длинных тычинок летит по ветру золотистая пыльца. Искорки огня в мире снега и камня… Холодный воздух, – я знаю, как рисовать холод, такие штрихи, придающие объём… и вот на холсте распахивается окно в наполненный холодным солнечным светом зимний мир…

Жаль, запахи картина передать не может. Соль океана, прелой земли, влажного камня, нежный, сладковатый аромат камнеломки…

Я начала рисовать, ощутив в пальцах знакомое жжение, как всегда, перед созданием нового образа. Я почти увидела нарисованное: серый камень, белый снег и яркое пятно цветка, свешивающегося из трещины, в которой летом застряло, а потом проросло семечко…

Но что-то пошло не так. Я сразу почувствовала это «не так», но ещё надеялась переломить в свою пользу; раньше мне это иногда удавалось. Но не сегодня. Не сейчас.

Линии не хотели складываться во внятный образ. Они вырывались из рук, покрывали холст прихотливой вязью и продолжали жить уже там. Изменяющийся рисунок, какое несчастье! Снова. Опять.

– Довольно, – мягко сказала доктор Хименес, касаясь своей ладонью моей руки.

Я не успела отдёрнуться. Крикнуть, что это опасно, и не надо трогать. Ничего не успела. И замерла в ужасе, ожидая чего угодно, какой угодно пакости...

– Десима, – позвали меня мягко, но настойчиво. – Открой глаза. Не бойся.

Она жива, уже хорошо. Можно разжать сомкнутые в спазме веки. Не сразу, но у меня это получилось.

Холст сиял девственной белизной. Я даже рот приоткрыла: как это? Как это так?! Я же сама рисовала, я видела это! Сломанный в момент напряжения маркер источал запах чернил. Оранжевых, я запомнила цвет. Яркое пятно оставляло на сетчатке след, как от полыхнувшей молнии.

– Пойдём, присядем, – предложила доктор Хименес. – Я объясню тебе, что случилось. Будешь слушать?

Я кивнула. Страх не отпускал меня. Блузка липла к телу, ладони вспотели. Но я позволила отвести себя на мягкий диванчик и усадить.

– То, что ты сейчас показала, – неторопливо начала разговор доктор Хименес, – это паранормальный скан, обычный для нас. Но исполненный на двоечку. Даже на единичку с плюсом. Своих студентов за такое я никогда не хвалила и отправляла на дополнительную подготовку.

– Но он же менялся!

– Скан? Конечно. В динамике они все меняются, рутинная работа, в общем-то. Твоя паранорма и моя – они из одного спектра. Умение видеть так называемые ауры – часть паранормального зрения, присущего нам обоим. Только я прошла обучение, а ты нет. Поэтому переход на такое зрение тебя пугает.

– Не может быть, чтобы всё было так просто, – решительно заявила я. – Мне бы объяснили давным-давно!

– Тебе объясняли, – скупо улыбнулась целительница. – Просто тыне виделаобъясняющих. Поэтому объяснение в одно ухо влетело, а в другое вылетело, совершенно не задев сознание. Бывает.

– А вас, получается, я вижу? – помолчав, спросила я.

– Меня тывидишь.Рискну предположить, что

– Доктор… Хименес?

– Именно.

Я стиснула руки. Мне отчаянно хотелось убежать и спрятаться, но я знала, что никуда не побегу и нигде не буду прятаться. Как я в глаза Сае посмотрю после этого? Он в меня поверил. И доктор Дженкинс поверил.

– Если это простой целительский паранормальный скан, то почему он тогда так опасен? – спросила я напряжённо. – И почему с вами ничего не случилось?

ГЛАВА 9

– На самом деле, случилось, – ответила доктор Хименес, – но я была готова к такому повороту, и мне удалось защититься. Ты очень сильна, Десима. Твой потенциал невообразимо велик. А опасна ты не тем, что можешь снять скан с любого человека, находящегося рядом в момент выплеска твоей паранормы. Паранормальное зрение, в конце концов, доставляет неудобства только тебе самой. Опасность здесь в том, что ты начинаешьвмешиваться.Корректировать. У нас к паранормальным коррекциям допускают только после серьёзного обучения и исключительно под надзором старшего, опытного врача. У тебя это получается спонтанно, ты не умеешь себя контролировать, и можешь причинить серьёзный вред. А я могу тебя научить, как держать себя в руках.

Я молчала. Так просто, так легко… Позвать целителя. Который научит меня держать в узде меняющиеся рисунки, мой самый ужасный страх, из-за которого я и жила всю жизнь под барьером. Ведь это не меня закрывали в непроницаемой клетке. А других,отменя…

– Почему? – спросила я. – Почему меня не научили раньше?!

Скольких проблем можно было избежать! Сколько всего случилось бы иначе, чем оно случилось в реальности!

– По множеству причин, – невозмутимо ответила доктор Хименес. – Одна из них – целители видели, что твой случай для них безнадёжен. У нас в практике есть такое определение, безнадёжный случай. Это безоговорочное основание для отказа в лечении, потому что врач не просто рискует своей жизнью, он гарантированно с нею расстанется, если возьмётся работать с таким пациентом. Накопленная за несколько сотен веков развития целительской паранормы обширная статистика чётко показывает, что исключений практически нет. Жизнь генномодифицированного специалиста, прошедшего сложное обучение, намного дороже, как бы цинично это ни звучало.

– А для вас я не безнадёжна? – спросила я.

Не хотелось бы мне, чтобы доктор Хименес расставалась с жизнью ради меня. Как-то это прозвучало совсем не хорошо, и если она взялась, зная, каким будет итог для неё…

– Нет, – спокойно ответила эта удивительная женщина. – Для меня – нет. У меня большая практика, огромный опыт, да и психокинетические возможности довольно высоки. Ты – трудный случай, Десима. Очень интересный и занимательный. Но – не безнадёжный. Может, всё-таки попробуешь нарисовать ещё раз тот цветок?..

И я нарисовала цветок. Тряслась поначалу, как мокрая мышь, но ничего не случилось, цветок получился таким, как я и задумала. Доктор Хименес предложила забрать картину с собой, но я отказалась.

– Пусть будет у вас, – искренне сказала я. – Это ваш цветок. Для вас. Пусть остаётся. Если вы, конечно же, не против…

– Нет, – ответила целительница задумчиво. – Я, конечно же, не против…

Потом я вернулась домой, вместе с Сае. Доктор Дженкинс сказал, что останется, поговорить обо мне с доктором Хименес. Если я не возражаю, конечно.

Я не возражала. Слишком многое мне открылось сегодня, и хотелось уложить это в голове хоть как-то. А для этого двое рядом со мной – слишком много. Один молчаливый Сае ещё ничего, но двое – уже перебор.

… Машина шла над береговой линией, в автоматическом режиме. Я приникла к окну и смотрела в простор, не замечая ничего. В голове будто цветные хлопья кружились. Словно мою прежнюю жизнь нарезали ломтиками на конфетти, и теперь цветные блёстки медленно падали вниз, как искусственный снег в детской игрушке «снежный город».

Так просто.

Такое простое и ясное объяснение.

Так почему же оно раньше лежало на недосягаемой высоте, а сегодня оказалось в моих руках?

Я не находила ответа.

А может быть, не во мне дело, вдруг пришла в голову мысль. Вот, рядом со мной Сае, звёздный странник-апарие, и его участливое молчание обнимает меня бархатным крылом. Может быть, он целитель? Как доктор Хименес…

Он появился под барьером внезапно и странно. Именно с его появлением во мне что-то сдвинулось. Я вспомнила, как приготовила кофе и учила Сае гадать по кофейной гуще… А потом, как он болел. И как бросился в смертельно холодную для него воду, не раздумывая, просто потому, что решил, будто я тону.

– Сае, почему вы помогаете мне? – спросила я внезапно даже для себя самой. – Вы ведь совсем не обязаны со мной возиться. Почему?

– Почему светит солнце и дует ветер, Дес? – спросил Сае.

– Ну, как… почему… – я растерялась. – Солнце – это звезда. Массивный шар плазмы, в котором происходят термоядерные реакции. Потому оно и светит. А ветер – это перемещение воздушных масс из области повышенного атмосферного давления в область с пониженным давлением…

– Это – сведения из справочников по окружающему миру, Дес, – укорил меня Сае. – Логичные, правильные, научные. Реальные. С ними можно жить, но невозможно летать. Вы – художник, Дес. Вы можете найти объяснение получше.

– Вам оно не понравится, Сае.

– А это уже мне решать.

Я посмотрела ему в глаза, синие, как его родное небо. Он не насмехался и не иронизировал, он ждал ответа, и ему было важно, что я скажу, вот ведь удивительно. В терминологии доктора Хименес он меня видел. И я немного поняла, почему его присутствие рядом так для меня важно. Есть кто-то, кто меня видит. Всю меня, целиком. Не как пациента. Не как ребёнка, которому, конечно, нужны защита и опека, но не более того.

– Солнце светит, чтобы жить, – ответила я то, что думала. – Если оно перестанет светить, оно умрёт.

– Верно, – кивнул Сае. – Вот это и есть ответ на первый ваш вопрос.

– Если вы перестанете помогать мне, вы умрёте, – медленно выговорила я. – Но почему, Сае? Откуда такая страшная зависимость?!

– Я – чима, – пожав плечами, ответил он.

Как будто это что-то могло объяснить! Мы, Человечество, почти ничего не знали об апарие. Я так уж точно, несмотря на то, что один из апарие жил в моём доме и сейчас сидел

– Вы как будто не всё сказали, – заметила я. – Да, вы – чима, но дело ведь не только в этом…

– Не только, – согласился он, и вдруг коснулся кончиками пальцев моей руки.

Лёгкое, электрическое прикосновение, оно не несло угрозы, но и отмахнуться не получалось: прикоснуться может любой, но прикоснуться вот так – только Сае.

Я в ответ пожала его пальцы, и тогда он взял мою кисть в свои ладони. Мягкое, бархатное, как синий вечер, тепло, ни на что не похожее и, вместе с тем, знакомое, своё, родное…

– Вы мне нравитесь, Десима, – серьёзно сказал Сае. – На удивление. Я уже давно не чувствовал ничего подобного. Странно и радостно вновь возвращаться в юность; я считал, что для меня подобное уже невозможно. Но вам нужно пройти обучение. Научиться контролировать свою силу и получить персонкод полноправного гражданина. Лучшего подарка трудно придумать, я считаю.

– Я не понимаю, – честно призналась я.

– Я хочу, чтобы вы научились принимать решения самостоятельно, Дес, – очень серьёзно объяснил Сае. – И тогда, что бы вы ни решили, я буду за вас спокоен...

Навсегда в памяти. Его синий взгляд, тонкие брови, аккуратный маленький нос, губы. Деревянные бусины в нарочно выпущенной прядке у виска. Тонкий, едва уловимый, запах звёздного ветра… я не знала, как на самом деле пахнет звёздный ветер, но почему-то на ум пришла именно такая ассоциация. Пыль далёких миров, загадочные тайны Вселенной, гравитационные волны пространства… И мне захотелось нарисовать портрет. Прямо сейчас.

Но я помнила урок доктора Хименес и сумела удержать от себя от такой глупости. Нарисую обязательно, только позже. Когда прилетим домой, и я сварю кофе, и мы снова будем молчать друг с другом обо всём на свете, а потом я поднимусь в свою студию…

Машина шла по трассе вдоль побережья, и впереди уже показались купола Алополянска.

Дорога домой в этот раз вышла недолгой.

***

– Что скажешь, Мерси?

Элмер Дженкинс стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, смотрел на каменистый, припорошенный снегом, пейзаж и не видел его. Ни свинцово-серого океана под свинцово-серыми зимними тучами, ни ярких метёлок камнеломки, водившийся здесь поистине в промышленных масштабах.

Камнеломка – прекрасный естественный поглотитель паранормальных выбросов психокинетического спектра. Поэтому здесь её так много. Ученики и трудные случаи не устают обеспечивать растению наилучшие условия для размножения и жизни.

Доктор Хименес подошла, держа в руках огромную – с ведро! – кружку с кофе. Кто так кофе пьёт… а впрочем, там стимуляторы, положенные любому психокинетику по знаку его паранормы. После любого напряжённого рабочего часа положено. Эту гадость и кофе-то называть язык не поворачивается. Но что поделаешь, традиции.

– Девочка очень сильна, – сказала Хименес. – Решение закрыть её от мира под барьером было в корне неверным. Однажды придёт день, когда её никакой барьер не удержит, и, сдаётся мне, этот день уже близок…

– Она не приняла обучения. Ни в каком виде. Её разум… отказывался взаимодействовать практически со всеми входящими.

– А сейчас что изменилось?

– А сейчас она влюбилась. Ты же видишь сама, Мерси.

– Мужчина-апарие и Мора Снежина, – кивнула Хименес. – Да, это серьёзная проблема. Но то, что ты пытаешься провернуть, противозаконно. Мора Снежина – официальный опекун Десимы, и она не давала согласия на экспериментальное лечение дочери.

– А по-человечески, Мерси? Сейчас возникла уникальнейшая возможность вытащить девочку из кокона вторичного аутизма: её влюблённость, приоткрывшая сознание для внешнего воздействия, добрая воля самого Саернтика и ты, с твоим опытом и силой.

– Полагаю, капитан Снежина будет возражать.

– Поэтому капитана Снежину мы пошлём к чёрту, – ожесточённо заявил Дженкинс. – В состоянии Десимы во многом виновата именно она, решившая с каких-то кочерыжек, что никакое лечение дочери не нужно, хватит барьера.

– Сильное заявление, Элмер, – кивнула доктор Хименес. – Но какие у вас основания? Одобрения локальной инфосферы Аркадии недостаточно. Я понимаю, вам хочется обезвредить бомбу, которая сидит у вас, фигурально выражаясь, под скамейкой. Потенциала Десимы при травматическом высвобождении вполне может хватить на всю планету. Но закон есть закон.

– Капитан Снежина заключила контракт с репродуктивным центром Алополянска, – медленно выговорил Дженкинс. – Который, как тебе известно, является одним из филиалов Института Экспериментальной Генетики Старой Терры. Генетическая линия Десимы – Ламель-17, с доминантой Нанкин…

– А создатель этой линии, профессор Жарова-Ламель сейчас как раз находится на Аркадии на очередной выездной сессии старотерранского Института, – кивнула Хименес. – Умно. Но не думаю, что капитан Снежина скажет тебе – или вам? – спасибо.

– Главное, чтобы «спасибо» сказала сама Десима.

– Первый ранг, – вздохнула Хименес. – Один из лидеров местной инфолокали. Возраст – из серии "столько не живут". А наивности-то… Полагаешь, Десима оценит причинённое ей нами благо по достоинству?

Доктор Дженкинс отвернулся от окна и внимательно посмотрел на целительницу. Она не отвела взгляда, не желая уступать даже и в мелочи.

– А ты, как и Мора Снежина, считаешь, что дети не должны взрослеть, Мерси?

***

Первый снег никогда не лежит долго, он всегда тает через два-три дня. Настоящие метели с морозами приходят позже, а пока стоит сумеречное безвременье: низкие тучи сыплют промозглую морось – капельки дождя вперемешку с мелкими мокрыми снежинками. День начинается и угасает за плотным серым покровом облаков, и всё вокруг будто плывёт сквозь хаос междумирья, этакими разрозненными пузырями. Вот мой дом, а вот дом соседей, а вот город, Алополянск, а за ним – обучающий центр в скалах, где цветут яркие камнеломки… И где-то там появляются в сером мареве и исчезают в нём снова корабли. Грузовые, пассажирские, большие, маленькие. Парусников нет, сезон давно закончился.

В тихом сером бестеневом мире поселился удивительный уют, с ноткой горького осознания: он закончится очень скоро. Я не была уверена в том, насколько скоро, но ощущение будущей бури крепло во мне с каждым днём.

Я нарисовала шторм, бешеные волны, бьющие в набережную, яростную пену едва ли не до небес, сквозь которую просвечивает выглянувшее в прореху между чёрными ревущими тучами солнце. Но картина не успокоила меня, лишь ещё больше встревожила.

Доктор Хименес, с которой я поделилась своими эмоциями, ответила, что тревога – это нормальное состояние человека, впервые решившего шагнуть из зоны комфорта во внешний мир.

– Ты боишься нового и незнакомого, это нормально, – говорила

Она оказалась права. Я и боялась и хотела одновременно и второе начало перевешивать после того, как я – после долгих объяснений Хименес, – внезапно поняла, что делать с изменяющимся рисунком.

Ничего с ним не надо делать! Его надо просто через себя пропустить. Никак к нему не прикасаясь, и даже о нём не думая. Он пройдёт насквозь, как песок сквозь пальцы, и останется непроявленным, может быть, даже холст после него останется чистым. Скорее всего, он останется чистым, ведь никакого противодействия не было.

С ума сойти, как просто-то!

– А почему вы так улыбаетесь, доктор Хименес? – спросила я подозрительно.

– Я радуюсь, – серьёзно объяснила она. – Ведь главное в нашем деле что? Осознание. Сознательное понимание. Сознательное же действие. Когда удаётся пробросить этот мостик от разума пациента к методике обучения контролю над паранормой, это всегда радость.

– Удаётся не всегда? – поняла я.

– Верно.

– А почему?

– Все вы разные, и ключики к вам подбираются разные. В рамках одной системы, но – разные. Ещё время со звёздами сойтись должно… Можно сказать, некий элемент случайности и везения тоже присутствует. Вот в твоём случае как раз и сошлось, и повезло, и я этому рада. Ты быстро прогрессируешь, Десима! Так мы, пожалуй, даже сократим наш график на треть, а то и больше.

***

Сае встречал меня после занятий с доктором Хименес. И мы уходили гулять по улицам Алополянска, стараясь не пересекаться с центральными: туристы всё прибывали, красочный фейерверк от смерти Лазурной ожидался со дня на день… Пропускать такое в высшей степени интересное астрономическое шоу мало кто хотел.

Город давным-давно разделился на красивую картинку для гостей планеты и на благословенное домашнее владение только для своих. Здесь улицы стояли тихими, сыпался слабый мокрый снежок, который заметить можно было только если посмотреть на ближайшую панель освещения. Невысокие дома утопали в садах. По весне они цвели белым, алым и золотым, а сейчас роняли пурпурные и жёлтые листья, прямо нам под ноги. Периодически вдоль улицы включалось поле санитайзера, уносило всё упавшее на дорогу в течение двух или трёх часов в ловушки для последующей переработки. Потом отключалось, и листья тихо выстилали собой тротуары снова.

В автоматической лавке мы с Сае брали мороженое, он любил с кусочками клубники, я выбирала шоколадное.

Так странно. Меня на удивление не тянуло хвататься за первый попавшийся пишущий предмет, чтобы запечатлеть сонную улицу вечернего города. Но картина жила перед глазами так, будто я всё равно рисовала её. Этот дождь, прозрачные сумерки, холодный воздух… липкие после подтекшего вафельного стаканчика пальцы… и опять забыла салфетку, а к кафе возвращаться не хочется… и молчаливый апарие рядом.

Я уже давно не обращала внимания ни на его крылья, ни на нечеловеческие глаза. Он был рядом, был со мной… иногда брал под локоть, когда надо было перейти через мостик над городским ручейком, забранным в камень… Сае не был частью картины, но каким-то образом влиял на неё тоже. Не могу объяснить!

Всё это жило во мне непрерывным потоком, и меня по-прежнему несло по течению, как всегда, вот только…

Только я, кажется, научилась уже определять берега. И ещё поняла, что теперь, благодаря урокам доктора Хименес, смогу встать над тёмной, бешено несущейся водой, в любой момент.

Улица пошла вниз, бесконечными лестницами. Можно было воспользоваться полосой экстренного спуска, они были по обе стороны от ступенек. Особое поле подхватит тебя и мягко отнесёт к основанию лестницы. Но намного интереснее было идти пешком. После каждого шага на ступеньке оставалось флуоресцирующее пятно, сохранявшее форму подошвы, и оно гасло не сразу. Если обернуться и посмотреть наверх, то увидишь цепочку следов, как будто идущих с самого неба…

Лестницы заканчивались на набережной, а оттуда рукой подать было до моего дома, и я уже чувствовала родной барьер. Скоро мы окажемся на террасе, и я сварю кофе, и мы будем греть ладони о горячие бока кофейных кружек…

– Десима, – вдруг сказал Сае, нарушая тишину позднего вечера, – ты мне доверяешь?

Я удивилась. И тому, что он заговорил об очевидном, и тому, как именно он заговорил. Каким тоном. Впервые сказал мне «ты». До этого не позволял себе подобного никогда. Мне сразу же стало не по себе.

– Конечно, – ответила я.

– Тогда не бойся. Что бы ни произошло, не паникуй и не бойся. Хорошо?

– Да.

Он протянул мне руку, и я вложила пальцы в его узкую трёхпалую ладонь. Прикосновение снова пронзило острым чувством странного родства, и на этот раз оно оказалось настолько сильным, что даже потемнело на миг в глазах. Откуда, спрашивается? Сае ведь даже не человек, апарие. А я будто знаю его всю жизнь, и даже не одну жизнь, несколько…

Нам осталось спуститься всего по ещё одной лестнице, самой длинной, но последней. Мы стояли на самой верхней ступеньке… И Сае вдруг крепко прижал меня к себе и прыгнул в пропасть, разворачивая крылья!

Дух захватило от ударившего в лицо ветра! Я же без антиграва, я же человек и потому тяжёлая как не знаю кто, Сае меня не удержит, он же недавно болел!

Но там, откуда мы сорвались, расцветал огненный шар объёмного взрыва. Я видела такие в развлекалках с эффектом присутствия, но ни одна развлекалка не могла сравниться с грозной мощью настоящего огня.

Позже, вспоминая тот безумный полёт, я поняла, что Сае всё рассчитал верно. Он учёл близость защитного барьера моего дома, мгновенно оценил расстояние – на пределе возможностей, но другого выхода, спастись похоже, и не было.

Барьер пропустил нас. И уже у самой земли Сае всё-таки не удержал меня, а я от растерянности и изумления ничего не поняла. Проехалась коленками и ладонями, содрала кожу основательно, но так и не почувствовала боли. Испуг оказался сильнее.

– Что это? – спросила я. – Сае!

Он упёрся кулаком в землю, поднялся на одно колено. Полёт с довеском в виде меня дался ему очень непросто, я видела.

– Враги, – ответил он, стараясь восстановить дыхание. – Сюда, под барьер, они не пробьются. Да и полиция прибудет скоро.

И я вдруг вспомнила, как увидела в кофейной гуще его прошлое. Он был солдатом, Сае. Воином. Бойцом. Я бы сказала даже, наёмником…

– Твои враги? – спросила я напряжённо. – Они добрались сюда? Выследили?

– Нет, Десима, – он качал головой, совсем как человек, и в его синих глазах, казавшихся чёрными в оранжевом свете ночных фонарей, стоял страх.

Не за себя. За меня.

– Это –твоивраги. К сожалению.

– Откуда у меня-то враги? – растерянно спросила я.

ГЛАВА 10

Внезапно я увидела…

Как прогибается барьер под действием опасной, страшной и мощной силы. Как проявляется сквозь него человек, охваченный огнём. Багровое грозное пламя окутывало его с головы до ног, и он поднимал перед собой пылающие кулаки, медленно, как сквозь толщу воды.

Вокруг него собирался чудовищный вихрь, невидимый обычным глазом, но способный раздавить не хуже проявленного огня. Такая это была картина захватывающая, руки сами дёрнулись выхватить блокнот и зарисовать…

Но мой разум, благодаря доктору Хименес, уже научился немного реагировать в моменте, без привычного запаздывания.

Враг. Он пришёл убить нас. Он здесь, чтобы убить Сае! Сжечь его огнём…

Я шагнула вперёд, вставая между пылающим человеком и Сае. Я не позволю убить моего апарие только за то, что он спас мне жизнь!

Я ни о чём не думала, я даже не боялась, я просто захотела, чтобы огня здесь больше не было. Никогда. Чтобы никогда и никого больше не могло сжечь это пламя.

И оно исчезло. Опало бессильным туманом и рассеялось в воздухе быстро тающими искрами. Где-то я уже видела нечто похожее, но где, когда…

Враг рухнул на колени, сжимая кулаки и не веря своим глазам. Он так рассчитывал на свой огонь, он возлагал на него все надежды, и вот, в самый решительный момент пламя предало его, уйдя навсегда. Я видела. Он очень старался. Он безумно хотел возродить огонь снова, но у него ничего не получалось, и тогда он дёрнул с пояса здоровенный нож:

– Ненавижу!!!

Я вздрогнула от его крика. Он не врал, он ненавидел действительно. Искренне и глубоко. Не знаю, что я ему сделала… Может быть, Сае ошибся, и враг хотел отомстить моей матери? Мама – военная, её профессия предполагает наличие многих врагов… потому и барьер вокруг дома. Ещё и поэтому.

Сае отодвинул меня себе за спину, выворачивая крыло режущей кромкой к врагу. Он понимал, что даже без вражеского огня это будет слишком уж неравный бой, но ни страха, ни даже отчаяния в нём нисколько не чувствовалось. Да, Сае действительно был бойцом. Любому ясно, кто на него вот сейчас посмотрит…

И тут с завываниями упал с неба полицейский болид. Сразу стало шумно, громко и некрасиво. Врага повязали. Он рвался из рук крепких парней и страшно рычал, как лютый зверь. Его налитые кровью глаза прожигали меня насквозь. Действительно, убил бы, если бы мог.

Но он не мог.

– Десима.

Меня мягко взяли за плечи, встряхнули.

– Десима!

Доктор Дженкинс. Я узнала его. И Сае. А я на веранде, кажется. Да, у нас на веранде. Полицейских уже не слышно и не видно. Улетели. И забрали с собой врага…

– Я здесь, доктор Элмер…

Губы дрожали. Руки дрожали тоже. По телу разливалась нехорошая слабость, как будто я весь день катила в гору громадный гранитный камень, а вот теперь он сорвался вниз и снова за ним идти, поднимать, катить.

– Как ты?

– Не знаю, – честно призналась я.

– Что случилось?

– Не знаю… Он просто появился тут. Он хотел убить Сае.

– Он хотел убить тебя, – хмуро уточнил Сае.

– Тебя тоже. Это было видно… Это было… оно и к тебе тянулось тоже. Я нарисую, если захочешь. Потом.

– Вы уже на ты, – сказал Дженкинс с лёгким неудовольствием. – Быстро, я бы сказал. Что случилось, Саернтик?

– Мы гуляли, – ответил тот. – Я ждал нападения… если вы понимаете, о чём я. Поэтому подстраховался. И заметил опасность прежде, чем опасность заметила нас.

– Почему? – меня встревожили слова Сае. – Сае, почему ты ждал этого нападения?

– Бывший адмирал Костров не мог простить тебе инвалидность своего сына, – устало объяснил Дженкинс. – Решил восстановить справедливость.

Ах, вот это кто был… Вот почему его огонь показался мне знакомым и вот почему этот огонь погас точно так же. Я вспомнила. Резко, рывком, сразу вспомнила, как на обзорной площадке к нам пристали юные дуралеи, от которых не удалось отделаться добром.

Инвалидность?

– Полное необратимое стирание паранормы, – пояснил Дженкинс. – Тут другого термина просто не подберёшь. Теперь и отец тоже лишился пирокинеза вслед за сыном. Насовсем.

– Я не хотела… – сказала я тихо.

– Самооборона. Ты – в своём праве, Десима.

Я только кивнула. Конечно, если кто-то проникает сквозь барьер, чтобы тебя сжечь, пусть радуется, что сохранил свою поганую жизнь. Если бы я убила бывшего адмирала, мне никто не предъявлял бы претензий, кроме его родственников, быть может. Но и они вряд ли бы стали пытаться взыскать с меня ответственность по суду. Костров нарушил моё личное пространство. Прошёл сквозь барьер без приглашения. Пытался убить меня и Сае. Слишком серьёзные аргументы, чтобы отмахиваться от них и заявлять «она сама виновата!»

Я вдруг почувствовала, как меня трясёт. Это был бой, настоящий бой, и я едва не убила человека. Я вспомнила. Я держала в руках нить его жизни и она расползалась в моих пальцах как истлевший от времени шёлк. Почему я не разорвала её до конца? Испугалась. Не захотела. Всё же смерть, – любая смерть, какой бы она ни была, – это слишком страшно, чтобы призывать её без дела.

Дженкинс сварил мне кофе. Заставил выпить. Что-то туда добавил, не без того, отчего меня потянуло в тяжёлый сон.

Последнее, что я запомнила, это руку Сае, сжимавшую моё запястье. Он словно бы говорил этим прикосновением: я здесь, я с тобой, не бойся.

И я не боялась.

***

– Тебе нужно вспомнить всё до мельчайших деталей, Десима, – сказала доктор Хименес. – Это слишком сильный приём, чтобы позволять себе пользоваться им неосознанно!

Она приехала ко мне на следующее же утро. Я выспалась, хотя голова по-прежнему оставалась слегка ватной. События вечера держались в памяти нестойко, отрывками. Прогулка с Сае запомнилась почти вся, а вот огненный человек…

Но именно произошедшее с ним интересовало доктора в первую очередь!

– Рисуй.

И я рисовала. До изнеможения.

Карандашом по холсту, и линии оживали, наполнялись формой и цветом, переливались оттенками чувств. Мой страх за Сае и страх Сае за меня. Отчаяние и ненависть бывшего адмирала. Огонь. Много огня. Очень много огня.

Живого, на руках и теле пирокинетика, и непроявленного, того, что он собирал для последней атаки, но так и не собрал. Не успел потому что. Я старалась рисовать всё, подспудно опасаясь, что рисунки начнут меняться. Но они не менялись. Отлитое в них оставалось неподвижным и мёртвым.

– Всё, – сказала я, и карандаш переломился в моих пальцах. – Не могу больше! Извините.

– Можно?

– Да, наверное… Они не будут меняться.

Доктор Хименес прикасалась к моим рисункам чуткими пальцами, даже закрывала глаза, чтобы увидеть внутренним паранормальным взором детали, недоступные обычному зрению. Потом она села за столик, положила локти на деревянную столешницу, а подбородок на сплетённые пальцы. Долго смотрела на меня, и под её взглядом я начала ёрзать, слишком уж не по себе мне стало.

– Что вы увидели? – спросила я наконец.

– Свою будущую научную работу, – ответила она с изрядной долей иронии. – На тему: не играйте в богов, господа биоинженеры, иначе однажды боги сыграют в вас.

– Не понимаю, – честно призналась я.

– Поймёшь чуть позже. Когда закончишь курс реабилитации и будешь лучше разбираться в сути своей паранормы. Тогда я объясню тебе всё в подробностях.

– А сейчас нельзя? – уточнила я.

– Сейчас у тебя попросту отсутствует понятийный аппарат, Десима, – сказала доктор Хименес. – Объяснять что-либо – всё равно, что пытаться описать слепому – красный цвет, и разъяснить глухому на пальцах – тонкости и нюансы аудиокомпозиций Ритмы Свенсен. Пора начинать читать умные книги по паранормальной медицине!

– Почему по медицине? – не поняла я. – Вы же сами сказали, что врача из меня не получится!

– Потому что именно медицина накопила огромный пласт знаний по психокинетическим паранормам. Знаний и методик работы с ними. Пирокинетики – это частный случай, военная специализация, они не изучают теорию вообще – за исключением любознательных, которые делают это в свободное время и по своему желанию. Паранормальная физика же – сама по себе очень сложная наука, и она не даёт практических навыков, лишь объясняет само явление как факт его существования. А у нас – и теория и практика подаются вместе. Целительскому минимуму, кстати, учат всех психокинетиков без прежнего разделения по направлениям, и тебе этот курс не помешает тоже. Не бойся нагружать мозг, Десима. Учиться чему-то новому – всегда интересно и полезно для общего развития.

– Я бы хотела просто продолжать рисовать картины… – вздохнула я. – И чтобы меня никто не трогал…

– Ты можешь вернуться обратно в свой замкнутый мирок, – мирно предложила доктор Хименес.

Но от её внимательного изучающего взгляда я почувствовала озноб по всему телу. А ведь она не просто так это мне предлагает! Они – она и доктор Элмер – вполне могут устроить мне откат обратно, и память почистят и вообще... Может быть, даже уговорят Сае улететь из моего дома. Согласится он или нет, я не знала. Но почему бы ему не согласиться? Перворанговые телепаты умеют убеждать…

– Не могу, – ответила я. – Вы прекрасно знаете сами, доктор Хименес, что не могу. Я хочу читать книги. Я хочу научиться! Я хочу… – я запнулась, пытаясь выразить словами то, чего же я, собственно, хочу.

– Повзрослеть? – подсказала она.

– Да!

– Тебя ждёт на этом пути немало волнующих событий, не всегда приятных. Но взрослые личности потому и взрослые, что не рассматривают набитые шишки как катастрофу. Любую проблему можно решить, любое препятствие – преодолеть. Возможно всё, Десима! Только подарить себе эту Вселенную возможностей способна лишь ты, ты сама. Я – лишь посредник, и доктор Элмер – посредник, и даже апарие Саернтик – не волшебник.

Я молчала. В словах маленькой целительницы жила сверкающая правда, в которую она искренне верила. Я бы нарисовала эти ослепительные линии, и даже пальцы дрогнули, отзываясь на желание, но, удивительное дело, рисовать я не хотела. Такой вот странный парадокс. Как можно хотеть и не хотеть одновременно? Оказывается, можно…

– А можно спросить?

– Спрашивай, Десима.

– Что вы думаете о Сае?

Я вспомнила, как доктор Элмер спрашивал, почему он. Тогда я не поняла толком его вопроса, а теперь спрашивала сама.

– Очень интересный и рассудительный юноша, – медленно ответила доктор Хименес. – Я незнакома с его расой, апарие начали поддерживать дипломатические отношения с Федерацией совсем недавно. Впервые вижу представителя этого загадочного народа так близко. Но он не производит впечатления негодяя. И совершенно искренне к тебе относится, Десима. Опекает, заботится, бережёт. Трогательно, я бы сказала. На твоём месте я бы ценила подобное отношение.

– Я ценю, – поспешила сказать я.

– Я вижу, – мягко улыбнулась она.

Я потом много думала над тем, что сказала мне доктор Хименес. О вселенной возможностей. И о том, что шишки неизбежны. Ах, если бы я знала, какие именно шишки подстерегают меня за углом… Какого размера и убойной силы!

Всё равно поступила бы так же

Я удивлялась самой себе: это надо же было так долго спать! Другого слова не подберу. Спать, закутавшись в мягкую тёплую вату, сквозь которую не доносилось практически ничего из внешнего мира, кроме, разве что, доктора Элмера, моей мамы и – иногда! – тех её сослуживцев, кого она считала нужным привести к нам домой на отдых. Их я почти не помнила совсем… так… лица, голоса… давно это было. Или не давно. Тоже не могла толком сказать.

Вот как можно было так жить?!

Теперь со мной были доктор Элмер и доктор Хименес. И, конечно же, Сае. Некстати вспомнилось, как он нёс меня, спасая от страшного огненного человека, бывшего адмирала Кострова. Нёс из последних сил, мой вес для него всё-таки предельный.

Мне захотелось нарисовать это. Немедленно. Но я снова сдержала порыв. Просто потому, что теперь умела это делать, и получалось на удивление хорошо. Я нарисую тогда и так, когда сочту нужным, а пока…

Пока мне необходимо найти Сае.

***

Сае нашёлся на веранде. Он пытался сварить кофе, и теперь с выражением полной покорности на лице убирал следы преступления. Услышал шаги, обернулся ко мне. С таким виноватым взглядом, что сердце защемило.

– Никак не получается самому, – покаянно произнёс он. – Покажи ещё раз.

– Покажу, – ответила я.

Я вдруг поняла, что подспудно ждала, что он снова начнёт обращаться ко мне на вы, ведь опасность уже миновала. Но нет, внезапно укоротившаяся в момент сильнейшего напряжения дистанция осталась такой же недлинной. Неизвестно почему, но меня это обрадовало.

Мы сварили кофе, зев службы доставки выбросил поднос с выпечкой двух видов, сытной и сладкой. А за широким окном, по случаю холода затянутым синеватой плёнкой силового поля, мягко кружились снежинки. Осень пришла к повороту, дождей уже больше не будет.

Только чёрное и белое. Скалы и снег, скалы и лёд. И белые прозрачные «горячие» розы, единственный цветок, которому не страшен любой зимний буран.

***

Я рисовала всю ночь. К утру на большом холсте проявился огонь и раскинувший крылья мужчина, державший на руках тонкую девичью фигурку. Себе я польстила, конечно же. А Сае получился как живой. И вражий огонь был живым, обещающим скорую встречу. Всё-таки погас он тогда не до самого конца, как надо бы. Мне было немного страшно рисовать его, и раньше я бы задержала руку вместе с дыханием, но сейчас всё прошло хорошо.

Ни одна чёрточка рисунка даже не думала меняться, хотя знакомую дрожь, предвестник моего детского страха, во время работы над картиной я испытывала не раз.

Кажется, я начала понимать то, что доктор Хименес называла контролем, не только интуитивно, но и сознанием.

Если это можно назвать взрослением, то мне оно, пожалуй, нравится.

***

Огненная Гряда находится в северном полушарии Аркадии, всего в двух часах полёта от Алополянска. Идут там цепью один за другим действующие вулканы, а ещё находится самый северный город планеты, Огневое. Когда-то давно я бывала там, не помню уже, зачем, не помню, почему и, конечно, не помню, кто со мной был тогда рядом. Возможно, мама, может быть, доктор Дженкинс тоже…

В памяти сохранилась навсегда неспешно текущая в сторону северного океана багровая лава. А над нею дугой выгибался обзорный мостик, для всех, кому надо было перейти из одной части города в другую. Небольшие обзорные площадки позволяли желающим любоваться пейзажем. Прозрачное полотно моста тоже совершенно не мешало обзору.

Так странно, так удивительно – спокойно идти сквозь пространство над пышущей жаром смертью…

Среди пирокинетиков упорно ходили байки о некоторых сородичах, которые совершенно спокойно могли позволить себе купаться в лаве. И я помню, как всё вытягивала шею, пытаясь рассмотреть купальщиков. Никого не было, конечно же. Да и быть не могло: пирокинетики, хоть и паранормалы, но всё же не плазмоиды, и плескаться в лаве – это слишком даже для любого из них.

Но я – тогда! – нарисовала такую картину, я точно помню. Огненное море и человеческие фигурки на чёрных камнях…

Без толку вспоминать, тем более – искать. Законченные картины никогда не интересовали меня, они уходили в прошлое так же, как повседневные воспоминания, и с какого-то момента становилось неважно, где они и что с ними происходит дальше… Хотя я была уверена, что ни один человек, купивший мою картину, не обращается с нею дурно. Эта уверенность проистекала из паранормы, из чего же ещё. Такое предзнание. Провидение. Не знаю, как лучше сказать! В общем, не самоуверенность точно. И не самообман.

Я нарисовала Огневое, как запомнила – россыпь разноцветных пряничных куполов вдоль Гряды, как гигантское ожерелье: город сильно вытянут вдоль побережья. Мостики, переходы, галереи. Чёрные горы и багровую лаву. И девушку на раскалённом камне. Как она сидит, обхватив колени, а пышущий жаром поток лижет её ступни, и бессильно опадает, катится дальше. Призрачный, непроявленный огонь паранормы защищает её, раскрываясь за спиной могучими крыльями. И у крыльев синий с сединой оттенок…

Сае долго смотрел на картину.

– Не нравится? – встревожилась я.

Сейчас, когда работа завершена и картина застыла, я видела чётко все недостатки, все недочёты, все неловкие моменты, когда надо было бы сделать иначе, но в моменте не получилось, не подумала, в голову не пришло. И ещё одно удивительное чувство, не известное мне ранее: благодаря занятиям с доктором Хименес ни одна картина не оставалась повисшей, а значит, способной на самостоятельные изменения.

Я удивилась, как всё просто на самом деле. Завершающая точка, подпись. А ведь я раньше никогда не подписывала свои рисунки, никогда. Не думала об этом вообще никогда, а оказывается, пара лишних росчерков кистью и незавершённое творение становится завершённым.

И больше никому не может причинить невольный вред.

– Очень нравится, – отозвался Сае на мой вопрос. – Это талант. Гениальность. Сам сюжет, сочетание красок… Невозможно взгляд отвести, очень красиво! Будто портал в другой мир, так же живой, как и наш. Город существует в реальности, или ты придумала его, Дес?

– Это Огневое, – объяснила я, вызывая карту. – Город у Огненной Гряды… километров четыреста от нас на север. Вот здесь.

Я включила онлайн-панораму спутниковой съёмки. Увеличила масштаб. Тут же слева выскочила сетка – график расписания ближайших извержений, откуда посмотреть, любителям экстрима – как подобраться на максимально допустимое расстояние. Огонёк на некоторых направлениях означал, что без пирокинетической паранормы туда просто не допустят…

Город в реальном времени… Город вечером, город утром. Тонкие ажурные переходы и галереи между куполами, а под куполами – уютные малоэтажные улочки, и внезапно большое обзорное окно в центре площади, а там, внизу, багровый расплав – началось очередное извержение, лавовая река неторопливо ползёт по склону…

Тепловые оазисы, где круглый год цветут эндемичные для Аркадии травы, ни одного занесённого извне растения. Летают крохотные птички-опылители, у них алые и изумрудные крылышки... Там, наверное, и сам Сае с удовольствием полетал бы…

Всё-таки по холоду ему летать было трудно, я практически не видела его в небе, а это плохо всё же. Если крылья не нагружать, они могут ослабнуть. И подвести в самый неподходящий момент.

Я вдруг поняла, что хочу съездить в Огневое. Не просто хочу – я буду там! У желания появился острый привкус предвидения.

– Сае, – сказала я, – поехали в Огневое? Тебе понравится город, вот увидишь!

– Мне уже нравится, – ответил он. – Но, Дес, будет хорошо, если мы всё-таки расскажем о

Глава 11

Я вызвала доктора Дженкинса через личный терминал, он откликнулся не сразу. И я подумала, что, наверное, совершенно некстати ему сейчас мой вызов. Но доктор не пожелал ничего слушать.

– Ты можешь слать мне вызов всегда, Десима. Не стоит беспокойства.

Тогда я впервые подумала, что доктор Дженкинс действительно любит меня. Не как женщину, конечно же, и не как особого пациента, на котором можно писать диссертации одну за другой, а как своего ребёнка, что ли. Его дети давно уже разлетелись по Галактике, я знала, их у него было несколько. Не то четверо, не то даже шестеро. А я осталась. Он со мной столько лет возился… Практически всю мою сознательную жизнь, а, может, и раньше, с самого рождения, как знать. Я никогда его не спрашивала об этом, и вряд ли спрошу. Как-то всё это… либо понимаешь, либо нет. В обоих случаях любые вопросы ни к чему.

– Очень хорошо, – сказал Дженкинс, выслушав о моём желании съездить в Огневое вместе с Сае. – Не далее, как вчера, со мной разговаривал глава Огневого, уважаемый господин Чинтасме. У него есть предложение, которое пошло бы тебе на пользу, Дес.

– Какое предложение? – насторожилась я.

Общаться с незнакомцами по-прежнему оставалось для меня мукой мученической. Я могла, конечно, посмотреть в информе, кто такой этот Чинтасме, – судя по фамилии, не человек, – но одно дело карточка информационного портала, совсем другое – живой разговор…

– Контракт на дизайнерские услуги, – объяснил доктор Дженкинс. – Необходимо расписать улицу в новом квартале… полагаю, ты можешь справиться.

– Я никогда не расписывала улицы, – растерянно сказала я.

Огневое, к слову говоря, славится искусством уличной живописи: красиво, необычно, добавляет красок в город, находящийся, во-первых, на севере, во-вторых, в очень мрачной местности: скалы, вулканы, океан, низкое северное небо, затянутое тучами почти весь год…

– Как же, – хитро прищурился Дженкинс. – А набережная по второй Морской?

Я покраснела. Давно было дело, я уж и не помню, как я оказалась за пределами защитного барьера… Я шла и шла вдоль берега, безо всякой цели, и вышла на узкий пляж с высокой стеной. Стена тянулась направо и налево, она защищала город от мощных штормов, какие иногда случались в Алополянске. И была настолько унылого серого цвета, что сердце сжималось от жалости. Я решила добавить красок… и добавила.

Без сюжета, без какой-либо мысли, я просто рисовала и рисовала, а потом картина, как бывало со мною не раз, пришла в движение, заполнила собой всё пространство стены и застыла. А я заснула прямо там, на жёсткой гальке, внезапно почувствовав сильную усталость. Плохо помню, кажется, меня искали. Нашли не сразу, но уж когда нашли… что-то было. Что – не помню, но было. Барьер значительно усилили именно после этого случая, наверняка.

Теперь из этого, технического, в общем-то, места сделали туристический уголок. Сама я туда больше никогда не ходила, но встречала упоминания в информе периодически, в разделе «достопримечательности Алополянска». Странно было слышать своё имя, озвученное информационной нейросетью… Как будто не обо мне речь, а о какой-то другой девушке, с моим именем. Бывают же однофамильцы, а то и полные тёзки. Вот.

– Чинтасме хочет что-то подобное и для своего города. И я его понимаю!

– Я не знаю, справлюсь ли я…

– Полагаю, тебе нужно сначала посмотреть на это место. И почему бы не посмотреть, если ты всё равно будешь в Огневом? А там ты уже сама придумаешь, как и что надо делать, Дес.

Логично. У меня не нашлось слов для возражений.

– Тебе необходимо пройти все минимумы для того, чтобы получить допуск к тесту на совершеннолетие, – сказал Дженкинс. – Коммуникативные навыки придётся вкладывать извне, это неизбежно, но зато ты сможешь получить персонкод индивидуальной ответственности, Десима.

– Как-то с трудом верится, – скептически заметила я.

– На самом деле, ты близка сейчас к самостоятельности как никогда ещё в своей жизни. Не скажу, что взрослая жизнь – райские кущи, здесь хватает своих подводных камней, и один из них – полная ответственность за себя и свои поступки. Но ведь и возможности возрастают в разы! Ты будешь решать сама, что тебе делать, куда лететь или ехать, как жить.

– Жить без барьера…

– Жить без барьера, – подтвердил он.

Да, доктор Элмер Дженкинс. Бьёте в самую точку. Клетка угнетала меня, теперь, после уроков доктора Хименес, я хорошо осознавала, насколько. Если я смогу жить в мире без того, чтобы неконтролируемо калечить людей и не людей…

***

Ламирисув Чинтасме оказался гентбарцем-кисмирув и неожиданно мне понравился. У него были большие красивые глаза в пушистых золотых ресницах, и золотые пышные волосы через плечо, перехваченные серебряными зажимами. Кудряшка-пружинка у виска, добрая улыбка… значок первого телепатического ранга на воротничке.

Ага. Того же поля ягода, что и доктор Дженкинс.

Сае пришёл со мной, и его присутствие успокаивало, хотя ладони всё равно потели. Хорошо, хоть место было мне знакомым вдоль, поперёк и крест-накрест: холл в доме доктора Дженкинса, от нашего дома – через переулок пройти...

Чинтасме активировал голографический экран, показывая квартал, над которым предстояло работать. Чистые стены, лестницы, переходы, галереи… Огневое – конфетка, да я уже об этом говорила. Буйство цвета – среди чёрных вулканических скал, лавы и сизого северного моря. Тем странно видеть безликую серость. Одно утешало: квартал ещё не был заселён.

– Условие всего одно, госпожа Снежина. Светлые оттенки. Остальное – полностью на ваше усмотрение.

Онлайн-спутниковая съёмка показывала жилое пространство, ещё никем не заселённое. Руки зачесались подарить безликой серости душу… Я чувствовала, что не просто смогу, а – хочу! И даже не так.

Я буду там!

– Прежде, чем браться за работу, предлагаю тебе краткий курс по дизайну, Дес, – сказал доктор Дженкинс. – Да, ты художник, и прекрасно чувствуешь всё сама, но в подобных работах очень важен единый стиль… и общие знания тебе пригодятся, я считаю. Курс рассчитан на два-три дня, в твоём терминале он уже есть, ознакомься, пожалуйста.

Я вдруг увидела себя там. Странным образом раздвоилось сознание ная-здесь, в доме доктора Дженкинса, и ная-там, где работа уже сделана и получила признание. Удивительно. Странно. Ново. К пальцам подступил знакомый зуд: захотелось начать работу немедленно.

– Десима, не отвлекайся, –

– Что? – не поняла я.

– Типовой договор на дизайнерские услуги, с визиром нейросети «Арбитраж», единой для всей Земной Федерации, – терпеливо объяснил Дженкинс. – Уважаемый Чинтасме не станет обманывать тебя, Дес. Но в Галактике кого только не встретишь! Поэтому крайне важно воспринять юридический минимум, одним из первых. И очень хорошо, что подвернулась подходящая практика, потому что, как показывает опыт, теории не всегда бывает достаточно. Сейчас ты будешь читать по пунктам, а мы тебе разъясним…

– Я не запомню, – в панике воскликнула я.

Договор на экране выглядел чудовищным драконом. Строчки, строчки, строчки, буквы разбегаются, расползаются в стороны…

– Запомнишь, не переживай, – заверил меня доктор Дженкинс. – Мы поможем. Просто – сейчас читай каждую строчку. В будущем любое отступление от типовой формы, а, самое главное, отсутствие визира «Арбитража» на каждом экране – повод не подписывать договор вообще. Как бы тебя ни совестили и ни уговаривали, Дес. Это вообще самое первое, что должно тебя насторожить в такого рода сделках: взывания к твоей совести, требование подписать немедленно, обиженные глазки из серии «ты меня уважаешь?!» Запоминай. Саернтик, рекомендую вам прислушаться тоже. Вы ведь собираетесь жить в Федерации, не так ли?

– Да, – кивнул тот. – Собираюсь…

– Готовы? Поехали…

Для того, чтобы тебя допустили к тесту на совершеннолетие, необходимо в полном объёме освоить необходимые минимумы. Юридический, экономический, языковой, медицинский, исторический… Допуск ноль: никаких притянутых за уши «троек», как в старину. Хотя бы один не сдаёшь – и тебя не допустили. А сдавать на персонкод индивидуальной ответственности можно только один раз в году.

Считается, что если ты по какой-то причине не прошёл тест, то на подготовку к повторной попытке тебе нужен год.

И кто бы мне раньше рассказал, как это здорово – учиться и узнавать новое…

Чинтасме охотно рассказал пару случаев из своей управленческой практики, для примера. Что бывает, когда относишься к договору пренебрежительно, какие могут быть проблемы, как и в чью пользу они решаются. А доктор Дженкинс помог мне усвоить урок.

Телепатия – отличная штука, когда требуется запомнить большой объём информации; я оценила.

И тут я вспомнила самое главное:

– Только, пока я не закончу и не поставлю свою подпись, никто не должен появляться в этом квартале. Смотреть на незавершённую картину нельзя, это опасно. Как добавить такой пункт в договор? Его же ведь можно добавить?

– Можно, – кивнул доктор Дженкинс. – Полагаю, в данном случае – это оправдано. Умница, Десима. Безопасность прежде всего…

– А как проконтролировать, всё ли идёт так, как должно? – спросил Чинтасме. – Без контроля такой объект оставлять нельзя!

Меня окатило жаром. Надо было найти слова, убедить… ведь если Чинтасме откажется от договора, я… не… сделаю… то, что должна сделать, а это плохо, очень плохо, безумно плохо. Я не знала почему. Я просто чувствовала так.

Как будто картины уже начали прорастать сквозь меня в реальность того квартала в Огневом. И если процесс прервать, ничего хорошего не получится. Ни со мной, ни с самим городом.

Огонь. Потоки расплавленной магмы. Хаос катастрофы. Кровь, она ведь такого же цвета, как и пламя. Красная...

– Вы ведь знаете, что случилось с адмиралом Костровым и его сыном, господин Чинтасме? – спросила я.

Не может не знать. На первом-то ранге. Вдобавок, я, кажется, произнесла фамилию пострадавших правильно. В глазах гентбарца я увидела удивление. И понимание.

– Вот, – я соединила кончики пальцем, с удивлением отметив, как подрагивают руки. – Я больше не хочу ничего подобного никому, а это возможно, если кто-то придёт, когда я работаю. Вам придётся мне поверить, наверное…

– Довериться, – подсказал Дженкинс.

Что-то между ним и Чинтасме произошло. Какой-то яростный телепатический спор, я и видела по выражению их лиц, и хорошо прочувствовала эхо их паранормы. Телепатия несовместима с пирокинезом, всё так, но в моём случае вместо чистого пирокинеза, как у мамы, получилось, одни чёрные воробушки знают, что. Может быть, нестабильность как раз и связана с наличием телепатической восприимчивости, как знать! Надо будет спросить у доктора Хименес. Точнее, надо будет не забыть у неё спросить!

***

– Ты мне должен, Лам. Плати.

– Предлагаешь спустить в пекло целый жилой квартал? Стройка шла больше года! Все жилые блоки уже проданы! Скандал, в случае чего, будет… размером с чёрную дыру!

– Я когда-то в тебя поверил, если помнишь. На абсолютно беспочвенных основаниях. Теперь ты поверь этой девочке. Ровно на тех же основаниях. Дай ей шанс, как я когда-то дал шанс тебе.

– Но если её паранорма выйдет из-под контроля? Я ознакомился со всеми случаями: впечатлило! Зачем мне в моём городе очаг такой нестабильности?! Вулканы и те вызывают больше доверия, знаешь ли. Их хотя бы можно просчитать!

– А вот для этого и существует телепатический надзор. Любая паранорма психокинетического спектра гасится ментальным подавлением, как ты доподлинно знаешь. Мы с тобой оба на первом ранге. Мы – справимся.

Короткое молчание, почти грозовое. Чёрные тучи и адские молнии, раздирающие небосвод. Уверенность против сомнений, острое нежелание против настойчивой просьбы, и долг тоже со счетов так просто не скинуть…

– Для тебя это так важно, Элмер?

– Очень важно, Лам. Ты даже не представляешь, насколько…

***

Мы подписали контракт, и в тот же день я и Сае отправились в Огневое. Всю дорогу я вникала в дизайнерский курс, а Сае тоже работал на своём терминале. Он не говорил, но у него, кажется, тоже были какие-то контракты, которые он, скорее всего, тоже получил через доктора Дженкинса. Сае не желал жить иждивенцем, он хотел что-то сделать для Аркадии, планеты, приютившей его на время.

Я иногда поднимала взгляд от экрана и рассматривала его сосредоточенное лицо. Тонкие дуги бровей, хмурую складку на переносице – когда он улыбается, складочка исчезает, но сейчас-то улыбки как раз и нет. Крылья, сложенные плащом, и я помнила, какие они шелковистые и тёплые, когда Сае защищал меня, прятал от опасности под крылом. Хотелось снова нырнуть в этот тёплый уют, но я понимала, что такая просьба преждевременна и странна и даже пугает. А вдруг Сае откажется? Он ведь может.

Контракт на дизайнерские услуги.

Контракт я выполню.

А дальше…

Дальше поглядим.

Но когда я попыталась посмотреть вперёд, что ждёт

***

Нет ничего прекраснее теплового оазиса в суровом краю вечных зим. Горячие источники, цветущие прямо под открытым небом растения… И если не знать, что за невысокой скальной грядой свирепый ветер бросает на гранитные скалы бешеные волны, покажется, будто вокруг страна вечного лета, и нет поблизости никаких вулканов, штормов, угрюмого камня, ледяного океана...

И только низкое северное небо, свинцово-синее, исписанное крючковатым алфавитом перистых облаков, не даст обмануться. На юге не увидишь такого неба никогда.

Новый жилой квартал Огневого уже подключили ко всем коммуникациям, но ещё не заселили. Нам с Сае отвели апартаменты в гостевом секторе, как раз окнами и большой террасой на один из тепловых оазисов, расположенных вокруг города. По оазису тянулись невесомые прозрачные дорожки, чтобы гуляющие не наносили вреда уникальной природе этого места. Предполагалось, что здесь проживать будут, в основном, люди, представители Человечества, в смысле, и им подобные. Но для летающих носителей разума предусматривались башенки, такие же прозрачные, как и дорожки, но слегка подкрашенные в сиреневый и золотистый цвета. Ночью они наливались мягким светом, в дополнение к дорожкам. Даже жаль, что нет крыльев, честно. Вспорхнуть бы ночью на высоту… оттуда, наверное, совсем уже потрясающий вид…

Впрочем, на вид можно полюбоваться и на экране личного терминала, выставив карту в режим «спутник-онлайн»…

Я бродила по кварталу, пытаясь составить общее впечатление. Так странно, так необычно. Впервые полотном выступали дома и улицы, а уж в курсе по дизайнерскому минимуму какие проекты рассматривались – захватывало дух. Я понимала, что мне нужно создать своё, но пока не могла оторваться от визуального ряда чужих работ.

Этапы проведения работ… Материалы… Смета… Всё было ново, всё было очень интересно, ещё интереснее было создание эскиза будущей красоты. Просто делаешь его в электронном виде, и полотно здесь не улицы города, а голографическая проекция. И она исчезает, если её выключить. Появляется вновь, если включить. Включить же может кто угодно где угодно. И сколько угодно.

Это не со спиртовыми красками управляться. Здесь – сложнее, серьёзнее и занимательнее. Самое забавное, что для паранормы тоже место есть. Виртуальные картины художников-паранормалов впечатляли. Особенно если включить круговую проекцию на стены: пространство раздвигалось в невероятную даль, и можно долго стоять, рот открыв от изумления, в центре фантастического мира, необязательно существующего в реальности! Такого мира легко могло не быть нигде в реальной Вселенной, ведь он пришёл из воображения мастера и остался в виде электронной записи. Хочешь – включаешь. Не хочешь – выключаешь, берёшь другой…

Эх, жаль, просмотр ограничен – всего три картины в сутки. Не больше. И не больше одной новой в неделю. А всё проклятые ограничения в правах: я не считаюсь самостоятельным гражданином, и не буду считаться, пока не пройду аттестацию. Обидно.

С макетом я решила подстраховаться и сделать его в реальном виде тоже. Тем более, что изготовители материалов для уличного арт-искусства охотно предоставляли пробники.

Сервис объёмной печати создал квартал буквально за сутки, вместе со столом под него. Потом я смешивала краски, брала кусочки мозаики, декоративную плитку, стеклянные нити… и под моими руками безликий серый мини-город обретал живые тёплые краски. В суровом вулканическом краю, где властвовали лёд и пламя, рождалась прозрачная воздушная сказка. Я видела её.

Она прорастала из зыбкого будущего в реальность настоящего, входила в сферу проявленной жизни, если можно так выразиться. Скоро, совсем скоро безликий жилой квартал станет настоящим…

Во время работы на меня волнами спускался восторг, как в детстве, когда я впервые взяла в руки кисточку и сделала ею первый мазок: на чистом холсте появился цвет. Оказывается, я основательно забыла это чистое чувство, и вот оно пришло ко мне снова.

А всего-то и надо было взяться за новое дело. Раньше я бы побоялась связываться, всегда держала какая-то толстая стена из недоверия и страха, даже удивительно, как я раньше не замечала её. А теперь, когда гранитной плиты над душой не стало, удивительная лёгкая радость вскипала при каждом движении кистью. Я – могу!

Я нанесла последний штрих и критически осмотрела весь макет, подмечая, где и что упущено. Подправила там, где следовало подправить. А потом выдохнула, закрывая глаза и отпуская паранормальную силу, копившуюся все эти дни во время работы. Мягкое сияние прошлось по макету, растворяя и отливая в новой форме нанесённый рисунок. Благодаря доктору Хименес я чётко знала, когда воздействие следовало аккуратно свернуть и завершить. И завершила его, стандартным вихрем собственной подписи.

Подпись художника – гарантия того, что рисунок больше никогда не изменится. Он застывает, подобно горячему стеклу, и обретает собственную законченную форму. На него можно смотреть безо всякого страха получить удар по судьбе, как раньше. Его можно показывать всем, кто желает смотреть, хоть прямо сейчас. Не надо выжидать, не надо волноваться…

– Это великолепно, Десима, – серьёзно сказал Сае, рассматривая завершённый макет. – Тепло и светло и – радостно. Хочется здесь поселиться навсегда…

– Правда? – обрадовалась я.

– Конечно. Но ты бледная, Десима! И я знаю, что тебе сейчас нужно – кофе. Пойдём! Я уже научился его готовить, надеюсь, тебе понравится…

Сае приготовил кофе. Я следила, и молчала: всё он делал правильно, а если и не получатся какие-то оттенки вкуса, разве я ему об этом скажу? Навсегда в памяти. Турка в его тонких пальцах, сосредоточенная острая складочка на переносице, совсем как у человека. И синий плащ с седоватым пушком вполне может сойти за одежду, если только не знать чётко, что это – крылья.

Крылья, на которых он вынес меня из смертельного огня. Мне снова захотелось рисовать, знакомый зуд в пальцах, который раньше не мог окончиться ничем иным, кроме изнеможения. Но теперь я умела контролировать такие порывы, и ничего не случилось. Я обязательно нарисую Сае, как он готовит кофе или вот разливает готовый напиток по чашечкам, но только тогда, когда сама этого захочу. По собственной воле, а не из-за каприза нестабильной паранормы…

– Как, Дес? – тревожно спросил Сае. – Получилось?

Глава 12

Я отпила немного, подержала на языке… И с изумлением поняла, что притворяться не нужно. Тот самый карамельный вкус, который я любила всегда, с еле уловимой горчинкой «горячего» кардамона, пряный аромат, ореховая нотка…

– Сае, – искренне сказала я, –

Он усмехнулся и выговорил чуть смущённо:

– Неужели я всё-таки научился готовить кофе… После стольких неудач.

– Возможно, – улыбнулась я. – Но, возможно, это случайность. Можно прожить всю жизнь на Аркадии и ничему не научиться, а можно прилететь издалека и с первого же раза поймать суть… Попробуй, что ты! Отлично же вышло.

Он отпил глоток, прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям.

– Ну, что же. У нас сегодня двойная победа. Над кофе и над макетом, с которым ты возилась десять дней, выбрав практически весь предварительный срок. Завтра придёт смотреть на твою работу Чинтасме!

– Ой…

Вот я о чём не подумала. О сроке, который едва не завалила. А если бы на финальную подпись я бы вышла только послезавтра? Что-то там такое было в контракте насчёт срыва сроков… я не помнила, но неприятное что-то. Надо будет завтра с утра посмотреть…

– Думаешь, ему понравится?

– Уверен, – заявил Сае. – Ты сотворила шедевр, Десима. Ты – талант, каких мало…

– Льстишь, – кивнула я глубокомысленно.

– Льстю, – абсолютно серьёзно согласился он.

– Нет такого слова, – посмеялась я. – Надо: «говорю лесть». Ещё лучше – «говорю лесть сознательно, чтобы понравиться девушке».

Сае поставил локоть на стол, коснулся пальцами виска. Посмотрел на меня с улыбкой, а я вдруг поняла, какие у него большие и выразительные глаза, тёмные в вечернем приглушённом освещении. Можно было утонуть в его взгляде…

– Ты так говоришь, будто лесть для красивой девушки – что-то плохое, достойное лишь осуждения.

– Ну… Я могу загордиться, – я вздёрнула подбородок, принимая надменный королевский вид принцессы из детской развлекалки про девочку-звезду. – И начать тобой помыкать!

– Ах, помыкай, сколько тебе захочется, разве я возражаю! – посмеялся он, и я не выдержала, тоже прыснула.

– Пойдём, – Сае поднялся и протянул мне руку. – Пойдём, Дес, я тебе кое-что покажу!

Мне стало нестерпимо любопытно. Я вложила пальцы в его горячую ладонь, и Сае привёл меня на верхнюю террасу. Мы с ним, не сговариваясь, разделили выделенное нам жильё пополам: я осталась внизу, а Сае взял себе верхнюю половину. Оттуда ему удобнее всего было летать над тепловым оазисом, и он немного меня стеснялся, поэтому я старалась не подглядывать слишком уж явно. Но совсем удержаться было невозможно, и он, мне кажется, это понимал…

С верхней террасы – а нам отдали апартаменты в гостевом секторе, на самом последнем ярусе – открывался неописуемый вид!

Дорожки и башенки оазиса мягко переливались разноцветными огнями. На скалах зажглись алые и синеватые звёздочки – какие-то растения с опцией флуоресценции, надо будет посмотреть информационную панель, какие именно. Абсолютно дикие или всё же генномодифицированные, приспособленные выживать именно здесь.

И над сияющей котловиной пылало звёздным сиянием небо Аркадии. Ясная погода, редкость для этих краёв в это время года, удача, которой в любом случае следовало радоваться, но в сочетании с сияющей долиной внизу получилось нечто невероятное.

Сае застегнул на мне тонкий пояс:

– Это антиграв, Дес. Он поможет нам обоим… Не бойся.

Я не боялась. Антиграв убирает вес, часто используется при транспортировке личного багажа, ну и летать с ним тоже можно, почему бы и нет. Без двигателей – как шарик воздушный на верёвочке, вечное развлечение шаловливых детей…

С тихим шелестом развернулись крылья, тёмные в сиянии бархатной ночи. Миг, и мы повисли в звёздной пустоте.

Я прикрыла глаза, вбирая в себя окружающий мир паранормальным восприятием тоже. Огромный шар, пронизанный тьмой и светом, а мы – его центр, сердце, ось, вокруг которой закрутилось в одночасье всё Мироздание. Тёплые руки Сае на моих запястьях, его мощные крылья, парящая невесомость и, такой же невесомый, первый поцелуй, словно в вакууме, где нет, не будет, и не было никогда никого, кроме нас двоих…

***

– Разумеется, нет, – непреклонно заявил Чинтасме.

Макетом он, конечно, восхитился. Но потребовал список использованных материалов. Очень внимательно с ним ознакомился, и я уже ждала, что сейчас он даст добро началу следующего этапа, непосредственной работе на объекте. «Нет» управляющего прозвучало громом с ясного неба. Как это так? Как это – нет?!

– Слишком дорого, – прямо заявил он при виде моего вытянувшегося лица. – Сумма получается непомерной. Найдите замену среди материалов попроще, Десима.

– Проще не получится, – растерянно выговорила я. – Я не знаю… всё будет плохо, если – проще…

– Будет плохо – будете переделывать. За свой счёт.

– Вы же сами меня вынуждаете сделать плохо! – возмутилась я.

– Я? – изумился он в ответ. – Нисколько.

– Но я не могу использовать то, что попроще! Как оно на паранорму мою отреагирует, я не знаю… И вообще, выглядеть будет как… как помойка!

– Узнайте, кто вам мешает? Это – ваша работа, – Чинтасме был непреклонен.

Как будто это так просто. Взять и узнать. Ведь я уже видела свою работу сделанной, много раз, а теперь мне предлагают заменить одно будущее другим – это как вообще?

– Вы не знаете, как работает экономика, Десима, – сказал гентбарец сочувственно. – Вы даже не знаете, что такое энерго…

– Энерго – это расчётная единица, универсальная мера цен, посредник при расчётах за товары и услуги…

– Ну, хоть справочное определение знаете, и то уже что-то, – вздохнул Чинтасме. – Физический смысл здесь в том, что любой ресурс не возникает из ниоткуда, даже в таком благополучном мире, как наша Аркадия. На его создание, добычу и переработку тратится энергия. И меняют его на энергию же. Которую потом направляют на решение каких-то других проблем… или обратно, в поддержание и развитие ресурсодобывающей отрасли. Вы, не подумав, изначально использовали для образца очень дорогие материалы, и теперь смета по вашей работе настолько велика, что я, даже при всём моём желании, не могу выделить вам нужную сумму.

– Я могу взять из своих! – заявила я.

Что-то же у меня было! Я же не первый год участвую в выставках, мои картины немало стоят, все об этом говорили…

– Не можете, – усмехнулся Чинтасме. – У вас нет не только аттестата гражданина, но и финансового минимума за душой. Ваши ежедневные, месячные и квартальные траты ограничены лимитом, весьма существенным. И это, простите, очень плохая практика для начинающего инженер-дизайнера: выполнять большой заказ за свой счёт.

– Почему? – я ничего не понимала.

– Как всё сложно, – пробормотала я.

Услышанное благополучно прошло сквозь мозг, практически не затронув его. Проценты… гонорар… стоимость схожих работ… Я в панике осознала, что не запомнила даже трети сказанного!

– Это? Это-то не сложно, поверьте – отмахнулся Чинтасме. – Вот управлять городом – другой совсем уровень. Здесь нужно завершать строительство нового репродуктивного центра, там – расширять детские зоны, тут – ремонтировать в объеме канализацию сразу двух кварталов, иначе, прощу прощения, эти два района в самом скором времени утонут в говне, и сколько средств ухнет на компенсации и ремонты… К тому же, всегда найдётся масса недовольных, которым подай всё сейчас, сразу и в как можно лучшем виде… а между тем, туристический поток в этом году снизился почти на треть: отсюда ведь не увидишь близящееся шоу с Лазурной так, как в более южных областях. Вот практически все наши постоянные клиенты из Галактики и ломанулись туда, а у нас теперь… эх. Дыры в финансовом балансе, и затыкать их нечем. Плюс ещё одна там художница вышла за бюджет на пару порядков.

Он отошёл к окну, заложил за спину руки, сплетя тонкие пальцы – на каждой ладони у него было по три пальца, как у всех гентбарцев. Таким трилистником, а не, скажем, один отставленный и два вместе. Золотая коса в серебряных зажимах. Чёткий профиль, хоть сейчас рисуй золотым и оранжевым карандашом. Импульс к рисованию я привычно остановила, это уже не составляло для меня большой проблемы. Я нарисую управляющего Чинтасме позже. Если не забуду и не перестану хотеть рисовать именно его…

– Я уверена, что вы как-то подготовились к отсутствию туристов, – сказала я наконец. – Не может быть, чтобы не готовились, про Лазурную сколько лет уже говорят… А вы – ведь кисмирув, – тут я запнулась, сообразив, что могу сейчас ляпнуть что-нибудь, что его обидит.

Гентбарцы-кисмирув славятся своей злопамятностью и превосходным знанием всех юридических тонкостей. Задень такого, он тебе устроит весёлую жизнь… во всех развлекалках, во всяком случае, гентбарцы-кисмирув либо злодеи, каких ещё поискать, либо неоценимые помощники, каких, опять же, попробуй ещё найди среди представителей других рас.

– Продолжайте, – усмехнулся Чинтасме, шевельнув пальцами. – Я – кисмирув, а значит, умею добывать энерго из воздуха в любых количествах. Да что из воздуха! Из вакуума. Путём генерации энергии по типу вечного двигателя.

– Нет, – пристыжено сказала я. – Я вовсе не это хотела сказать…

– Доктор Элмер просил меня провести для вас юридический минимум, – сказал гентбарец и подчеркнул: – Очень просил. Поэтому я вожусь с вами дольше, чем надо бы. Но мне нравится, что вы не сдаётесь, Десима. Ваша стойкость вызывает уважение, я бы сказал. Подсказываю: убедите меня. Докажите, что именно на этих материалах ваш проект способен реализоваться наиболее полно. Убедите, что никакие другие материалы для него не годятся, и даже могут его испортить.

Я выдохнула. Да, надежда забрезжила, но, прямо скажем, очень слабенько. Как я могу убедить природного скептика-кисмирува, который с такой лёгкостью отмахнулся от всех моих доводов. Ему же главное – чтобы подешевле. Вон у него там… канализация! Сразу в двух районных кварталах.

– Как мне вас убедить? – спросила я.

Он обернулся, сложил руки на груди и заявил:

– А я не знаю, как. Включите воображение, вы же художник, в конце-то концов. Не убедите – сами понимаете.

Да уж. Я понимала, и ещё как! Внутренний взор, раньше чётко и однозначно определявший мой проект как проявленный, теперь видел и другую вероятность. Пустые серые стены и возвращение в Алополянск несолоно хлебавши. Будет очень обидно и в чём-то даже больно. Доктор Дженкинс поверил в меня, а я... не справилась.

Решение пришло мгновенно, ослепительной вспышкой. Я даже удивилась тому, как же я не подумала раньше.

– Я что-нибудь нарисую, – заявила я. – Из тех материалов и из этих. Сами увидите разницу.

– Годится, – кивнул Чинтасме. – Только я сам присмотрю за вами. Чтобы вы чего-нибудь не напутали, в попытке… э-э… убедить.

– Что?! – в меня вломилось понимание того, в чём меня только что сходу обвинили.

В обмане. В намеренном обмане, вот в чём! Что я сделаю подлог, лишь бы настоять на своём. Вот убейте меня, как я сообразила сразу, обычно такие вещи до меня доходили спустя десять дней, когда уже обыкновенно поздно было оправдываться или кидаться встречными обвинениями. А тут – поняла сразу.

Гнев накрыл меня ледяной чёрной волной, даже в глазах потемнело, а в ушах родился противный тонкий звон.

– Я. Никогда. Не. Обманываю, – раздельно выговорила я, сжимая кулаки. – Как вам только в голову пришло!

Чинтасме поднял ладони:

– Тише, Десима, – спокойно сказал он. – Не надо так остро реагировать…

– Я не собиралась никого обманывать! – крикнула я, и что-то лопнуло за моей спиной, но я не слышала, не видела и не воспринимала.

– Я объясню, – гентбарец говорил тихо, поневоле приходилось прислушиваться.

Почему-то никогда не получается злиться и прислушиваться одновременно, мама, к примеру, всегда понижала голос, когда ей хотелось наорать на кого-нибудь по делу. Никогда я не слышала ещё, чтобы она кричала. А вот ледяной, вымораживающий всё вокруг, тон… Тот самый, с каким звучали сейчас слова управляющего…

– Я верю вам и верю в вас, в конце концов, за вас поручился человек, которого я уважаю безмерно. Но Галактика большая и народ в ней самый разный, а я, напоминаю вам, по просьбе доктора Элмера вкладываю вам в вашу пустенькую пока голову ума. Считайте меня занудой-наставником. Я всего лишь объясняю вам суровую правду деловой жизни: в таких контрактах, как ваш, Десима, – вообще говоря, в любых контрактах любой формы! – никакое доверие на словах не имеет юридической силы. Всё фиксируется строчками в документе. Всё абсолютно. Что не зафиксировано – того не существует. Понимаете? Принцип «доверяй, но проверяй» избавляет от многих страданий.

–

– Не хотели меня обидеть, – проницательно сказал генбарец. – Верю.

– Но вам нельзя смотреть, как я работаю, – беспомощно выговорила я. – Вы можете пострадать!

– Я могу активировать личный силовой щит…

– Думаете, поможет? – с горечью спросила я. – Вы же знаете, какой мощный барьер стоит вокруг моего дома… И здесь, наверное, вы тоже подстраховались, вокруг этого квартала тоже есть барьер, не слабее, верно?

– Аргумент, – кивнул Чинтасме. – Что ж, я позову доктора Хименес тогда. Она – одна из самых сильных паранормалов Федерации и ваш куратор, к тому же.

Мне не очень понравилось предложение. Я не любила рисовать под чьими-то пристальными взглядами, даже при маме не могла, а тут будет сразу двое, сам Чинтасме и Хименес… Но мне так не хотелось портить проект!

– Хорошо, – согласилась я со вздохом. – Позовите доктора Хименес…

***

Я привычно перевернула чашечку с кофейной гущей над блюдцем. Покрутила её. И замерла. Как будто что-то… я не уловила, что! И надо было, конечно же, поднять чашечку, но я сидела неподвижно и боялась шевельнуться, боялась даже в полную грудь дышать.

Просто… Столько всего навалилось на меня в последние дни, и продолжало падать, как вода широкого водопада по гранитной скале. Я почти физически ощущала неспешную мощь, бегущую откуда-то сверху. Она неумолимо размывала прежнюю жизнь, подтачивала меня саму, увлекала за собой вниз, вниз… а внизу ждал зев подземного русла, куда низвергалась эта вода. И что там, внизу может ожидать, если доподлинно известно, что под землёю солнца нет?

Там ничего нет. Только мрак и холод.

Сае подошёл со спины, обнял крыльями. Я прикрыла глаза, прижалась к нему, – ах, если бы заморозить время в этой точке навечно! Звёздный странник, солдат, разве он останется со мной навсегда? Ветер судьбы сорвёт его снова и погонит через всю вселенную сквозь холодные звёзды туда, где я его никогда не найду…

Он подул мне в макушку:

– Солнце моё, о чём грустишь?

«Солнце моё». Никто и никогда ещё не называл меня так. А здесь не просто назвали, но ещё и передали с волной тепла: голосом, интонацией, объятиями…

– Я боюсь, – сказала я наконец, но всё же не нашла в себе мужества признаться до конца, чего же именно я так боюсь, прямо до дрожи в теле. – Боюсь, не справлюсь… Я не знаю, что я буду рисовать! Они будут смотреть, а я… Рисунок так и не пришёл ко мне, понимаешь? Обычно всегда приходит, а сейчас не вижу я ничего совсем. Я не справлюсь, Сае!

– Ты справишься, Дес, – помолчав, сказал Сае.

– Но тебе откуда знать? – в отчаянии спросила я. – Стандартное «я в тебя верю, дорогая?» Не верь, Сае! Так честнее. Я сама себе не верю, не то, что…

– А что же делать, если всё-таки верю? – помолчав, спросил он.

Я обернулась и встретила серьёзный синий взгляд. Он верил, удивительно. Не пытался ободрить, поднять настроение, поддержать и всё такое. Он действительно верил, и у его веры была в основании повелительная точность знания. Так верить можно только если…

– У тебя есть паранорма? – прямо спросила я. – Из того же спектра, что и моя, психокинетическая? Ты говорил, ты – чима, и я подумала, что это, наверное, такой статус, но ведь не статус, верно? Это паранорма?

– Чима – не паранорма, – качнул он головой, – чима – это проклятие… Но неважно, Дес. Здесь и сейчас – неважно, правда.

Не хочет говорить, значит, не расскажет. Хотя в наш технологический век любое проклятие сродни гаданию на кофейной гуще… Сродни тому, над чем принято посмеиваться, но что во внимание всё-таки принимают, поскольку в нём есть что-то… Необъяснимое и неуловимое, на грани осознания и статистической погрешности, но есть, есть, и от него не отмахнёшься так просто.

– Пойдём, солнце, – предложил вдруг Сае. – Пойдём со мной!

– Куда?

– Увидишь! И сразу поймёшь, что тебе рисовать завтра.

Пояс с антигравом… Моя ладонь в руке Сае. Его крылья над нами… короткий полёт сквозь вечерние сумерки – на край теплового оазиса, на скалы, отделявшие его от суровых гор и пронизывающего северного ветра.

По левую руку – тепло и мерцающие в густеющих сумерках городские огни. По правую – мрачные волны в белых барашках пены, низкое свинцовое небо, на которое просто посмотреть только, и уже смерзается внутри тяжёлый ледяной ком. Там – холодно, без дураков. Там, у самого горизонта, стоит, подсвеченная тусклым солнцем, стена ливневого снега. И ни огонька на многие километры: ни других поселений, ни рейсовых или промысловых кораблей, ничего. Шаг вправо – и ледяной ветер сорвёт в пропасть, никакие крылья не спасут.

– Смотри, – тихонько шепнул Сае, осторожно потянув меня за руку.

– Ой… – выдохнула я, падая на колени.

Прямо передо мной пробивался из каменной щели цветок, тянулся на тёплую сторону, разворачивая в сторону заката крупные прозрачные лепестки. В тонком стебле вспыхивали зеленоватые искры, по жилкам, расчертившим каждый лепесток, бежал алый огонь.

– Искряник! – выдохнула я, забыв дышать от восхищения. – Они же очень редкие!

Единственное «горячее» растение, способное генерировать пусть и слабенькое, но пламя. Строго говоря, для Аркадии искряник – сорная трава, инвазивный вид, завезённый со Старой Терры первыми колонистами. Но на самой Старой Терре искряники давным-давно перевелись напрочь, а вот у нас, на Аркадии, они сохранились и даже умудрялись как-то выживать без должного ухода.

Ошибка биоинженера, случайная генерация, невозможное сочетание растительного генома и «горячей» паранормы… Я их видела только в записи, на экране. На Аркадии есть заповедные места с ними, но чтобы встретить такой цветок здесь, в Огневом!

Чудо.

– Надо сообщить экологам, – сказала я. – Чтобы тут вокруг куста создали охранную зону…

– Я сообщил, – ответил Сае, улыбаясь. – Как они всполошились, ты бы видела.

Я уже видела – паранормальным зрением, обычное не справилось бы! – невидимую и надёжную защиту. Никакой ветер не страшен редкому цветку, никакой случайный любопытник не поднимется на это место и не затопчет сдуру…

Глава 13

Прозрачные лепестки пылали прозрачным огнём, подкрашивая

Хотя это смотря какой сорт. Если средний или минимальный, то хватит на концентрацию и получаса…

– Я попросил разрешения показать его тебе, – сказал Сае. – Они поначалу упёрлись, но потом всё же согласились. Одно посещение… Но ты ведь художник, солнце моё. Ты сможешь нарисовать его!

– Какое чудо, – искренне воскликнула я. – Сае, спасибо!

– Я знал, что тебе понравится, – мягко улыбнулся он.

В порыве чувств я обняла его, но забыла, что на мне антиграв, а значит, вес отсутствует напрочь. Вес отсутствует, а масса, как мера инертности тела, никуда не делась. И нас качнуло с гребня – направо! В холод, ветер и стылый север.

Закрутило, завертело – я даже зажмуриться от ужаса не успела, и мелькали теперь перед глазами то тёмный, почти чёрный гранит отвесной скалы, то бушующее далеко внизу море, то драные, стремительно бегущие куда-то клочья облаков. Мне хватило ума не визжать и не дёргаться, а больше, честно говоря, ни на что уже не хватило.

Мир неуловимо и страшно сдвинулся, превращаясь в запутанный клубок блестящих нитей-линий. И многие из них вели в погибель. В скалу. В море. Туда, где над нашими головами смыкались жадные волны, отсекая от воздуха, солнца, от жизни.

Я закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на страх. Не знаю… больше всего это было похоже на картину, но не картина точно, картины я создавала иначе, я помнила. Как будто я выдернула из клубка двойную нить и намотала её на руку… а потом всё исчезло. Сразу.

– Сае… – мне показалось, он умер.

Выдохся и умер, и теперь, на одной из башенок внутри теплового оазиса рядом со мной сидит труп, и этот труп сейчас свалится вниз, вот прямо сейчас…

Но он шевельнулся, укрыл меня тёплым живым крылом, и ужас отступил от нас. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Пережитый страх проваливался в прошлое, а в настоящем мы держали друг друга за руки и хохотали, как сумасшедшие и обоим было от нашего смеха и жарко и хорошо.

Позже, когда Сае давным-давно уснул у себя, зацепившись ногами за спальную перекладину, как это делают крылатые гентбарцы: вниз головой и укутавшись в крылья, как в кокон, я спустилась вниз, в кухонный блок. Здесь всё ещё горел оставленный нами свет, стоял в воздухе карамельный вкус давно и безнадёжно остывшего кофе. И кофейная чашечка торчала дном вверх, как я её оставила перед полётом к искрянику.

Я поколебалась немного, а потом всё-таки перевернула чашечку.

На светлом фарфоре отчётливо шли две извилистые дороги из гущи. Они повторяли изгибы друг друга, а затем расходились в стороны, и перед развилкой, не достигая её, вставал силуэт какого-то зверя, не то собаки, не то…

Чашечка внезапно лопнула, разлетаясь на мелкие осколки. Мигнули синхронно панели освещения. Я обхватила себя руками, поспешно проговаривая про себя упражнение на самоконтроль, одно из тех, каким учила меня доктор Хименес.

Всё-таки слишком сильно я испугалась, когда мы свалились за скальную гряду. Не за себя – за Сае. Он мог погибнуть, – легко. Смерть прошла мимо него сегодня, внезапно осознала я.

Она прошла мимо нас обоих.

***

Огненный цветок живым получился на обоих картинах, но по-разному. Я так и не смогла решить, какой же рисунок лучше: на дорогих материалах сделанный или же на тех, что попроще. Если не приглядываться, можно решить, что один из рисунков – копия, а если приглядеться, и знать при том, куда смотреть, отличия видны очень сильно.

На дорогом – огонь, бегущий по прозрачным лепесткам, чётче и ярче. Цвета глубже, и словно бы изнутри вся картина светится. На том, что дешевле – общий образ гармоничнее, что ли. Никакого тайного свечения, которое так ценили в моих картинах люди, но вместо него было что-то другое, а что, я и сама понять не могла. Но оно было, и мне кажется, это почувствовали все.

– И как тут выбирать? – ворчливо осведомился Чинтасме.

– Не скажу, – честно призналась я. – Мне оба нравятся. И я, пожалуй, знаю теперь, как заменить компоненты без ущерба для проекта… Не все, конечно, но многие.

Чинтасме молча смотрел на меня. Я чувствовала его удивление, но не могла понять, по какой причине он так удивляется. Наш с ним спор подтолкнул меня к новым решениям, теперь я была благодарна управляющему Огневого за то, что он сходу отказался от первого варианта проекта. Тогда я не смогла бы найти новый баланс, и получилось бы, конечно, красиво, но всё же не совсем то, что нужно.

А ещё мне нравилось моё собственное внутреннее состояние. Я же помнила, как любое, даже самое незначительное, но внезапное и неожиданное, изменение плана приводило к панике. Теперь паники не было. Наоборот, если бы сейчас случилось бы что-то ещё, что потребовало бы нового изменения, мне стало бы любопытно. Интересно, азартно, в пальцах поселились бы знакомые и любимые иголочки – зуд к действию. Но уж паники не возникло бы точно. Никакой. Мне это нравилось.

Вот когда я поверила по-настоящему, что смогу!

– Вы так спорили, отстаивая изначальный вариант, – задумчиво выговорил Чинтасме. – А теперь изменили своё мнение. Почему?

– Я могу сделать и так и так, – объяснила я. – Тогда я не видела других вариантов. Теперь вижу. Можно комбинировать материалы, кстати. Не везде, но я примерно понимаю, где…

– Вам бы профильное дизайнерское образование, Десима, – сказал гентбарец. – Далеко ведь пойдёте!

Мне столько всего было нужно, как оказалось! Все минимумы пройти, и не только для аттестата, а ещё и потому, что учёба вдруг оказалась безумно интересной. Я буквально не знала, за что хвататься. В рамках минимума – любого! – становилось тесно слишком быстро, хотелось вникать в тему ещё и ещё.

«Нужна система, – посмеивался доктор Дженкинс. – Иначе ты увязнешь в чём-то одном – в ущерб остальному. Распредели время – нейросети тайм-менеджмента тебе в помощь – и планомерно, методично штурмуй гранит знаний. Даже если тебе кажется, что ты стоишь на месте и

Вот уж я подходила! Сае смеялся, называл пчёлкой – его очень впечатлили аркадийские пчёлы. Чем-то устройство их огромной трудолюбивой семьи напоминало ему родной дом: апарие жили большими семейными кланами. Не такими большими, как у гентбарцев, всё же апарие не были насекомыми, и биологических полов у них было два, как и у многих млекопитающих носителей разума Галактики. Но родная кровь и семейные узы очень много значили для них. И то, что Сае бродил неприкаянным среди звёзд в одиночку, всё же было редким исключением, а не правилом.

– Я пока ещё не набрала нужного количества баллов на профессиональный курс, – объяснила я Чинтасме. – Но я учусь!

– Мы видим, – кивнул Чинтасме. – У меня есть немного свободного времени. Давайте покажу вам, как составляется смета… Заодно, если она меня устроит, могу завизировать к исполнению.

Роскошный подарок! Чинтасме по должности не обязан возиться с такими нулями, как я, на то обучающие нейросети есть, но вот взялся же. Я была ему благодарна, но когда сказала об этом, он только отмахнулся:

– Передай дальше.

– Что? – не поняла я.

– Получил добро – передай его дальше, – разъяснил гентбарец. – Когда-то помогали мне, теперь помогаю я, потом поможете кому-нибудь вы.

Логично. Я запомнила его слова. Они стоили того, чтобы их помнить всю жизнь, право.

Пока Чинтасме показывал мне, как составляется смета, доктор Хименес тихонько сидела у себя в углу. Я о ней, честно говоря, напрочь забыла, а она молчала и совершенно ничему не мешала, успешно притворяясь мебелью. Позже я узнала: у целителей это называется «шапка-невидимка», а у военных-паранормалов – «отрицалка», она же «сфера отрицания». Когда не хочется, чтобы на тебя обращали внимание. Конечно, не до того, чтобы не видеть полностью и споткнуться при попытке пройти насквозь, но всё же.

Я была уверена, что осталась одна, когда гентбарец ушёл! И когда доктор Хименес обратилась ко мне, я от неожиданности подпрыгнула. Бросило в пот, как раньше, и мир вокруг задрожал, оплывая, как изменяющийся рисунок, – и я успела расстроиться: ну, вот, опять…

Если бы вместо Хименес, одного из сильнейших паранормалов Федерации, здесь был бы кто-то другой, произошло бы непоправимое. Как с сыном адмирала Кострова, может, даже хуже.

Но доктор Хименес погасила выброс – нарочно медленно, чтобы я увидела. Она очень хорошо знала, что делать, и теперь, благодаря ей, узнала и я.

– Ничего, Десима, – мягко сказала целительница. – Это остаточные явления, ты уже в целом хорошо себя контролируешь. Смотри, показываю ещё раз – последовательность действий. Если ты захочешь кого-нибудь убить, то делай это сознательно. И так, чтобы не задело окружающих.

– Я никого не хочу убивать… – тихо выговорила я, сама мысль об этом вызвала новый приступ ужаса, даже ладони снова вспотели.

– В жизни, девочка, как на долгой ниве, всё случается, – качая головой, выговорила доктор Хименес. – Может быть, тебе придётся защищать свою жизнь. Может быть, не свою. И ты обязана уметь постоять за себя, тем более, что изначально ты рождена как боец, прежде всего. Подавлять вложенные генетическим программированием инстинкты – бессмысленно и опасно. Наилучший выход – научиться пользоваться грамотно.

– А вам… приходилось?

– Убивать? – уточнила она. – Да. Несколько десятков лет я проработала в медслужбе Третьего флота Земной Федерации. А где война, там и смерть, Десима. Где война, там и смерть, да… Паранорма, она как рука, – доктор подняла ладонь и пошевелила пальцами. – Можно создавать произведения искусства – рисовать, лепить, резать по камню. Нянчить детей. Растить цветы. А можно и задушить, – и она сжала пальцы в кулак, для наглядности.

На меня вдруг дохнуло ветром чужой судьбы. У этой маленькой женщины жизнь прошла по краю, на войне, почти как у мамы, только мама боец с рождения, а доктор Хименес, судя по тем данным, что о ней были в открытом доступе, рождена была именно как целитель. Врач не может убивать, профессия врача разговаривает со смертью иначе. Не думаю, что доктору Хименес эти убийства дались легко. Хотя, конечно, трудно себе вообразить, как человек такого маленького, почти как у гентбарца, роста и хрупкого телосложения способен кого-то задушить голыми руками. Разве только с помощью паранормы…

И когда другого выбора не осталось.

Сае со мной не пошёл: я запретила ему. Не хотела, чтобы задело его, когда я буду работать. Вдруг доктор Хименес не справится? Но он, оказывается, ждал меня во внутреннем пространстве. Увидел, что мы вышли в галерею, и слетел откуда-то сверху.

Хорошо, когда есть крылья! Солнце просвечивало их насквозь, можно было даже увидеть рисунок сосудов, питающих крыло, пока Сае не влетел в тень. Он очень точно приземлился перед нами, сложил крылья за спиной, а потом они опали вниз, превращаясь в плащ. Лёгкое, завораживающее движение. Вот так вот – из широкого полотна в плотный кокон вокруг тела, не сразу и поймёшь, крылья это или просто оригинальная одежда. Я шагнула к нему, в его объятия; кто бы удержался!

– Всё хорошо, солнце? – спросил у меня Сае.

В душу плеснуло теплом, как всегда, когда Сае называл меня солнцем. Переживал за меня. Беспокоился. Не описать словам ответную бурю эмоций… наверное, это и есть любовь, верно? Когда второй словно твоё дыхание, и души ваши как одна душа. Не могу описать словами. Я бы нарисовала лучше, но каждому рисунку – своё время и место, теперь я хорошо понимала это.

– Так, голубки, – озабоченно сказала доктор Хименес, о которой мы благополучно забыли. – Ну-ка, рассказывайте теперь, что с вами случилось вчера?

– А в чём проблема? – спросил Сае.

Спросил спокойно, но я снова каким-то образом оказалась за его спиной, и мне нехорошо вспомнилась та ночь на площадке торгового центра, когда к нам пристали те молодые дурни…

Доктор Хименес была кем угодно, только не дурой. В ней жила равная сила, опасная, да чего уж там, страшная! Особенно сейчас, когда целительница явно лучилась не добродушием.

– В искажениях вашей ауры, мальчик, – объяснила целительница. – Десима, твоя работа?

– Я не мальчик, – возразил Сае, вроде спокойно, но вокруг словно похолодало, будто сквозь стены прошёл ледяной северный воздух.

– Я старше вас в

– Вам сто двадцать лет? – холодно удивился Сае.

– Сто двадцать четыре, – без улыбки сообщила доктор Хименес. – У меня бессрочная медицинская лицензия со свободным допуском: я имею право работать с представителями любой расы, включая редкие и мало известные. Десима. Что случилось?

– Мы вчера смотрели на искряники, – объяснила я с нехорошим предчувствием, как будто когтём по стеклу скребли совсем рядом. – На скальной гряде, на границе теплового оазиса. Они там цветут, в трещине, в скале. Я оступилась и свалилась на холодную сторону, а Сае меня спас.

– Классика жанра, – с сарказмом высказалась доктор Хименес. – Он спас тебя, а ты спасла его, Десима. Беда, когда сила хлещет впереди ума. Полагаю, после завершения стабилизации твоей паранормы наша с тобой работа продолжится дальше. Придётся тебе поехать со мной в Номон-центр, потому что время моего пребывания на Аркадии ограничено, а вкладывать ум в твои пустенькие извилины всё же необходимо. Просто во избежание проблем!

Как мне эти слова не понравились! Сама не знаю почему, но неприятие возникло просто таки до дрожи. Что мне делать в Номон-Центре? Не хочу!

– А вам, мой крылатый друг, требуется паранормальная помощь. Чтобы устранить возникшие искажения…

– Не думаю, – возразил Сае спокойно.

– Что?

Доктор Хименес даже зависла на какое-то время: в разум не вместился отказ. Она привыкла к своему авторитету, поняла я. Привыкла к тому, что её все знают, и с нею не спорят. Да и, по совести если сказать, разве кто-нибудь в здравом уме откажется от помощи целителя такого высокого уровня, как у неё? А вот Сае отказался.

– Я – чима, – неохотно объяснил Сае, и по нему я видела, что больше всего на свете ему хотелось промолчать, но деваться было некуда, пришлось говорить. – То, что вы считаете искажениями, скорее всего, норма для таких, как я.

– Вам-то откуда знать? – недоверчиво спросила доктор Хименес.

– Ниоткуда, я не врач, – Сае пожал плечами совсем, как человек. – Но все ваши воздействия развернутся обратно; обычное для чима дело, и вы лучше прислушайтесь к моим словам, доктор Хименес. Я не желаю вам зла.

Маленькая целительница задумалась. Я видела, она просчитывала варианты, и ни один ей не нравился. Она умела видеть. Умела понимать...

– Может быть, объясните мне, что такое чима, Саернтик? – спросила она наконец. – Хотя бы в общих чертах.

– У нас учёные столетиями понять этого не могут, – ответил он. – А я не учёный…

И больше Сае ничего не сказал, а я при Хименес не решилась расспрашивать.

Позже, на верхней веранде наших апартаментов, мы с Сае сидели вдвоём и пили свежезаваренный кофе. Запах кофе мешался с запахами ночи – цветов и холодного дыхания поздней осени. Близкие скалы сияли звёздочками флуоресцирующих цветов. Небо пылало звёздным огнём: здесь всегда было ясно, особенности этого места именно. Хотя, возможно, работала климатическая установка, как знать! Огневому хватало бурь. И если погоду хоть как-то не призывать к порядку, жизнь здесь быстро станет невыносимой…

Когда у ребёнка начинают расти крылья, семья с напряжением следит за тем, когда они начнут менять оттенок с детского синего на любые другие цвета. К первому полёту все изменения как правило завершаются. И если крылья по-прежнему остаются синими, значит, всё. Их обладатель – чима.

Появление такого ребёнка никак не прогнозируется. Генетически – он дитя своих родителей, и только. Никаких отличий, как, например, у людей-пирокинетиков по сравнению с людьми-телепатами, не существует. Никакой наследственности: чима может проявиться и там, где никогда не рождалось таких детей… Всё случайно и непредсказуемо. Закономерность, если она и есть, не найдена до сих пор.

Чима – вечные скитальцы, лишённые дома и покоя. Они никогда нигде не задерживаются надолго. Вся их суть – бесконечные дороги, перелёты, пути. И если кто-то из них устаёт от своей неприкаянности и пытается задержаться хоть где-то хоть как-то, его однажды просто бросает сквозь время и пространство, наугад, обычно – навстречу гибели, ведь гиперпрокол может спозиционироваться где угодно. Над жерлом извергающегося вулкана, например. Или в океане, тоже не лучше.

Именно так Сае появился рядом с моим домом, под барьером. Барьер защищал не столько меня от мира, сколько мир от меня, и прокол извне он погасить не смог, подозреваю, что и вовсе не отреагировал. Не было в задачах управляющей нейросети подобной возможности. Уж слишком она выглядела невероятной, вот те, кто настраивал правило, о ней и не подумали.

Нет, контролировать переброс невозможно. Подавить – тоже. Остаётся только смириться. Жить перекати-полем, пытаясь упредить проклятие: самому отправляться в путь при первых признаках близящегося выплеска этой, с позволения сказать, недопаранормы.

Но иногда чима остаются там, где у них возникает якорь. Кто-то, кто восполняет ущербность их мятущейся души. С кем ветер странствий теряет свою сокрушительную силу…

Я положила голову на плечо моему апарие, а он укрыл меня крылом. Мы молчали, и я чувствовала, как прорастает сквозь меня горькое понимание. Я стала якорем для Сае, а он выдернул меня из долгого тяжёлого сна, в котором плавал мой разум из-за нестабильно работавшей паранормы.

Два одиночества нашли друг друга.

– Сае, – сказала я, – доктор Хименес видела какие-то искажения в твоей ауре паранормальным зрением, может быть, она смогла бы и убрать их? Она – одна из сильнейших, ты только взгляни на её профиль! Равной ей нет никого в известной Галактике…

– Она убрала бы себя, – ответил он. – У нас ведь тоже есть врачи-паранормалы, среди Детей Огня… думаешь, они не пытались?

Глава 14

Детьми Огня апарие называли пирокинетиков, у них такие рождались тоже. Без генетического программирования и без настолько ярко выраженных способностей, как у нас, поэтому врачами они становились нередко. Паранормальная медицина у апарие, со слов Сае, тоже была, хотя и не настолько развитая, как в Федерации. Накопленных данных по чима хватало, чтобы не связываться.

– Я люблю тебя, – сказала я. – Сае, я не хочу тебя терять! Неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего?

Скоро ветра судьбы сорвут его, как последний осенний лист, и унесут во тьму. Я почти видела эту тьму, почти ощущала её всей кожей… и отделяла нас от неё лишь тоненькая плёночка наших чувств. Больше никакой защиты. Никакого

– Верь в меня, солнце, – тихо ответил Сае. – Верь мне, сколько сможешь. Пока ты веришь, я буду рядом. Я… по своей воле… не хочу… расставаться с тобой... Никогда…

Я обняла его. Он укрыл меня крылом в ответ.

Ах, если бы можно было задержать мгновение! Остаться в нём навсегда, отправив вечность за горизонт событий…

Наша любовь напомнила мне цветок искряника поздним вечером: тонкие доверчивые лепестки, объятые слабым пламенем, едва различимым в густеющих синих сумерках.

Небо – над нами. Земля – глубоко внизу. Прозрачная, ванильная чистота полёта между холодным звёздным огнём и тёплым светом городского освещения.

Мир смыкался вокруг нас уютным шаром, а мы парили в самом его центре и, казалось, так будет всегда.

Море тепла, две долгих недели.

***

Уличный дизайнер работает строго руками только тогда, когда площадь небольшая. Скажем, одна стена. Или две. Или мост. Или детская площадка. У меня же на попечении оказался целый квартал. И проект я сделала для целого квартала. Здесь будут проживать несколько сотен семей… Вручную можно провозиться пару лет! Если не больше.

Но выход есть: набор дронов «пчёлка», способных работать по заданной программе и днём и ночью. Принципы управления несложные, программирующая нейросеть проста до изумления, и всё, что тебе нужно, это правильно передать эскиз. А потом контролировать выполнение.

Можно подвергать паранормальному воздействию каждый фрагмент общего оформления квартала, а можно – разбить задачу по секторам. Но всего лучше сделать это на полностью подготовленном материале. И другие варианты я даже не рассматривала.

Как иначе? Я всегда рисовала картины именно так. Сначала – штрихи и черновые наброски, затем – воздействие, и когда цвета и линии застывали – подпись в углу, как печать, запирающая дальнейшие изменения на крепкий замок. Мне нравился такой метод. С подписью он превратился в завершённый алгоритм. А главное, такая запечатанная картина никому не могла навредить в принципе.

Почему я раньше не научилась этому приёму?

Почему я вообще никогда ничему не училась?

Ни на один вопрос я не смогла бы ответить внятно. Я лишь удивлялась тому, как же могла я жить в таком тяжёлом сне долгие годы так, что мне ничто не мешало, ничто не пугало, и ничего не хотелось менять.

Сае даже не подозревал, какую лавину стронул своим появлением. Я не заговаривала с ним об этом, но, возможно, он понимал сам. Правда, даже не догадывался о масштабах…

Я нарисовала его портрет на небольшом медальоне знаменитого аркадийского зелёного дерева. Очень хорошо получилось: зелёный и синий, цвет жизни и цвет неба.

– Нарисуй себя, Дес, – попросил Сае, когда я показала ему портрет. – У тебя ведь есть ещё заготовки? Нарисуй себя, а этот пусть будет у тебя…

Заготовки были. Когда я заказывала материалы, то набрала немного интересного и себе. Оплатила отдельно, из своих, за лимит суммы не вышла, конечно же, иначе ничего не получилось. А доставили всё вместе. Моё – в отдельном контейнере…

Я достала круглую заготовку, с ушком, на цепочку подвешивать. Нарисовать автопортрет – почему бы и нет, раз уж Сае просит. Вот только я не стала полагаться на память и активировала с личного терминала голографическое зеркало.

Я как-то раньше не вникала в особенности своей внешности. Зеркала существовали для того, чтобы расчесать волосы, да и то, длинных кос я не носила, сложные укладки не делала. Так что я впервые присмотрелась к себе внимательно.

Тёмные глаза. Скорее, тёмно-карие, чем полностью чёрные. Тёмные волосы, опять же, не чисто чёрные, а с таким отливом в бронзу, что ли. Точно такой же цвет, как и у мамы, кстати. Светлая кожа. Нос, губы, разрез глаз… Типичное лицо обычной девушки-человека, в смысле, представителя Человечества. Что тут рисовать… ничего интересного… с Сае не сравнить.

Но я нарисовала. Выбрала не зелёное дерево, а старотерранскую «горячую» акацию, к тёмным волосам светлый фон подходил лучше. Да и генномодифицированное по «горячей» паранорме дерево прекрасно сочеталось с моей собственной природой.

Деревья не умеют генерировать огонь, как это делают животные и носители разума. Но они отдают тепло, и у них особенный рисунок древесины: каждая линия словно подчёркнута тёмно-багровым. Будто кто-то взял тонкую кисточку и обработал внутреннюю часть до того, как дерево срубили и распустили на доску.

Сае подвесил рисунок-медальон на серебряную цепочку, и носил у сердца, под одеждой. Я посмотрела на него, и сделала с его портретом то же самое. Мы не сговаривались, получилось как бы само собой. Теперь у каждого из нас была частичка любимого, это было важно обоим, настолько важно, что даже не приходилось обсуждать…

Сае нашел занятие: вместе с аркадийскими лингвистами составлял словари и программу обучения одному из основных языков апарие. Это занятие, совсем не по его профилю, неожиданно увлекло его. Мне было любопытно, я тоже начала учить язык, и на удивление, у меня получалось. Язык апарие – по сложности чем-то схож с гентбарскими языками. Но если у гентбарцев основной проблемой было наличие четырнадцати родов – двенадцать биологических, по числу гендеров, и два "общих" – "общее-неразумное" и "общее-разумное", то у апарие главной бедой были времена. Их в языке было что-то под четыре десятка разных, слово изменялось по каждому – не только слово-действие, глагол, но и слово-именование, существительное, и поди запомни логику, если тебе с головой хватает для жизни базовых трёх времён: прошлого, настоящего и будущего…

Дни текли, один за другим, между работой и друг другом, и так хотелось застыть внутри янтарного шара счастья навсегда!

Я даже наметила такой шар на одном из панно у главной площади квартала. Метель из яблоневого цвета и пара внутри с наилучшими пожеланиями. Я видела, едва прикрыв глаза, как это будет, когда паранорма смешает все, нанесенные на стены и улицы линии, мазки и чёрточки сначала в расплавленную палитру цвета яростного солнца, а затем уже выделит в законченные образы завершенного проекта. И где-то внизу, на самой нижней улочке, там, где рукой уже подать до защитного купола, проявится моя подпись.

Десима Снежина.

Мое имя.

Простым рукописным шрифтом, с закорючкой в конце.

И тогда наш с Сае шар лопнет, осыпаясь лепестковой метелью… Честно говоря, я боялась смотреть туда. Боялась думать, что будет после. И потому старалась не думать вовсе.

Здесь и сейчас мы были счастливы, а потом… Может быть, наше "потом" никогда не наступит? Может, если не думать о плохом, то оно не случится?

***

Когда я поняла, что просто тяну время с завершением проекта? После того, как Сае сказал, что хочет посмотреть на пробуждение вулкана, и мы нашли ближайшее по графику.

Нам повезло, вход ещё был свободный. Как раз после нас и закончился.

Огневое живёт в том числе и туризмом, а посмотреть на подземную стихию – с безопасного места и сквозь силовые поля защиты – желающих всегда хватало. Ведь нас ожидало не просто грандиозное зрелище, а ещё соревнования команд спортсменов-пирокинетиков. Неофициальное развлечение называется "Лови волну", и полиции Огневого во все времена года хватало заботы отлавливать юнцов-паранормалов, самонадеянно считающих, что им реки раскалённой лавы нипочём. А ведь помимо стабильного контроля над паранормой ещё и дышать же чем-то надо, о чём мальчишки (и некоторые девчонки!) частенько забывают!

Все это я узнала из информа, которым теперь легко пользовалась.

Но запомнился мне тот вечер не ярким выступлением спортсменов-пирокинетиков, нет. Хотя на них стоило посмотреть, а впоследствии и нарисовать!

Смотровая галерея подковой выгнулась вдоль огненной долины. С обеих сторон от пропасти отделяла посетителей лишь тоненькая пленочка силового поля. Крыша над головой и пол так же были прозрачными, и лишь тонкие линии ограничения и указателей показывали, что ты не в воздухе повисла каким-то чудом, а находишься внутри сложного инженерного сооружения, не дающего свалиться вниз, в огненные реки и в них пропасть навсегда.

Огонь и черный вулканический камень, потоки лавы – мощь и красота первозданной природы. Чувствовалось в ней какое-то странное родство, как будто я тоже была частью вулканической лавы, сизого неба и угрюмых скал. Жаль, защита не давала вдохнуть полной грудью здешний ветер: уверена, мне понравился бы его вкус.

Сае куда-то отошёл, я не заметила сразу. Нет, галерея не была пустынной, мимо шли гости Огневого, съехавшиеся отовсюду посмотреть на огненное представление, но они не обращали на меня никакого внимания, и точно так же не было до них дела мне.

– Впечатляет, не так ли?

Меня по привычке бросило в жар, и ладони вспотели, но сила моей паранормы не ударила наотмашь, как это могло бы случиться раньше. Я справилась с нею неожиданно легко и быстро, и даже смогла ответить заговорившему со мной:

Да, впечатляет. Красиво.

Может быть, страшно? – с добродушной усмешкой поддели меня. – Хотя бы немного?

Нет, – ответила я. – Не страшно.

Потому что здесь безопасно.

Я бы и внизу не испугалась, – сказала я чистую правду.

Конечно, я не собиралась ставить над собой эксперименты, как дети. Но я знала, что лава не причинит мне вреда. Может быть, потому, что я не собиралась вставать на её пути, как знать…

И тут вдруг я узнала этого парня. Волосы светлым ёжиком, нос с горбинкой, не характерный для прокинетиков, и потому запомнившийся, алая звёздочка голографической татуировки у виска… Он был в команде! Он из тех, кто недавно показывал нам всем танцы над лавовой рекой!

Хочешь, спустимся вниз? – внезапно предложил спортсмен. – Я знаю, как.

Наверное, его ввел в заблуждение знак моей паранормы, такой же, как у него. Их нельзя прятать, все обязаны носить такие значки открыто. Вот парень и решил, что мне, как и ему, лава нипочём. А может, он думал, что его силы хватит на двоих, не знаю.

Но тут ко мне подошёл наконец-то мой Сае. Улыбнулся и спросил:

С кем это ты разговариваешь, солнце?

Лицо моего собеседника погасло мгновенно. Удивительная перемена, я бы сказала. С чего бы вдруг.

Предупреждать надо, что не одна, – с досадой высказался он, развернулся и ушёл.

Что это он? – не поняла я. – На что обиделся?

Наверное, на то, что ты не попросила у него автограф, Дес – предположил Сае.

Он тоже узнал парня. А я подумала, что…

Так просто. Так легко и просто, никаких проблем. Кто-то заговорил со мной. Я вежливо ответила. И все закончилось, даже не начавшись. Значит, так теперь будет всегда? Нет нужды больше отсиживаться за барьером?

Детство закончилось, с внезапной острой горечью поняла я вдруг. Насовсем. Осталось только перерезать последний канат, державший меня в моем прошлом: мой проект по оформлению нового квартала Огневого.

Остаток вечера и всю ночь я бродила

по ставшим родными улицам, вбирая в себя их вид, объём и запах. А потом моя паранорма накрыла их своею силой, меняя нанесенные ранее линии эскизов, приводя в единую форму всё, что до сих пор существовало лишь в черновых набросках.

И подпись на самой нижней точке квартала, на небольшой смотровой площадке, обращённой не к вулканам, а в седую ночь осеннего океана, пронизанную светом бесчисленных звёзд аркадийского неба…

Я долго сидела там, ничего не чувствуя. Как будто лопнуло что-то. Да не что-то, а именно тот самый шар нашего с Сае счастья. Сумеем ли мы сотворить вокруг себя новый? Я не знала.

И Сае не знал.

Он появился рядом внезапно. Он всегда у но чувствовать момент, когда особенно был мне нужен. Вот так, без телепатической паранормы – чувствовал меня, как самого себя. И знал, всегда знал, когда можно обнять и назвать солнцем, а когда лучше всего помолчать, сохраняя торжественную тишину взаимного одиночества нетронутой.

Я уткнулась лбом ему в плечо. Он укрыл меня крылом. И мы сидели так, пока над далёким горизонтом не прорезалась синяя полоса нового дня.

***

Наутро Чинтасме пришёл принимать работу, и я взволновалась, потому что вдруг поняла – здесь можно было сделать иначе! Лучше! Достойнее! И с меньшими тратами. Дошло до совсем уже несмешного: вспотевших ладоней и чёрных мушек перед глазами. Так и сознание потерять недолго. Или паранорму спустить с нарезки, как это бывало уже не раз в прошлом, тоже не лучше. Если бы не молчаливая поддержка моего Сае, если бы не успокаивающие прикосновения его пальцев к моей ладони, одно из двух точно случилось бы.

– Не переживайте так, Десима, – смягчился Чинтасме, уловив мои терзания. – Получилось у вас великолепно.

– Правда? – ожила я.

– Конечно, вам ещё нужно учиться, приобретать опыт, уверенность в себе и в своём деле. У вас высокий потенциал: даже первая ваша работа – впечатляет. Я рад, что согласился дать вам шанс.

– А могли не дать? – уточнила я.

– Мог. Огневое – не студия для обучения азам искусства. Но в вашу пользу сыграл ваш опыт в создании картин. Полотна Десимы Снежиной пользуются некоторой популярностью,

Оказывается, нейросеть Огневого уже успела подготовить обзорный видеоролик. Я впервые смотрела на дело своих рук со стороны, через беспристрастные объективы автономных видкамов. Зрение перестроилось: я больше не видела изъянов, о которых переживала только что. Всё получилось именно так, как я и задумывала, и даже лучше. Одно дело – голографический проект, совсем другое – реальный объект. Мне внезапно захотелось остаться здесь. Не на один или на два дня дольше, а вообще остаться, поселиться, и жить здесь дальше…

Сложно расставаться с тем, во что вложила часть души.

– Вы принимаете мою работу? – спросила я у Чинтасме.

– Да.

Он завизировал акт приёмки и объяснил мне, насколько этот документ важен:

– Теперь, когда в вашем портфолио появился первый завершённый проект, вам могут начать поступать заказы. Вы можете взяться за их исполнение, но я бы ограничился на данном этапе только Аркадией. Летать в другие планетарные локали Федерации вам ещё рано. Даже в аркадийской локали вам пока лучше не покидать родную планету и, по возможности, ближайшие к Алополянску области.

– А когда получу персонкод, смогу? – уточнила я.

– Тогда – да, сможете. Но не раньше. И всё равно рекомендовал бы сначала набраться опыта в пределах родной планеты. Всё же социальное взаимодействие у вас на минимуме, Десима. Необходимо сначала довести его до приемлемого уровня.

Что ж, резон в словах правителя Огневого был. Не поспоришь.

– Лучшей наградой за хорошо сделанную работу бывает новая работа, сложнее и интереснее первой, – продолжил Чинтасме. – Возьмётесь за ещё одно дело, Десима?

– Прямо сейчас? – удивилась я.

– Почему бы и нет? Чем больше в вашем портфолио успешных проектов, тем лучше. Особенно на начальном этапе когда пока ещё никто не знает Десиму Снежину именно как успешного уличного дизайнера.

Сае лишь усмехнулся, но промолчал, и я решила, что позже непременно расспрошу его, в чём дело. Он понимал больше меня, мой Сае. И, как бы ни обижались гентбарцы-кисмирув на вечные подозрения в свой адрес, многовековая репутация прожжённых дельцов, никогда не упускающих своей выгоды, у них была. Другое дело, что выгода Чинтасме не несла угрозы, и, в какой-то мере, была полезна и мне тоже. Портфолио надо наполнять успешными проектами? Надо. Не говоря уже об азарте исполнения нового, интересного дела. А что выиграет от этого управляющий Огневого, в общем-то, не моя забота…

– Я познакомлю вас с моей крылатой, Мавириснипи Чинтипи, – продолжил между тем гентбарец. – Она – архитектор… и будет рада предложить вам новое поле для творчества.

Бескрылые гентбарцы не способны к размножению. Но в правильном гентбарском доме-улье все отношения строятся на любви, и если управляющий Огневого сказал «моя крылатая», это означало только одно – его любовь к женщине своего народа, может, и не содержала плотской составляющей, но была такой же всеобъемлющей, как и у меня к Сае. Я же видела, как изменилось лицо Чинтасме, когда он назвал имя. И как потеплел голос…

Чем занимается архитектор? О, это очень сложное дело! Надо спроектировать жилой квартал так, чтобы удобство и красота дополняли друг друга. Рассчитать нагрузку на энергетические и транспортные сети. Позаботиться о комфорте и безопасности. Предусмотреть рекреационные зоны для всех возрастов… И заодно уж найти художника, который помог бы превратить серые безликие стены только что завершившейся стройки в приятное глазу пространство.

У госпожи Чинтипи на сегодня имелось сразу четыре проекта, близящихся к завершению. И по счастливой случайности, на них ещё не нашли оформителя. Во-первых, было ещё рановато, кварталы пока ещё строились. Во-вторых, моя работа в Огневом Чинтипи понравилась.

А мне понравилась сама Чинтипи. Очень красивая, как все высшие гентбарки. Белые крылья она изящно оборачивала вокруг тела симпатичным плащиком, как и мой Сае, но видно было сразу, что полотно летательных конечностей совсем не такое. Не живая тёплая плоть, а холодный шёлк насекомого. Если приглядеться, можно было различить между перепонками жилки – тонкие чёрточки, белые на белом.

Я обещала представить предварительный проект в ближайшее время. После чего, если Чинтипи всё устроит, мы подпишем контракт. На этот раз никуда из Алополянска уезжать не понадобится: стройка находилась в самом городе, точнее, на прибережной его окраине, не так уж и далеко от моего дома.

Вечером, в алых красках уходящего дня, состоялась презентация нового жилого квартала. Чинтасме произнёс короткую, но ёмкую речь перед теми, кто собирался здесь жить, и внезапно назвал моё имя – в числе тех, кто готовил этот квартал к приёму новых жильцов, наравне с проектировщиками, строителями, инженерами. Я растерялась, и опять испугалась, но страх сошёл даже быстрее, чем утром, когда я боялась, что мою работу забракуют. Тепло внимавшей словам Чинтасме толпы окатило меня, согрело, прошлось тёплой волной по телу и схлынуло без следа. Паранорма снова осталась в берегах, как спокойное озеро в безветренную погоду…

Видимо, доктор Дженкинс знал, что говорил, когда обещал мне полный контроль над данной мне генетическими манипуляциями силой. Время шло, терапия приносила свои плоды и результат мне нравился.

Перед отъездом мы с Сае решили пройтись напоследок по верхнему ярусу. Отсюда весь квартал виден был как на ладони. В самой галерее мы никого не встретили, но отсюда, с высоты, прекрасно было видно, как оживают улицы и детские площадки, заполняясь спешащими по своим делам жителями и играющими детьми. Я чувствовала квартал так, как будто он стал продолжением меня самой. Я верила и знала – всё будет хорошо! Здесь не будет раздоров, тяжёлых ссор, каких-то особенно противных споров. В красивом добром месте соберутся добрые соседи. Люди, гентбарцы и представители других рас Федерации. Со временем их дружба переплавится в нечто, близкое к семейным узам, как это показывают во многих развлекалках, где главные герои говорят о себе: я – такой-то из такого-то района и города…

– Грустишь, солнце? – спросил Сае, касаясь пальцами моего плеча.

– Немного, – откликнулась я. – Мне понравилась работа.

Сае приобнял меня крылом, и я прижалась к нему, с удовольствием вбирая родное тепло.

– У тебя будет ещё один проект.

– Будет, – согласилась я.

Вот только я пока не чувствовала результат. Как будто он ещё не определился. Я даже глаза прикрыла, чтобы увидеть плотнее – я ведь всегда раньше знала, какую картину я нарисую, а какая так и скользнёт по краешку сознания, навсегда оставшись непроявленной. С новым заданием от

– Ты улыбался, когда Чинтасме говорил со мной, – вспомнила я. – Что он хитрит, я догадалась, а ты, наверное, хитрость его отгадал?

– Всё же просто, Дес, – мягко ответил Сае. – Его крылатая – архитектор, причём не из последних – запроси в информе её имя! А твой потенциал очень высок, ты просто сама не представляешь себе, насколько. И вот ты получаешь контракты от его семьи… становишься потихоньку знаменитой… но продолжаешь работать на Чинтипи. А остальные локти кусают – как тебя сманить законным образом? Да никак. По крайней мере, на данном этапе.

– Ну, и пусть, – ответила я. – Он же помог мне! Если и я помогу ему, ничего же страшного?

– Пока – ничего…

– Сае! Ты что-то не договариваешь!

– Я могу ошибаться, – со вздохом ответил он. – Не бери в голову, солнце...

***

Нельзя тянуть время бесконечно, и вот машина уже уносила нас от Огневого в сторону Алополянска. Я пригрелась под крылом у Сае, и, кажется, даже задремала. Сон навалился липкой паутиной и никак не хотел отпускать меня, протаскивая сквозь какие-то волны, огромные, чёрные и отменно страшные, пронизанные разрывами жутких молний. Золотая дорожка из тонких планок верёвочного моста вилась между страшными горбами чёрной воды, и я шла по ней, ощущая, как дрожит, готовая в любой момент обвалитья, ненадёжная опора под ногами. И надо было идти, отбрасывая страх – остановишься и утонешь. И как же хотелось развернуться и убежать обратно, на крепкий берег, от которого сама оттолкнулась…

Я со всхлипом разлепила веки. Сае гладил меня ладонью по щеке. Увидел, что я проснулась, сказал тихо:

– Мы приехали, Десима.

И то, как он сказал это, вдруг пронзило меня насквозь, на мгновение даже дыхание перехватило. Мой Сае. Мой первый мужчина. Любимый. Родной.

– Я боюсь тебя потерять, – выдохнула я свой самый жуткий страх и прижалась к нему, опасаясь разомкнуть руки.

Казалось, если я сейчас отпущу его, он исчезнет. Его проклятие – чима! Нестабильная паранорма! – заберёт его у меня навсегда.

Сае ласково провёл ладонью по моей голове.

– Не бойся, Дес. Не надо бояться. Чему должно быть – того не миновать.

– Это наша поговорка, – сказала я, всё ещё не находя в себе сил отлипнуть от него.

– И наша тоже. Я слышал её в детстве от бабушки…

У него была бабушка. И странно и удивительно и вместе с тем – а что тут такого особенного. У каждого носителя разума есть отец с матерью, есть и бабушки. На том мир стоит.

– Пойдём, солнце. Или ты хочешь заночевать в машине? Здесь неудобно и тесно, но устроиться можно, я думаю…

Я с неохотой отпустила его, отстранилась, выворачиваясь из тепла родных крыльев.

– Пойдём, Сае. Просто сон нехороший мне приснился… я и расклеилась… бывает. Пойдём!

Пока мы шли к дому, я всё пыталась осознать охватившее меня беспокойство. Почему мне так тревожно? Отчего в коленках такая слабость? Как будто что-то накрыло сверху, и выхода нет, кроме как прорываться напролом…

Барьер пропустил нас обоих легко, ведь я давно внесла в список разрешений Сае.

Я шла по дорожке к дому, узнавала и одновременно не узнавала свои же собственные владения. Так всегда бывает после долгой поездки куда-то далеко; я уже успела позабыть, а теперь вспомнила, как в детстве жила где-то в горах, долго. Где именно, я не помнила, помнила, что долго. И после возвращения испытывала ровно то же самое чувство.

Как будто вернулась не туда.

Здесь лежал на клумбах пушистый снег, и вкусно пахло морозом с изрядной добавкой морской соли – океан ещё не замёрз, ведь по-настоящему сильные холода придут позже. Тёплые дорожки приятно светились оранжевым, а у террасы распустилась первая «горячая» роза, из ранних сортов. Оранжевая, в тон дорожкам, тёплая даже на вид, она будет радовать нас до самой весны. Вот уж кому никакой холод нипочём…

А в холле, с чашечкой дымящегося кофе в руке – я уловила запах аркадийского зелёного, с добавкой горного мёда – сидела высокая крепкая женщина в тёмном. Она обернулась, когда услышала шаги.

Сердце глухо бухнуло в рёбра и провалилось куда-то вниз.

Я забыла.

Я совсем забыла обо всём.

Да и то, когда я видела её в последний раз? Уж не в прошлом ли году, в такую же позднюю осень?..

И она ничуть не изменилась с тех пор. То же строгое, суровое лицо. Жёсткий взгляд, короткие тёмные волосы…

– Мама… – прошептала я, не в силах с собой справиться.

Глава 15

– Дес, девочка, наконец-то! – искренне воскликнула мама, отставляя чашечку. – Ждать – невыносимо, да и кофе, – она покосилась на столик и заявила самокритично: – Бурда. Не умею я готовить кофе? Сделаешь?

Да, это правда, мама не умеет готовить вообще, не только кофе. Что при её профессии неудивительно. Но она способна испортить даже самые простые, чуть ли не одноклеточные рецепты, вроде хлеб в тостере поджарить. В автоматическом тостере, уточняю. С которым справиться способна даже амёба. Это мамины слова, не мои. Над собой посмеяться – за ней никогда не задержится.

Плохо то, что частенько она считает, что смеяться над собой способны и все остальные. Или даже не считает, а – не задумывается. Вот не задумывается и всё, как ребёнок, которому надо исследовать кошку, и что с того, что кошка против. Я привыкла, а вот другому кому может быть очень неуютно, чтобы не сказать, неприятно.

– Мама, это Саернтик, – сказала я. – Он – мой…

– Мы знакомы, – отмахнулась мама, и мне не понравилось, с какой лёгкостью она это сделала.

Такой жест рукой, нетерпеливый, в чём-то пренебрежительный даже. Я глупа? Я накручиваю себя? Опять, как раньше? Хотелось бы мне ошибиться…

– Сделай кофе, Дес, – повторила просьбу мама, и теперь в её голосе зазвучал металл, слабо, она не у себя на службе всё же, и тем не менее. – И себе тоже сделай. Пожалуйста.

Кухонный блок, довольно большой, находится рядом с холлом. Наш дом рассчитан на немаленькую семью. Когда-то Снежины и были большой семьёй, но затем разлетелись по всей Федерации,

Я готовила кофе, не задумываясь, автоматически – руки сами помнили, что мама любит с корицей, а Сае по вкусу пришлись кардамон с алой карамелью из Огневого… а себе… себе я в этот раз решила безо всяких добавок. Только кофе. И ложечку «горячего» кленового сахара, смягчить резкость, захотелось вдруг так…

А в зеркале я видела холл, – я не закрыла дверь нарочно, и видела всё происходящее самым лучшим образом.

Сае единым слитным движением отвёл назад крылья, а пальцы рук зацепил за пояс. При нём не было оружия, но как-то сразу стало понятно, что этого мужчину голыми руками не возьмёшь при всём желании. Мама же не потрудилась встать, так и смотрела на Сае снизу вверх, вроде безмятежно, но было что-то… В общем, на месте Сае я бы очень остереглась. Досадно, что кофе невозможно приготовить быстрее! Получится, по изящному маминому выражению, бурда, а так калечить любимый напиток всё же не хотелось.

– Я с вами не ссорился, капитан Снежина, – ровно выговорил Сае, словно продолжая вслух некий телепатический разговор, который шёл между ними через взгляды.

Мама – пирокинетик, не телепат. Мой Сае тоже телепатией не владеет. Но иногда взгляд способен донести больше, чем любая паранорма и любое, высказанное голосом, слово. А уж воздух как сгустился между ними – перед грозой напряжение ниже…

– И, тем не менее, вы в моём доме, Саернтик, – спокойно указала ему мама.

– Это так, – не стал он спорить.

– Потрудитесь объясниться. Коротко.

– Коротко: не обижайте Десиму.

– Что?

Мамино изумление, казалось, можно было нащупать пальцами. Если прикрыть глаза, то даже увидеть… но тогда убежит кофе, и придётся начинать сначала, а это время, время…

– Просто – не обижайте её. Пожалуйста.

– По-вашему, я способна обидеть собственную дочь?

Сае промолчал, не желая повторяться. И то, мама глухотой никогда не страдала. А Сае знал её по той страшной жизни на острие атаки, которую они оба вели за пределами Аркадии. Я подумала, что ничего не хочу знать о войнах, спецоперациях и прочем в том же духе. Я люблю маму, но я люблю и Сае тоже. Может быть, мама увидит, какой он, когда не с оружием? Узнает его получше. Поймёт, насколько он мне дорог… и каким милым он может быть… и вообще. Они же не враги. Они же никогда раньше не сражались друг против друга…

Примерно так я тогда рассуждала.

Я принесла кофе, и мы его выпили в полном молчании. Я не знала, что говорить, Сае знал, но при мне не хотел говорить, а мама молчала из принципа. Я с удивлением поняла, что мамино молчание не ранит меня, хотя, по идее, должно.

Так странно. Я любила маму, я её любила всегда, и сейчас любила тоже, но между нами впервые будто треснуло что-то, и в трещину смотрела звёздная бездна, пугающая и глубокая.

Я нарисовала её, чуть позже. Трещину. Два мира по её краям расходились в стороны, а сквозь бездну из бушующих гигантских волн шёл подвесной мост из золотых ступеней. Очень ненадёжный, шаткий, готовый оборваться в любой момент или утонуть под надвигающейся волной.

Волна шла как девятый вал, неукротимо и мощно. Сквозь толщу воды пылало зловеще-малиновым, как при ветреном закате, вот только это был не закат, а…

– Ты меня пугаешь, Дес, – сказала мама, рассматривая картину.

К счастью, она вошла, когда я уже поставила подпись, завершая полотно. Надо будет рассказать ей о новом умении и попросить не вставать у меня за спиной во время работы…

Мама умела справляться с неконтролируемыми выбросами моей паранормы, но сейчас я взяла себя в руки сама. Терапия доктора Хименес и доктора Дженкинса принесла свои плоды: я научилась себя контролировать практически полностью. И снова натолкнулась на безмолвное изумление как на стену. Чего мама ждала, но не дождалась? Неужели вспышки?

Показавшаяся на периферии сознания мысль липким холодком проступила по спине. И ушла, оставив кислое послевкусие на губах. Я подумаю после, решила я. Потому что нет же. Не может быть!

Неужели мама намерено собиралась спровоцировать меня на паранормальный выброс?

Нет, не буду думать так о маме. Я люблю её. Всегда любила…

– А ты ходила по таким мостам, мама? – спросила я.

– Доводилось. Хорошего мало.

– А сорваться с него…

– В бездну? – уточнила она. – Бывало. Только не со мной. Иначе, сама понимаешь, я бы тогда не разговаривала с тобой сейчас. Ты бы хотела, чтобы я не вернулась, Дес?

Вот, опять. Вроде невинный вопрос, и в то же время обидный донельзя. Как это, желать маме, чтобы она не вернулась?!! Небо, вернись обратно и сделай так, чтобы этот вопрос не прозвучал вообще.

– А ты, наверное, хочешь, чтобы я заснула снова, – предположила я. – Да, мама?

Она улыбнулась, но глаза остались холодными. Я вдруг с потрясением узнала себя в мамином лице. Линия волос надо лбом, брови, форма носа, губы… такая же тёмная радужка. Хотя, если вдуматься, ничего удивительного, ведь мой эмбрион собирали на её генетической основе…

– Ты изменилась, Дес.

– Да, – не стала я спорить.

С момента, как я встретила Сае, на узкой полоске каменистого пляжа под нашей скалой, прошло очень мало времени. Конец лета и неполных два месяца осени. Но сколько всего случилось!

Больше, чем за всю мою жизнь.

Бывают мгновения, когда время прессуется в нить тоньше самого маленького игольного ушка. И течёт стремительно сквозь одно крохотное отверстие за другим, только успевай следить, чтобы не ободрать о металлические края бока. Мама, я и Сае попали именно в такой водоворот, и как выйти из него без потерь, не знал никто. А мама, похоже, даже не пыталась.

И меня от этого обжигало болью, которая ещё не случилась, но уже ждала по ту сторону очередной иглы. Отсчёт пошёл, вот что пугало сильнее всего. Когда нить развернётся широким полотном, будет безнадёжно поздно для...

Ах, если бы я ещё знала, для чего именно станет поздно! Что нужно сделать вот прямо сейчас, как сделать, почему… Не было ответа. Не было даже малейшего намёка, хотя бы даже и в художественном образе, вроде золотой лестницы сквозь девятый вал чудовищного шторма…

– Мам, – сказала я

Сказала, и тут же пожалела о своих словах: мама расценила их не как предупреждение и заботу, чем они на самом деле были, а – как угрозу. Стена встала между нами, прозрачная, но всё же стена – из её профессии, многолетнего военного опыта и образа мышления: она, с детства привыкшая к армейской реальности, не могла вместить в свой разум что-то другое.

И она частично восприняла ситуацию через свою паранорму, я видела. Чувствовала. Жаль только, донести не могла… достучаться… снова мне не хватало слов, как раньше, когда приходилось молчать. Не соглашаясь, но не умея выразить своё несогласие. А молчание практически всегда расценивалось как согласие, во все времена. Если кто-то молчит, значит, у него нет ни слов, ни своего мнения, верно?

– Да, Дес, – сказала мама, качая головой. – Ты ОЧЕНЬ сильно изменилась, девочка моя… Что ж, не буду докучать тебе. Отдыхай. Поговорим завтра.

Она ушла, но оставила после себя чёткое ощущение присутствия. Доброго или нет, я не могла понять. И вдруг впервые подумала, что нахожусь не в своём доме.

Это не мой дом.

Этот дом – не мой.

Мамин.

И так было всегда.

Просто у меня-спящей не хватало сил это заметить.

А теперь я проснулась!

Меня обняли со спины родные крылья. Сае, подарок небес, мой первый мужчина. Его молчаливая поддержка окутала целебной тишиной. А больше ничего он не мог для меня сделать.

– Почему, Сае? – всё же спросила я, утыкаясь носом ему в плечо. – Она – моя мама, я люблю её. Почему?

Глупый вопрос, ведь что именно «почему» я опять не знала. Но Сае понял. Он вообще понимал меня так, будто каким-то невероятным образом был мною, только без телепатической паранормы. Телепатия упрощает единение, но когда оно возникает без ментальных способностей, связь становится очень прочной. Об этом я узнала гораздо позже, а тогда вряд ли я сумела найти слова, чтобы выразить свои чувства внятно и грамотно.

– У нас говорят, – тихо сказал Сае, – что любовь не всегда выступает как благая сила. Иногда она выражает себя через обратную сторону дня. Но это всё равно любовь, Дес. Твоя мама любит тебя, вне всяких сомнений.

Обратная сторона дня. Сае использовал кальку с языка апарие, кажется, не очень удачную. Я уже достаточно хорошо понимала его речь. Обратная сторона дня – это иносказательное прозвание ночи, причём той самой её последней части, какая всегда клубится перед самым рассветом. Такие опасные явления не принято называть напрямую, в лоб. Для них всегда находят омаэоварие – эфвемизм, замещающее название… Пожалуй, ближайшим аналогом в наших языках будет замена обсценной речи нейтральными словами, но так, что оскорбительная фраза всё равно останется оскорбительной… ведь всем же всё понятно.

Обратная сторона дня.

Тьма, в безумии своём пожирающая свет.

Меня даже дёрнуло знакомой болью: нарисовать. Раньше сорвалась бы, сейчас не захотела бросать Сае. Ему нужна была моя поддержка именно в этот миг, как никогда. И ведь ни за что не попросит сам! Не попросит и… не знаю… сгорит… не знаю… исчезнет…

– Сае, – тихо сказала я. – Я тебя никогда не брошу. Не предам!

– Солнце, – негромко, трудно выговорил он. – Ты, главное, верь мне. Пока ты веришь, я с тобой…

Чима, вспомнилось мне. Странная и страшная сила, способная оторвать от меня моего Сае и швырнуть его сквозь бездну, за золотой мостик, в подножие громадной волны. Я почти чувствовала её, но всё же не была уверена в своих ощущениях.

Не уверена – не лезь,– эхом отдался в памяти один из уроков доктора Хименес.

– Я верю тебе, – прошептала я, не отрывая взгляда от его синих глаз.

– Я знаю, – отозвался он таким же шёпотом.

Его синие, бархатистые крылья сомкнулись вокруг меня. Я обняла его, прижалась, чувствуя, как бьётся в груди моего мужчины живое сердце.

Что могло разлучить нас, настолько сильно вросших друг в друга?

Я не знала и даже не пыталась гадать.

Наши чувства казались мне едиными и монолитными, как скала.

Мы любили друг друга.

А всё остальное жило где-то там, за кольцом наших рук и теплом поцелуев, бессильное прорвать защитные границы.

Где-то за пределами реального мира струилась сквозь бесконечные игольные ушки шёлковая нить неумолимого Времени...

***

Ранним утром солнце пробилось сквозь облака и окрасило снег на клумбах в цвета бледного золота. Подморозило, и «горячие» розы развернули головки вслед за солнечным теплом. Над ними дрожало прозрачное марево: холодный воздух принимал исходящее от цветов тепло. Тонкие, завораживающие струйки. Я бы нарисовала их, но сдержала сиюминутный порыв.

Не в картинах смысл жизни, поняла я, вдыхая острый розовый запах зимы. Любую картину можно нарисовать в любое время, не только в то, в какое хочется, и она ничего от того не потеряет, особенно если затворишь её своей подписью.

Я подошла к парапету набережной, долго смотрела на волны, накатывающие на узкую полоску пляжа. Несколько дней подряд бушевал шторм, сейчас океан успокоился. Тёмная прозрачная вода выглядела по-летнему мирно. Но на камнях намерзало ажурное белое кружево, а щёки приятно пощипывало морозцем. Скоро, совсем скоро вода покроется толстой коркой ледяного покрова до самого горизонта.

Откуда-то из глубины души поднималось уверенное знание: я этого уже не увижу. По крайней мере, нынешней зимой.

– Доброго дня, Дес.

Я обернулась и увидела доктора Дженкинса. Удивилась тому, что он пришёл не один – вместе с ним явилась Мавириснипи Чинтипи. Гентбарка покрыла белые крылья какой-то блестящей плёночкой, которая слегка зеркалила при каждом движении. Защита от холода, логично. Даже если не собираешься активно летать в мороз, крылья всё равно необходимо беречь.

– Я бы хотела обсудить с вами новый проект, Десима, – мило улыбнулась Чинтипи. – Вы не возражаете?

– Почему бы я возражала? – искренне удивилась я. – Пойдёмте в тепло! Хотите кофе? Я сделаю!

Она переглянулась с доктором Дженкинсом, и я не поняла её странно-напряжённого взгляда … а потом вдруг увидела значок первого телепатического ранга на золотом нашейном обруче. Как же я сразу-то не разглядела, надо же! В груди кольнуло нехорошим предчувствием, но я старательно, как учили, взяла себя в руки. Нельзя спускать

– Не откажусь, – мило улыбнулась гентбарка. – Сделайте мне кофе, Десима…

Мы прошли через летнюю веранду, зимой здесь стояла комфортная прохлада, но уж, конечно, не для гентбарцев, они – теплолюбивые создания. Поэтому я провела гостей в холл, и снова, как вчера, наткнулась на острый, как лезвие клинка, взгляд мамы.

– Кого я вижу, – недобро улыбнулась она при виде крылатой. – Я не приглашала вас в свой дом, Чинтипи.

– Я пришла не к вам, – с достоинством возразила гентбарка.

– Мора, – тихо, предупреждающе остерёг маму доктор Дженкинс.

– Элмер, – вернула она ему такую же негромкую, но отменно клокочущую ярость.

– Мама!– возмутилась я. – Прекрати.

– Не встревай, Дес, – отмахнулись от меня, и в прежнее время я бы замолчала, не зная, как ответить и надо ли отвечать вообще.

А сейчас во мне поднялось нечто жаркое и отменно тёмное. Я бы, наверное, наговорила лишнего, такого, о чём сама бы потом пожалела.

Но за меня внезапно вступилась Чинтипи.

– Вы не можете запретить дочери проходить минимумы, необходимые для получения права персональной ответственности, – колючим голосом заявила гентбарка. – Не имеете такого права, капитан Снежина.

– Дочь моя, – холодно заявила мама. – Не ваша. Что вы себе позволяете, Чинтипи? В моём доме, на минуточку.

– В данном случае, что позволяете себе вы, капитан Снежина. Подумайте.

Мама поджала губы и не ответила. Видимо, её позиция в этом разговоре оказалась слабее, пришлось уступить.

– Пойдёмте, Дес, – мягко обратилась ко мне гентбарка. – Сделайте мне кофе. Я вам покажу предложения нашей архитектурной студии…

Кухонный блок у нас большой, в стиле времени первых, когда дома строились из расчёта на необходимый функционал, а не ради светских приёмов. Так что кухонный блок вполне может использоваться как место для деловых переговоров, хотя, конечно, дурной тон, обсуждать дела на кухне… Но Чинтипи сама предложила, на правах гостя, что мне оставалось?

Я лишь попыталась оставить открытой дверь в холл, но ничего не вышло. Гентбарка с милой улыбкой пропустила меня вперёд, а, переступив порог, позаботилась о том, чтобы двери закрылись плотно, до щелчка. И по её хитрому взгляду я поняла, что она про меня всё поняла, в том числе и то, что я её хитрый трюк раскусила.

Но я решила выдержать характер. Сварила ей кофе. В прошлом году у мамы гостили её сослуживцы-гентбарцы, от них осталась жестяная баночка с сухими специями, без которых они себе кофе вообще не представляли. Я подумала, и добавила одну щепотку вместо четырёх. Всё-таки те гентбарцы были бойцами, а Чинтипи – женщина. Крылатые гентбарцы не служат, за редчайшим исключением. Я как-то читала в информе про такие исключения, не помню, надо будет снова посмотреть…

К своему счастью, я угадала с дозой. Чинтипи отпила горячий, слегка отдающий сладковатой гнилью напиток, и на её лице проступило настоящее блаженство. Они – насекомые, гентбарцы. У них очень специфичное питание… чтобы не сказать, отменно вонючее… и мамины гости старались обедать и ужинать где-то в городе, в нарочно устроенных именно для гентбарцев заведениях. Но эти их специи для кофе терпеть вполне было можно, они вызывали эмоции только в самый первый раз. Почему бы не сделать приятное для гостьи? Она ведь не желала мне зла...

Я ждала, что гентбарка что-нибудь скажет про маму, но она совершенно серьёзно развернула со своего терминала голографические экраны с планами и с огромным энтузиазмом начала показывать и рассказывать, что она хотела бы от меня увидеть. Я увлеклась, стало интересно. Рассказала про «горячие» розы, даже набросала эскиз в блокноте, который всегда носила с собой…

– Полагаю, вам лучше всего на время поселиться в апартаментах того квартала, над оформлением которого будете работать, – сказала Чинтипи. – Как в Огневом.

– Да, но мы же не в Огневом, а здесь, в Алополянске, – не поняла я. – Я вполне могу добираться до места работы из дома. И работать над проектом в своей комнате…

– Как вам будет удобно, Десима, – не стала она возражать. – Но знайте, что жилой блок у вас обязательно будет, и, конечно, вы вольны привести в него и вашего мужчину тоже…

Это она о Сае. А я вдруг подумала, что мама Сае невзлюбила, так не лучше ли ему не мозолить ей глаза… да и мне заодно пожить отдельно? А встречаться в центре Алополянска. На нейтральной территории. Так в развлекалках показывают, когда главная героиня ссорится с родителями из-за своего парня…

Вспомнилось Огневое, и как мы с Сае жили там вдвоём, одни. Жаль, что туда уже не вернуться, время ушло.

…сияющая шёлковая нить, стремительно скользящая сквозь пальцы…

Я вздрогнула: Чинтипи коснулась моего запястья кончиками пальцев:

– Всё в порядке, Дес?

– Да, – встряхнулась я. – В порядке… я просто задумалась.

И мы продолжили обсуждение, но я всё-таки посматривала на запертую дверь.

О чём же всё таки разговаривают сейчас доктор Дженкинс и моя мама?

Глава 16

– Элмер-р, какого лысого демона здесь происходит?!

– Какого лысого демона ты так разошлась, Мора? Уймись.

– Ты знал! Ты всё знал, и не рассказал мне ничего. А может, это ваша грёбаная инфосфера организовала последний контракт? Чтобы услать меня от Аркадии подальше, а? Пока вы тут обтяпываете свои делишки, оболванивая мою дочь?

– Мора.

– Что за эксперименты вы ставите над Десимой?! Как вы посмели – в без меня!

– Каждый ребёнок имеет право на здоровое тело и ясный разум.

– Не такими методами!

– А какими?

– Элмер, как ты мог позволить ей сойтись с этим нелюдем?

– Ещё и расизм. Мора, уймись. Ты сама спишь с мужчиной из пространства Алаурахо.

– Твоему Сае не место рядом с моей девочкой!

– Саернтик – умный и здравомыслящий молодой чело… кхм.. апарие. Интересный собеседник. И он пробудил сознание Десимы от спячки. Нельзя было упустить такую возможность. Благоволи признать: терапия принесла отличные плоды. Десима прекрасно себя контролирует, ты ведь заметила. Прогресс несомненен… и разработанный протокол лечения позволит нам помочь другим детям с похожими проблемами.

– Он убийца, Элмер! Я его знаю. Видела в деле. Убийца! Как ты мог!

– Ты тоже убийца, Мора. Не вижу, чтобы тебя это как-то беспокоило.

–

– Давным-давно у одного древнего народа, ещё в докосмическую эпоху Старой Терры, была отличная поговорка, как раз в тему. Вот, послушай. Если у тебя есть дочь, и она вышла замуж, ты приобретаешь сына. А иначе – ты потеряешь дочь.

– Не твой ребёнок, Элмер, вот сердце-то и не болит.

– Это ты говоришь мне, выпустившему в Галактику шестерых? Мора, Мора… Мы теряем детей, едва они появляются на свет. Смирись.

***

Голографический экран показывал квартал сразу в нескольких ракурсах. Не эскиз, а реальный объект. Он уже был построен практически полностью, шла наладка инженерных систем. Очень удобно! Конечно, обязательно надо будет пройтись по новым улицам, переходам и галереям своими ногами. Почувствовать их, вобрать в себя и вернуть обратно буйство красок, превращающих унылые серые безликие стены в жилое пространство.

Мне понравилось, как я оформила новый квартал для Огневого. А здесь был мой родной город, Алополянск, Снежины жили здесь ещё со времени первых. Надо постараться и придумать что-то лучше. Ещё лучше! И я жадно вбирала всё, что касалось правил и приёмов уличного дизайна; оказывается, мало рисовать всё, что тебе хочется, надо ещё знать, как это правильно делается. То, что раньше вырывалось из подсознания само, приобретало сейчас строгие черты понимания. Ведь одно дело, действовать наугад, авось получится. И совсем другое, точно знать, что именно хочешь сделать.

Можно приводить в движение паранорму, чтобы она как-нибудь сама разобралась и отлила картинку в голове в картинку на холсте. А можно – знать законы перспективы, и тогда паранорма выплёскивается не хаотически, а становится ещё одним инструментом, полностью послушным твоей воле. Как карандаш или кисть. О, как же мне не терпелось применить в деле мои новые навыки!

Я всё-таки нарисовала утрешнюю розу. И она стояла рядом со мной, на подставочке, потому что мне хотелось обыграть «горячие» розы в общем облике квартала. Если ещё ландшафтные дизайнеры их посадят там, где я укажу… Вообще, идея! Надо сказать румасвиринипи* Чинтипи, ведь её студия совершенно точно сотрудничает и с ландшафтниками. Будет здорово!

(*______

Вежливое обращение к крылатой гентбарской женщине. Аналогично «сударыня» или «госпожа»)

Мама вновь возникла бесшумно – давняя привычка! Но я увидела её силуэт в панорамном окне студии, не затенённом, а потому слегка зеркалившем. И почувствовала. Мама была – огонь во плоти. Обжигающее багровое пламя, так она воспринималась, и меня снова толкнуло рисовать. И снова я легко подавила безотчётный импульс. Нарисую! Но – только тогда, когда решу рисовать сама.

– Красивая роза, – сказала мама, кивая на рисунок.

– Тебе нравится? – спросила я.

– Да, нравится... Мне кажется, или ты стала рисовать лучше, Дес?

– Не знаю, – честно призналась я. – Я просто рисую…

– У тебя дар, – убеждённо сказала она. – Не просто талант, а – призвание.

Я не очень поняла, о чём это она, но, на всякий случай, промолчала. Мне не понравилась такая похвала. Было в ней что-то… Я не смогла уловить, что именно, но сразу стало не по себе, и я промолчала.

Я смотрела на маму и видела острую складочку у неё на переносице, гусиные лапки морщин возле уголков глаз – пока ещё малозаметные, короткие волосы – тёмные, без седины, свежий звёздчатый шрам у виска, общую усталость, которую не описать словами, но зато можно воспринять паранормально…. Последний контракт дался маме нелегко.

Может быть, ей стоит уже вернуться домой? Космос безжалостен. Это только на небе родной планеты звёзды – бриллианты, рубины и изумруды с топазами и александритом. Когда сидишь на веранде, в тепле, и неспешно пьёшь свежеприготовленный кофе, а на тарелочке лежат маковые крендельки. А там, в тех опасных течениях, что подстерегают любого солдата удачи, всё иначе. Битва на пределе сил. Потери. Боль…

Золотой мост жизни сквозь бушующий океан смерти.

– А что ты сейчас делаешь, Дес?

Мама спрашивала про экран, с которого я забыла убрать отснятый образ квартала. Пришлось объяснять. Как создаётся эскиз и зачем он нужен. Что можно придумать уже сейчас, а что добавить или убрать, когда я сама пройду по улицам и увижу их своими глазами…

– Уличный дизайн, – качая головой, сказала мама. – Вот уж не думала, что тебя заинтересует такое, Дес.

– А что плохого в уличном дизайне? – спросила я.

– Ничего… Но его и искусством-то назвать нельзя, это просто работа…

Я сначала дёрнулась спорить. Рассказывать, как здорово было создавать образ жилого сектора в Огневом. Что это ещё какое искусство – здесь есть своя квалификационная лестница, соревнования и конкурсы, профессиональные кейсы обучения, от простого к сложному, свои минимумы, наконец. Но вовремя поймала себя за язык.

– Мне понравилось, – только и сказала я, подумав, что не хочу с мамой спорить.

Вот просто – не хочу и всё. Она – моя мама, я люблю её. Не нравится ей уличный дизайн. А мне её оружие не нравится! От него смертью за парсек несёт, потому и не хожу на мамину половину никогда, особенно, когда её в доме нет. Каждый ведь находит дело себе по душе. Я – уличный дизайн. Мама – войну. Обе довольны. Или нет?

– Надеюсь, ты понимаешь, что твоё увлечение несерьёзно? – спросила мама.

Несерьёзно?! Она о чём? Видно, мама уловила моё настроение, и потому продолжила:

– Вот роза. Это – настоящая картина, нарисовать её так – не каждый сможет. И второй такой во всей Галактике больше нет. А кварталы расписывать, – небрежный жест, – таланта особого не нужно.

Рассказать бы тебе, мама. Как создаётся эскиз, как рассчитывается смета на материалы, какие материалы подбираются. Как создаётся эскиз на самой фактуре – на домах, мостах и улицах. Как потом он приходит в движение силой паранормы, плавится, течёт, кипит… а потом застывает в новой форме. И там, где раньше жило лишь безликое и серое ничто, проявляются живые краски, душа квартала. И какое это ни с чем не сравнимое блаженство, когда все изменения застыли, и ты запечатываешь их своей подписью…

Но я уже видела, она не поймёт. Мама не поймёт меня. Не из принципа и не потому, что ей хочется настоять на своём, как это было всегда. А просто – не поймёт. Если моё новое дело для неё – всего лишь работа…

– Почему ты молчишь, Дес. Я обидела тебя?

– Я завтра поеду на объект, – сказала я. – Наверное, задержусь там. На два дня, может, на три, не знаю.

– Всё-таки собираешься продолжать…

А как я могу отказаться? Разорвать контракт и подвести тем самым румасвиринипи Чинтипи и доктора Дженкинса? Отдалить день получения собственного персонкода полноценного гражданина? Смешно.

– Мне нравится уличный дизайн, мама.

– Почему?

– Почему тебе нравятся битвы?

– Это так ты упрекаешь меня в том, что я годами пропадаю вне дома? – усмехнулась мама. – Ну, что ж, может ты и права, Дес.

Я не упрекала её нисколько! В мыслях не было. Просто к слову пришлось, как пример. Мама любит войну, почему бы нет, ведь для неё есть работа, это я хотела сказать. Но она восприняла как восприняла. Начни я сейчас оправдываться, станет только хуже, я чувствовала.

– Я могу съездить с тобой, – предложила мама. – Ты мне покажешь, что ты делаешь и как. Может быть, я не права. Может, в чём-то я ошибаюсь, и твоё новое занятие понравится мне.

Как ей сказать? А не сказать – как?

– Мама…

– Да?

– Со мной поедет Сае, мама.

Будто головой вниз с нашей скалы. Тот самый миг, когда назад уже не вернуться, но и до воды ещё далеко, и кажется, будто раскинутся за спиною птичьи крылья, взобьют простор и вынесут за облака, к солнцу… но ты понимаешь чётко, что антиграв остался дома, а вода, ледяная даже на взгляд, всё ближе и ближе…

Но почему?

Почему я не могу поехать в до обидного близкий Алополянск – не на орбиту! – вместе с мужчиной, которого люблю? Откуда это неприятное холодное чувство по спине и на вспотевших ладонях?

– Вот как, – спокойно выговорила мама. – И насколько у тебя с ним серьёзно, Дес?

Буря не разразилась. Я смогла тихонько перевести дух. Хотя… чего я ждала? Криков, как в детской развлекалке про любовь? Ну, там, когда мать запрещает дочери целоваться с парнем, ещё не зная о том, что поцелуями они давно уже не ограничиваются…

Вряд ли моя мама такая дура, чтобы совсем уже не понять суть наших с Сае отношений. А в остальном… Нет, не глупость, конечно же. Что-то другое. Тёмное.

Я не могла найти слов, чтобы выразить свои мысли, а ощущения тоже как-то не складывались в нечто понятное и привычное. Но почему-то казалось важным найти слова и объяснить. Потому что если не смогу… хоть топись. Такое вот общее впечатление.

– Я люблю его, – сказала я правду, и не отвела взгляда.

Вот ведь странно. Мы с Сае редко проговаривали вслух свои чувства, мы понимали друг друга без слов. А вот сейчас слова понадобились, и прозвучали они почти так же, как и чувства, глубоко и полно. Мама восприняла это, не только ушами, но и паранормой тоже. Я видела.

– Любишь, – кивнула мама. – Кто бы сомневался…

– Ты – сомневаешься. Почему?

– Потому что вы очень разные. Ты – человек, дитя избалованной роскошной жизнью планеты. Поверь мне, так, как живёт Аркадия, могут позволить себе жить очень немногие миры в Галактике. А твой избранник – апарие. Даже не из Федерации. Его народ – загадка для нас. Совершенно не изучен. Никому не известно, что от них ждать.

– Но я…

– Но ты знаешь своего Сае всего пятьдесят два дня. С начала осени, не так ли?

Я молчала. Пятьдесят два дня, вот как! А мне казалось, будто промелькнула Вечность, причём не одна…

– Вы слишком разные, Дес. Разное воспитание, разные менталитеты, я не телепат, но очевидно же – представители разных рас мыслят по-разному. И хоть бы он тоже занимался искусством… а то ведь, военный. Солдат.

– Как ты, – я не стала говорить маме, что Сае вполне себе умеет заниматься искусством.

Сделал же Сае мне подарок, сам сделал, арендовал мастерскую на час… Я невольно коснулась ладонью груди: так ведь и носила цепочку с кулоном зелёного камня, не снимая. От неё исходило особенное тепло, с которым я не желала расставаться даже во сне.

– Как я, – не стала спорить мама. – Я очень хорошо знаю этот сорт носителей разума, потому что сама такая же. Он пробудет с тобой недолго, Десима. Войну невозможно променять на тихую гавань, пока ты молод и полон сил.

– Сае останется со мной, если я попрошу, – тихо сказала я.

– Рождённый летать, поверь мне, ползать сможет недолго, Дес. Я знаю, я пыталась «строить семью». Ещё до тебя. У меня был любимый мужчина… человек… он и сейчас есть, живёт здесь, на Аркадии. Абсолютно гражданский человек… и ему нужна была жена, а не пропадающая где-то среди звёзд бешеная валькирия. Жена, дети, дом… мне было тридцать два года, и я решила, что отдала долг Федерации сполна. Контракт с Альфа-Геспином закончился, новый я не подписала. Я ведь тоже любила, Дес. Я думала, я смогу.

Мама задумалась, вспоминая. Потом потёрла висок кончиками пальцев, улыбнулась печально.

– Всё же подбирать себе пару надо из своего же круга. Нас хватило на два года. Мы оказались абсолютно разными. По взглядам, по интересам, по всему вообще. Когда первый любовный угар начал стихать, мы поняли, что, в сущности, нас больше ничего не объединяет. Нет точек соприкосновения. Совсем. И мы разошлись. Я вернулась в космос, он остался на Аркадии. Иногда мы видим друг друга, можем сказать друг другу «привет», дежурно спросить, как дела, да и всё, пожалуй…

– Ты его не любила! – вырвалось у меня прежде, чем я успела захлопнуть рот.

А как же иначе? Любящие сердца найдут выход. Кто-то будет ждать, а кто-то – зная, что ждут! – возвращаться… Другое дело, если возвращаться совсем не хочется!

– Конечно, – мягко сказала мама. – Собственно, так называемая любовь – это выброс гормонов. Атавизм, доставшийся нам от животных предков. Его назначение – обеспечить размножение… Не красней, ты ведь знаешь, как именно появляются на свет дети после естественного вынашивания. В межрасовых союзах детей быть не может, а это значит, что страсть будет снижаться, пока не уйдёт совсем. И у тебя, и у него. Её хватит на два года. И что вам тогда останется?

Я молчала. Мне вспомнилось, как Сае впервые поднял меня

И как я учила его варить кофе. И как мы молчали вместе обо всём на свете, взявшись за руки…

– Хорошо, – сказала я. – Значит, у нас с Сае есть целых два года. Это немало.

Мне показалось, или мама услышала совсем не то, что пыталась заставить меня сказать?

Свернувшееся в ослепительный белый шнур время пробежало сквозь пальцы и вдруг закончилось. Кончик выскользнул из ладони и полетел вниз, неспешно кружась. Предчувствие скорой катастрофы обожгло, как ледяной зимний ветер в лицо. Как будто я сказала не то, не о том и не так. И это подтолкнуло к краю, навстречу гигантской волне…

– Мне жаль, Десима, – и по маминому голосу я отчётливо поняла, что ей действительно жаль. – Но ты будешь страдать, а я не смогу защитить тебя.

О, если бы я тогда сразу сумела понять, о чём она говорит! Если бы я могла знать! Хотя бы чуть-чуть предвидеть!

Если бы да кабы.

Когда мама ушла, меня со страшной силой потянуло рисовать. Я уже научилась более-менее сносно контролировать паранормальные импульсы, но здесь пришло слишком сильно. Погребло под собой, как лавина или девятый вал.

Когда я очнулась, я увидела розу. Ещё одну «горячую» розу, такую же, как та, которую я видела утром, только чёрную. Розы на самом деле не бывают чёрными, они – тёмно-бордовые, настолько тёмные, что кажутся чёрными, но если приглядеться, оттенок всё-таки виден.

А на рисунке роза вышла чёрной целиком. Линии, её составлявшие, перетекали одна в другую так, что невозможно было найти начало или конец. Такой трёхмерный цветок… и даже больше. Как будто там, в абсолютной темноте чёрной дыры, таился отблеск белого времени, свернувшегося жгутом.

Наверное, я слишком долго смотрела на розу. Мне показалось, что она сейчас начнёт меняться, как раньше, когда я не умела ещё толком контролировать свой дар. И я поспешила завершить рисунок своей подписью, откуда-то зная, что медлить – нельзя.

Рисунки, пусть даже с помощью паранормы, это всего лишь рисунки, глупо видеть в них что-то другое, и пугаться их – тоже глупо, я – создатель, автор, я ведь и уничтожить могу. Другие не смогут, а я смогу, ведь у меня есть и ключ и власть и возможность, доктор Хименес неплохо меня обучила.

Но я не стала ничего делать с чёрной розой. Пусть живёт, хоть меня и кольнуло предчувствием, что я не скоро теперь войду в свою студию, именно из-за этого проклятого цветка. Надо будет доктору Дженкинсу рассказать. Он – телепат да ещё первого ранга, он подскажет, как дальше быть.

В пальцах поселился знакомый холодок, как всегда, когда потратишь слишком много сил через паранорму. Что ж, как всегда, заварим кофе…

Я позвала Сае, он не пришёл, я тогда заглянула к нему, но его не оказалось на месте. Обычно он работал за своим терминалом, но не сегодня. Где же он может быть… Я вдруг остро поняла, как мне сейчас не хватает его крыльев, – под ними можно отлично согреться! – его рук, его дыхания возле уха, его поцелуев… Боль была почти физической, как при сильном переохлаждении. Штука для нас редкая, мы практически не мёрзнем, но, скажем, мороз в минус пятьдесят – слишком круто даже для нас.

Слишком много сил влила в чёрную розу, вот что. Доктор Хименес предупреждала о паранормальных минимумах, о том, что на них лучше не нарываться по возможности. А если всё-таки он случился, необходим грамотный выход из него… и начинается такой выход с кофе.

Я спустилась вниз, думая о том, что вряд ли мама откажется от кофе, и, значит, я приготовлю порцию и ей тоже. Занятая своими мыслями, я не сразу поняла, что в холле идёт разговор на повышенных тонах. А когда поняла, не сразу сообразила, что мне лучше остаться в стороне и молча послушать… Впрочем, меня не заметили. И я быстро отшагнула назад, за декоративную колонну у лестницы. Там меня увидят не сразу, да и то, знать надо, куда смотреть.

Сае отвёл назад крылья, и я знала уже хорошо эту его позу: не доверял он моей маме, чтобы не сказать, побаивался её. Но не так, когда от страха душа в пятки падает и тянет сбежать без оглядки, а – расчётливо и холодно. Чтобы не теряться в драке, если вдруг что. Он, наверное, был вышесредним бойцом, мой Сае. Иначе мама тоже смотрела бы на него иначе.

Сверху вниз.

Как профессиональный воин – на бестолкового гражданского.

А так, хоть Сае и был физически ростом заметно ниже мамы, взглядами они друг друга сверлили на равных.

– Вы полагаете, что явиться в мой дом и влюбить в себя девочку с диагнозом – было хорошей идеей? – ледяным голосом спрашивала мама.

Сае не ответил, он даже не шевельнулся, и я поразилась его выдержке. Я бы бросилась уже спорить… если подобный вопрос задали бы вдруг мне… Наверное. Не знаю.

– О чём вы думали, пускаясь в такую авантюру?!

– Вот, значит, как вы это воспринимаете, – спокойно ответил Сае. – Жаль.

– Как мне ещё воспринимать прикажете? Вы наиграетесь и бросите её, а бедный ребёнок будет страдать. Оставьте её в покое! Убирайтесь отсюда, проваливайте, ей не нужен такой, как вы, нелюдь со штырём в голове!

– Может быть, она сама решит, кто ей нужен? – предположил Сае, и как же я любила его в этот миг, кто бы знал.

– Она – интеллектуальный инвалид, – сухо указала мама. – Как она может решать что-либо? Особенно в отношении того, кто устроил ей эмоциональную зависимость!

Я – инвалид? Интеллектуальный. Похоже на то. Мне уже… сколько мне уже лет? За двадцать точно. Во всяком случае, не четырнадцать и даже не восемнадцать. А дееспособности полноценного гражданина Федерации как не было, так и нет. Я думала, это из-за паранормы, которой я не владела в должной мере и от того могла нечаянно серьёзно навредить окружающим. Но, получается, и с интеллектом у меня не всё так гладко, как мне казалось.

Я вспоминала себя-прежнюю и понимала: мама права. В том, спящем, состоянии я как раз и была интеллектуальным инвалидом. Именно им! Наверное, доктор Дженкинс знает точный диагноз, он ведь наблюдал меня много лет…

– Да что ты позволяешь себе, мерзавец?!

Глава 17

Воздух дрогнул, принимая в себя всю мощь маминой паранормы. Пирокинез в чистом виде, без малейшей примеси того странного и мало кому понятного, что было у меня. Вот как оно должно выглядеть на самом деле. Не глупые рисунки на глупых холстах. Багровая плазма, окутавшая мамину фигуру с ног до головы пылающей броней.

Я метнулась вперёд, заслоняя собой моего Сае от маминого гнева.

– Нет! Не смей его трогать! Мама!

Сае укрыл меня крылом, а второе крыло вывернул режущей кромкой вперёд. Он готов был драться за меня хоть со всем миром… и с моей мамой тоже. И как же мне стало страшно, просто до судорог! Двое самых дорогих мне людей (ну и что, что Сае – апарие, неважно это!), мой мужчина и моя мама, готовы были сцепиться в смертельной схватке, выйти из которой без серьёзных потерь не надеялся никто.

Мама – пирокинетик, прошедший лучшую подготовку в самой крутой школе космодесанта Земной Федерации – на Альфа-Геспине. Плюс опыт и множество битв за несколько десятков лет. Но и мой Сае не был слишком уж прост, одной лишь огненной паранормой его не возьмёшь. Один режущий имплант в кромке крыла чего стоил! И преимущество третьего измерения: у мамы не было при себе антиграва и импульсного ранца, а крыльям антиграв ни к чему.

Мама с досадой тряхнула ладонью, и огненная броня осыпалась быстро тающими искрами. Выглядело красиво. И страшно. Страшно красиво, я бы сказала. Можно было бы нарисовать…

– Вовремя ты, Дес, – с досадой сказала она мне.

– Да, мама, – тихо сказала я, обжигаясь собственной яростью, не ведомой мне раньше. – Я – вовремя. Ведь ещё немного, и до крови бы дошло.

– Отпусти девочку, – потребовала мама у Сае. – Если хочешь разговора на равных!

И опять я поняла всё мгновенно и сразу. Удивительное дело. Вот, значит, как это выглядит, проснувшийся интеллект. Осознавать ситуацию в моменте, а не на третьи сутки.

– Сае не шантажирует тебя мною, мама, – резко сказала я. – У него в мыслях такого не было, и не возникло бы никогда!

– Дес, – тихо произнёс Сае.

Я вывернулась из-под его крыла:

– А ты почему с моей мамой ссоришься? Зачем ты сказал ей то, что сказал?!

– Затем, что именно так он обо мне думает, – заявила мама.

Она села на пуф у низенького кофейного столика, положила локти на прозрачную поверхность и жестом указала на Сае:

– Он тебе не объяснял, Дес, как и почему появился здесь? Именно в наших владениях, у нашего дома.

Сае сложил руки на груди и обернул крылья вокруг тела плащом. Синие крылья в седоватом зимнем пуху. Если плохо знаешь народ апарие, можешь посчитать их одеждой. Да я, собственно, и считала поначалу именно так.

– Это неважно, мама.

Неважно абсолютно. Меня не интересовало, зачем, почему и как появился в моей жизни Сае. Он пришёл, и я смогла очнуться от бесконечного сна. Он появился, и надо мною взошло солнце. В его руках, в его объятиях, в его молчаливой поддержке во всём, что бы я ни делала. Сае никогда не сравнивал рисунок на холсте с уличным оформлением городских кварталов, причём не в пользу кварталов. Он не делил искусство на высокое и низкое, мой Сае. Он понимал меня и любил, и я любила в ответ тоже, а всё остальное не имело значения.

– Неважно, – усмехнулась мама, и я эту её улыбочку поначалу не оценила, а зря. – Десима, у меня много врагов. Наша военная компания, «Снежный ком», прищемила хвосты слишком многим, чтобы они могли спать спокойно и не мечтать о том, как нам досадить, и мне лично в том числе. А как можно досадить матери? Только добравшись до её дочери.

– Вы ошибаетесь, капитан Снежина, – негромко, с ледяным достоинством, выговорил Сае.

– Разве? – усмехнулась мама. – Попробуйте меня убедить, что изначального намерения не было. Потом, возможно, что-то и пошло не так, чему ваш заказчик не обрадуется, но сначала-то намерение имело место быть наверняка. А может быть, план продолжается, как знать! Поиграть с больной на голову девочкой, потом бросить её самым изуверским способом и пронаблюдать за агонией. Мы, Человечество, слишком эмоциональны и не умеем в рацио, когда дело касается любви, особенно первой.

– Что ты такое говоришь, мама, – прошептала я потрясённо. – Сае! Скажи, что это неправда! Скажи же!

А он молчал. Я только потом поняла, что Сае уже не мог говорить, проклятая его паранорма, чима, скрутила вокруг него тугой кокон запредельной силы. Но в тот момент мне не хватило ума понять, что творится с любимым, и мамины слова упали на его молчание как капли серной кислоты на кожу.

– Сае!

Он лишь улыбнулся, печально и понимающе. И исчез. Внезапно. Как будто был голограммой, и эту голограмму сейчас выключили. Вот так, запросто, одной мысленной командой, р-раз и всё.

Лишь в паранормальном восприятии ещё держался какой-то след. Это слабое, рябящее марево, эхо схлопнувшегося гиперпространственного прокола. И куда спозиционировалась его горловина, поди знай. Приборы нужны специальные, чтобы определить точно, и то – лишь в самые первые мгновения, потом отследить невозможно. Чем спецслужбы и пользуются, оснащая своих бойцов струнами мгновенного перемещения.

Я увидела быструю усмешку на лице мамы, и ужас полного понимания случившегося накрыл меня с головой: она знала! Она очень хорошо понимала, что творит, и каким будет результат.

«Верь мне, – говорил Сае, пытаясь объяснить, что такое чима на самом деле. – Верь мне, Дес. Пока ты веришь, я остаюсь с тобой».

Верь мне… а я усомнилась. На мгновение, но этого хватило.

– Мама…

Я задохнулась и какое-то время не могла дышать, грудь сдавило, будто небо навалилось на меня всей своей массой. Как она могла? Как она... почему... моя мать!

– Ради тебя, Дес, – мягко сказала мама. – Ради твоего же блага.

– Благо без Саэ – твоё благо, – выдохнула я осколки льда, впившиеся в горло. –

– Человеку нужен человек, Дес, – мамино сочувствие обжигало, как лазерный резак. – Не апарие из вольных охотников за головами и с нестабильной паранормой, а человек! Тот, кто поймёт тебя. Не даст тебе упасть и разбиться...

– Как легко ты режешь чужие судьбы, мама, – поразилась я. – Как спокойно! Как безжалостно...

– Я безжалостна, насколько должна, Десима. Когда у тебя пойдут свои дети, ты меня поймёшь.

Никогда в жизни. Никогда в жизни я не стану распоряжаться своими детьми так, будто они – мои животные-компаньоны! Я не выговорила своих мыслей вслух, не хватило дыхания снова.

– Я понимаю, тебе сейчас больно. Но это пройдёт со временем. Ты успокоишься и встретишь хорошего молодого человека…

– Ненавижу, – прошептала я, проталкивая слово сквозь сжатое судорогой горло. – Ненавижу!

Мама вскинула ладони, защищаясь. Ей-богу, не будь она пирокинетиком, да ещё с военной подготовкой, ей бы досталось серьёзно, может быть, даже – смертельно серьёзно. Меня не волновала её жизнь, я и о своей не думала, вообще не думала ни о чём. Я была – боль и ненависть во плоти. Это из-за неё исчез мой Сае.

Из-за её жутких слов отработала его чудовищная паранорма.

Из-за сомнения, которое мама вложила в меня!

Из-за меня самой, утратившей веру.

На миг, но хватило и этого.

– Ненавижу! – крикнула я, и от моего крика осыпались стёкла в дверях и окнах.

Я развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги. Барьер встретил меня колючей стеной, но я продралась сквозь него и не заметила, что на моём пути было какое-то препятствие. Меня толкало бежать. Бежать, бежать и бежать, подальше от дома, где свершилась беда, как можно дальше от мамы, переставшей быть родной и любимой, ещё дальше – от себя самой, сдуру поверившей в то, во что верить было – нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!

Я не знаю, как долго я бежала и куда.

Понятия не имею, почему никого не встретила, да ведь и к лучшему – люди (и не люди!) могли от меня пострадать, как сын адмирала Кострова тогда, когда Сае спрятал меня в своих крыльях.

Мысли о Сае, память о Сае рвали душу напополам.

«Верь мне…»

Как я могла?!

Я очнулась на камнях на берегу. Океан уже подмерзал, у берега топорщились, вылезая друг на друга, белёсые льдины. Их морозный шорох ледяными мурашками полз по хребту. Ни огонька сверху, города за спиной не было или был, но я не могла его воспринять: слишком высоко, укреплённый берег, даже не набережная. Камни, камни, камни, чёрные, скользкие, со звёздными бликами на боках. Лёгкий снежок, покалывающий лицо.

И внезапный яркий свет, заливающий небо прямо сквозь пелену зимних облаков.

Лазурная, поняла я. Давно умершая звезда звезда, дославшая к нам наконец-то свой последний свет…

Я поняла, что меня уже нет. Что я сама – как этот мёртвый свет, разлагаюсь на фотоны, и очень скоро меня не станет вовсе. И стало неважным всё-всё-всё. Куда я дойду, кому донесу последнюю вспышку моей жизни, кто вздохнёт обо мне, вспоминая… Неважно, ведь это будет не Сае, он слишком далеко, до него не дотянуться, паранорма и пространство разделили нас навсегда.

Рядом со мной хлопнули чьи-то крылья. Я даже не пошевелилась: Сае летал не так, значит, это не он, а до всех остальных мне не было дела.

– Нашла, – раздался над ухом птичий голосок Чинтипи – вместе с голосом пришёл чёткий мыслеобраз маленькой белокрылой гентбарки.

Она отчиталась кому-то, не владеющему телепатической паранормой или владеющему ею слабо, раз понадобился голос. – Здесь она!

«Кто это, она», – успела подумать я прежде, чем окончательно потерять сознание.

***

Я очнулась от солёного вкуса на губах: то ли ветром принесло от ещё не застывшего океана, то ли прикусила щеку и это моя собственная кровь…

Сияющая белая нить соскользнула с моего запястья, и я испугалась – почти.

– Это антиграв, – пояснила Чинтипи, внимательно за мной наблюдавшая. – Прости, девочка, но без него я бы тебя из пропасти не вытащила.

Чинтипи. Маленькая и тоненькая, как все крылатые гентбарцы. Ослепительно белые крылья волшебной бабочки за спиной. Кукольное личико предельно серьёзно, и с чего бы вдруг, хотелось бы знать. Но золотой знак первого телепатического ранга отбивает любую охоту любопытничать.

Пропасть?

Угрюмый, заваленный валунами, берег действительно обрывался вниз, в черноту открытой воды. Я была там, поняла я. У самой воды. Чинтипи меня оттуда наверх подняла зачем-то…

Никто, кроме неё, не спустился бы ко мне так быстро. Здесь нужны крылья, вместо спасательных машин…

Синие крылья…

… верь мне…

… но я усомнилась.

– Ну, ну, ну, ну, – ворчливо сказала гентбарка, – хватит, хватит. Пойдём, здесь десять метров пройти, может, чуть больше. Справишься? Или снова надевать на тебя антиграв?

В лицо сыпануло колючим, неожиданно холодным, снегом. Обжигающе холодным, и я вдруг поняла, насколько замёрзла. Руки оледенели, нос, казалось, сейчас сам отвалится. А ещё я подумала, что Чинтипи, наверное, всё же тяжело будет меня тащить, пусть даже и с антигравом. Я в два раза больше неё… масса – мера инертности тела…

В голове шла метель, перемешивая мысли в какое-то яркое, вырвиглазных цветов, конфетти из осколков чувств и разума. И нарисовать бы его – необычно, пёстро, удивительно – но в пальцах не рождалась знакомая дрожь, предвестник созидания картины. Да и желание пропало так же быстро, как и появилось…

– Паранормальный минимум, – объяснили мне моё состояние. – Ничего страшного. Пока ничего… Доктор Хименес, к сожалению, появится только к утру, а пока надо потерпеть. И добраться наконец-то в тепло!

Из темноты впереди выступил кто-то. Незнакомая фигура, чужое лицо, и я испугалась, но испуг вышел таким же плоским, как и недавний позыв к рисованию. Даже ладони не вспотели.

– Вот вы где! С другой стороны ждала.

Встречающий оказался женщиной. Не такой уж чужой, я уже видела это лицо, но где, когда, как…

– Учиться надо! Учиться! Мыслимое ли дело, до сих пор на третьем ранге! А ещё учёный галактического масштаба…

– Не хочу.

– Глупо.

– Рационально.

– Человек и вдруг рационализм? Не смеши мои подкрылья.

– Детский сад, Мав. Ферментированная кашка.

Короткий смешок, единый для обеих женщин. Они давно знали друг друга и подначивали в разговоре, хорошо зная, что взаимное понимание не даст

– Это профессор Жарова-Ламель, Десима, – назвала незнакомку Чинтипи. – Каким-то случайным образом ты оказалась рядом с её домом…

– Каким-то! – фыркнула профессор. – Паранормы психокинетического спектра – прелесть что такое: они устраивают самые невероятные случаи и совпадения буквально на пустом месте, за просто так. Я ведь в любом случае собиралась встретиться с тобой, Десима. Мы бы увиделись в ближайшее время всё равно.

Позже я узнала, что профессор Жарова-Ламель в поездках на другие планеты всегда устраивалась в каком-нибудь небольшом особняке далеко за пределами крупных городов. Она была на третьем телепатическом ранге, то есть, казалось бы, в самом низу инфосферного сообщества, но при этом обладала ментальной гиперчувствительностью и потому в кипящем эмофоне мегаполисов чувствовала себя очень некомфортно. Она могла бы добиться первого ранга, легко, данные позволяли, но не хотела. За что и получала регулярно шпильки от Чинтипи, кстати говоря.

Владеть супервозможностью и сознательно ею не пользоваться… У такого выбора наверняка имелась серьёзная причина, но о ней я так никогда не узнала.

– Сюда.

Тепло. Наконец-то я ощутила тепло, и меня тут же затрясло, дрожали руки, коленки, губы прыгали. Меня заставили выпить какую-то невозможную гадость, с привкусом кофе – именно что с привкусом, расстреливать надо тех, кто так поганит кофе! Пришлось выпить, спорить, ссориться и отпихиваться не было сил. Потом меня завернули в тёплый плед, и я совсем поплыла, как всегда бывает, когда набегаешься по морозу, а потом попадаешь в тепло.

Мыслей не было. Ни одной. Только вязкая, словно клей, темнота. И не сон и не полноценное сознание, не пойми что – болото какое-то. Я тонула и в нём захлёбывалась, и никак не могла захлебнуться окончательно…

***

– Не справишься ты со своим третьим рангом, Ане. Тут нужна полноценная телепатическая поддержка; не вывезешь.

– Ты ведь останешься, Мав? Глупо было бы потерять девочку именно сейчас…

– Останусь. Но мне придётся заказать еду. Извини.

– Ничего. Переживу…

***

– Как вы посмели втянуть ребёнка в безответственный эксперимент, Элмер? Как у вас вообще возникла такая глупая и опасная идея?! Вам это даром не пройдёт!

– Мы учли всё, Мора. Вероятность вывода сознания Десимы на полноценное функционирование была очень высока. Мы предполагали, что с твоей стороны будут проблемы, но что ты поведёшь себя настолько мерзко – не ожидали. Наша вина. Не предвидели. Не просчитали. Что с тобой случилось, Мора? Может быть, поймала враждебный эмпат-вирус на последнем задании?

– Со мной всё в порядке! В центр психического здоровья вы меня не запрёте. Не посмеете!

– Мы видим. Ты вполне отдаёшь отчёт своим поступкам. Нарушений волеизъявления не наблюдается.

– Ещё бы я не отдавала! Я защищала свою дочь! От вас и от этого мерзавца, охотника за головами, который…

– Если сознание Десимы погаснет, Мора, ты пойдёшь по статье «детоубийство».

– Что?!

– С отягчающими обстоятельствами, да. Поэтому, думай, что говоришь, Мора. И думай хорошенько над тем, что ты думаешь...

Глава 18

Я очнулась в полумраке, под тёплым пледом. Холод уже не донимал меня, было спокойно, тепло и как-то уютно, что ли. Уют создавал рой голографических экранчиков вокруг женщины, сидевшей напротив моей постели. Часть из них была затемнена с обращённой ко мне изнанки, так, чтобы информацию мог увидеть только смотрящий.

Какие-то формулы. Текстовая информация, причём на паре экранов – не на эсперанто и не на русском. На гентбарском, возможно. Или на каком-то ещё галактическом языке. Какие-то графики, причём в динамике. Как это всё можно было охватить одним лишь взглядом? Я бы замучилась вертеть головой…

На груди у меня что-то лежало. Довольно увесистое. Я нащупала пальцами неровные края, осторожно потянула – вещь была на цепочке. И вскрикнула, увидев оплавленный, треснувший вдоль и поперёк чёрный камень. В нём дрожала, слабо мерцая, крохотная зеленоватая искра.

– Это энерготрон, – объяснила женщина, не отрываясь от экранов. – Редкая вещица, по-настоящему редкая…

Я вспомнила, как Сае подарил мне цепочку с зелёным камнем… И я держала кулон в ладонях, и от него шло тепло, как от маленького солнца… Сейчас тепла не было совсем. Просто камень. Холодный, как… В общем, холодный.

– Этот энерготрон погасил очень мощный паранормальный выброс и потому выглядит сейчас так неказисто. Но со временем он восстановится.

Хорошо, если так. Я бы не хотела, чтобы подарок Сае так и остался искорежённым навсегда…

Сае ещё сказал тогда, когда дарил, что такие украшения у апарие носят дети огня, то есть, пирокинетики. И я думала, что это просто украшение и только. Но оказалось, ещё и прибор?

– Артефакт, – подсказала женщина, слегка улыбнувшись. – Да, можно сказать и так. До сих пор энерготроны встречались иногда – крайне редко! – только в археологических раскопах, в мирах, где остались следы одной очень древней, давно исчезнувшей, цивилизации. Как оказалось, создавать их могут вполне себе наши современники. Большая удача.

Я села, обхватила коленки руками. Мыслей снова не было, ни одной. Ни памяти, ни переживаний, ничего. Пустота…

Женщина за экранами заложила руки за голову и потянулась. Наверное, она сидела там уже очень давно. Она встала, подошла ко мне. Присела на краешек. Я её очень хорошо рассмотрела: короткие – на два пальца ниже уха – волосы, тёмные глаза, гусиные лапки у висков, тонкие, но полумрак проложил вдоль них резкие тени, и женщина из-за этого выглядела старше. Впрочем, возраст чувствовался и так. Сколько ей было? Восемьдесят? Сто? Натуральнорождённые и телепаты живут долго… а у неё был значок третьего телепатического ранга. Пятая ступень третьего. Совсем мало. Ни с доктором Дженкинсом, ни с Чинтипи не сравнить…

– Анна Жановна Жарова-Ламель, – назвалась она. – Я – генетик, профессор биоинженерных наук, ведущий специалист Тойвальшен-Центра, Старая Терра. Ты давно меня интересовала, Десима, просто как-то не получалось выбраться на Аркадию… К сожалению, мой рабочий график слишком плотен, выкроить из него лишнее время нереально.

– Почему? – спросила я, губы ссохлись и голос прозвучал вороньим карканьем. – За что?

– Почему – я попытаюсь найти ответ, – абсолютно серьёзно заверила она меня. – А вот на «за что» скажу тебе так: ни за что, Десима. Родственников мы себе не выбираем. Как и любимых.

Я вспомнила, как мама улыбалась, когда Сае исчез. И она

– Ненавижу…

– Это зря, Десима.

Я промолчала. Ненавижу. Я. Свою. Маму. Ненавижу! Лучше бы она сгинула где-нибудь в космосе… За что?!

– Тебе сейчас нужно пережить острый период, – сочувственно сказала профессор, касаясь моей руки сухой прохладной ладонью. – Дальше будет легче.

Никогда мне не будет легче. Никогда! Не переживу я ничего. Не смогу. Пустота раздавит меня.

– Всё пустяк, кроме пчёл, поверь, – сказала профессор. – Конечно же, переживёшь.

От неё исходила уверенность человека, чья правота не подлежит никакому сомнению. Но я сомневалась. Сомневалась. Сомневалась…

Верь мне…

… а я не смогла.

– Раны затягиваются, – мягко выговорила Жарова-Ламель. – Отношения восстанавливаются. Потерянные близкие находятся. Необратима только смерть, всё остальное починить или зарастить возможно.

– А… а пчёлы?

Сознание зацепилось за пчёл, и не хотело от них отворачиваться. Почему-то оказалось важным понять, при чём тут пчёлы, и почему они не пустяк.

– А пчёлы, Десима, это ужас как больно, – серьёзно ответила профессор и зачем-то потёрла ладонью затылок. – Особенно если их целый рой…

***

Сквозь окна лился синеватый утренний свет. Я чувствовала его сквозь полуприкрытые веки, и даже могла сказать, что снаружи идёт снег. Тонкие ливневые струи с мелкими, острыми, как осколки льда, снежинками. Ветер, мороз и метель, осень закончилась. Не календарная, а сезонная.

Оттепели ещё будут, всё-таки Алополянск находится на океаническом побережье, а такая масса воды не может остыть быстро. Но осень закончилась.

Я открыла глаза. Никого рядом со мной не было, хотя стойкое ощущение присутствия не рассеивалось. И я могла различить, чьё оно, вот что удивительно. Чинтипи. Жарова-Ламель. И, слабее, но тоже есть, доктор Дженкинс. Может быть, они присматривали за мной телепатически, почему бы и нет. Инфосфере страшно, телепаты боятся моей паранормы. Всегда боялись, вот и подстраховываются.

Я коснулась ладонью подарка Сае. Вытянула из-под рубашки, положила на ладонь. Нет, не показалось, багрово-чёрная поверхность проросла измурудными нитями. Энерготрон восстанавливался, как мне и обещала профессор Жарова-Ламель.

Сае говорил, он из семьи потомственных ювелиров. Старшие семьи не бросили учить юношу даже тогда, когда стало ясно, что он – чима, и потому продолжить семейное дело не сможет: скоро ветер странствий сорвёт его с вершины родной башни и бросит в бездну, бродить по миру без надежды когда-либо завершить свой бесконечный путь.

Сае, Сае… Навсегда внутри меня. Его руки, его губы, его бархатистые тёплые крылья. Что же делать мне дальше, что делать? Как пробиться к нему снова? Где он сейчас, жив ли он сейчас…

Меня вдруг облило ужасом: а вдруг Сае не пережил гиперброска, и умер? А вдруг его выбросило над скалами и о них разбило? Куда угодно могло вынести ведь, в жерло вулкана, внутрь стены, в центр звезды.

Но паника отступила. Я чувствовала – знала! – что Сае жив. Он жив, и я найду его. Даже если придётся искать всю жизнь.

У чувства была повелительная ясность предвидения. Паранорма оживала во мне после минимума, едва не ставшего окончательным срывом. Я теперь хорошо понимала, что со мной случилось.

Вначале я потратила очень много сил на тот рисунок, чёрную розу. Вспомнила о ней, и вздрогнула: проклятый цветок встал перед внутренним взором, как живой. Никогда больше не буду рисовать такое, даже если вдруг снова сильно захочется!

Потом из меня выхлестнуло столько силы – не вспоминать и не думать о причине! – если бы не энерготрон, так вовремя подаренный, закончилось бы всё очень и очень плохо. Для меня, для Алополянска, для всей Аркадии, может быть, как знать!

А теперь я сидела на постели в чужом доме и смотрела, как подрагивают мои пальцы. Кажется, бессилие со мною надолго, и не только паранормальное...

Я чувствовала, что не одна, самым парадоксальным образом. Такое золотистое летнее тепло… Телепаты не могли полностью взять моё сознание под контроль, им это запрещали их собственные строгие правила. Но они были рядом, и я больше не ощущала прежнего безысходного одиночества, рвущего в клочья душу. То есть, оно никуда не ушло, оставалось рядом. Отсутствие любимого воспринималось чёрной дырой, высасывающей силы и заглушить её полностью не получалось.

Но рядом со мною были и Чинтипи, и доктор Дженкинс, и профессор Жарова-Ламель, возможно, кто-то ещё. И боль разжималась, отпускала, пусть не насовсем, но хотя бы можно уже было дышать…

Я села, и увидела сложенную стопкой одежду рядом с постелью, на подставке. Серая с белым туника и такие же мягкие домашние брюки, бельё… Я переоделась, спрятала покалеченный энерготрон за ворот. Безумно хотелось кофе, и я подумала, что хозяйка вряд ли будет возражать, я ведь предложу сварить кофе и ей тоже. Она со Старой Терры, сама говорила, вряд ли она откажется от кофе по-аркадийски…

Сразу из комнаты я попала в круглый холл с потолком-куполом, прозрачным полностью. Солнца не было, плотные облака сеяли снегом и сверху сочился рассеянный жемчужный свет ненастного дня. Красиво…

Острый испуг проколол сердце, и оно затрепыхалось на стальном стержне ужаса, как умирающий зверёк, надетый на копьё: мама!

Она пришла сюда за мной, за кем же ещё. И ссорилась теперь с профессором Жаровой-Ламель. Судя по их напряжённым позам, разговор вышел на высокие обороты быстро.

Кто-то коснулся моего локтя. Я вздрогнула, чудом удержавшись от вскрика, и увидела рядом Чинтипи. Гентбарка приложила палец к губам универсальным жестом: «молчи». Но мне легче не стало.

Да, у Чинтипи первый ранг, но моя мама наверняка умеет справляться с перворанговыми, иначе она не возглавляла бы частную военную компанию столько лет. Из-за меня всё. Две неплохие женщины сейчас пострадают из-за меня…

Молчи, Десима. Молчи. Ради твоего же блага...

И я молчала, чувствуя, как меня скручивает то страхом, то гневом – попеременно.

– Не думаю, что отобрать у меня ребёнка было хорошей идеей, – яростно говорила мама.

– Исходя из того, что мне известно, – с достоинством говорила профессор Жарова-Ламель, – вы оттолкнули дочь от себя сами, капитан Снежина.

– Верните её мне, и разойдёмся.

– Как вы себе это представляете? – иронично спросила профессор.

– Десима! – крикнула мама. – Я знаю, что ты здесь!

Молчи, девочка, молчи…

– Полагаю, вы не в том состоянии, чтобы общаться с дочерью, – сухо заявила Жарова-Ламель.

– Не вам решать!

– Десима Снежина не достигла уровня персональной ответственности и дееспособна лишь частично, – скучным голосом сообщила профессор.

– Десима – моя дочь! Вы не посмеете…

– Нейросеть «Арбитраж», – и перед профессором вспыхнул голографический экран общей информационной директории Аркадии. – Удовлетворить иск Жаровой-Ламель против Снежиной о передаче опекунства над Десимой Снежиной. Основание: право создателя и ненадлежащее исполнение родительских обязанностей заказчика.

Я замерла, забыв дышать, забыв даже о Чинтипи рядом. «Арбитраж» – это быстро. Очень быстро. Особенно если иск составлен заранее, по всем правилам, а тут, похоже, так оно и было, профессор полагала вероятность такого исхода очень высокой. Нейросеть анализирует вводные и выносит вердикт за считанные мгновения, особенно, если основания веские. К тому же, за уверенностью Жаровой-Ламель стояло не просто знание законов, касавшихся её биоинеженерной практики, а ещё и абсолютная неправота моей мамы, не пожелавшей решить спор мирным способом.

Мама сжала кулаки. Пламя огненной брони ещё не обняло её фигуру, как тогда, когда она ссорилась с моим Сае. Но до активации паранормальной защиты было близко, очень близко. Я видела. И – всего несколько шагов до беззащитного учёного. Третий телепатический ранг, это же ни о чём. Моей мамы боялась даже Чинтипи, со своим первым, я чувствовала!

– Верните мне дочь, – яростно выдохнула мама. – Верните сейчас же!

– Оспорьте право через «Арбитраж», – любезно предложила Жарова-Ламель, не замечая волоска, на котором повисла её жизнь. – Не хотите? Не потому ли, что результат вам известен, капитан Снежина?

– Я этого так не оставлю!

– Покиньте мой дом, вы явились без приглашения.

Я шагнула вперёд. Я не знала ничего, не умела ни в какие военные приёмы, я просто хотела защитить женщину, которая помогла мне пережить самую страшную ночь в моей жизни. И между мамой и Жаровой-Ламель прошла трещина… и снова мне не хватало слов, чтобы описать происходящее.

Видели когда-нибудь, как вскрывается лёд? Вначале он монолитен и кажется прочным, но тонкая щель уже есть и она растёт, порой– незаметно для глаза. А потом единым рывком – хруп! – и всё, вот уже расходятся в разные стороны ледовые половинки, а в разломе плещется чёрная, даже на взгляд ледяная, вода.

– Уходи, – сказала я маме.

Спокойно, ровно. Отчаянно желая, чтобы она сейчас исчезла из моей жизни. Не умерла, не покалечилась и не полезла вперёд, просто ушла. Пусть живёт где-то там дальше. Без меня. Пусть.

– Дес, – сплошной болью выговорила мама, и её лицо сразу стало поникшим, усталым и каким-то старым, что ли.

– Убирайся! – всё же сорвалась я на крик.

И трещина в пространстве стала шире. В ней проступила чёрная вода междумирья… да, да, знаю, все эти слова из глупых развлекалок для впечатлительных детей, но другие слова не могли описать происходящее вообще, а может, я сама не знала правильных, подходящих к случаю. Годились только эти.

– В чём дело? – властный голос доктора Хименес ожёг, будто плазменной плетью. – Что здесь происходит? Капитан Снежина, унять паранорму. Живо.

Маленькая целительница словно бы увеличилась в росте. Паранормальное зрение вообще определило её как великаншу, объятую слепящим золотисто-белым огнём. Пожелает, и мало не покажется никому из нас! Поодиночке или всем вместе сразу, уже неважно.

Трещина не вынесла знакомства с золотым сиянием и тихо слилась в чёрточку, а затем и в точку.

– Вон отсюда, – тихим, но страшным по оттенку голосом приказала доктор Хименес. – Вы меня знаете, Мора. Вы знаете, что вам несдобровать.

Мама знала, судя по реакции. И как бы ни претила ей мысль сдаться и уйти, ввязываться в заведомо безнадёжную драку она позволить себе не могла.

– Я вернусь, – пообещала она.

– Разумеется, – холодно бросила ей в спину профессор Жарова-Ламель. – Не забудьте принести с собой обстоятельства зачатия Десимы.

– Что?! – мама стремительно обернулась от порога.

– Травматическая амнезия? – добила профессор. – Понимаю. Полагаю, коллеги-перворанговые помогут определить, было ли это насилием или же произошла намеренная порча генетического материала безответственной связью без контрацепции.

Мама потеряла дар речи. Гнев переполнял её, но помимо гнева – и что-то ещё. Может быть, страх перед превосходящей силой в лице маленькой целительницы, как знать.

Доктор Хименес посторонилась, пропуская её. Паранормальное напряжение, повисшее в воздухе, покалывало кожу острыми иголочками. Оно не сразу спало, когда за моей мамой окончательно закрылась дверь.

– Вовремя, Мерси, – слабым голосом выговорила профессор Жарова-Ламель, отирая ладонью проступивший на лбу пот.

– Не благодари, – отмахнулась та, и внезапно обратилась ко мне: – Десима. Сядь.

Я нашла ближайший диванчик и рухнула на него так, будто мне подрубили колени. Паранорма вновь ушла в песок, и, если достать сейчас энерготрон, в нём наверняка вновь не окажется ни одной зелёной чёрточки. Я медленно понимала, что едва не сотворила нечто страшное. Но вот насколько страшное, осознание тогда так и не пришло.

– Румасвиринипи Чинтипи, вы как? – обратилась доктор Хименес к гентбарке.

Та прикрыла на мгновение крылом лицо, потом выпрямилась и ответила:

– Бывало и хуже. Спасибо.

– Примете скан? Множественный, в пяти проекциях. Я хочу, чтобы вы передали его Ане. Она умеет их читать, а вы, если станет интересно, сможете потом обратиться ко мне за разъяснениями…

Ане. Она назвала так профессора Жарову-Ламель. Ну да, а та называла доктора Хименес – Мерси, тоже по имени. Опять и снова – давние знакомые. Друзья, соратники, коллеги – всё вместе и по отдельности.

– Я вас всех предупреждала когда ещё: доиграетесь, – сердито выговаривала Хименес по мере того, как у профессора вытягивалось лицо от восприятия переданного через инфосферу паранормального скана недавних событий. – Страшно? Бойся, бойся, тебе полезно.

– Но как же так, – растерянно выговорила та. – Как же… ведь невозможно, Мерси!

– Потому что ты – даргов гений, Ане, – целительница слегка смягчила тон. – А гениальность, она как паранорма. Если слишком долго держать в клетке, взрыв неизбежен.

И они вдвоём посмотрели на меня. От их взглядов бросило в озноб, и я обхватила себя руками за плечи, почти бессознательно.

Что я могла сказать им? Чем ответить? Меня вдруг пробило на нервный смешок:

– Всё пустяк, кроме пчёл, да, Анна Жановна?

Глава 19

Днём пришёл доктор Дженкинс. Принёс мой терминал и браслет к нему.

– Не теряй, – сказал он. – Здесь твой идентификатор и вообще вся информация; это важно. Носи браслет всегда, если раздражает, организуй ему полную прозрачность. Но не снимай.

– А у вас нет браслета, – заметила я.

– А у меня первый ранг, – посмеялся он, – этого достаточно с головой.

Я никак не могла определить эмоциональный оттенок его внимания. Тревога? Неодобрение? Что-то ещё?

– Тебе придётся проехать вместе с Анной Жановной на Старую Терру, Дес, – сказал он. – Так надо.

– Почему?

– Профессор приезжала к нам на время работы выездной сессии Тойвальшен-Центра, а теперь сессия закрывается, и ей необходимо вернуться обратно, к своей основной работе. Поскольку теперь она – твой опекун, ты едешь с ней. Не пугайся, Анна Жановна не из тех, кто способен причинить тебе какое-то зло. Наоборот!

– Я не боюсь, – тихо ответила я.

Даже к лучшему. Я внезапно поняла, что хочу оказаться как можно дальше от Аркадии. Здесь уже не было моего Сае, всё остальное – без него! – теряло всякий смысл. Боль при одном воспоминании о любимом вновь проткнула сердце – насквозь. Самое, пожалуй, странное: мне вовсе не казалось, что он сейчас подойдёт ко мне и обнимет крыльями. Я чётко знала, что нет его в нашем лучшем из миров. Вообще в аркадийской локали его нет, а где он, что с ним – моё паранормальное чутьё пасовало, не в силах определить что-либо. Кроме одного: он жив. Если бы умер, я умерла бы тоже.

– Скверная это штука, эмпат-зависимость, – со вздохом сказал доктор Дженкинс. – Иногда её удаётся направить на благо, но проблемы гарантированы практически всегда.

– О чём вы, доктор Элмер?

– Каждый имеет право на самостоятельное волеизъявление, – процитировал доктор Дженкинс закон. – Эмпарт-партнёрство запрещено, начиная с четвёртой ступени погружения, а у тебя оно было выше всё же, и его снижение должно было стать следующим этапом твоей реабилитации. Вот уж не знаю, насколько слияние затронуло твоего возлюбленного – всё-таки телепатический надзор за парнем-апарие был невозможен в полной мере, но он взрослый самостоятельный мужчина, к тому же вышесредний боец. Ему будет плохо, но, полагаю, он как-нибудь возьмёт себя в руки. А вот ты рискуешь свалиться в яму, Десима.

Я молчала. Дыра там, где раньше всегда ощущался Сае, его близость, уверенность в том, что стоит лишь позвать, и он тут же придёт, не спешила затягиваться. Саднила. Болела. Сводила с ума. Как мне жить без него? А что если я его никогда больше не увижу?!

Я сама не заметила, как задала вопрос вслух – сплошной болью.

– Насчёт «никогда» я бы не был так категоричен, – задумчиво ответил Дженкинс. – Любящие сердца найдут дорогу, так или иначе. К тому же, Саернтик – паранормал, и ты тоже. Это вносит коррективы. Повышает вероятность.

Слабое утешение. Я не знала, как мне найти любимого. Вселенная огромна! Выкинуть его могло куда угодно. В другую Галактику даже. И что делать?

– Верить, – подсказал доктор Дженкинс. – Если любишь и если веришь, возможно всё.

– Удивительно, – медленно выговорила я. – Вы ведь – врач и всё такое. И первый ранг вот у вас. И старше вы меня на две жизни, если не больше. А говорите так, будто… – я запнулась.

– Будто продолжаю верить в чудеса? – понимающе улыбнулся Дженкинс. – Но что же поделать, если я действительно продолжаю?.. Я многое встречал в своей практике, Дес. Невероятное в том числе. Такое, что невозможно ни по каким канонам и правилам, а оно всё равно случалось. Так почему бы не с тобой? Правда, если будешь сидеть и плакать над своей болью, тогда уж точно ничего не получится.

– А что же мне делать? – беспомощно спросила я.

– Для начала – продолжать проходить минимумы. Чтобы избавиться от опекунства и самостоятельно решать, что тебе делать и как тебе жить. Можешь продолжить обучение уличному дизайну, Чинтипи не станет возражать, если ты всё-таки закончишь тот квартал, который она отдавала тебе в разработку. В твоём портфолио таким образом появится второй завершённый объект, прекрасное добавление к социальному капиталу. Но если не хочешь продолжать работать в дизайне – найди что-нибудь ещё, что тебе по душе.

– Я не…

– Подумай, Дес, – мягко выговорил Дженкинс. – Никто не требует от тебя принимать решение срочно. В любом случае, до отлёта с Аркадии у тебя есть ещё целых двадцать дней.

– А вы полетите со мной? – вырвалось у меня вдруг.

– Нет, Дес, – мягко ответил он. – Я бы рад. Но я должен помочь твоей маме.

Меня снова скрутило, да так, что с трудом удалось вдохнуть. Помочь?! Кому? Нашёл жертву!

– Прекрасный образчик эмпат-зависимости первого порядка, – со вздохом объяснил Дженкинс. – Хрестоматийный, я бы даже сказал. Просто удивительно, как психика умеет раздувать подобные штуки буквально на глазах: от маленькой искры до термоядерного взрыва… И ведь догадывался, старый я дурак. Но всё равно упустил.

Он ещё себя виноватым считает. Стоило мне подумать о маме, как тут же вспоминалась её торжествующая улыбка в тот миг, когда исчез мой Сае, а после этой улыбки уже невозможно было думать о чём-то ещё. Даже утреннее мамино появление здесь не так убивало.

Та улыбка стала как трещина, которой не дала проявиться доктор Хименес. В реальном пространстве трещина не возникла, но она прошла по душе, расколола её на «до» и «после», и что делать с расколом я не просто не знала, я не хотела знать. Вообще. Совсем.

– Обиды приходят и уходят, – сказал доктор Дженкинс, внимательно за мной наблюдая, – а родная кровь остаётся родной кровью. Придёт время, и ты простишь свою маму…

– Никогда! – вскричала я в гневе, но он поднял ладонь, и пришлось замолчать.

– Придёт время, когда у тебя появятся свои дети. И ты сойдёшь с ума, пытаясь обеспечить им безопасность и счастливую жизнь. Вот тогда ты поймёшь свою маму, Десима. И простишь. И, может быть, захочешь сказать ей об этом лично.

Я упрямо поджала губы. Простить? Никогда в жизни. Есть поступки, которых не прощают. Ни за что.

– Захочешь, захочешь, даже не сомневайся, – заверил меня Дженкинс. – Но, может

Я упрямо молчала, и Элмер Дженкинс лишь вздохнул, больше не пытаясь меня убеждать.

– Пойдём, приготовишь нам кофе, – предложил он. – Анна Жановна занята, и будет занята до полуночи, она разрешила пользоваться кухонным блоком, как нам заблагорассудится. Приготовь кофе, Дес. Тебе не помешает, да и мне тоже… И, может быть, мы принесём чашечку и Анне Жановне, в её кабинет. Она со Старой Терры, а там не умеют готовить хороший кофе…

***

Я ушла с головой в проект оформления квартала. Работала с яростным упоением: мне так хотелось сделать не просто красиво, а ещё чтобы люди жили здесь – в гармонии. Без ссор, непонимания и обид. Чтобы само пространство рождало мир и любовь, и чтобы никому в голову не приходило нарушить их. Не потому, что кто-то придёт и накажет. Не потому, что кто-то выгонит вон. А просто так. Ради любви и мира…

Среди уличных дизайнеров Федерации встречалось не так уж мало паранормалов. Может быть, их сила и была слабее моей намного, но они создавали по-настоящему чудесные пространства, а некоторые охотно делились своими находками и деталями процесса, расписывая в подробностях в том числе и паранормальную составляющую своей работы.

И один из них – вот удача! – проживал на Аркадии. И – ещё одна удача! – согласился дать мне мастер-класс. Когда я заговорила об оплате, отмахнулся, как от чего-то, не стоящего внимания.

– Это называется «передай дальше», – посмеиваясь, объяснил он. – Когда-то помогали мне. Теперь помогаю я. Потом кому-нибудь поможешь ты. Справедливо, я считаю.

Кирилл Валерьевич Леониди. Комадар ВКС Федерации в отставке. Интересный собеседник и прекрасный учитель. Рассказывал, что увлёкся уличной живописью ещё в детстве и интерес в общем-то, никогда не терял. Даже на службе. Но после выхода в отставку появилось свободное время и стало можно развернуться.

Я смотрела его портфолио. Много завершённых проектов, не только по Аркадии, но и в соседних локальных пространствах, ни один не похож на другой, но общее впечатление – вот бы приехать туда и остаться там жить…

Гармонизация пространства, так называлось привлечение паранормы для подобных дел.

Комадар показывал, как это делается правильно. Одного движения души мало, говорил он. Есть общие правила, как, к примеру, законы перспективы в академической живописи: сложно создать что-то стоящее, если их не знаешь. Но есть и ещё один непреложный принцип любого паранормала. Не навреди. Как у целителей.

Под руководством Кирилла Валерьевича из дикой, необузданной и опасной мощи мой дар окончательно превратился в послушный инструмент с неограниченным спектром использования. Как просто! Как всё это было просто, на самом деле. Стоило только проснуться…

Плохо сидеть в своём замкнутом мирке и совсем ничему не учиться. Я вспоминала свою прежнюю жизнь и внутренне ёжилась. Ну, да, я тогда была счастлива. Как примерно бывает счастлива амёба в питательном растворе: тепло, хорошо, врагов нет, проблем нет, еды вокруг много, чего ещё надобно?

Нет уж, в амёбное состояние я уже не вернусь!

Вот только до боли, до сердечного спазма, не хватало рядом моего Сае. Его тёплых крыльев и молчаливой поддержки, его улыбки, его прикосновения, да просто – присутствия. Знать, что он рядом, совсем рядом. Что я всегда могу его увидеть… и что мы можем сидеть вместе, пить кофе и молчать обо всём на свете – вдвоём.

Я чувствовала, что он жив, но и только. Думает ли он обо мне? Наверное, да. О том, что просил меня верить ему, а я усомнилась. Предала его. Как ни оправдывайся тем, что так отработала нестабильная паранорма, чима, но по факту это было моё предательство, и ничто другое. Я, я сама, разбила нашу любовь о колено. Никто больше.

Верь мне…

– Кирилл Валерьевич, а вы любили когда-нибудь? – вырвался у меня как-то вопрос к моему учителю.

– Я? Разумеется.

– И… – я хотела спросить, «чем окончилось», но прикусила язык.

Невежливо же. Ещё обидится. Но он только улыбнулся, и этой улыбкой здорово напомнил мне доктора Дженкинса.

Так улыбаются маленьким детям умудрённые жизнью взрослые.

– Первая любовь редко заканчивается большим, а, главное, долгим, вплоть до «умерли в один день», счастьем, – ответил Леониди. – Исключения бывают, но они редки. Знаете, почему, Десима?

Я не знала. И получила ответ:

– Чтобы нам хватило сил на дальнейшую жизнь. Силы берутся из любви и боли, и никак иначе.

Знал он о том, что случилось у меня с Сае? Не до подробностей, но знал, решила я. Потому и сказал про первую любовь в общем, абстрактно, а не про себя конкретно. А уж кто ему рассказал, Дженкинс или Чинтипи, может, Жарова-Ламель даже, – неважно.

– Давайте ещё раз проверим макет, – предложил Леониди. – Пока ещё можно внести последние правки перед началом работ…

Мы проверили макет, а потом перешли к созданию основы. К тому времени энерготрон, подарок любимого, восстановился почти полностью, но с одним очень интересным эффектом. Поверхность камня стала зелёной, какой и должна была быть. Но если приглядеться, там, внутри, в самом центре кулона, словно бы тлел багровый уголёк.

Он не помешал мне активировать паранорму и запечатать новый облик квартала своей подписью.

***

Я жила теперь в особняке у профессора Жаровой-Ламель. От него совсем недалеко было до места работы, нового квартала Алополянска, и я не воспользовалась правом на проживание в апартаментах прямо на объекте. Тем более, что госпожа профессор не возражала.

Она пропадала или на конференциях по генетике и практической биоинженерии, или инспектировала репродуктивные центры, сотрудничавшие с её группой разработки и внедрения новых генетических линий, или безвылазно торчала в своём кабинете, за экранами терминала, забывая даже сделать себе кофе. Если кофе приносила я, она торопливо его выпивала, скупо благодарила и вновь уходила в экраны.

Возможно, это у неё всего лишь авральный режим, связанный с ограниченным временем пребывания на Аркадии, а не постоянный образ жизни, как знать!

… Я вернулась в середине ночи, почти как всегда. И с порога поняла, что в доме есть кто-то ещё, а не одна лишь Анна Жановна. А потом услышала голос доктора Хименес…

Они были в кухонном блоке, обе, и не услышали, как я вошла, хотя дверь

– Предварительно можно пока сказать, что проблема, в целом, имеет решение, – говорила профессор. – Как это вы, целители, говорите… «Случай не безнадёжен».

– Но сложен, верно? – сказала доктор Хименес.

Я внезапно поняла, что они говорят обо мне. О ком же ещё-то.

– Безусловно. Необходимо перепроверить тщательнейшим образом, чтобы не допустить новой ошибки. Время у нас ещё есть, я надеюсь. Год или даже два так уж точно.

Нервные шаги, туда-обратно. На кухнях редко используют мягкий пол, кладут обычно искусственный камень, а по нему бесшумно не пройдёшься, разве только босиком. Босиком – холодно, для тех, у кого нет «горячей» паранормы – в особенности…

– Нам понадобится помощь целителей, в любом случае, – продолжила профессор. – Скинь мне карточку Десимы, пожалуйста. Со всеми сканами. Если сможешь сделать свежий скан перед отлётом, буду благодарна.

– Всё сложно, Ане, – скептически высказалась доктор Хименес. – Вряд ли клиника имени Девлятова справится…

– Они дали предварительную оценку…

– В стиле «везите – глянем», не так ли? Ну, посмотрят. И откажутся, кроме самых юных и амбициозных. Но юным и амбициозным настучат по голове старшие коллеги, можешь быть уверена. Чтобы не лезли в пекло. Нет уж, придётся мне самой… заканчивать.

Тишина упала такая, что я услышала собственное дыхание. Я ещё ничего не понимала, кроме одного: против участия Хименес в моём дальнейшем лечении у профессора Жаровой-Ламель есть убойный аргумент.

– Ты можешь умереть, Мерси.

Вот когда страх липкими мурашками хлынул по спине! Целители – не боги и не могут жить вечно. А ещё они могут сорваться в процессе исцеления. Насмерть. Это такая непредсказуемая рулетка, особенно при сложных коррекциях…

– Я не боюсь смерти, Ане. Я к ней давно готова…

– Это ты сейчас так говоришь. А вот не справишься, поймаешь срыв, и что тогда? Всё-таки возраст. И дегенеративные процессы в…

– Я готова, Ане, я к ней готова! – страстно перебила собеседницу доктор Хименес, и я почти увидела, как она в волнении стискивает пальцы. – Готова давно, и не строю лишних иллюзий. Я сто десять лет в профессии, ты же знаешь. Многих спасла, некоторых – не сумела. Каждого поимённо помню… И если перед уходом мне удастся вытянуть, выгрызть у костлявой ещё одну жизнь, я буду счастлива, поверь! Лучшей награды трудно придумать. Мне давно уже нечего терять. И лучше срыв на боевом посту, в процессе работы, чем опытный образец в институте гериатрии для паранормалов!

– Ты потому и вцепилась в этот случай, что увидела шанс на скорую гибель, не так ли?

Молчание. Шаги. Слабый стук пустой кружки о поверхность кухонного столика.

– Ты не поверишь, Ане, – тихо ответила доктор Хименес. – Я прилетела на Аркадию, вообще ещё ничего не зная. Заранее прилетела, понимаешь? За полгода до. Меня будто толкнуло: лети сюда, твоё место здесь. Я закрыла все текущие проекты. Передала помощникам и ученикам всё. И вот я здесь.

– Я работаю с паранормами психокинетического спектра всю свою жизнь, Мерси, – устало сообщила профессор. – Да, в гериатрических программах тоже. То, что ты говоришь… укладывается в общую схему. Подслушивать нехорошо, Десима.

Я вздрогнула. Жарова-Ламель обратилась ко мне, не меняя тона, я поначалу даже не поняла, что обращаются именно ко мне. Потом догадалась: бесполезно прикидываться ветошью перед телепатом даже и третьего ранга. Всё равно засечёт. Доктор Дженкинс определил бы меня сразу, Жарова-Ламель – когда уж смогла.

Я отвела стеклянные бусы – они жалобно затренькали, сталкиваясь друг с другом – и вошла в кухонный блок.

– Присаживайся, Десима, – любезно предложила профессор. – Много услышала?

– Всё, – честно сказала я.

Доктор Хименес сложила руки домиком, смотрела внимательно, слегка улыбаясь.

– Я не хочу, чтобы вы умирали из-за меня, – сказала ей я.

– Не «из-за», а «ради», – поправила она меня. – Существенная разница.

– Всё равно.

– Заданное значение судьбы изменить невозможно, Дес. Мы живём, а потом умираем, и никому не дано жить вечно. Таков естественный порядок вещей в нашем лучшем из миров. С ним остаётся только смириться.

Я упрямо промолчала. Что она такое говорит! Как можно примириться со смертью?

А ведь я ещё толком со смертью не встречалась, поняла я. Все, знакомые мне люди и не люди, были живы. И доктор Дженкинс, и Чинтипи, и Хименес, и Леониди, и даже мама. И Сае тоже: сквозь разделившее нас огромное пространство я продолжала чувствовать его живым. Я попыталась представить себе, как это, когда на месте близкого – вместо близкого! – внезапно дыра, окончательная дыра, полная дыра, без права обратной сборки, и не смогла.

– Но есть кое-что похуже смерти, – продолжила доктор Хименес. – Потеря разума из-за нестабильной паранормы.

– Именно, – подтвердила проффесор Жарова-Ламель. – Нестабильная паранорма психокинетического спектра – главный фактор развития вторичного аутизма. Иными словами, Десима, ты можешь снова потерять обретённые способности к развитию, обучению и ясному мышлению.

Мне не понравилось то, что я услышала. Моя прежняя жизнь казалась мне тяжёлым сном, от которого я наконец-то проснулась. И вот мне говорят, что я могу уснуть снова.

Вернуться в тягучее безвременье, где ночь сменяет день, а день не отличим от ночи. Снова бродить по ограниченному пространству возле своего дома, ни о чём не думать, ничего не хотеть, ничему не учиться, не узнавать ничего нового. Так растение сидит на своей клумбе, поворачивает листья вслед за солнцем, а если солнца нет слишком долго, оно вянет и превращается в перегной.

– Мы поможем тебе, – решительно сказала доктор Хименес.

– Да, – кивнула Жарова-Ламель. – Понадобится ретровирусная терапия… некоторые гены придётся выключить… Возможно, суммарная мощь твоей паранормы в моменте снизится с двух с половиной тысяч пунктов до девятисот и даже ниже, но это можно будет впоследствии скомпенсировать тренировками. Частично. Я не могу сейчас предугадать, как это скажется на способностях к рисованию, предупреждаю честно. Нужен более точный анализ, сделать его можно только в лабораториях Тойвальшен-Центра на Старой Терре. Но ведь рисовать картины можно и без паранормы, верно?

– Конечно, лучше

Я молчала. Моё солнце, мой Сае, затерялся где-то во Вселенной из-за чима, проклятия, которое он не мог контролировать, а я не сумела удержать. Как выжить без солнечного света?

Но только разум может отыскать свет. Не овощ и не амёба. Не – как они там выразились? – вторичный аутист. Я должна сохранить разум. Пройти все минимумы, получить персонкод полноценного гражданина. И вот тогда я найду моего Сае.

Не может быть такого, чтобы не нашла!

Глава 20

Кирилл Валерьевич объяснял мне, что после выполнения работ всегда заказывается экспертиза. Паранорма – штука опасная, как ни крути. И что-то может дрогнуть в момент её активации. Тогда вместо гармоничного пространства может получиться какая-нибудь пыточная: люди могут болеть, мучиться депрессивными эмоциями, а то и умирать.

– А что делать, если экспертиза обнаружит такое? – мне стало очень не по себе, в затылок дохнуло холодом.

Я поняла, о чём говорил мой наставник. Тогда, в Огневом, я любила и была счастлива, ведь был рядом со мной Сае, звёздный странник, солнце моё и половина моей жизни. А здесь – даже не то, что я работала одна, хоть и под руководством, но прежним безмятежным счастьем душа похвастаться не могла никак.

– Вся работа насмарку, – очень серьёзно сказал Леониди. – И – переделывать. Либо возмещать… со штрафами и пенями. По договору!

Я нашла нужный пункт в договоре, и он мне очень не понравился. Но комиссия признала новый квартал абсолютно пригодным для проживания.

Надо ли говорить, как дрожали у меня от облегчения руки!

Потом мы с Кириллом Валерьевичем пили кофе, и он научил меня, как варить золотистый сорт лювак с помощью паранормы. Получился напиток богов, и я постаралась хорошенько запомнить последовательность действий при готовке.

– Наградой по завершению проекта обычно бывает новый проект, – говорил учитель. – Как вы думаете, Десима, возьмётесь за ещё один? Я бы мог составить рекомендацию.

– Разве что на Старой Терре, – с сожалением сказала я, мне понравилось работать вместе с Кириллом Валерьевичем. – Я скоро улетаю туда.

Рассказывать, по какой причине улетаю, я не стала, а он не спрашивал.

– Старая Терра? О, я вам дам рекомендации! – и он щедро насыпал мне в терминал визитов архитектурных агенств локального пространства Солнца.

А я сидела с блокнотом, крутила в руках тройной – на три цвета – спиртовой карандаш, и как-то линии-чёрточки сами собой складывались в портрет Кирилла Валерьевича. Я подмечала всё, практически без участия сознания, как-то само собой. Его лицо, на котором уже отметился возраст. Морщины сеточкой – в уголках глаз, слабые, едва заметные, но есть, есть. Старый шрам тонкой нитью через бровь. И тонкие серебристые паутинки на висках. Две штуки. Мало? Для пирокинетика – достаточно.

Седина – начало паранормального срыва. За которым наступает стремительная старость, а потом и смерть.

Когда читаешь в информе – одно. Когда своими глазами видишь… И если доктор Хименес вправду прожила почти полтора века, то Кириллу Валерьевичу не было ещё и шестидесяти. Да, в старину мы жили ещё меньше, до тридцати лет. Но сейчас на дворе не старина…

И я рисовала. Рука даже не дрогнула, когда дошло до висков. Как будто серебристая нить протекла сквозь пальцы и заменилась тёмно-каштановой, в цвет волос моего учителя. Рисунок оживал и менялся на глазах, и застыл, когда я запечатала его своей подписью.

– Что вы делаете, Десима? – внезапно спросил Кирилл Валерьевич.

– Простите, – смутилась я.

Он же видел, что я нарисовала именно его. Пришлось показать.

– Неплохо, – оценил Леониди. – Неплохо, но вы мне польстили, дитя.

Ничего не польстила. Сегодня же вечером он посмотрит в зеркало и сравнит отражение с рисунком. Никакой седины. И морщины стали почти незаметными…

Я осторожно отделила лист от альбома и протянула ему:

– Возьмите. На память. Я вам благодарна, правда. Вы меня многому научили…

– Спасибо, Десима, – с чувством произнёс он, принимая подарок.

Я украдкой посмотрела на карандаш. Я помнила, стержни были – чёрный, багровый и серый. Но теперь серый стал коричневым. А может, мне показалось, и никакого серого стержня было вовсе?

Я прикрыла глаза, вспоминая. Чётко-чётко прошло перед глазами. Как я вела контур и как решила, что седины на рисунке не будет, и в этот момент серебряный след стал каштановым…

Комадар Леониди не заслуживал ранней смерти, и плевать мне на тот естественный порядок вещей, о котором говорила доктор Хименес...

***

Аркадия-Орбитальная поразила размерами. Она и в информе не выглядела тесной, но в натуральную величину, так сказать, просто подавляла. Сколько здесь было народу, и все спешили! Кто-то прибывал, кто-то улетал, очереди на посадку – на спуск к планете, на отправление к другим планетам аркадийской локали и на дальнюю пересадочную станцию, откуда стартуют хайлайнеры к другим пространственным локалям Земной Федерации…

Именно на дальней пересадочной, GVS в просторечии, мы перейдём на транспорт к локали Солнца. А там – всё в обратном порядке: дальняя пересадочная, бросок к Терре-Орбитальной, спуск на планету…

Я никогда раньше не покидала Аркадию. Приключение должно было пугать меня, и, наверное, раньше напугало бы. Но я не чувствовала страха, только любопытство и лёгкий азарт путешественника.

А в зале ожидания – в одном из, на Аркадии-Орбитальной их было много – пересадочный шлюз располагался в центре. Стены же были превращены частью в экраны, а частью – были прозрачными, и сквозь них можно было разглядывать окружающий космос. Я подошла к той стене, за которой плыл бело-голубой, разводами, шар моей родной планеты.

Где-то там, под облаками, оставался Алополянск, где я прожила безвылазно всю свою жизнь, пока не встретила Сае. И вот теперь от неё не осталось ничего: я лечу на Старую Терру. Так странно. Ещё вчера сухой морозный ветер родного мира трогал лицо, а сегодня я смотрю на Аркадию сверху вниз, через окно-экран пересадочной станции…

Экран слегка зеркалил. При желании, можно было присмотреться тщательнее, подключая паранорму, и увидеть людей (и не только) за

А кто-то смотрел мне в спину. Вовсе не с любовью. Этот сверлящий, опасный, ненавидящий взгляд…

Я резко обернулась.

И увидела молодого человека в сером. Память вспышкой подсунула его же – на наблюдательной площадке галереи в Алополянске. Тёплой, ясной осенней ночью бабьего лета. Эхом отдался в ушах голос, так, словно я услышала его прямо сейчас:

– О, девочки! Привет, девчонки! Познакомимся?

Тогда рядом со мной был Сае, которого из-за его небольшого роста и общего худощавого телосложения ошибочно приняли за девушку. Сейчас… никого. Профессор Жарова-Ламель куда-то отошла.

Стефан Костров, сын адмирала Кострова, прыгнуло на сознание имя.

Мой испуг с паранормальным выхлестом полоснул его тогда до полусмерти. И ждать, что он меня простит после такого, было бы глупо.

Мой Сае защитил меня тогда.

А кто поможет теперь?

***

В Федерации есть всего две крылатые расы. Это гентбарцы, причём собственно крылатых особей у них мало, большинство гентбарцев бесполы в нашем понимании, как рабочие пчёлы, и не имеют крыльев. Вторая раса – скртчим, уроженцы Сильфиды. Они уже не настолько антропоморфны, как гентбарцы, чуждость видна во всём. Насекомые, конечно же. Крылатые они все поголовно, кроме детей, но дети до критического метаморфоза родительский дом-гнездо не покидают. Крылья у скртчим – прозрачные, трёхсегментные, сворачиваются в длинные трубочки за спиной, но когда их обладатель летит – невообразимое зрелище. Такой голографический отблеск, всех цветов радуги. Всё из-за чешуек, которыми покрыта перепонка крыла.

Вот как раз стайка скртчим и пролетела между мной и Костровым-младшим. Особей восемь, и они ещё характерно так перескрипывались на лету – у них очень скрипучий язык, теплокровным гуманоидам что на слух воспринять, что воспроизвести – нереально. Впрочем, практически все скртчим – превосходные телепаты, среди них много перворанговых.

Я восприняла от них тепло… такое, знаете ли, как будто солнечный луч скользит по щеке в тёплый весенний день. Что они передали Кострову-младшему, я не знаю. Но когда мимо пролетели все, его уже не было. Ушёл. Потерялся в толпе.

А я вдруг поняла, как дрожат у меня руки.

***

Профессор Жарова-Ламель могла позволить себе личную яхту, но принципиально пользовалась общим транспортом.

– Яхту надо уметь пилотировать, – объяснила она. – Учиться пилотировать мне некогда, да и психопрофиль не совсем тот, что нужен для полётов. Можно нанимать пилотов, но и здесь не всё так просто: согласование со всеми службами требует времени, летаю я не так уж часто, яхту надо обслуживать и содержать, и парковочное место опять же. Либо аренда, либо содержание. А рейсовый транспорт – вот он. Ходит по часам. Удобно!

Я не могла возразить, потому что у меня-то личного транспорта не было вовсе. Сама до Огневого машину брала в Транспортной Службе Алополянска!

– А я смогу пилотировать личную яхту? – спросила.

Анна Жановна снова окружила себя экранами, работа продолжалась в любое свободное время. Полёт к дальней пересадочной станции аркадийской локали? Какие мелочи, не отвлекаемся на ерунду…

Профессор посмотрела на меня поверх экранов и сказала:

– Сейчас – ничего сказать не могу. Тебе хорошо заплатили за два твоих проекта, яхту купить ты можешь, одноместную, – с моим, разумеется, разрешением. Но, Десима, учиться на пилота тебе пока ещё рано. Сначала необходимо пройти терапию. Я даже начальные курсы в виртуале тебе не рекомендую: воткнёшься в астероид на первом же этапе – все втыкаются от неумения, пройти нулевую локацию с первого раза без проблем никому ещё не удавалось. И сильный испуг спровоцирует паранормальный выброс...

Я только вздохнула. Анна Жановна была права, конечно же…

– Тебе скучно, верно? – понимающе спросила она. – Что поделаешь, дорога – всегда скучное дело. Кирилл Леониди по моей просьбе подготовил подборку материалов по уличному дизайну, можешь изучать. Тебя интересовала паранормальная организация пространства, об этом тоже там есть. Общие основы. Будет полезно.

– А просто рисовать… – я замолчала, уже зная ответ.

– Кто тебе запретит, – вздохнула профессор. – Уже рисовала ведь? А показать можешь?

Она смела экраны в сторону, и я оценила. Оставила важную работу – ради меня. Может, зря её затронула? Человек, инженер-генетик, занят важным делом, а я…

– Я теперь за тебя в ответе, Десима, – спокойно сказала Анна Жановна. – Ты всегда можешь обратиться ко мне в любое время.

– Вы читаете мысли?

– Ты до сих пор под телепатическим надзором, но это не чтение мыслей. Это наблюдение, и оно оправдано, как в том случае, когда ты внезапно встретила Дениса Кострова-младшего.

– Так это было не случайно! – догадалась я. – Они там не случайно полетели!

– Ты хорошо держалась и сама. Но подстраховаться всё же надо было. А у Кострова-младшего очень любопытное лицо.

– Чем же оно любопытное? – спросила я, внутренне ёжась.

Страх снова кольнул меня, и я отёрла вспотевшие ладони об одежду.

Анна Жановна покрутила пальцами:

– У него тоже наша генлиния, Ламель-17, как у тебя, это есть в открытом доступе, так что имеет смысл поинтересоваться детальнее, по нашей базе, содержащей все репродуктивные центры, работавшие с этой линией. Но есть и ещё кое-что… Например, совпадение в пространстве: Аркадия. Видишь ли, Десима, мне необходимо составить подробнейшую генную карту на тебя, чем я и занимаюсь. Вот когда работа будет завершена, я постараюсь тебе всё-всё объяснить. Ответить на все вопросы. Хорошо?

Я кивнула. Откровенно говоря, я ничего не поняла. Но я верила профессору Жаровой-Ламель. Она не обманывала меня. Не знаю как, но я это чувствовала.

Я ушла к себе и взялась рисовать в альбоме. Специально приобрела несколько самых толстых перед отлётом, и по паре наборов разных карандашей и маркеров. Рисовать без паранормы тоже можно. Отличная тренировка, как мне сказала доктор Хименес. Она прилетит на Старую Терру тоже, но дней на десять позже нас. У неё оставались какие-то дела на Аркадии.

Сначала я нарисовала летящих скртчим. Много времени ушло на их крылышки: и прозрачные и в то же время с голографическим отсверком. Никак же без паранормы не сделать! Но я пошла на принцип, и всё-таки добилась нужного эффекта.

А потом я нарисовала младшего Кострова.

Только портрет. Лицо, взгляд… волосы тёмные… Перенесённый на

Любопытное, как выразилась профессор Жарова-Ламель.

***

Разлука пахнет яблоневым цветом, мокрым снегом и хвоей. Белые и розовые нежные цветы покрывают всё дерево так, что под ними не разглядеть ветвей. Воздух дрожит над садами – во время цветения «горячие яблони» отдают тепло интенсивнее, чем в другие времена года. Снег под ними часто ноздреватый, старый. Его протыкают тут и там бутоны «горячих» же тюльпанов…

Именно такой мне запомнилась Старая Терра навсегда. Не с орбиты, как ледяной шар с пятнами тепловых оазисов и свободной от снега зеленовато-коричневой с синим полосой по экватору. В конце концов, орбитальный снимок есть в справочнике по Земной Федерации, нет в нём ничего таинственного и нового.

Утопающее в яблоневом цвету поселение, лёгкий весенний снег, алые и жёлтые костры тюльпанов, синие лилии, пронзительные закаты, когда небо расписано когтеобразными кружевами перистых облаков, и они горят алым, отражаясь в полыньях на водоёмах…

И я жалела до спазма в сердце, что всей этой красоты не видит мой Сае. Где он, что с ним… Как узнать? Поисковые шаблоны в информе не приносили никаких новых сведений. Сае пропал, будто его вовсе не было никогда. Куда же его вынесло, может, вообще, в другую Галактику? Или другой мир, не знаю.

Я лишь чувствовала нить его жизни, и держала её, насколько могла. Я не позволю ему погибнуть, и не спрашивайте, как. Паранормальную физику я не смогла осилить, а там, наверное, объяснялось всё.

Любое поселение на Старой Терре, за пределами крупных городов, состоит из так называемых семейных домовладений. Проживают в них преимущественно пирокинетики, что объясняется просто: «горячая» паранорма сама по себе – прекрасный защитник от холода, плюс добавляется генетическая адаптация именно под условия ледяной планеты.

Поселковые дети гоняли по снегу босиком. Активация паранормы наступает в период созревания, то есть, начиная с тринадцати лет примерно, но дети-пирокинетики защищены от холода почти так же, как и взрослые. Во всяком случае, весенние температуры были им нипочём.

Я же выросла на тёплой Аркадии, и старотерранская весна меня слегка пробирала. Днём температура не поднималась выше одного-двух градусов, ночью могло стукнуть и до минус двадцати. Модифицированные же «горячие» яблони спокойно себе цвели, роняя белые и розовые лепестки. Снег под ними протаивал почти до земли…

Помимо яблонь, в Отрадном и за его пределами росли лиственницы, ели, сосны, туи, пихты, кедры… «Горячая» паранорма сильно сокращала древесный век: за растениями приходилось следить пристально. Рубить отжившие своё деревья незадолго до того, как они начнут высыхать и портиться, высаживать новые. Мои окна как раз выходили на молодой еловый лес – деревья едва ли превышали мой рост. И только вдалеке, за оврагом, поднимались к небу тёмным частоколом взрослые деревья.

Они отдавали в ледяной воздух тепло и густой хвойный запах, такой насыщенный, что по первости слегка кружилась голова. Добавьте ароматы цветущих садов, весенних цветов и ту особенную смесь солнечных лучей и мороза, какая бывает только весной. Хотелось растянуть миг настоящего в бесконечность и остаться здесь навсегда. Но я понимала, что это невозможно.

Скоро я покину Стару Терру надолго, если не навсегда.

Глава 21

… Пока мы с Анной Жановной шли тёплыми дорожками через двор и сад, я смотрела себе под ноги, опасаясь, что могу чего-нибудь испугаться – понятно, с какими последствиями. По краям дорожек снег лежал почти совсем как у нас дома, на Аркадии. Только здесь сквозь него проглядывали головки цветов. Забавно и странно. Протаявшая в снегу ямка, иногда до самой земли, и бутон над нею. В основном, алые тюльпаны, хотя попадались и какие-то мелкие, вроде колокольчиков на ножках…

– Подснежники, – объяснила Анна Жановна. – А дальше, смотри внимательнее, небольшая полянка искряников…

Я споткнулась от неожиданности. Прозрачные лепестки с еле уловимым пламенем над ними продрали по сердцу кровоточащую борозду: я слишком живо вспомнила Сае, и как мы с ним вместе смотрели на точно такой же цветок.

– Они же… на Старой Терре больше не растут, – ухватилась я за общие сведения о цветке.

– В диком виде – вряд ли ты встретишь у нас хотя бы один. На клумбах, как видишь, попадаются. Пришлось завозить с той же Аркадии. Но растение капризное, вырастить нелегко, а уж добиться, чтобы зацвёл, ещё сложнее. Но у тебя ещё будет время насмотреться на них, Десима! Сейчас у меня, к сожалению, слишком мало времени… Пойдём!

Яблоневый сад казался бесконечным. Сквозь деревья просвечивало Солнце, и сам воздух словно бы светился золотым, белым и розовым сиянием, смешиваясь с солнечными лучами. Хотелось остановиться и пить глазами это половодье красок, до тех пор, пока не закружится голова. На цветах я заметила жужжащих полосатых насекомых. Пчёлы! Ещё одно старотерранское чудо.

– Мы понимаем, слишком много впечатлений, – Анна Жановна подхватила меня под руку. – Но тебе придётся привыкнуть, Десима. Другого пути нет.

Тропинка разошлась на две дорожки. Левая ныряла в молодой лес из невысоких, всего в рост человека, ёлочек, уже выпустивших на концах ветвей красные, даже на вид тёплые, шишки. Правая же шла вдоль двухэтажных гостевых домиков, стоявших попарно. Нижний этаж у каждого из них отведён был под хозяйственные надобности, обязательной была и дверная панель гаража. У одного дома панель оказалась поднята, машина наполовину вышла наружу, кормой вперёд. Под приподнятым корпусом копался хозяин: высокий мужчина в рабочем сером комбинезоне.

Я смотрела на него и не понимала, от чего мне настолько не по себе. Человек… среднего возраста… младше доктора Дженкинса, пожалуй, но всё же старше Анны Жановны. Или её ровесник, сходу не определишь. Но у юных не бывает таких мощных плеч и крупных рук.

Шапка у мужчины давно свалилась на снег, он её не подобрал, увлекшись ремонтом. Светлые волосы, собранные в хвост у затылка, мотались по могучей спине при каждом движении. От ленты, стягивавшей волосы надо лбом, свешивался длинный шнур, а на конце шнура болтался угловатый полупрозрачный камешек. Никакой дырки или ушка, сквозь которые можно было бы протянуть шнурок, у камешка не было, и тем не менее, держался он как приклеенный. Может, и вправду его приклеили, как знать!

– Это Эрнест, – пояснила Анна Жановна. – Можешь звать его дядей Эрном… Он здесь живёт, видеть его ты будешь часто, я думаю.

И, без

– Доброго дня, дядя Эрн.

Он кинул какой-то прибор, который держал в руках, прямо в снег, выпрямился, и я обмерла. Его глаза оказались совсем бесцветными, чтобы не сказать белыми, никакой радужки, одна только круглая горошина зрачка с серебряным отблеском, идущим откуда-то из глубины. Я поневале попятилась, испытав детское желание спрятаться за мою спутницу.

– Это Десима, – продолжала между тем Анна Жановна. – Я о ней говорила.

– Рад знакомству, Десима, – сухо кивнул он мне.

Его голос, глубокий и мощный, пробрал до самых костей. Таким голосом выступать где-нибудь в опере, петь классику, причём без звукоусилителей.

– Не бойся, – суровое лицо Эрнеста треснуло вдруг скупой улыбкой. – Не съем.

– Не съест, – подтвердила Анна Жановна. – Я за него ручаюсь.

– Что-то ещё? – спросил он. – Дело стынет.

– Всё, – Анна Жановна чуть развела руками. – Спасибо.

– Было бы за что, – буркнул он, снова засовывая голову в потроха глайдера.

– Он не человек? – спросила я, когда мы отошли от странного типа подальше.

– Квазижизнь, – спокойно объяснила Анна Жановна. – Проще говоря, сгусток энергетических полей. Восприми в информе о некротипиках. Когда-то они были проклятьем Старой Терры. Но у Эрнеста развилось самоосознание, и инфосфера не посчитала нужным его погасить, тем более, что вопрос с источником энергии был решён. Видела у него камень на шнурке?

Я кивнула. Топаз или не топаз, кто его разберёт. Полупрозрачный, светло-голубого льдистого цвета кристалл уголком... Скорее всего, искусственного происхождения, потому что естественных топазов такого размера в природе вроде бы как не встречалось.

– Это представитель кристаллической жизни с одной из планет Федерации. В некотором роде, потеряшка и сирота. Ему ни с кем не было уютно, пока он не перешёл к Эрнесту. Они прекрасно дополнили друг друга… Но самое главное, в другом. Десима, мы считаем, что скрывать от тебя что-либо даже и в самой малости не просто не имеет смысла, а очень опасно. Ты почувствуешь недомолвки и фальшь, будешь напрягаться, в итоге всё это выльется в неконтролируемый паранормальный выброс задолго до того, как терапия принесёт свои плоды. Эрнест как некротипик, способен купировать такие выбросы. Если почувствуешь, что срыв близок – беги к нему, он поможет. Впрочем, он поможет и так… Подарок небес, я бы сказала. С его появлением мы получили больше степеней свободы при проектировании новых генетических линий по спектру психокинеза. Ведь самое сложное здесь - провести ребёнка через пробуждение паранормы без существенных потерь для окружающих.

Я оценила откровенность Анны Жановны. Она говорила со мной как взрослый человек со взрослым. На равных. До того так со мной разговаривал только Сае. И, как бы мне ни хотелось вновь спрятаться в тихое, счастливое, исполненное блаженного неведения детство, я понимала, что если я хочу всё-таки персонкод гражданина, чтобы самостоятельно распоряжаться собой и своей жизнью, другого пути у меня нет.

– Всё, мы пришли. Будешь жить здесь. А это Полина, твоя соседка. Полина, это Десима.

Полина – точная копия Анны Жановны, явно дочь, – жизнерадостно воскликнула:

– Привет, Дес!

– Полина всё тебе объяснит и покажет, – сказала Анна Жановна. – Мне же пора…

– Ма, а когда вернёшься? – спросила Полина.

– Не знаю, – честно ответила та. – Я поеду прямиком в лаборатории…

– У-у-у, – прокоментировала Полина, провожая мать взглядом. – Вот она вечно так! Я занята, – передразнила она, очень похоже. – Пойдём! Покажу, где будешь жить.

Не так просторно, как казалось. Две комнаты наверху, внизу холл, кухонный блок, гараж с глайдером…

Машина – стандартная модель, но без отметки в персонкоде о праве самостоятельного вождения нечего было и мечтать запустить её. Впрочем, я всё равно не представляла себе, куда это мне понадобилось бы ехать на машине из Отрадного. Я совсем не знала Старую Терру, и никто на Старой Терре не знал меня. Кроме Анны Жановны, некротипика Эрнеста и Полины.

Полина болтала, болтала и болтала, рот не закрывался. Я молча слушала, не вникая в смысл: внимание рассыпалось уже на пятнадцатой фразе примерно. Кажется, она рассказывала истории отношений, выдавая просмотренные в любовных развлекалках похождения за свои. Я отметила, что она уже начала повторяться, примерно на двадцатой минуте разговора.

– Полина, а кто такие некротипики? – спросила я, когда удалось наконец-то вставить хотя бы половину слова.

– Ой, ты про дядю Эрна, что ли?

– И про него тоже.

У неё загорелись глаза, и я поняла, что я попала: сейчас мне вывалят пересказ ещё сорока развлекалок, местного производства и с местным же колоритом. Ну, что ж, за точными фактами можно обратиться в информ. Когда и если от меня уже отлипнут наконец.

Вот когда я подумала, что Полина, хоть и младше меня года на два, и с персонкодом индивидуальной ответственности, то есть, со всеми правами гражданина Федерации, но, ей-богу, из нас двоих взрослее всё-таки я. Несмотря на все проблемы интеллекта, обкусанного нестабильной паранормой.

Некротипики представляли собой когда-то огромную проблему Старой Терры. Они возникали в момент смерти пирокинетика, как остаточный паранормальный выброс, который уже не контролировался угасающим сознанием. Сгусток из энергетических полей. Призрак в просторечии. По-научному – некротипик. Паранормальная физика, кстати, объясняла его возникновение и существование очень хорошо: проблему изучали, прежде, чем найти защиту от неё.

Некротипик наводится на тепло живого организма, может убить. Не со зла, а потому, что ему не хватает энергии и надо где-то её брать. Долгое время считалось, что эти призраки умеют подпитываться только за счёт таких же посмертных выбросов из умирающих тел. Но на самом деле, источник энергии неважен. Сойдёт и батарейка. Правда, догадались об этом слишком поздно, когда всех некротипиков упокоили практически на всей поверхности Старой Терры.

Сейчас подобные образования не возникают в принципе: у каждого пирокинетика с рождения прошит так называемый психокод последнего дня. Он сворачивает выплеснувшуюся в момент смерти паранормальную энергию защитным полем, по форме похожим на цветок, чаще розу. И родственники умершего относят его на кладбище.

На кладбище, рассказывала Полина, округляя глаза, рядами установлены памятные плиты, под плитой – прах умершего, на самой плите – даты его жизни и смерти, сухой перечень наград, если есть, доброе слово от скорбящей родни. А над плитой стоит неподвижно цветок из серебряного пламени. Он не обжигает. Вообще никак навредить никому не способен. Родственники в День

Полину свернуло на пересказ истории любви живой девушки и одного такого призрака. А я сидела, слышала и не слушала, видела сквозь пространство ряды могильных плит и серебряное свечение над ними, слышала ночь, плакавшую голосами ночных птиц, и было мне жутко и сладко, как у любого, кто впервые прикасается к таинству смерти.

Хотелось замереть в тёмной комнате, в тишине и покое, и как следует обдумать услышанное. В мире есть смерть, это удивительно, любопытно и страшно. Я раньше никогда не задумывалась о смерти, она была где-то там, в развлекалках и новостных сводках. Но значимые взрослые в моей жизни не имели к ней никакого отношения даже и сейчас.

Доктор Дженкинс и доктор Хименес.

Анна Жановна.

Мама.

Сае.

Все они были живы и умирать не собирались, даже Сае, несмотря на то, что он бродил где-то по неизведанным пространствам. Но я же найду его! Обязательно найду. Он ведь не может умереть!

Когда Полина начала зевать и сказала, что у неё завтра с утра какие-то тесты, значит, сейчас нужно пойти поспать, я едва не закричала от радости. Сейчас меня оставят одну. Вот прямо сейчас!

«Сейчас» растянулось на почти час, но, в конце концов, Полина исчезла с моих глаз.

Как вкусна и удивительна тишина одиночества! Только тот, у кого её жестоко отняли, пусть даже на время, способен оценить момент её возвращения.

Я устроилась в кресле поудобнее и вызвала на экран информа сведения о некротипиках.

Нашла, кстати, на Госинформе дядю Эрна. С пустым бланком и пометкой «тайна личности». Я вспомнила глайдер, во внутренностях которого он копался, тихо бурча себе под нос что-то сердитое, должно быть, ругательства. Поднятую вверх панель его гаража и, насколько успел ухватить глаз, идеальный порядок внутри. Полки, полки, полки, с аккуратно расставленным и разложенным инструментом, с какими-то коробками, связками, чем-то ещё, техническим и отменно непонятным.

Он здесь не просто за гостями вроде меня присматривает, поняла я. Ещё он – механик, возможно – изобретатель… Вот только узнать его историю можно лишь у него самого. Мне казалось, что он не станет рассказывать, он же не Полина с её словесным недержанием… Интересно, это сознание умирающего перешло в сгусток некротической энергии или же сам этот сгусток однажды осознал себя? И кто помог ему окончательно стать обрести разум?

Загадки, загадки.

Я попыталась нарисовать дядю Эрна, по памяти. И ничего не вышло: на холсте отражался лишь ровный серебристый, с зеркальным отливом, след…

***

Ночью я проснулась, резко, рывком. Не сразу осознала, что я не дома. Не у себя на Аркадии, а в домовладении Жаровых, в гостях у Анны Жановны. Комната была меньше. На стенах дрожали отсветы уличных фонарей: я не затенила окно, когда ложилась спать, и вот результат: вместо спасительной темноты, в которой так легко спится, стоит оранжевый тревожный полумрак.

Ноги придавило чем-то увесистым. Я пошевелила ступнями: увесистое даже не подумало сбежать. Домашний питомец, должно быть. Кошка, скажем. Всем известно, что Старая Терра – родина кошек, собак и коней, распространённых сейчас по всем планетам, где живут представители Человечества.

Тогда я слегка приподнялась, чтобы посмотреть на кошку – судя по весу, всё-таки кошка. И едва не поседела от неожиданности. На ногах у меня устроилась вовсе не кошка, а крупная ящерица. С длинным хвостом!

Незваная гостья приподняла узкую треугольную голову и внимательно посмотрела на меня большими умными глазами с по-змеиному вертикальным зрачком. Она была очень красивой, как из детских сказок о драконах. Дракон и есть, только очень маленький. И горячий. Я осторожно вытянула из-под неё ноги. Ящерка вздохнула и свернулась в колечко, сунув голову себе под мышку.

– Надеюсь, ты не кусаешься, – предположила я.

Мне показалось, будто ящерка улыбнулась. Вот так, несмотря на то, что больше не смотрела на меня. Тогда я осторожно протянула руку и погладила её по спинке. Я ожидала встретить холодную чешую, но под пальцами неожиданно оказалась мягкая, горячая на ощупь, сухая кожа. Похоже, ящерка тоже генномодифицирована по «горячей» паранорме. Другим вне купольных городов замкнутого цикла с почти космической защитой просто не выжить.

Позже я узнала, что саламандры – так их здесь называли – давным-давно были выведены генетиками в качестве полезного против грызунов зверя. Адаптация кошек под суровый климат ледяного века шла туго, они долгое время оставались жителями тёплых городов, да и сейчас в поселениях их мало. А вот саламандра прижилась.

Я встала – деревянный пол приятно грел босые ступни – подошла к окну. Оно выходило на молодой еловый лесок. Лесок высадили на небольшом склоне, уходившем вниз, в глубокий овраг. Наверное, на дне его бежал ручеёк… А за оврагом поднимались зубчатой стеной ели постарше здешних. Там стоял самый настоящий лес, чащоба. А перед ним, там, где овраг поворачивал налево, разливалось характерное серебристое сияние… Очень далеко, на пределе видимости и совсем уже на пределе восприятия. Но оно было.

Кладбище жителей Отрадного, упокоившихся там за долгие семь веков, пролетевших над этим местом. Меня снова пронзило сложным чувством: я поняла, что обязательно должна побывать там, причём не откладывая.

Не знаю, чем я думала. Совершенно точно не головой! Я поспешила вниз – ящерка сонно проводила меня взглядом, недоумевая, куда глупой человеческой девушке понадобилось так спешно бежать поздней ночью. Торопливо оделась и вышла на улицу.

Щёки облило холодом. Весна, говорите? Да тут такая весна, как у нас, на Аркадии, зима! Впрочем, мороз не казался слишком уж сильным. Я свободно гуляла и при более низких температурах. «Горячая» паранорма – отличная защита от мороза.

За пределы поселения я вышла быстро. Никаких барьеров нигде никто не ставил, границы домовладений разделяли лишь живые изгороди из невысокого хвойного кустарника, его называли здесь можжевельником. Над ним стоял крепкий хвойный запах, и воздух слегка дрожал, принимая от модифицированного по «горячей» паранорме растения тепло.

Иногда и явной границы никакой не было, просто цветущий сад сменялся паутинкой дорожек, вьющихся между красиво оформленными диким камнем клумбами, за клумбами начиналось пустое, укрытое снегом пространство, сквозь которое шла всего одна тропинка из подогреваемого покрытия. За пустым полем снова начинались сады… И только там, где тёплые дорожки исчезали и начиналась белая дорога, укатанная грейдерами и глайдерами в ровную полосу, можно было

Почему-то мне казалось, будто кладбище совсем рядом. Но нет, дорога растянулась, я всё шла по ней и шла, и в какой-то момент словно бы потерялась в безвременье.

Над головой – тёмное старотерранское небо с редкими точками звёзд и яркой полосой Млечного пути. Под ногами – укатанный снег в качестве дорожного покрытия. Слева и справа – снежные поля, с редкими группами молодых елей. Впору испугаться, но страх так и не появился, даже когда показался впереди склон, облитый призрачным серебристым огнём.

Да. Так, как и рассказывала Полина. Как показывали бесчисленные видео и фото съёмки из информа.

Ряды небольших чёрных плит и серебристо мерцающие цветы над ними. Ни одной пустой плиты не нашлось. В особый день в году – День Поминовения – сюда по давней традиции собираются все отрадненцы и те из родни лежащих тут, кто давно покинул поселение. Они не оставляют ни одного цветка. Питают каждый своим паранормальным огнём…

И надо бы испугаться, ведь тому, кто находится ночью на кладбище, положено пугаться. Но страха не было. Совсем.

Такое это было зрелище, морозное, нервное, утончённое в своей торжественной простоте, что страха не возникло совсем. Всех некротипиков давным-давно упокоили, кроме одного-единственного. Новые не появлялись, потому что энергия, их питающая, не могла вырваться из прочных оков.

Чёрные, глянцевито поблескивавшие плиты. И серебряные цветы над ними.

Через четыре ряда я вдруг увидела чью-то фигуру. Кто-то стоял на одном колене перед серебряным цветком… Я вдруг узнала плотную цветную куртку Анны Жановны!

– Дес, – окликнули меня свистящим шёпотом.

Я обернулась, медленно, как во сне. Ожидала увидеть Полину – той хватило бы дурости рвануть за мной ночью на кладбище, – но вместо Полины увидела дядю Эрна.

Он кивнул на дорогу, мол, пошли. Не мешай.

Я пошла, с изумлением наблюдая, как дядя Эрн не оставляет в снегу никаких следов.

– Зачем она там? – охрипшим внезапно голосом спросила я.

– Что, никогда никого не теряла? – хмуро спросил он, заталкивая кулаки в карманы просторной куртки.

Я замотала головой.

– Ничего. Ещё не вечер. Вопрос времени, знаешь ли.

Чем-то он напомнил мне доктора Дженкинса. Таким же снисходительным, отеческим взглядом, может быть. Или внутренней силой, не позволявшей обижаться на него всерьёз.

– Они… её близкие… Анны Жановны близкие, хочу сказать… они погибли?

– Вроде того.

– А от чего же?

– От старости, Десима. От старости… Садись, – он кивнул на чудовищно древнего вида снегоход. – Отвезу обратно.

– А…

– Анна вернётся сама. Не первый год… ничего с ней не сделается.

Пока мы ехали, начал срываться снег. Острые, как осколки стекла, снежинки неприятно секли кожу. Я подняла голову к небу и увидела наползающие на звёздное небо плотные, оранжевые от уличной подсветки, тучи.

– Это буран? – спросила я у Эрна, вспомнив краткую информационную сводку о знаменитых старотерранских буранах, которую обязывают смотреть всех, прибывающих на планету из других локальных пространств Галактики.

– Нет. Это всего лишь ветер.

Глупый вопрос. Начинался бы буран, дядя Эрн и Анну Жановну заставил бы уехать с кладбища. Уж на что здесь не принято лезть в личное пространство, но при угрозе жизни не церемонятся, и об этом тоже немало говорилось в информационных подборках по Старой Терре. Никому не нужна твоя смерть. Или смерть соседа, с семьёй которого тебе на планете ещё жить…

– Не выходи за пределы поселения в одиночку, – сказал Эрн, останавливаясь у моего дома.

– Это запрещено? – мне не понравился безапелляционный тон, с каким это было сказано.

– Не запрещено. Но могут не заметить, и вот тогда ты пропадёшь.

Позже я читала в информе климатические сводки и поняла, что у Эрна были резоны предупреждать. У кого-то нет мозгов, он не смотрит погоду, уходит, куда вздумается, а потом начинаются проблемы.

Только в тепле я поняла, как же я замёрзла. Зуб на зуб не попадал. Пришлось сварить кофе, но на запах кофе пришла Полина, с золотистой ящеркой на плече. Сварила я кофе и ей, куда деваться. Саламандра при этом сидела в центре стола и щурилась, довольная жизнью и собой…

Глава 22

От живой непосредственности Полины я часто терялась, не зная, как реагировать. Ей очень хотелось выговориться, а тут подвернулись молчаливые уши в моём лице, и я не знала, куда деваться от словоохотливой девчонки. И на грубость идти не хотелось, всё-таки дочь Анны Жановны, которой я была благодарна за всё, что она для меня сделала. И терпеть становилось с каждым днём всё сложнее.

Наверное, был какой-то терапевтический смысл в том, что меня поселили рядом с нею, и для Полины тоже. Чтобы научить сдержанности, что ли. Пока она ничему учиться не хотела. А я, по-видимому, должна была научиться грубить, без привлечения паранормы, потому что обычные слова не доходили.

Я не знала, как это сделать, не было опыта, а Полина всё же была милым ребёнком. Симпатичное личико, тёмные кудряшки, на маму очень похожа. Обижать не хотелось.

– Дес, давай кофе выпьем?

Без толку объяснять. Я, оказывается, отлично готовлю кофе, в скобках – кто бы сомневался. И неплохо бы мне его готовить сутками напролёт, не отрываясь от турки, в любое время дня и ночи, когда Полине захочется.

– Я не хочу кофе, Поля.

Мне вправду было сейчас не до кофе, я вникала в основы теории паранормальной гармонизации пространства. Тема сложная, а тут ещё и сосредоточиться не дают.

– Ну, что ты такая скучная? Уже и кофе с тобой не попить.

Я оторвалась от экрана и посмотрела на неё.

– Полина, – сказала я. – Тебе восемнадцать, разве ты ни над чем не работаешь и ничему не учишься?

– Ой, только не копируй Рамсува! – отмахнулась она. – Тебе не идёт.

Рамсув, гентбарец-кисмирув, удивительным образом прижился в домовладении Жаровых. Он был кем-то вроде управляющего, должность не официальная, но все привыкли: есть проблема – обратись к Рамсуву, решит.

Бескрылые гентбарцы не участвуют в празднике размножения, но любовь ведь не ограничивается только лишь сексом. Я видела, как Рамсув общался с Анной Жановной. Такой взгляд невозможно перевести иначе. Не просто благодарность за оказанную когда-то помощь. Искреннее глубокое чувство.

При нём в домовладении Жаровых уровень бардака сильно упал, как, посмеиваясь, объяснила мне сама Анна Жановна. Хотя полностью искоренить его не получилось. Там,

Вчера я посмотрела несколько развлекалок, специально дав команду нейросети подобрать эпизоды, где происходят напряжённые разговоры у героинь с такими вот Полинами. Когда обижать не хочется, но и рядом терпеть – сил уже нет. Попробовать повторить для неё стандартный диалог из просмотренного? Она ведь любовные развлекалки вбирает в себя в огромном количестве, судя по тому, что нащебетала мне за три дня. Я всё не запомнила, видит небо, это невозможно не только запомнить, но и с ходу уловить, о чём речь, но мотив – «любит/не любит» был там не просто основным, он был заглавным.

– Полина, – сказала я. – Если хочешь кофе, ты придёшь ко мне вечером. Сейчас я занята. И да, если у меня включен приват, не надо слать тысячу сообщений с беспокойством о моём здоровье и просьбой впустить. Приват – это приват.

– Как хочешь, – надулась она, вставая.

А у самой щёки раскраснелись и на малиновых ушах аж огонёк проступил. Идиома «уши вспыхнули» с появлением пирокинетиков вышла на новый виток. Прямо живым огоньком верхушка ушной раковины пылает. Небольшим, но сам факт.

Обиделась всё-таки. Жаль…

Я взяла альбом и нарисовала Полину, какой она только что запомнилась – припухшие от обиды губы, взгляд котёнка, которому наступили на хвост, костерок на ушах. Иллюстрация к идиоме «на сердитых воду возят».

Потом я нарисовала Рамсува, по памяти. Гентбарец производил впечатление! Он не был так загружен, как Чинтасме, управлявший большим городом и ещё имевший нагрузку в виде первого телепатического ранга. У Рамсува было только домовладение Жаровых и ещё он состоял в Совете администрации Отрадного, а телепатию, как и Анна Жановна, ограничил лишь третьим рангом. И то не на самых высоких ступенях.

Поэтому ему хватало времени на себя. Гентбарцы сами по себе очень красивы, а если бескрылые особи вдруг равнодушны к внешнему виду, то им вставляют ума их крылатые. Чтоб Дом не позорил, даже если ты простой строитель, носвири, и твоё дело – котлованы рыть. Так что Чинтасме выглядел великолепно, а Рамсув на контрасте с ним – шикарно.

Светлые серебристые, с оттенком в бледно-фиолетовый волосы пышной волной через плечо. Несколько серебряных колец, скрепляющих волосы. Светло-фиолетовые глаза, и длинные, фиолетовые же, загнутые ресницы. Носит серый костюм со слабым отливом в металлический фиолетовый, ткань даже на взгляд – не из простых, в ней при каждом движении вспыхивают слабые голографические искорки…

Помимо гентбарцев и людей как биологического вида на Старой Терре обитали ещё потомки оль-лейран, давным-давно оставшиеся на планете и влившиеся в местное общество. Изначально – только из клана Тойвальшен. Впоследствии, когда планета вновь вышла в космос и присоединилась к Федерации, сюда стали приезжать и другие.

Красивая раса. Высокие, крепкие, волосы самого что ни на есть кислотного оттенка: лимонные, тёмно-розовые, синие. Другие галактические расы тоже присутствовали, и как туристы и с видом на жительство Старой Терры, но до такого разнообразия, как на Аркадии, не доходило.

Слишком суровый мир. Не каждому желающему ещё дадут допуск даже на туристическую поездку без гида, не говоря уже о том, чтобы здесь поселиться. Древние города Человечества давным-давно вмёрзли в лёд, но и выстроенным после начала Великой Зимы счёт шёл уже на восьмую сотню лет. При этом высокой технологичностью социальных услуг Старая Терра похвастаться не могла.

Здесь не всё было включено. Не всё доступно. Не потому, что распределение базовых социальных благ шло по какому-то алгоритму, разделявшему граждан на полезных и менее полезных, по степени их вклада в экономику планеты. А потому что этого просто не было. Не додумались, не посчитали нужным, не хватило ресурса обустроить, несло неоправданные риски для получателя – нужное подчеркнуть. Можно, кстати, подчёркивать всё сразу, если хочется.

Впрочем, я всеми, доступными мне опциями, никогда не пользовалась, так что, созерцая список с тусклыми, неактивными, строчками, понимала, что ничего не потеряла.

После прогулки среди юных ёлочек – ах, какой воздух, какое пронзительное, синее, небо, на Аркадии весной никогда не бывает такого! – я вернулась обратно вместе с лиловыми и синими сумерками. Едва Солнце нырнуло за полосу далёкого леса, как сразу же похолодало. Протаявшие за день лужи снова схватило хрупким ледком. Топнешь на такой, и он разлетается с хрустальным звоном, рождая в сердце какую-то совсем уже детскую радость.

Я плохо помнила детство, оно терялось где-то в том, что давно было, но лёд в нём, конечно же, тоже хрустел таким же чистым звуком. Звук помнила. И то, как под ногою лопается тонкая корочка…

А за широким панорамным окном веранды, на Полининой половине, я увидела саму Полину. Она сидела в окружении экранов, – просто потрясающее сходство с Анной Жановной, между прочим, – поза, наклон головы, взгляд! – а на экранах разворачивалось нечто сложное. Графики и чертежи напомнили мне макеты, какие я делала для уличного дизайна новых кварталов Огневого и Яснополянска.

Полина подняла голову, увидела меня и помахала рукой, мол, входи.

Она, оказывается, увлекалась разработками космический станций. Очень интересно. Вроде уличного дизайна, вот только здесь создавался полноценный жилой модуль замкнутого цикла на две тысячи человек, на четыре тысячи, на десять… Из таких модулей предполагалось собирать поселение где-нибудь в поясе астероидов, например, для обслуживания пересадочных станций или возле какого-нибудь завода по производству тех же яхт класса «атмосфера-пространство»…

Нет, не производственные мощности, для производства, как объясняла Полина, используется совсем другое направление, и там – уууу – как надо вникать в тонкости этого самого производства.

Здесь – проще, организация жилого пространства, центров досуга, медицины, спортивных зон.

Поселение легко расширялось путём добавления новых модулей. Этакий конструктор из детских шариков. Полина собиралась участвовать в конкурсе, я не очень поняла в каком, финальная его часть ожидалась в Селеналэнде, на Луне. Но чтобы добраться до финала, надо было сначала пройти этап преноминации, и вот тут-то у Полины мечты расходились с жестокой реальностью: нейросеть конкурса отклоняла её заявку за несоответствие параметру цена/качество. Вываливая претензии длинным списком на два экрана. А срок окончания приёма заявок неумолимо приближался.

– Тебе надо воспринять теорию, – сказала я, вспоминая свой собственный опыт. – Что-то ты делаешь не так с самого начала.

– Теорию, – с неудовольствием выговорила Полина.

– А что же ещё? – не поняла я. – И ты, прости, не пальцем на снегу рисуешь, там люди будут жить. Ну, не только люди… Ты для кого это делаешь? Для людей?

Она сердито посмотрела на меня. Но возразить оказалось нечем.

– Ищи курс по инженер-дизайну автономных станций, – подсказала я. – Дай команду, твой терминал подберёт лучший.

Терминал Полины лучший курс подобрал. Но он неожиданно оказался платным, – я ведь говорила уже, что Старая Терра ни разу не Аркадия? И Полина заплатить за него не смогла. Чуть ли не до слёз: чтобы накопить нужную сумму, уйдёт год, а в следующем году финал конкурса пройдёт в локальном пространстве Гентанасбаривы, куда добраться от Старой Терры не так-то просто ничем ещё себя не проявившей девочке семнадцати лет от роду. Это вам не до обидного близкая Луна, куда рейсовые челноки ходят по расписанию. Ну, ладно, на следующий год Полине будет восемнадцать, что это поменяет.

– Давай я заплачу, – предложила я.

– Ой, а ты сможешь?

– Наверное, да…

Я вызвала на экран состояние своих счетов, и Полина потрясённо присвистнула:

– Фигасе ты королева Галактики!!! Откуда столько?!!

– Так, – раздался за спиной недовольный голос Рамсува. – Десима, немедленно закройте финансовый экран. И никогда ни при каких обстоятельствах не показывайте его никому. Ни братьям, ни сёстрам, ни подругам, ни любовникам, даже маме родной не показывайте! Разве что своему поверенному по финансам с аккредитацией от «Арбитража», когда он у вас появится.

Гентбарец прошёл на веранду, подтянул пуф и уселся так, чтобы смотреть на нас обоих одновременно. Сегодня на нём, для разнообразия, был белый костюм с лёгким голографическим отливом в фиолетовое и розовое, а в косе красовалась длинная золотая цепочка с переменчивыми камнями на концах.

– Полина, – сказал Рамсув сердито, сверля бедную девочку взглядом удава.

– А что я?! – возмутилась та. – Дес предложила сама!

– Полина, – с нажимом повторил гентбарец,

Какое-то время Полина возмущённо смотрела в ответ, не собираясь сдаваться. Но потом она залилась краской, да так, что уже не только уши, но и щёки загорелись алым пламенем.

– Но я же не… Я же не хотела! Я не знала! Рамсув!

– Незнание, – строго выговорил гентбарец, – не освобождает от ответственности, Полина.

– Но я же не хотела, не хотела!

– Объясни это нейросети «Арбитраж», – ласково предложил Рамсув.

– А что случилось? – робко спросила я.

Я действительно ничего не понимала. Что плохого было в моей небольшой помощи Полине?

– Вы находитесь под опекой, Десима, и у вас не зачтены пока ещё оба минимума, финансовый и экономический, – объяснили мне. – С точки зрения закона, вы ограничено дееспособны. Полина собиралась получить оплату обучающего курса для себя за ваш счёт, пользуясь вашим невежеством в финансовых расчётах. Это подпадает под статью «Мошенничество».

Полина замотала головой, даже ладони вперёд выставила: «нет, нет! Я не хотела!»

– Но ей же очень нужен этот курс, – сказала я. – Я могу его оплатить, оплата не окажет какого-нибудь существенного влияния на мой счёт. Я видела порядок сумм.

– Можете, Десима. Но в таком случае, вы собьёте программу обучения финансовой грамотности самой Полины. Однажды ей снова не хватит средств на покупку чего-то очень нужного, и она воспользуется тем же методом, ведь он уже один раз принёс ей успех. Скорее всего, у неё получится. И паттерн такого поведения закрепится в её сознании как единственно правильный. А закончится всё судом и высылкой в мир фронтира, на принудительные работы по благоустройству канализации…

– Я всё равно хочу ей помочь, – упрямо заявила я.

– Если бы Полина не потратила свои личные средства на покупку нового скоростного глайдера, она прекрасно могла бы сейчас оплатить этот курс сама. И ещё осталось бы.

– Но что было делать, если я осталась совсем без машины?! – воскликнула Полина.

– Давай подумаем, – предложил Рамсув. – Выбрать более дешёвую модель? Не топить старую машину в фумароле у Пятого вулкана в соседнем тепловом оазисе?

Вот тут у Полины занялась даже шея. Видно, эпизод с погибшей машиной лежал на её совести мёртвым грузом. Я не очень понимала, как в фумаролу можно было попасть непреднамеренно. Такие штуки обычно объезжают далеко стороной. Значит, девушка сознательно пошла на риск. Гоняла в опасном месте, возможно, даже не одна. Учитывая её страсть к любовным развлекалкам, где отчаянные парни, сходя с ума по недоступным девушкам, творили всякую дичь… Даже я могла сходу назвать две-три развлекалки с похожим сюжетом, а уж Полина-то их просмотрела на годы вперёд.

– А что же делать? – спросила я. – Румасвиринув Рамсув, но ей же надо учиться!

– Выбрать бесплатный курс, – безжалостно отрезал он. – Найти лучший и выбрать его. Или найти подработку, которая покроет стоимость платного курса. Запомните главный принцип личной экономики, девушки: всегда рассчитывать свои возможности и жить строго по средствам.

Он ушёл, и Полина вслед ему, уходящему, скорчила рожу.

– Зануда, – заявила она.

Я промолчала.

– Ладно, Рамсув – Зануда, Который Всегда Прав, – сдалась Полина. – Есть такое.

– Я всё равно могу помочь тебе, – сказала я. – Ограничений он мне не поставил…

– Спасибо, Дес, но я сама, – заявила девушка. – Дело принципа уже. А то он в меня совсем не верит.

– Зачем же ты в фумаролу машину загнала? – спросила я с любопытством.

– Не загнала, – обозлилась Полина. – И не загнала ничего, она сама туда загналась! Нечаянно вышло.

– На слабО тебя взяли, – кивнула я. – Как в той развлекалке… как её…

– Боевая гонщица Ларсита, – подсказала Полина. – Ага.

Про Ларситу я, кажется, не смотрела, но выводы сделать можно было. Кто-то дурочку подначил, дурочка тут же повелась. Такой сюжет в развлекалках тоже встречался часто.

– Сделай кофе, Полина, – предложила я. – А я найду тебе лучший из бесплатных курсов…

С поисковой нейросетью моя новая подруга не очень дружила, это я уже поняла. Здесь же как? Надо уметь правильно задавать вопросы. И тогда всё найдётся, причём достаточно быстро.

Кофе Старой Терры отличается от кофе Аркадии. Здесь растут совсем иные сорта. «Горячие», другим деревьям на такой суровой планете просто не выжить. В Селеналэнде, на Луне, есть плантации без паранормального довеска в геноме. Но лунный кофе имеет специфичный привкус, на любителя, а всё потому, что деревья растут в искусственной атмосфере.

Полина заварила старотерранский эфи, и я отметила, что надо бы девочку поучить

– В другой раз добавь молока, – посоветовала я. – Послевкусие получится как у свежего йогурта… Если тебе нравится йогурт.

– Я не умею готовить кофе, – покаянно призналась Полина.

– Вздор, – отмахнулась я. – Научиться готовить всякий может, а у тебя ещё неплохо вышло. Не совсем уж клешерукая, значит. Допьёшь – переверни…

– Зачем?

– Погадаем на гуще.

У неё заблестели глаза. Что ж, человек, живущий развлекалками, просто обязан обожать гадания и всё, с ними связанное.

– Ерунда какая-то, – разочаровано произнесла девушка, рассматривая свою кружку.

– Ну-ка покажи, – попросила я. – Что же ерунда… смотри же, всё чётко. Рисунок у ручки – значит, сбудется скоро… Ломаная линия и волнообразная… кхм, ну с деньгами у тебя и так проблемы, так что ничего нового, а волна – это дальняя дорога…

– На Луну! – глаза у Полины загорелись.

Я пожала плечами. По сравнению с соседним поселением, поездка к Луне вполне может сойти за дальнее путешествие.

– А это что за гляделки такие?

– Гляделки – глаза – стоит тебе задуматься о своём образе жизни.

– Ну, ясно всё. И в кофейной гуще – Рамсув, чтоб ему.

– Девятка – свидание…

Скептическое фырканье.

– С кем?

– У тебя нет мужчины?

– Откуда? Я всё ещё девственница. И неудачница. Я даже не целовалась. А ты, Дес?

Дёрнуло привычной болью. Сае. Где он сейчас… Я только чувствовала: живой. И всё. А где, как, с кем… В каком из множества миров, в какой Галактике или даже Вселенной…

Я вытянула из кармана блокнот и набросала карандашом: вот Сае сидит у нас на веранде и пьёт кофе, а вот он же – в Огневом, на фоне сияющего огнями квартала…

– Он же не человек! – изумилась Полина.

Нехорошо так изумилась. Мне не понравилось.

– И что?

– У него две коленки, ты только посмотри.

– Ты говоришь так, будто это что-то плохое, Полина. Любимый может быть любым. Любой расы. Потому что он любимый…

Мне в голову не приходило задумываться, сколько коленок у Сае, и что у него вообще крылья. Да, он – апарие, и что? Его молчаливое присутствие, тепло его рук, бесконечная нежность – разве можно было разбивать всё это о его нечеловеческий облик? Абсолютно нет.

– Я никогда даже не посмотрю на нечеловека! – убеждённо выговорила Полина. – Хоть какой раскрасивый он там ни будь. Даже на соседей из Катуорнери смотреть не стану. Ну их. Как представлю, с таким целоваться – бррр. Нет уж, порядочная девушка пару себе искать должна только среди своих!

Меня толкнуло знакомым жаром. Рука сама взялась за карандаш. Два-три штриха – присоединилась паранорма. Линии пришли в движение, разматывая клубок вероятностей в одну, единственно верную нить. И я успела свернуть её, запечатать подписью, до того, как за рисунок схватилась Полина.

Я не стала кричать на неё, хотя очень хотелось. Руки дрожали: успела вовремя. Девчонке повезло.

С листа смотрел на нас, через плечо, вполоборота, высокий, атлетически сложенный мужчина. Длинные разноцветные волосы, схваченные в хвост на затылке, светло-голубые, прозрачные, как топаз, с ромбовидной звёздочкой зрачка, глаза.

– Да ну, – заявила Полина, рассматривая лист. – Да ни за что!

– Ни за что было бы, если бы ты не хватала руками, – пояснила я. – Но ты схватила. Ты паранормал, как и я. Твоя паранорма вошла в резонанс с моей. Получи. И распишись.

– А вот порву!

– Рви, – усмехнулась я. – Не поможет.

– Дес, ты чего? – вдруг испугалась она.

Может, поняла, что я не шутила. Может быть, почувствовала что-то сама, всё-таки тоже пирокинетик, хоть и рождена по вылизанной генетиками схеме.

– Не потеряй, когда встретишь.

– Да вот ещё, – фыркнула она, кидая лист на столик. – Я и встречаться-то ни с кем таким в жизни не буду…

– Он тебя сам найдёт. Ты посмотришь ему глаза и в них утонешь, как я утонула когда-то в ответном взгляде моего Сае. Человек он или нет, неважно это. Любимый может быть любым, поверь.

Но она не поверила, по лицу было видно.

Вернувшись к себе, я выставила приват. Не хватало ещё, чтобы Полина прибежала чуть погодя следом. Странные чувства обуревали меня. Полина неприятно напомнила мне маму, та ведь тоже упирала на то, что Сае – апарие, а значит, нечего с ним встречаться порядочной человеческой девушке.

Как будто тело важнее духа.

Форма тела – важнее лю

Глава 23

Наутро Анна Жановна пришла за мной. Сказала, что всё готово, и десять дней мне придётся провести в клинике в Тойвальшен-Центре. Что это не страшно и не больно и, скорее всего, я вообще ничего не замечу. Я соглашалась, не спорила. Но мне снова было никак.

– Собирайся, – сказала Анна Жановна. – Поедешь сейчас со мной в Катуорнери…

Катуорнери, где, собственно, и находились лаборатории Тойвальшен-Центра, меня потряс.

Давным-давно, в те времена, когда Земной Федерации не было и в помине, на Старую Терру явились чужие из расы оль-лейран. И они вырастили здесь город – в прямом смысле. Их города представляют из себя леса из особых деревьев-симбионтов. Один город – один лес… или как-то так.

Неописуемо вообще. Я видела в информе изображение планет оль-лейран – они полностью покрыты вот такими лесами, и в период цветения к ним слетаются на орбиту ценители ландшафтного дизайна. Планетарный шар покрывается гигантскими цветами целиком, от полюса до полюса. Потрясает даже в записи, а каково увидеть своими глазами?

Катуорнери заполнять собой всю Старую Терру даже не думал. Но это был лес, даже не так – Лес во всей своей чужеродной мощи и красе. Наш глайдер шёл по наземной трассе, а трасса делала большой крюк, огибая тепловой оазис, в котором, собственно, и располагался город. Огромные стволы гигантских деревьев вздымались до неба, кроны казались громадными куполами – издалека. Я почувствовала характерный кисловатый привкус защитных барьерных полей. Похоже, деревья как-то генерировали их сами, защищая город-лес от сурового климата планеты.

Рука сама тянулась за блокнотом – нарисовать величие биоинженерного чуда нечеловеческого гения. Но я сдерживала себя. Успею! Сейчас лучше как можно больше увидеть.

Тойвальшен-Центр располагался на

Такой же лист, только с другой стороны гигантского ствола упирался в высеченную в гранитной скале террасу. И вот там уже начались привычные глазу переходы, коридоры, холлы. С отделкой под дерево… но странным каким-то ощущением…

Приглядевшись внимательнее, я поняла, что отделка под дерево оказалась самим деревом. Сначала в скале пробурили полости, затем в них вросло дерево, выстлав собой стены, потолок и пол. В паранормальном восприятии оно ощущалось как торжество неудержимой Жизни. Впечатление усиливалось ещё и тем, что Тойвальшен-Центр занимался прежде всего разработкой и внедрением новых генетических линий и включал в себя один из крупнейших репродуктивных центров Старой Терры.

Мне отвели небольшую комнату с террасой видом на говорливый водопад. За скальным выступом поднимался необъятный ствол дерева, с обомшелой корой, покрытой мерцающей сетью розовых и оранжевых цветов-звёздочек. А над скалой виднелся кусочек белёсого неба: там, за защитным барьером, шёл снег, явление для старотерранской весны обычное.

– Присаживайся, – предложила Анна Жановна, кивая на столик в центре комнаты. – Твоя подробная генетическая карта наконец-то готова. Но в процессе её составления обнаружились сюрпризы. Как твой опекун, я считаю, что ты имеешь право знать их – до начала терапии.

– Что знать? – не поняла я.

– Всю правду о биологическом родстве.

– Я – не мамина дочь? – серьёзно спросила я.

Обычный сценарий развлекалки, в которой действуют учёные-генетики. Тайна происхождения, манипуляции с геномом, сокрытие каких-то некрасивых фактов биографии… Маму я теперь воспринимала как абсолютное зло – ведь это из-за неё попал в беду мой Сае! – поэтому ничуть бы не удивилась, подтверди Анна Жановна мои слова.

Мы просто не родные друг другу, вот и всё.

– Нет, ты – вполне себе дочь своей матери, Дес, – разочаровала меня профессор. – Но у тебя есть и биологический отец, как выяснилось. Ты – натуральнозачатая, я бы сказала, хотя это и не научный термин. Как это произошло, я рассказать тебе не могу – тайна личности. Спроси об этом у мамы, когда вы встретитесь снова. Но ей хватило ума не вынашивать тебя самостоятельно, а передать в репродуктивный центр, где тебя поместили в аппарат искусственной утробы. Это позволило капитану Снежиной избежать прогерии беременных, часто возникающей при вынашивании детей с пирокинетической паранормой. Отсюда, кстати, и проистекает запрет на естественные роды детей, модифицированных по паранормам психокинетического спектра… Но совершенно точно удалось определить отцовство, поскольку генетическая линия твоего отца тоже разрабатывалась мною лично, и все образцы хранятся в нашей базе данных. Видишь ли, Десима, в таких случаях принимается во внимание совпадение в пространстве, то есть, в первую очередь проверялись те, с кем твоя мама пересекалась в одном месте и в одно время достаточно часто… В общем, не важно, это уже следственные детали. Важно то, что твой отец идентифицирован со стопроцентной точностью.

Отец. Человек, которого я никогда не знала. Мужчина, которого когда-то любила моя мама. Настолько любила, что наплевала на все запреты генетического контроля. Зачала меня… с ожидаемым результатом.

Значит, всё моё детство, перечёркнутое нестабильной паранормой, было вызвано запретным желанием двоих выдернуть себе ребёнка из небытия вопреки всем запретам и здравому смыслу? А когда что-то пошло не так, отец решил не связываться? Или он сгинул где-то в космосе? Погиб? Может, он военный, как и мама?

– И кто он, Анна Жановна? Он жив?

– Жив, Дес, – грустно ответила она. – Жив, и ты его прекрасно знаешь. Это – бывший адмирал Денис Костров-старший. Генетическая линия Ламель-15, с доминантой Нанкин. В терминах натуральнорождённых докосмической эпохи, когда о генетическом программировании никто ещё не слышал, ты – дитя инцеста между отцом и дочерью. Феерическое надругательство над всей моей работой – близкородственное скрещивание двух восходящих линий!

Я молчала. Денис Костров-старший хотел меня убить, я помнила. Тогда меня спас Сае, а я, не удержав контроль над своей паранормой, ударила по нападавшему. Я не узнала, лишился ли и он своей паранормы, как его сын, или всё-таки нет.

Мой отец.

Человек, едва меня не убивший.

А его сын – я вспомнила лицо младшего Кострова на пересадочной станции, за секунду до того, как стайка скртчим заслонила его от меня, – мой брат. По генетической линии. И по биологическому родству.

– Как-то слишком всё сложно, Анна Жановна, – призналась я.

В висках заныло неприятной болью. Я потёрла их ладонями, – легче не стало.

Профессор положила ладонь мне на запястье.

– Прости, – мягко сказала она. – Но мы решили не утаивать от тебя такую информацию. Каждый носитель разума имеет полное право знать, от кого он рождён и кто его ближайшие родственники.

Я кивнула. Мне всё ещё никак не удавалось уложить в своём мозгу потрясение: Костровы, отец и сын, – моя родня. Самая близкая, какая только на свете есть – после Сае и мамы. И диалог с ними невозможен точно так же, как и с мамой. Как и с Сае, из-за того, что его нет сейчас со мною рядом. Вот же беда…

– Ты не обязана с ними общаться, – верно поняла моё замешательство Анна Жановна.

– Мне бы только Сае найти… – тихо вздохнула я.

Сае. Никого я не хотела видеть рядом с собой, никого вообще. Ни близких, ни дальних родственников, никаких вообще. Только Сае. Его молчаливое присутствие, синие глаза, тёплое крыло на плечах, – до боли. Под лопаткой резало от тоски. Как мне найти его? Где?

Но с поисками Сае Анна Жановна помочь не могла.

***

Сама терапия никак не ощущалась, как будто ничего со мною не делали вообще. Разве что я спала больше обычного. Мне разрешили принести блокнот и альбом, разрешили рисовать, вообще, я могла делать, что угодно, кроме, разве что, покидать палату и прилегающие к ней холл и коридор. И то, это было заботой о моей же безопасности, поэтому воспринимать всё это как железную клетку я не могла.

Что я внезапно ощутила с пугающей силой, так это защитные барьеры, окружавшие не только мою комнату, а и вообще весь комплекс лабораторий – в цветах, запахах и красках. Они были намного сложнее того, , который, как я понимала теперь, укрывал от

Однажды восприятие наконец-то потускнело и словно бы выцвело. Замер количественного выражения моей психокинетической силы, индекс Гаманина, показал серьёзную просадку. Не до нуля. И даже не меньше тысячи. Но мир потерял свою прежнюю безумную красочность, и сложно было сказать, плохо это или хорошо. Цвета не раздражали и не заставляли застывать в них всем вниманием, как случалось раньше, но зато они стали тусклыми, и я никак не могла перестроиться, заставить себя воспринимать мир по-новому. Мне казалось, будто я против воли потеряла что-то, и потеря вызывала неожиданно сильную боль.

Анна Жановна терпеливо объяснила мне, что из-за неправильного зачатия некоторые гены продублировались, вместо одного необходимого для функционирования паранормы набора, стало два, вместо двух – четыре. Научный язык практической биоинженерии я полностью воспринять не смогла, но поняла главное: влияние генных дубликатов на мой организм необходимо было полностью исключить. Надо было сделать что-то ещё, этого я и вовсе не восприняла, как ни старалась. Но первым признаком того, что всё идёт по плану, было как раз падение индекса Гаманина вдвое от прежних значений…

Ночью мне снилось, что Сае вернулся. Я очень остро чувствовала его. Лёгкие касания кончиками пальцев – такие реальные, такие настоящие – и вот уже мурашки по всему телу. Поцелуи и объятия – и вот уже огонь снаружи, огонь во мне, огонь вокруг. Я вскидывалась в полумраке – вмонтированные – нет, выращенные! – в стене осветительные цветы-звёздочки никогда не угасали совсем, как будто врачи и лично Анна Жановна прописали запрет на полную темноту для меня.

До сих пор не знаю, испугалась бы я темноты или же нет…

Однажды наутро, приходя в себя от мучительного сна, в очередной раз показавшегося явью – наши с Сае безудержные ночи в Огневом – я вдруг увидела, что стена изменилась. Дерево исчезло или трансформировалось, послужив материалом, основой, для рисунка. Стены не стало, вместо неё в комнате проявился портал в прошлое.

Я с сердечной болью узнала мрачную скалу и полоску пляжа перед нашим домом, оставшимся там, на Аркадии. Штормящий океан. Рваные облака на пронзительно-синем небе, таком синем, какое бывает только у нас в начале бабьего лета. Клянусь, до меня даже будто запахи донеслись!

Соль. Йод. Выброшенные за ночь сиреневые водоросли. Их всегда полно по берегам в это время года. Терпкий, горьковатый аромат осенних цветов на наших клумбах. И мой Сае…

Он сидел на валуне, поджав под себя одну ногу, а вторую согнул в обеих коленках и обхватил руками. Крылья трепетали за спиной, готовые в любой момент ударить и поднять своего обладателя в воздух. Я почти чувствовала ветер, бивший в лицо – именно таким я и запомнила Сае в те дни, когда он жил у нас.

Я подошла, толком ещё не проснувшись, протянула руку, – мне казалось, ещё немного, и Сае примет мою ладонь, а потом мы вместе с ним взмоем в вышину, к солнцу, ветру, свободе...

Ладонь наткнулась на холодный камень как на барьер.

Да, пока я спала, паранорма «съела» дерево, распылила его на составляющие и сложила в рисунок. Спонтанный выброс. Хорошо, что рядом не оказалось никого, могло бы задеть фатально. И тоже… распылить и пустить на составляющие.

Надо было зафиксировать картину подписью, чтобы она уже никогда больше не менялась и не тянула энергию из всех, кто неосторожно к ней приблизиться. Но я медлила.

Время исчезло. Не было прошлого, ведь его уже не изменить. Не осталось настоящего, в нём уже нет моего Сае. Оставалось только будущее. Тот день и час, когда мы встретимся снова. Он же наступит когда-нибудь. Не может не наступить!

Картина начала меняться. Цветы текли, перемешиваясь причудливым калейдоскопом. Шагали за зловеще-малиновый закатный горизонт гигантские волны. Извергался вулкан, заливая мир багровой лавой. Вспыхивали и угасали звёзды, рождались и умирали миры. Но Сае не возвращался из хаоса, как ни старалась я разглядеть в пугающем водовороте его лицо. Меня саму затягивало и размывало в чудовищной воронке, а я ничего не могла – да и не хотела! – с этим делать.

«Верь мне», – просил меня Сае, и его грустная улыбка впечатывалась в душу кровоточащей раной.

Верь мне… а я усомнилась.

Всего на миг.

Но хватило и этого.

Сае исчез, а теперь исчезаю я сама. Наверное, правильно. Зачем мне жить, если я сама толкнула любимого в водоворот судьбы…

Наверное, я умерла бы тогда, не сумев справиться с вышедшей из-под контроля силой. Спасла доктор Хименес.

Я обнаружила себя на полу, и её рядом со мною. Хименес держала меня за руки, и золотое сияние исцеляющего транса закрывало, заворачивало в кокон мою бедную опустошённую душу. Изображние на стене вздрогнуло в последний раз, застывая хаотическим набором ярких пятен, враставших друг в друга. Не моя подпись, но воля маленькой целительницы отрезала любую возможность самостоятельного изменения.

Теперь стена напоминала безумное творение художника-авангардиста. Было такое течение в изобразительном искусстве в докосмическую эпоху Человечества, я читала. А вот сейчас задумалась: может быть, у них тоже случались спонтанные выплески паранормы? Они были слишком слабы, чтобы серьёзно навредить кому бы то ни было. Но картины оставляли. И до сих пор в музеях хранятся некоторые из них. Очень похожие на нынешнее моё творение…

– Контроль, девочка, – с упрёком сказала доктор Хименес. – Контроль!

– Анна Жановна… – голос застрял в горле, я прокашлялась и всё же договорила: – Анна Жановна сказала, что индекс Гаманина у меня упадёт во время её процедур. Это оно? Это поэтому всё случилось именно так?

– Пойдём-ка присядем.

Противиться крепкой руке доктора Хименес, поднявшей меня с пола, я не могла, да и не было смысла. Целительница усадила меня за столик, сама устроилась напротив. Заказала в быстром меню сок и воду, заставила выпить. Я выпила, не чувствуя ни температуры жидкости, ни вкуса. Полегчало. Но, прямо скажем, ненамного.

– Многие из нас – и генетики в том числе, Анна Жановна тоже, – придают огромное значение количественному выражению индекса Гаманина, – сказала доктор Хименес. – Почему-то считается, что чем он выше, тем паранормал сильнее, ловчее, выше прыгает, дальше бегает и больше может разрушить одним движением брови. Короче, сила есть, ума не надо.

– Вы так не считаете, – я не спрашивала, и потому она просто кивнула:

– Да, я так не считаю.

– А как же

Индекс Гаманина ведь вправду основной параметр паранормальной силы. Совокупность характеристик, там целый тест сдаёшь, несколько дней подряд, чтобы определить число. И да, те, у кого индекс не выше ста, не могут ведь стоять на одной ступени с теми, у кого он больше тысячи! Так всегда было. В армию, например, могут взять только если у тебя Гаманин не ниже трёхсот!

– У меня самой тот индекс – триста два, – сообщила доктор Хименес, чуть усмехаясь. – Я ведь родилась даже не в прошлом веке, а в позапрошлом… Моя генетическая линия устарела уже настолько, что полностью выведена не только из производства, но и из популяции. Никто не дожил до нынешних дней. Я – последняя.

А я вдруг увидела гусиные лапки в уголках её глаз. Мне показалось, они стали сильнее. Глубже. Седины, правда, на висках нет, но волосы ведь можно и покрасить…

Эхом отдался в памяти голос целительницы, когда она говорила о своей смерти: «Я готова, Ане, я к ней готова!» Меня поневоле кинуло в жар.

Есть жизнь. И есть смерть. Два рубежа, между которыми мечется наше сознание: дата рождения и дата смерти. Разум вспыхивает яркой искрой, горит, пока не сгорает, и гаснет. А вокруг – тишина. До, после и в процессе. Тишина, темнота и холод.

И серебряная призрачная роза над небольшой кладбищенской плитой.

– Главное, не количественное выражение силы, Десима, – мягко выговорила целительница. – Главное – точка её приложения! Можно всю жизнь носить в гору тяжёлые камни, похваляясь физическим совершенством. А можно придумать рычаг, блок, найти точку опоры и поднять на гору в двадцать раз больше камней куда большего веса!

– А потом ещё и до антиграва додуматься, – попыталась было улыбнуться я.

Губы прыгали. Ладони оледенели так, будто я держала их в морозильнике. Но меня отпускало. Доктор Хименес лечила меня сейчас, как лечила всегда, при каждой нашей встрече. Чего ей это стоило, знала только лишь она сама.

– Что ты хотела нарисовать, Дес?

– Сае, – тут же ответила я.

– Бедная девочка, ты скучаешь, – доктор Хименес коснулась пальцами моей руки.

От её ладони исходил золотистый исцеляющий жар. Он грел. Успокаивал. Возвращал уверенность.

– Но ты рисовала своего возлюбленного и раньше, причём без таких последствий. Вспомни, что именно ты захотела нарисовать сейчас.

– Я… хотела… увидеть, как мы с ним встретимся, – глотая слёзы, ответила я. – И не получилось. Доктор Хименес! Это значит, что мы теперь не встретимся никогда?! Он умрёт?

– Нет, конечно же, Дес. Он не умрёт, зачем ему умирать… Исходя из того, что мы знаем о чима – а наши добрые соседи-апарие не спешат делиться сведениями о своей расе, твой друг не может умереть просто так. Паранорма защищает своего хозяина…

– Пирокинетики гибнут в бою, – возразила я.

– Не поспоришь. Гибнут. Но Сае – не пирокинетик, он – чима… а это нечто другое. Чуждое нам, загадочное и – мощное, крепко завязанное на такие иррациональные штуки, как чувства. Полагаю, он не может умереть, пока ты веришь в то, что он жив, Десима.

Я испугалась. Я вдруг испугалась до остановки дыхания. Тогда я не поверила в его любовь. Заколебалась, засомневалась, утратила веру. Всего на миг, и он исчез. Самопроизвольный портал, сгенерированный нестабильной паранормой чима выкинул любимого где-то за пределами обитаемой Вселенной. А сейчас, выходит, я усомнилась в том, что он жив?!

И этого мига… могло… оказаться… достаточно… чтобы… Достаточно, чтобы…

Даже в мыслях я не могла произнести словосочетание «он умер».

Боги Галактики, что же я натворила! Что я, дура такая, сейчас натворила!

Ужас пеленал меня тугим саваном. Если Сае мёртв, незачем жить и мне. Но он не мёртвый, не мёртвый, не мёртвый! Я верю в то, что он жив! Он живой… и мы с ним однажды встретимся. Но даже если и не увидимся больше никогда, главное, что он жив. И, возможно, даже счастлив. С той, кто никогда не усомнится в нём.

Судорожная паника один в один походила на ту, которая захлестнула меня сразу после того, как Сае исчез в жерле гиперпространственного прокола. И как тогда я не смогла отменить последствия своего сомнения, так и сейчас… скорее всего… не удастся… перечеркнуть моё неверие.

– Всё будет хорошо, Дес, – сказала доктор Хименес, касаясь моих рук ладонями. – Всё будет хорошо. Если любишь и если веришь, возможно всё. Даже смерть отступает; в моей почти столетней практике я наблюдала подобное не раз… Верь, Десима. Люби и верь.

Верь…

А я усомнилась…

– Самоконтроль, Десима. Самоконтроль… Дыши, девочка, дыши.

Я послушно начала дыхательные упражнения. Они входят в общий паттерн возвращения контроля над спятившей паранормой психокинетического спектра.

…Пламя рождает ветер. Ветер рождает волны. Волны гасят пламя. Пламя уходит в землю…

Жуткий жар неконтролируемой силы прошёл сквозь меня в пол и глубже вниз: в скалу, в планетарную кору, в расплавленную мантию. Стихия вернулась к стихии. Чудовищное напряжение схлынуло, и всё тело начало ощутимо потряхивать.

– Будущее не определено один раз и навсегда, – говорила между доктор Хименес. – Оно меняется постоянно, как текучая вода. Уходит в сторону. Разворачивается назад. Скручивается спиралью и распрямляется в прямую линию. В него не нужно смотреть слишком пристально, видят боги Вселенной, это совершенно ни к чему. Всё равно оно свершится не так, как ты хочешь. У него свои законы и свои резоны. Ты не можешь изменить будущее, Десима, даже если тебе вдруг покажется, что ты можешь. Но ты можешь изменить своё к нему отношение. И ещё – ты можешь изменить себя.

Легко ей рассуждать. Про точку опоры – известная тема, но как менять себя, если ты сама одновременно и место приложения силы, и сама эта сила?

– Как? Не могу же я нарисовать сама себя!

– Почему бы и нет?

Вопрос сбил меня с толку. Почему бы и нет, в самом-то деле. Вот только…

– Что я должна нарисовать? – от паники, накрывшей разум, ощутимо потряхивало во всём теле.

– А это, Десима, решать уже тебе, – абсолютно серьёзно выговорила доктор Хименес. – Полотно под названием «жизнь» слишком тонкая штука, чтобы лезть под руку художнику и указывать со стороны, как рисовать, что рисовать и в какие цвета окрашивать...

***

– Мерси… постой. Когда ты в последний раз смотрела на себя в зеркало?

Глава 24

В кабинете у Анны Жановны стояла уютная, мягкая какая-то тишина. Собственно, и на привычный глазу кабинет это помещение мало было похоже. Скорее, дупло, я бы сказала. Выстланные живым деревом стены, пол и потолок, выращенная мебель, тоже живая.

Так странно. Я стала намного слабее воспринимать окружающий мир паранормальным зрением, но зато у меня обострилось чувство живого. Хотя, возможно, так будет только здесь, где носители разума жили в странном симбиозе с чуждым всему человеческому Лесом. Лес я тоже начала воспринимать острее. Не как сообщество отдельных деревьев, а как нечто единое, целое. Как один организм о многих телах, что ли. Осознавал ли он себя или же балансировал на грани предразума, как животное-компаньон, мне было не понять. Телепаты понимали, я думаю. Но я у них не спросила сразу, а потом забыла.

– Процесс метаморфоза завершается без нарушений, Десима, – говорила Анна Жановна. – Полагаю, скоро можно будет тебя выписать.

Я кивнула. Я уже как-то привыкла к своим апартаментам, и вот опять придётся их менять. Пусть я уйду отсюда не в неизвестность, ведь домик в Отрадном по-прежнему оставался за мной. Но я вдруг поняла, что очень не люблю перемены. Не до паники и страха, как раньше, но не люблю.

– Я не сойду с ума? – спросила я.

– Теперь уже нет.

На столе у Анны Жановны, слева, висела голографическая фотография. В молодой женщине с короткой стрижкой я узнала госпожу профессора, а рядом с нею, приобняв её за плечи, стоял очень суровый на вид мужчина. Кажется, он был её старше намного. Отец?

Анна Жановна перехватила мой взгляд.

– Это мой муж, – спокойно пояснила она. – Игорь Жаров.

– А потом? – сорвалось у меня с языка.

Мне вспомнилось морозное кладбище под тёмным небом, серебряный призрачный огонь, поднимавший над тихим городком призрачное сияние и – тёмную фигурку над одной из глянцевых чёрных плит.

Я пожалела о своём вопросе, потому что восприняла всплеск боли как свою собственную рану.

– Потом он умер, – всё тем же ровным тоном ответила профессор. – Тогда пирокинетики дольше шестидесяти лет не жили… И против сыграло наше желание родить детей. Видишь ли, среди неприятных побочных явлений пирокинетической паранормы есть такая дрянь, как прогерия. Укороченный срок жизни, попросту говоря. Чаще всего она поражает детей, зачатых естественным образом, но может переходить и на родителей тоже, и тут уже не важно, естественным было зачатие или же в репликаторной колбе репродуктивного центра… Именно поэтому мы запрещаем всем носителям паранормы психокинетического спектра рожать детей вне репродуктивного центра. Бороться с прогериями мы до сих пор так толком и не научились. Проще их предупредить. То есть, исключить все нежелательные комбинации генов ещё до зачатия.

Прогерия! Звучало жутко. Укороченный срок жизни? Насколько укороченный? Кажется, я задала вопрос вслух.

– При генерализированных формах – до пяти лет, – сказала Анна Жановна. – Ребёнок к пяти годам погибает от старости. Взрослый уходит быстрее. От трёх дней до года, в этом интервале примерно. Нет, ничего нельзя сделать. Бессильны все. И мы, и врачи-паранормалы.

– А я…

– С тобой всё пошло не по самому пессимистичному сценарию. Но терапия, которой мы подвергли тебя, чтобы сохранить тебе разум, могла сказаться на твоих родителях самым неблагоприятным образом. Потому что, – в терминах паранормальной медицины, – ты как бы рождаешься заново, ведь у тебя меняются параметры твоего организма, некоторые из них – значительно. Чем-то это похоже на метаморфоз, через который проходят дети гентбарцев. У них четыре критических метаморфозов за всё детство, они взрослеют скачкообразно, проходят ускоренную перестройку организма, закукливаясь в коконах на несколько дней. С тобой мы обошлись без коконов и даже без искусственной комы, но это не могло не задеть твоих родителей, к сожалению. В практике целителей известно немало случаев подобных обратных прогерий, многие из них подробно изучены. Твоей маме, к счастью, ничего не грозит, обследование показало, что признаки начала родительской прогерии были купированы практически сразу же. А вот твой отец…

– Адмирал Костров, – я не хотела называть отцом того, кто хотел меня убить.

Человек, объятый неистовым огнём, пробившийся сквозь барьер ради того, чтобы убить меня, горел такой яростной ненавистью, что называть его отцом не поворачивался язык.

– Бывший адмирал Костров, – уточнила Анна Жановна. – Он исчез из правового поля Земной Федерации.

– Как это, исчез, – не поняла я.

– Преступил закон. Сейчас, насколько мне известно, он объявлен в розыск, за его голову назначена награда. Скорее всего, он устремился в Серые Пространства. Так называются области, где отсутствует любой контроль со стороны упорядоченных сообществ вроде Федерации, Альянса или Оллирейна. Галактика велика, Десима. Закон невозможно распространить на всё её пространство полностью. Всегда будут слепые зоны, не подконтрольные никому.

Я вспомнила приключенческие развлекалки. Серые Пространства. Там обитали пираты, наёмные убийцы, контрабандисты, воры, торговцы разумным товаром, объявленные вне закона преступники и прочий сброд. О них весело было смотреть на экране разные истории с полным погружением, но тот факт, что Серые Пространства оказались не выдумкой, они существовали на самом деле, меня изрядно поразил. Денис Костров-старший сейчас там. У него была хорошая должность, наверное, он любил свою работу, возможно, имел награды за верную службу и участие в опасных военных операциях. Рисковал жизнью, получал ранения, был героем. И вот теперь он вне закона среди таких же жителей дна.

Страшно, должно быть, падать с такой высоты. А потом смотреть снизу вверх на утраченную вершину…

– Вы считаете, что родительская прогерия могла его затронуть? – спросила я.

– Вполне, – кивнула Анна Жановна. – По статистике, мужчины ловят эту гадость чаще, чем женщины. Мы не можем отследить случай Косторва-старшего, вот в чём беда! Мы ничего не можем сказать о нём, за исключением тех косвенных признаков, что может уловить доктор Хименес на твоих паранормальных сканах… А они там не очень хорошие всё же.

– Вы бы помогли ему, Анна Жановна? Это реально?

– На начальной стадии – да, реально, наработки есть. Теперь есть. Твоей маме, к примеру, мы помогли. Но мы не знаем, насколько далеко зашёл процесс у Кострова! Нам даже не известно, начался ли он вообще. Девяносто из ста, что начался, доктор Хименес скидывала мне твой паранормальный скан со своими пометками. По сканам ребёнка можно сделать косвенные выводы

Я свела вместе кончики пальцев. Молчала. Никаких добрых чувств Костров-старший у меня не вызывал. В конце концов, свою судьбу он выбрал сам, когда решил меня убить. Но если бы Анна Жановна не начала лечить меня, с ним не случилось бы преждевременного старения…

– Мы не посвящали бы тебя в такие подробности, Десима, – грустно сказала профессор. – Многие из нас высказались против, да и сейчас они против, их недовольство изрядно давит мне на мозг! Но я лично считаю, что ты должна, просто обязана знать такие вещи. Не потому, что Денис Костров – твой биологичекий отец, и уж, конечно, не потому, что ты в чём-то виновата перед ним. Ты не виновата ни в чём абсолютно, и не позволяй никому задурить себе голову хищным пламенем по имени «вина». Ты ведь не просила его о жизни… Просто здесь, на Старой Терре, у меня под опекой, ты в безопасности, Десима. Может быть, тебе стоит подождать с получением персонкода индивидуальной ответственности… Просто подождать. Какое-то время.

Подождать. Резон в словах Анны Жановны был. Подождать, пока прогерия не приберёт к чертям моего биологического папочку, по злой насмешке судьбы ставшего моим врагом. Было в произнесённом предложении что-то от ледяного расчёта стервятника, ждущего, пока будущий обед не окоченеет совсем. Страшно клевать ещё живого! Вдруг сомкнет пальцы на горле и удушит. Сам не спасётся, но душу падальщика с собой заберёт. А умирать тому, кто питается трупами, всегда страшно.

– У тебя поразительное образное мышление, Десима, – тихо выговорила профессор. – Ты – художник, не можешь иначе. Мы понимаем. Но именно поэтому так важно сберечь тебя! Такой талант приходит лишь раз в пятьсот лет, чтобы оправдать существование мира…

Я пропустила мимо ушей слово «талант». Да, я художник, да, я умею хорошо рисовать и гармонизировать пространство в рамках дисциплины уличного дизайна. Но уверена, в Федерации есть немало таких же, как я. Людей, не людей, – неважно.

С паранормой или без.

И не только в Федерации.

– Вы ведь не знаете, есть ли у Кострова-старшего эта самая прогерия, – сказала я. – Вы же сами сказали, обследовать его вы не можете, он – вне вашей досягаемости. Вероятность того, что его ничем не затронуло, не нулевая. Так что же, сидеть мне на Старой Терре всю жизнь теперь, как некротипику Эрнесту? Сидеть, бояться, дрожать… Так?

Анна Жановна отвела взгляд. Побарабанила пальцами по столешнице. Такой дробный, нервирующий звук, кто хотя бы раз слышал, поймёт. Кажется, другого ответа она от меня и не ждала, просто попыталась на удачу, вдруг получится. Не получилось. Странно, мне даже не было за это стыдно. Хотя спрятаться в привычное отрешённое безвременье аутизма я уже не могла.

Я осознавала каждое своё слово и каждую мысль и каждую эмоцию. Отдавала им отчёт. Готова была отвечать за все сразу и за каждое по отдельности.

– В таком случае, тебе придётся научиться защищать себя, – сказала Анна Жановна. – Не просто минимум по самообороне. А третья категория с допуском ноль.

– Хорошо, – с готовностью согласилась я.

– Ты просто понятия не имеешь, что тебя ждёт, – со вздохом выговорила Анна Жановна. – Жестоко обрекать художницу на суровую армейщину. Но без третьей категории я тебя с планеты не отпущу…

***

Терапия заняла не десять дней, а все тридцать. Уровень активности ненужных с точки зрения Анны Жановны генов никак не падал до приемлемого значения, а это значило, что отпускать меня из биолабораторий пока ещё было нельзя.

– Непросто ощущать себя подопытной мышью, знаю, – говорила Анна Жановна. – Но методика экспериментальная всё же. Поэтому необходимо её отладить. Чтобы впоследствии помочь другим.

– Другим? – меня неприятно удивило понимание, что я не одна такая на свете.

– Цена наших ошибок слишком велика, – серьёзно сказала профессор, глядя на меня поверх своих бессменных экранов с информацией и результатами.

Экраны окружали её постоянно, даром, что у неё был третий ранг. Но, по всей видимости, поддержки инфосферы на таком уровне было маловато для полноценной работы. Анна Жановна частенько пользовалась не только паранормой, но и сервисами информа для нетелепатов.

– Цена ошибки любого из моих коллег и моей в том числе – человеческие жизни. Да, и твоя жизнь тоже, Десима. Каждый гражданин Федерации имеет полное право на здоровое тело и ясный разум – с рождения. Но если ребёнок уже родился, нельзя же выписывать ему эвтаназию как основное лечение его будущих проблем! Ему нужно помочь, я считаю.

– Почему вы не приехали раньше? – задала я давно мучавший меня вопрос. – Когда стало ясно, что я – такая…

– Я приезжала, просто ты не запомнила, Десима. Аутизм у носителей паранормы психокинетического спектра не так редок, как нам хочется видеть; со многими случаями мы до сих пор не знаем, что делать, и ты не была исключением. Рекомендацию установить защитный барьер давала я. На тот момент это казалось хорошим решением. За неимением остальных.

Я молчала, пытаясь вспомнить из прежней своей жизнь хоть что-то, стоящее внимания. Но вспоминался мне только Сае, и тоска не становилась тише. Я не могла не думать о нём. Где он? Куда его забросило? Что если в совсем уже нечеловеческие миры? Если бы в Федерации, он давным-давно уже дал бы о себе знать!

Так я тогда думала.

***

– Опасное знание, – сказала доктор Хименес, кивая на экран, где развёрнута была книга под названием «Азы целительского дела».

Книга оказалась очень интересно свёрстана. Для не владеющего паранормой из психокинетического спектра большинство страниц было попросту недоступными для восприятия. Просто пустые экраны…

Неважно, сделано ли это было намерено или же получилось потому, что получилось, ведь надо было иллюстрировать теоретический материал реальными паранормальными сканами. Но для большинства натуральнорождённых и телепатов книга не имела никакой ценности, факт.

– Вы же сами мне рекомендовали эту книгу, – ответила я.

– Верно. Но я не предполагала, что ты освоишь хотя бы треть. Я полагала, тебе хватит начальных знаний из первых глав!

– Вы могли бы закрыть доступ…

– Могла, – признала доктор Хименес свою ошибку. – Но не закрыла… Теперь не знаю, что делать: вроде как запрет

Я смотрела на неё, и с отчётливой жалостью понимала, насколько доктор Хименес изменилась за последние десять дней со мной. Лицо словно бы высохло и заострилось, в уголках глаз прибавилось морщин, и появилась общая какая-то, системная, усталость. Она жила во взгляде, в движениях, вместо энергичных и упругих ставших осторожными, в голосе…

Старость паранормала. Вот как это выглядело. Начало срыва, за которым ждал неминуемый конец. И со мной произойдёт то же самое, когда наступит срок.

– Сегодня у нас с тобой последний сеанс, Десима, – подтвердила доктор Хименес мои догадки. – Потом мне придётся покинуть Старую Терру…

Она не назвала планету, куда она собирается уехать. Может быть, потому, что такой мир отсутствовал на всех картах Галактики. Иногда его ещё называли иносказательно «лучшим из миров», и все понимали, что стоит за таким названием.

Страх.

Смерть пугает своей неотвратимостью. Как сказала однажды Анна Жановна, всё можно исправить и залечить, – кроме смерти.

Я вдруг почувствовала, как во мне поднимается волна протеста. Нельзя же так! Нельзя! Так спокойно воспринимать то, с чем ещё можно было бороться, вот что было никак нельзя делать. Сдаваться. А доктор Хименес сдалась, я видела.

Если нить чужой жизни проскальзывает между пальцев, как когда-то ускользнуло наше с Сае время, это ещё не значит, что совсем ничего нельзя сделать. Тогда я была глупа и не сообразила, что нужно сделать. Теперь туман невежества надо мной рассеялся. Не до полной ясности, но рассеялся.

– Я бы рекомендовала тебя в медицинский колледж, – продолжала между тем доктор Хименес. – С твоими задатками из тебя смог бы выйти отличный врач! Но, к сожалению, у тебя не тот психопрофиль, Десима. Не выдержишь ты больниц. Сорвёшься. И меня не будет рядом, чтобы перехватить и не дать натворить глупостей… Ах, и почему я встретила тебя так поздно!

– Не поздно, доктор Хименес, – тихо сказала я то, что чувствовала. – А именно тогда, когда надо…

Когда надо. Других слов не подберёшь. Если нить заканчивается, к ней можно привязать узелком новую нить. Ткацкий узел, вспомнилось название приёма.

С некоторыми детскими прогериями целители научились работать, на сегодня выявлено несколько форм, поддающихся паранормальному излечению практически полностью. Созданы протоколы вмешательств, схемы коррекций. Их не было в книге, но интуитивно я догадывалась, по какому принципу шла разработка. Потому что общие азы, необходимые для целительского минимума, в книге были. Оставалось только сложить вместе два и два. И получить на выходе – пять, ага. В паранормальной физике подобное скорее закономерность, чем редкость.

Связать узлом распадающуюся на части нить…

Визуализации коррекций – отдельная наука. Есть общие правила, им учат… но лишь потому, что визуализации по-настоящему серьёзных и важных воздействий – одинаковы для всех целителей без разбору. Вот только разобраться в них, особенно тому, кто находится собственно под воздействием, непросто. Доктор Хименес не поняла, что происходит. Если бы поняла, то вмешалась бы.

Но она не вмешалась.

Я отчаянно не хотела, чтобы из-за меня умирали люди, превращаясь в призрачные цветы под ледяным небом. Чтобы они умирали, помогая мне.

«Что, ещё никого не теряла? – эхом отдался в памяти голос дяди Эрна. – Ничего. Вопрос времени»

Времени не будет, решила я.

Два кончика разных нитей на ладони. Один упругий и плотный, второй – размахрённый и полуистлевший. Узелок проскользнул сквозь пальцы, оставив после себя слабый холодок.

Доктор Хименес будет жить.

Глава 25

Полина выкрасила волосы в сиреневый цвет и, кажется, в глаза ещё вставила линзы в тон волосам. Я не узнала её, когда вернулась. А она довольно хохотала, счастливая тем, как ей удалось меня провести.

– Зачем? – спросила я, ничего не понимая.

– Мне так захотелось, – ответила она, и снова засмеялась.

Тогда возможность менять себя чисто на физическом плане меня удивила, почти испугала, и я решила, что сама не стану ни за что, но запомнила, что так тоже можно.

Вечером я нарисовала Полину, и она получилась такой, какой и была раньше: свкозь сиреневый туман проступили её прежние кудряшки. Цвет волос и глаз не имел ровно никакого значения: человек всегда остаётся собой, что бы он ни делал со своим телом.

А потом я снова нарисовала Сае.

Теперь, когда я обрела над паранормой полный и абсолютный контроль, рисование превратилось в полёт. Не всегда лёгкий, иногда отменно пугающий, но я знала, что пройду немыслимую карусель эмоций до конца и вынырну из бурлящего водоворота на поверхность снова. И туго сжатая пружина, разжимаясь в процессе рисования, никого не заденет, не ударит и не убьёт.

Сае летел куда-то в тёмной сырой пещере. Впереди стены сужались, оставляя только узенький лаз. Сможет ли протиснуться сквозь него взрослый мужчина? Да, апарие, хрупкий и тонкий, но и лаз – не проспект…

Бегущая по стенам вода. Я почти слышала её назойливое журчание. В пещерах любой звук многократно усиливается эхом, так было и здесь. Мерцающие мхи по стенам, валуны внизу. Когда-то сквозь пещеру нёсся громадный поток, ворочая и разбивая друг о друга громадные камни, сейчас вода ушла. Но след остался. И важно было не поддаться панике, а долететь. Сквозь мрак и настигающий ужас – к выходу, свету, свободе…

Небо Старой Терры – тёмное и тусклое. Здесь нет цветных туманностей и безумства звёздного света, как на Аркадии. Хорошо виден лишь Млечный Путь – часть рукава нашей Галактики, и некоторое количество ярких звёзд, хоть и не таких ярких, как наши.

Я прошлась по дорожке к ёлочкам. Подмораживало, щипало щёки – опять, наверное, хороший минус. Весна не спешила предъявлять на северное полушарие Старой Терры права. Над горизонтом косо висел треугольник Пояса Ориона. Три яркие звезды. Алнитак, Алнилам и Минтака. Названия помечены в справочнике как местные. Общегалактический каталог ставит старотерранские названия в карточках этих звёзд в общий ряд примечаний, под номером четыре…

Алнилам – это наша Лазурная, так-то. На здешнем небе она ещё жива. Сюда её пышные похороны доберутся ещё очень не скоро.

Снова вечное взаимное танго жизни и смерти

Где-то там, в бездонных глубинах Вселенной, летел к свету мой Сае. Я чувствовала его одиночество и отчаяние, как свои собственные. Лети, любимый. Ты долетишь. Я в тебя верю.

Возможна ли паранормальная связь на таких огромных расстояниях? Телепатия – мгновенна, но ни я, ни Сае не были телепатами. Между нами дрожало что-то другое. Уж не его странная нестабильная паранорма, но и не моя. Что-то. Другое.

Предназначение.

Я закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на торжественную тишину молодых елей и сияющий звёздным отсветом снег между ровными рядами и на ветвях.

Лети, любимый. Я в тебя верю. Я тебе верю, прости меня, что я тогда усомнилась. Глупость, о которой я сейчас очень остро жалею. Но ты выживешь, я знаю. Ты долетишь.

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Похолодало, щёки начало пощипывать – верный признак усиления мороза. Вот такая в северном полушарии Старой Терры весна: днём тепло и с крыш бежит талая вода, а ночью – морозный холод. Хорошо ещё, что не было ветра!

Над лесом повисла ущербная Луна. Я вспомнила, как местные определяют, на убыль идёт спутник их планеты, или же растёт: мысленно провести линию между «рожакми» месяца. Что получилось? Если буква «р», то Луна ранняя, растёт, будет увеличиваться каждый вечер, пока не наступит полнолуние. А иначе – идёт на убыль, к новолунию, дням, когда Луны не видно на небе вовсе…

Раньше эта примета прекрасно работала. Сейчас – слишком много городов построили на Луне за семь веков её освоения. И они отдавали в космическую пустоту свой свет. Городская засветка на таком расстоянии сливалась в пятна, соединённые тонкими лучиками коммуникаций. Никакого очарования месяцем из старых детских сказок довоенной эпохи: прекрасно видно, что Луна сейчас – это именно шар.

– Когда я был мальчишкой, на тёмной стороне Луны в фазе месяца можно было разглядеть всего лишь один город, – сказал Эрн, возникая рядом.

К его манере появляться абсолютно бесшумно я никак не могла привыкнуть. Но что поделаешь, если его шаги невозможно было услышать. Разве что в паранормальном восприятии определить, но чувствительность у меня сильно снизилась из-за терапии. Раньше почувствовала бы, теперь – не смогла.

– Лунный город, Селеналэнд. Вон там… он выглядел, как небольшая звёздочка… и надо было ещё знать, куда смотреть!

Я попыталась представить себе это. Пустую, не освоенную Луну в пустом, без обширной орбитальной инфраструктуры, небе Старой Терры… Получалось плохо. Надо будет посмотреть в информе раритетное видео.

Но как же они жили тогда? Здесь, на замерзающей планете, без всякой надежды выйти в космос – весь ресурс планетарной космической отрасли был отдан проекту «Галактический ковчег» тогда. Ушло двадцать девять межзвёздных транспортников, на тридцатый сил уже не хватило.

– Жизнь продолжается, дитя, – хмыкнул Эрн, заметив мою растерянность. – Что бы ни случилось, какие бы ветры ни дули над одной какой-нибудь взбалмошной головой, жизнь всё равно продолжается. Строятся города. Запертые в тисках гравитационных колодцев планет разумные выходят в космос. Так было и так будет всегда. Кого-то срывает в долгие путешествия, и одни демоны простора знают, где упокоится его бедная душа, а кто-то остаётся строить и хранить родной дом.

– А вы? – спросила я. – Вы из тех, кто строит или из тех, кто бродит?

– Я из тех, кто не нашёл, – абсолютно серьёзно выговорил он. – Бывает и так, дитя.

Я не нашлась с ответом. Он кого-то потерял, как я потеряла моего Сае, очевидно же. Но что говорят в таких случаях? Утешают? А как?..

Я попыталась посмотреть на нить его жизни, как смотрела на доктора Хименес и на Анну Жановну. Но не увидела ничего, кроме ровного серебристого свечения.

Такого же потустороннего и мерцающего, как кладбищенский огонь.

– Десима! – донёсся крик от домика.

Клянусь, я отвлеклась только на миг. Ещё успела рассердиться на Полину. У той прямо паранорма какая-то, встревать в самый неудобный момент!

– Дес! Не стой там так долго, вымерзнешь, как мамонт. Ты всё же к нашим холодам не такая привычная…

Рядом никого не было. Дядя Эрн умел растворяться в окружаюшем пространстве так же тихо и бесшумно, как и появляться рядом. Призрак, что с него взять!

– Прости, – говорила Полина, подходя ближе. – Но я о тебе беспокоюсь, между прочим. Пошли в дом, замёрзнешь же совсем.

И рявкнуть бы в ответ, да не хочется. Пришлось дать себя увести. У порога я оглянулась.

В холодном воздухе танцевали тонкие искорки сухого снега.

***

У Полины никак не получалось втиснуться в конкурс. Её проект раз за разом проваливался, не дотягивая до порога вхождения какую-то мелочь. Это ещё хорошо, что конкурс попался демократический, то есть, пытаться пройти с одним и тем же проектом можно было неограниченное количество раз. Впрочем, он и организовывался как раз для тех, кто делает в профессии первые шаги и многого пока что ещё не умеет.

В процессе участия предполагалось обучение, и у Полины глаза горели, когда она читала темы предстоящих лекций. Но для начала надо было пройти узкое бутылочное горлышко предноминации.

И вот это-то не получалось. Полина пропадала в мастерской у дяди Эрна, ей там безумно нравилось, а сам Эрн её не гнал. Он вообще никого не гнал, мог ворчать, бурчать, мог обругать – Полине, к примеру, неоднократно говорил, что бестолочь – это её второе имя, – но любой обратившийся к нему с вопросами, обязательно получал и ответы и помощь.

Любители мастерить что-нибудь техническое своими руками у него в гараже не переводились.

Полина сделала макет своего проекта, в масштабе тысяча к одному. Теперь эта круглая штуковина размером с пляжный мяч – автономное космическое поселение – моталось по дому, обучаясь реагировать на углы и прочие препятствия. Периодически оно шлёпалось на пол и верещало дурным голосом про подзарядку или критическую ошибку, а Полинина саламандра Искра шипела на него, как кошка, и остро жалела, что не может поджечь – низкий индекс Гаманина не позволяет генерировать открытое пламя.

– Не получается? – спросила я, наблюдая, как Полина несёт свалившуюся в очередной раз из-под потолка станцию к гнезду подзарядки.

– Ага, – буркнула она невесело. –

– Сдаёшься, – не удержалась я от подначки.

Она угрюмо промолчала.

– Слушай, а может, его расписать? – предложила я. – Такая опция в подарок, наружный уличный дизайн.

– Да кому в космосе понадобится расписывать жилые модули, – фыркнула Полина. – Да ещё снаружи, где разве только с личной яхты на красоту любоваться…

– А что мешает попробовать? Туристические хайлайнеры практически все предоставляют стрим окружающего пространства со своих наружных систем слежения. На личных яхтах обзор тем более есть. И вот представь. Летишь ты из космоса – а всё вокруг, все постройки, унылая металлическая серость. Ну там неприличное слово какой-нибудь дурак напишет, и его потом заставляют это оттирать. А пока он соскрёбывает свои художества, ты любуешься – хоть какое-то отличие.

– Да ну тебя, Дес, – прыснула Полина. – Хочешь сказать, ты сама это видела?

– Ага, – подтвердила я. – Когда к Старотерранской Орбитальной подлетали. Ещё информация прошла по экрану: это Олег, он нарисовал нехороший рисунок в неположенном для нехороших рисунков месте, попал на такой-то и такой-то штраф, исправительные работы на сорок суток и полное уничтожение результата своей незаконной деятельности за свой счёт. Не будьте, как Олег…

– Ты предлагаешь нам стать Олегами, – смеялась Полина. – Чтоб потом отскребать всё это…

– Зачем отскребать то, что входит в проект? – удивилась я. – Давай попробуем, что ты теряешь?

– Давай кофе сначала выпьем…

– Давай.

Я заварила кофе, и мы с Полиной азартно стали примерять на голографический макет её станции голографическую же красоту. А потом я взялась за краски и превратила грустный серый пляжный мячик макета в сияющую звезду.

Вот так это и бывает, отрешённо думала я во время работы. Непринуждённое общение, даже споры. Без всякого риска сорваться, без вечной тревоги за то, что кого-то ударит рикошетом вырвавшаяся из-под контроля мощь…

Хотела бы я вернуться на Аркадию, в прежнее своё безмятежное состояние, чтобы снова всё стало, как было?

Нет.

Но я жалела.

Я остро жалела о времени, проведённом вместе с Сае. Его оказалось до обидного мало! Каждое воспоминание я холила и лелеяла, доставая из закромов памяти практически каждый день.

Наш первый поцелуй в Огневом. Наше молчаливое единение. Безмолвное родство, взаимное понимание на уровне душ, глубже телепатии, громаднее, чем космос. Как же мне не хватало моего апарие!

Ещё немного, мысленно шепнула я любимому. Ещё чуть-чуть. Я закончу всё, что мне нужно закончить на Старой Терре. Получу персонкод гражданина Федерации. И буду свободна. Свободна!

Я отправлюсь на поиски и найду пропавшего возлюбленного. Расшибусь в лепёшку, но найду обязательно. Мы с ним непременно встретимся!

Иначе зачем случилось со мною всё, что случилось?

***

В уличном дизайне с паранормальной гармонизацией пространства действуют те же правила, что и в целительстве. Есть те, кто способен создавать новые проекты и лечебные коррекции, их мало. И есть те, кто способен воплотить самые безумные проекты в жизнь или вести операцию за операцией в рутинном режиме, но без права внесения изменений. Изменять что-либо они и сами не рвутся, им хватает задания, сформированного извне.

Наш с Полиной проект не просто прошёл предноминацию на конкурс, но внезапно обрёл самую настоящую реальность после того, как им заинтересовались ребята из «СолСпецСМУ». Эта компания занималась орбитальным строительством пока что только в локальном пространстве Солнца, но амбиции у них были с чёрную дыру по тяжести, не меньше. Новое слово в жилых модулях замкнутого цикла – сочетание полининого архитектурного гения и моего предложения по внешнему и внутреннему дизайну. Я проверила информ. До нас ничего подобного ещё не делали, а «СолСпецСМУ» жадно ухватилось за возможность выделиться на общем фоне предложений в этой области.

Строили гентбарцы-носвири. На орбите Марса. Так что я разорвалась между Старой Террой и Марсом, а Анна Жановна махнула рукой и разрешила мне самостоятельные полёты в пределах Солнечной Системы на рейсовом и корпоративном транспорте. Иначе ей бы пришлось меня сопровождать, а где у загруженного основной работой профессора-генетика время на такие вояжи? С нестабильностью моей паранормы было покончено, не за горами был и персонкод полноправного гражданина. А в пределах Солнечной Системы никаких опасностей огрести на свою голову я просто не могла.

Марс!

Люди – как биологический вид, как представители Человечества именно, – жили здесь примерно с того времени, как создавался Селеналэнд на Луне, то есть, свыше семи веков. Купольные города замкнутого цикла мало чем отличались от лунных и от таких же мегаполисов самой Старой Терры в высоких широтах, где холод не позволял жить иначе.

Но на Марсе, как и на Луне, внешняя среда была намного агрессивнее старотерранской. Тут тебе и солнечная радиация – нет магнитосферы, значит, нет и защиты от излучения. И разреженная, лишённая свободного кислорода тонкая атмосфера. И низкая естественная гравитация, при которой нормально жить не получится, будет тоска. В городах гравитацию держали равной единичке, а за единицу бралось ускорение свободного падения Старой Терры. Чуть ниже, чем на Аркадии, из-за чего торчишь в тренажёрной дольше обычного. Но деваться некуда.

Марс очаровал меня. Утончённое нервное сочетание огромных старинных панорамных окон – не экранов, как на современных окраинах, а именно прозрачного бронированного стекла! – с красной пустыней за ними, красноватое небо и голубое на закате Солнце. Города-звёзды, раскинувшие через пустыню лучи-туннели наземных коммуникаций. Две полностью освоенные луны, отведённые на удобную, а, главное, стабильную орбиту. На одной, Деймосе, как раз и находились производственные мощности «СолСпецСМУ».

Здесь же, в нарочно отведённой промзоне на гало-орбите Марса, и выстроили наш с Полиной модуль. После всех контрольных тестов его отведут на его законное место: на вторую луну Марса. Если всё пройдёт хорошо, проект встанет в серию. Выгода со всех сторон, как ни посмотри. Причём повторить мой дизайн сможет любой пирокинетик-практик, я нарочно сделала его с сохранением возможности тиражирования.

Полине – завершённый объект в портфолио плюс деньги. Мне – то же самое. Менеджерам «СолСпецСМУ» – тот самый маркетинговый прорыв в строительстве, которого они так жаждали, ну, и опять же, деньги от благодарных заказчиков…

– В чём подвох? – спросила я у Рамсува, когда тот просматривал наши договора прежде, чем дать добро.

Всё-таки я пока ещё находилась под опекой. Мою подпись должна была визировать Анна Жановна. А она ни за что этого не сделает без совета Рамсува, справедливо полагая, что в финансовых делах он разбирается

– Я уже думал, не дождусь вопроса, – ехидно поддел он, наградив красноречивым взглядом скучающую Полину.

И он помог нам разглядеть подвох, заодно выдав список дополнительных источников по финансовой грамотности. Я приняла к сведению, а Полина пропустила мимо ушей. Влипнет ведь в беду с таким подходом, мало не покажется.

Я осторожно поделилась своими наблюдениями с Рамсувом. Он только вздохнул:

– Ошибки – вполне себе полезные штуки, Десима. На них учатся. Лучше всего учиться на чужих ошибках, но чаще всего приходится принимать на себя последствия своих. Полина научится, я полагаю, только лишь после парочки серьёзных потерь. Все остальные методы воздействия я уже исчерпал. Так что только серьёзный кризис, других вариантов нет. О, она не пропадёт, о ней есть, кому позаботиться. Но встряска не помешает, да.

Добрый Рамсув. Впрочем, он хорошо знал, что говорил: Полина не одна, о ней есть, кому позаботиться. Совсем разбиться не дадут, но прочувствовать, как следует все свои ошибки, неусидчивость и невнимательность к важным вещам, ей придётся до конца.

– Если бы вам необходим был педагогический минимум, Десима, – продолжил гентбарец, – я бы предложил вам поучаствовать в обучении этого взбалмошного существа. Но у вас, насколько я понимаю, другой психопрофиль. И вы ставите перед собой совсем другие задачи…

Он смотрел на меня и слегка улыбался, и я поняла, что он предложил мне свою помощь. Что я могу сейчас задать ему вопрос, и он ответит.

– Румасвиринув Рамсув, как мне найти… человека? – спросила я, кусая губы.

– Человека? – уточнил он.

– Не совсем. Он – апарие…

– Зовут Саернтик, – подхватил Рамсув. – К сожалению, поиск не дал ничего.

Они искали, с потрясением поняла я. Анна Жановна дала своему управляющему распоряжение…

– Я вам скину визиты поисковых служб, куда отправлял запросы. Подключитесь к ним. Если у них что-то появится, вы узнаете сразу. Но пока ничего нет… Скорее всего, апарие Саернтник находится за пределами Земной Федерации или же где-то на окраинах, где нет должного контроля…

– На окраинах, – повторила я.

– Да, там, где присутствие инфосферы ограничено. В пространствах, где телепатов слишком мало, искажения общего инфополя неизбежны. Но я бы рекомендовал вам всё же обратиться напрямую в посольство апарие. Они отклоняют посторонние запросы, но вам не откажут, потому что спрашивать вы будете для себя. Для них это важно.

– В Федерации есть посольство апарие?!– поразилась я.

Дурная моя голова! Как же я не подумала сразу! Почему уже не быть посольству, раз уже произошёл контакт с этой расой! Причём контакт не черезь прицела, как это частенько бывает, а по мирному сценарию. Встретились в космосе. На Аркадии появился мой Сае…

– Разумеется. Оно локализовано на Планете Тысячи Миров, оттуда ближе всего до пространства апарие. Найдите страницу их представительства, она есть в информе. Вам придётся слетать туда лично, Десима. Информацию такого рода они дают только из рук в руки, как говорится. Их надо будет убедить в том, что вы не желаете Саернтику зла… Но в посольство апарие вы полетите только после того, как получите полный персонкод индивидуальной ответственности.

Рамсув не из тех, кто накормит разжёванной кашкой. Он знает страницу посольства апарие в Федерации, но не даст на неё визит никогда – ищи сама, учись пользоваться поисковиками, пригодится.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я его.

Он лишь улыбнулся в ответ, мол, не стоит беспокойства.

В беспокойном бурном море моего отчаяния появился первый проблеск надежды.

Посольство апарие! Разумеется, я найду его! Кто, как не сами апарие, знает всё о чима? Мне помогут, я уверена. Не могут не помочь!

А Планета Тысячи Миров – это, образно выражаясь, стольный мир Земной Федерации. Мнаралла, по совместительству, центральная локаль пространства Таурон. Тауроны или товронь, как они сами себя называли, – одна из четырёх рас-основательниц Федерации, наравне с Гентбарисом, Человечеством и Алаурахо.

В Галактике тауроны больше всего известны именно как миротворцы. Может быть, из-за искусства дипломатии, возведённого ими в абсолют: все дипломатические службы Федерации используют в работе тауронскую модель. А, может быть, ещё и от того, что у них имеется отличный военно-космический флот, способный – в комплекте с флотами Гентбариса и Человечества! – вернуть в разум любого галактического задиру.

Закрыв глаза, я уже видела низкие дома вдоль типичных тауронских улиц – холмы каскадами, цветы, море цветов, самых невероятных оттенков и сочетаний. Белые узкие шпили административных зданий, цветной мох под ногами, большое оранжевое солнце в зените…

Позже, сравнивая панораму настоящего города с рисунком, набросанным на скорую, лишь бы вдохновение не успело перегореть, руку, я увидела, что не ошиблась. Хотя даже голографических снимков Мнараллы я ещё в глаза не видела.

Глава 26

Анна Жановна и Полина проводили меня на Старотерранскую Орбитальную. Я оценила. При всей своей загруженности ведущий биоинженер-генетик Тойвальше-Центра нашла день на то, чтобы проводить меня в Галактику. Я вдруг поняла, что люблю её. Как старшую, как человека, сделавшего для меня нереально много. Жаль было расставаться с нею – до слёз. Но не могла же я остаться в самом-то деле.

Я прожила на Старой Терре, в Отрадном, до середины осени. Странное совпадение, родной Алополянск на Аркадии я тоже покинула осенью. И вот, новая осень провожала меня в новый путь… Повторится ли эта закономерность и в третий раз? Я не знала.

Третью категорию по самообороне я прошла успешнее, чем от меня ожидали. Может быть, потому, что я полюбила физические тренировки – когда перестала от них умирать, разумеется. Теперь у меня был необходимый минимум, и плашка третьей категории в персонкоде. И разрешение на оружие.

Мини-плазмоган «костерок», гражданская модификация. Мне нравилась его упругая тяжесть в руке, я научилась неплохо попадать в мишень на динамических тренировках, но мой тренер, плотная девица из старотерранской планетарной полиции, высказалась скептически:

– Хоть напоказ его не носи, бестолочь ты гражданская. В тир с ним ходи, а напоказ не носи. Всё, что тебе нужно в этой жизни – дать первый отпор и, когда нападающий растеряется от неожиданности, быстро сделать ноги, предоставив остальное профессионалам.

И она была права. Но оружие странным образом успокаивало, не знаю, почему. Мне всё казалось, оно появилось у меня не зря.

В зале ожидания дальней пересадочной станции локали Солнца пассажиров было немного, хотя сам зал построили с размахом. Настолько большой, что противоположные стены не разглядишь без детализации

– Мы попали между крупными рейсами из соседних локалей, – объяснила Анна Жановна. – На дальний хайланер народу всегда меньше, потому что следующая его остановка – через восемь планетарных систем. А это слишком далеко всё же. Мы здесь – глухой медвежий угол, да ещё и со статусом заповедника. Галактический туризм у нас не слишком развит.

– Почему? – спросила я. – Рамсув объяснял, что туризм – это очень хорошая статья доходов всегда…

– Локаль Солнца находится далеко от оживлённых трасс, во-первых. А во-вторых… Здесь наш дом, и превращать его в проходной двор не очень-то хочется. А на жизнь Старой Терре без туристов хватает с лихвой, поверь.

Биоинженерные лаборатории, поняла я. Та же паранорма пирокинеза – полный эксклюзив Старой Терры именно. Разрабатывать и внедрять новые схемы имеют право только здесь. Не просто право, а – возможности. Научный потенциал планеты в области биоинженерии трудно переоценить.

– Десима, – сказала Анна Жановна, беря меня за руку, – я уже не твой опекун, ты получила все гражданские права. Но знай одно: ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если что-то пойдёт не так, если где-то возникнет какая-то проблема или боль, если тебе нужны будут поддержка и помощь – ты всегда можешь обратиться ко мне. Или к Рамсуву. Или просто взять и приехать к нам в Отрадное – даже если ни меня, ни Рамсува не окажется на месте. Тебя примут. Тебе помогут. Ты не одна в этом мире, знай.

– Спасибо, – искренне сказала я.

Мы обнялись. Анна Жановна никогда не пыталась обманывать меня, она всегда была со мной предельно честна и откровенна. И у неё болело сердце за меня, я чувствовала. Равнодушный человек не отправится провожать на дальнюю станцию, ведь такие станции строят на самой периферии планетарной системы, чтобы исключить влияние гравитации на работу пересадочного гейта.

– Будь осторожна, девочка, – сказала Анна Жановна, отстраняя меня. – Будь осторожна, не всякому доверяй. Галактика большая, народ в ней разный. И возвращайся. Когда захочешь или когда сможешь, возвращайся. Если найдёшь своего мужчину, возвращайся с ним. Мы будем рады принять и его тоже.

– Ну, ты это, – смущённо выговорила Полина, молчавшая до этого так, будто в рот воды набрала. – Ты там осторожнее, Галактика всё-таки, хоть и Федерация. И возвращайся. Обязательно возвращайся!

– Вернусь, Полина, – пообещала я. – Как только смогу.

Объявили начало посадки. Надо было идти, и я пошла, а у самого перехода оглянулась.

Анна Жановна смотрела мне вслед, обхватив плечи руками. У неё выбилась прядь из строгой причёски, но она, по-моему, не замечала ничего. Смотрела мне вслед, как…

Как мама.

Мне только и оставалось, что помахать ей на прощание – время совсем уже закончилось. Снова бессильное ощущение бегущей сквозь пальцы нити… И не поймать её, и не остановить, и даже с другой не завязать. Моё время на Старой Терре закончилось. Я знала, что сюда уже не вернусь никогда.

Анна Жановна помахала мне в ответ.

Силовое поле пересадочного гейта разделило нас.

Навсегда.

***

– Что тебе известно о проекте HSNS, Ане?

– Homo Sapiens Nova Superior? Это – засекреченная информация, о чём ты прекрасно знаешь сама…

– Знаю прекрасно, но у меня допуск первого ранга. Только не говори, что не в курсе хотя бы ключевых моментов этого проекта! Ведущий биоинженер-практик в не самой последней репродуктивной клинике Федерации!

– Скажем так, пристальное изучение – не приветствуется. Чтобы не допустить невольного плагиата. Ты ведь хорошо знаешь, как цепляются на подсознание готовые решения. Проект считается тупиковым, из-за сомнительных и крайне опасных результатов…

– Проекту семь веков, и он опасен до сих пор. Ещё бы. Но если ты изучала первичные материалы – именно как генетик, биоинженер! – то не можешь не понимать: вольно или невольно, но где-то как-то при создании генетической линии Десимы ты пошла тем же путём.

– Похоже на то. Я отправляла запрос на соответствие. Идентичность к архивным схемам – ноль процентов…

– Раньше я уже сталкивалась с похожим рисунком паранормального скана у других пациентов, проходящих как раз по делу возрождения HSNS. Позор мне, я не сумела сделать правильных выводов вовремя! А должна была.

– Что ты такое говоришь, Мерси?

– Что вы, биоинженерия, заигрались в богов. Вам кажется, что вы держите всё под контролем, но вместе с паранормой неограниченной силы в мир прорывается хаос изначальный и устраивает бардак. Ведь даже имена сошлись, как те звёзды в докосмической психологической игре под названием «астрология»! Мора Снежина – воин-профессионал, отнимающий жизнь. Десима – художник, созидающая сила. Идентичность со старыми, запрещёнными к исполнению схемами, ноль, но по общим параметрам – оно самое и есть. Вы дождётесь рано или поздно рождения третьего!

– Производство этой генетической линии остановлено полностью после первого же, вышедшего за пределы, паранормального выброса у Десимы. То есть, одиннадцать лет назад.

– Но обратно джинна в аппарат искусственной утробы уже не загнать, Ане. Надеюсь, ты это хорошо понимаешь...

***

– Десима. Зачем?

– Подарок, доктор Хименес. Вы очень много для меня сделали, поэтому я решила отблагодарить вас.

– Зачем, Десима?!

– Вы ещё не всех спасли, кого надо, доктор Хименес. Не всех, кого надо, научили. Так что не «зачем». А – «почему»...

***

От локального пространства Солнца до Планеты Тысячи Миров пришлось добираться дней двенадцать. Сам переход через гейт пересадочной станции мгновенен, но манёвры в пространстве требуют времени. Хайлайнер к тому же ещё стоит в ангаре, принимает и отправляет грузы, пассажиров, почту, проходит текущее техническое обслуживание.

Я направила запрос в посольство апарие, и они мне прислали визит с кодом, без которого нечего и думать было появляться на Мнаралле. Простых желающих припасть к главной планете Федерации тауроны держали на орбите этого мира, для чего развернули прекрасную сеть обслуживания на двух лунах и пяти орбитальных станциях. На поверхность спуститься можно было лишь при наличии специального разрешения. Таковы были требования Службы Безопасности тауронов, обеспечивающей спокойную жизнь дипломатическим миссиям разных народов.

Так что мне повезёт не только с орбиты полюбоваться уникальным миром, собравшем у себя представителей практически всех народов обитаемой Галактики, но ещё и спуститься вниз. Увидеть знаменитые на весь космос висячие сады, полюбоваться величественным зданием Совета Земной Федерации, пройтись по известной решительно всем Аллее Памяти…

Встретить соплеменников моего Сае. Они знают, что

Но к посольству апарие ещё надо было добраться. Целых двенадцать дней пути! Если не случится задержки, что, в общем-то, происходило не так уж редко, как хотелось бы. Дальние космические перелёты – штука сложная.

Я нарочно приобрела билет в «секторе тишины». Так называются те отсеки хайлайнера, которые находятся далеко от центральной зоны, где, в основном, и сосредоточены все развлекательные пространства, предназначенные для борьбы со скукой во время долгого перелёта. Мои апартаменты находились в самом конце слепого коридора. В небольшой холл выходило ещё две двери таких же номеров, очень уютно – мало народу. Большая семья с детьми никогда не выберет такие места – слишком тесно. Весёлая компания тоже постарается взять бронь поближе к центрам досуга. Пассажиры с привилегиями и состоянием пойдут в вип-зону и будут развлекаться там на свой лад. Любое новое лицо в их компании тут же станет объектом пристального рассмотрения, в каждой развлекалке про светскую жизнь об этом говорится.

Так что я устроилась как можно незаметнее. Не хотелось, чтобы мне мешали думать о Сае. Но в холл я иногда выходила.

Там был экран во всю стену, транслирующий стрим с внешних систем наблюдения лайнера. Федеральные хайлайнеры не заходят в планетарные системы, они останавливаются только на GVS, дальних пересадочных станциях, а их строят исключительно за пределами кометной сферы, в чистом пространстве. Солнце Старой Терры отсюда видно только как небольшая звезда.

А вот у следующей остановки, локального пространства Сильфиды, рисунок звёздного неба уже другой. Здесь, помимо рукава нашей Галактики, можно увидеть спиральную структуру под названием Кишки Носорога. Терминал услужливо выдал мне на личный экран информацию. История возникновения, история изучения, приблизительная оценка положения в пространстве, нынешний статус…

Научное название не прижилось, его практически никто на слух не вспомнит, разве что пилоты, но и среди пилотов народное, так сказать, название, в ходу. Оно даже в федеральных лоциях присутствует: без толку форматировать мозги, проще оставить, как есть.

Назвали не учёные, ясное дело. Кишки Носорога относятся к Серым Пространствам, то есть, нет там никакого контроля и не было никогда, а будет ли установлен в ближайшее время – да хоть бы и в отдалённое! – огромный вопрос. Поэтому и прячутся там отщепенцы из всех миров. Сколько

Кишки Носорога – вовсе не другая Галактика, как можно было бы подумать, это – гигантский шрам на теле Вселенной. Когда-то в этой области пространства шли бои с применением коллапсаров и прочего оружия пространственного поражения. Сейчас давно уже всё успокоилось, но преступники всех мастей обожают прятаться внутри, потому что полиции сложно их оттуда выколупать. Сейчас принято решение постепенно окружить Кишки Носорога сферой следящих боевых станций, чтобы гвоздить ракетами всякого, кто попытается оттуда без разрешения высунуться. Полно развлекалок-пострельбушек на эту тему, кстати говоря, даже и с любовной линией; Полина смотрела.

На небесной сфере пылает настолько ярко, что кажется – протяни руку и окунёшься в огонь. И есть что-то завораживающее в спиральных рукавах, закручивающихся самым немыслим образом. Смотреть можно бесконечно, не надоедает. Оторваться трудно.

Я рисовала. Карандашом – звёздное небо и синюю спираль изломанного пространства. Паранорма подключится позже, придавая рисунку глубину и буйство красок. Я хорошо научилась уже обходиться почти без подручных средств. Хватало карандаша и специальной бумаги в особом, созданном именно для психокинетиков, альбоме. Федерация переживала бум на рисунки и дизайн с применением паранормы.

Теперь общий импульс приходил не через боль и нестерпимое желание хвататься за кисти и рисовать по первому же желанию. Сначала из точки разворачивалось полотно перед внутренним взором. Затем начинали работать руки. И только потом, полностью покорная моей воле, мощь начинала изменять набросанную штрихами и чёрточками, как паранормальный скан, основу.

Менялся в альбоме лист, менялись контуры рисунка, менялась, казалось, сама жизнь – маленькая жизнь, запертая в пространстве холста. Может быть, там, по ту сторону шероховатой поверхности, рождалась другая вселенная, как знать! Перейти в неё мы не можем, а вот подсмотреть за нею сквозь замочную скважину паранормальной картины – почему бы и нет.

И там тоже светят звёзды и живут разумные. Возможно, по-настоящему живут как раз они, а мы их отражения? И кто-то другой сейчас смотрит на меня с изнанки листа…

Поддавшись вдохновению, я добавила с краю руку с карандашом, которая рисует руку с карандашом внутри рисунка, а внутренняя рука, в свою очередь, тоже рисует эту, внешнюю. Изображение поплыло, разбиваясь на волны бесформенного света, а затем собралось вновь. И осталось только лишь запереть его своей подписью, чтобы больше не менялось и никого не смущало.

Пока я рисовала, хайлайнер развернулся и спиральная структура ушла из зоны видимости. Теперь среди звёзд проступали контуры пересадочного гейта, в котором как раз формировалось зеркало перехода.

Сначала вспыхнули тонкие очертания – чёрным на чёрном, затем контур начал наливаться алым светом. Красный цвет означал, что гейт открывается на вход. Выход всегда светится синим. Цвет никак не связан со свойствами гиперпространственных туннелей, просто раньше, когда межзвёздные путешествия только начинались, вход и выход обозначили такой маркировкой, для удобства. И так оно и осталось. Федеральный стандарт.

Я вдруг почувствовала, что не одна. Раньше меня облило бы сильнейшим испугом, и неизвестно, какой бедой бы это окончилось. Сейчас – даже ладони не вспотели. Парень, человек, молодой, волосы ёжиком, в свободной одежде нейтрального бежевого цвета – мягкие брюки, рубаха до середины бедра...

– Я помешал? – чуть смущённо спросил он. – Извините. Сейчас уйду…

– Останьтесь, – сказала я. – Это же общее пространство…

Мне не хотелось казаться невежливой. А ещё я с удивлением прислушивалась к своим собственным ощущениям. Прежнего ужаса не было и в помине, но что-то царапало. Не страхом, нет. Некоторой настороженностью, что ли. Не то, чтобы предчувствием неприятностей, но причины опасаться незнакомцев у меня всё-таки были. Учитывая, что где-то в Просторе бродит бывший адмирал Денис Костров, мечтающий меня убить…

Анна Жановна с лёгкостью определяла генетическую линию при одном взгляде на лицо человека. Есть определённые черты в фенотипе, которые закладываются специально как раз для такого быстрого опознания, и они общие для всей генерации. Линия волос надо лбом. Форма бровей. Губы. Сохранить разнообразие при общем шаблоне непросто, но задача разрешимая: из репродуктивных центров выходят вовсе не штампованные заготовки. Индивидуальность наоборот, привнесёнными извне общими признаками лишь подчёркивается! Но для любого биоинженера не составляет труда распознать плод своей работы.

И

Так вот. Лицо моего нового знакомца несло все признаки генетической линии Ламель-17. Той самой, что была полностью свёрнута двенадцать лет тому назад, после первого серьёзного паранормального выброса у меня. Тогда вокруг моего дома и появился барьер, и с каждым годом этот барьер лишь совершенствовался и наращивал мощь.

Но и он бы не спас, не подари мне Сае энерготрон, погасивший в тот страшный день, когда любимый исчез, почти всю выхлестнувшую из меня вместе с болью мощь.

– У вас хорошо получилось, – кивнул парень на рисунок.

Какая улыбка знакомая. Такую я могу увидеть в зеркале, но, кажется, видела ещё раньше, у кого-то другого. И мне было страшно, когда я её видела, точно помню. Не могу только вспомнить, у кого…

– Говорят, там, в Кишках Носорога, время идёт обратным ходом, а местами – не идёт вовсе… Сворачивается спиралью, включает дробный ход, откатывается назад, затем прыгает вперёд с непостоянным интервалом…

Выжить там способен только паранормал, поняла я. Причём не телепат. От телепатии проку мало, когда само пространство закручивается в немыслимые виражи. А вот от паранормы психокинетического спектра…

Но на воротничке парня не было характерного знака: молнии, пойманной в круг. Все паранормалы обязаны носить знаки, скрывать их запрещено.

– Вы бывали в Кишках Носорога? – с любопытством спросила я. – Вы – преступник или полицейский?

– Преступник не смог бы купить билет на рейсовый хайлайнер, – усмехнулся он. – А про Кишки Носорога… Я люблю собирать сведения о различных пространственных аномалиях. Нашёл в информе всё, что смог, все рассказы очевидцев, тех, кто побывал в этом странном месте хотя бы один раз, и тех, кто там родился и вырос, а впоследствии оказался в Федерации. Там не только базы всякого отребья, там есть места, где народ просто живёт. Кто-то попал когда-то и не смог выбраться, а кто-то обитал там всегда…

Я посмотрела на хвостик спирали, почти совсем уже скрывшейся в левом верхнем углу экрана. Пополамное время! Дробное время. С обратным и нелинейным ходом. Как в таком можно жить вообще? Но преступники жили и даже ухитрялись наносить чувствительные удары полиции Земной Федерации.

– Тэф, – сказал мой новый знакомец.

– Что?

– Моё имя Тэф, и я лечу до Мнараллы.

– Я – Десима. И мне тоже к Мнаралле… Удивительное совпадение.

– Привет, Десима, – абсолютно серьёзно ответил он. – Что до совпадения… Нейросеть подбирает места так, чтобы соседи не менялись в пути слишком часто.

Да, можно было и самой догадаться. Слишком уж очевидно.

– Сядьте, можно прямо на пол. Сейчас будет прыжок…

Глава 27

Предыдущий прыжок я благополучно проспала и сквозь сон совсем его не почувствовала. А сейчас стало интересно. Хайлайнеры дальнего следования имеют несколько степеней защиты; во время прыжка через гейт пересадочной станции ложиться в противоперегрузочные капсулы совершенно необязательно. Транспортник берёт до семи тысяч пассажиров, и к каждому няньку не приставишь. Проще отладить защиту, чем отскребать потом с потолка и стен расплющенного ускорением идиота, не успевшего или не пожелавшего вовремя улечься на место. Всё это мне успел объяснить Тэф, до того, как корабль подошёл к зоне перехода.

Скорость вначале упала почти до нуля. Звёзды застыли – вместе с сизым хвостиком Серых Пространств в левом верхнем углу экрана.

– Позиционирование, – невозмутимо объяснял мой новый знакомец. – Проверка всех систем…

– Вы летали пилотом на таких машинах? – спросила я. – Просто так уверенно рассказываете…

– Только в виртуале, – честно признался он. – Одно время хотел выучиться на пилота, тренировался. Потом остыл. Пилоты хайлайнеров ходят по одному и тому же маршруту всю жизнь. Скучно.

– У них большая ответственность, – мне почему-то стало обидно за пилотов хайланеров. – Это, наверное, не так уж просто, провести транспортник через гиперпространственный туннель.

Сама я никогда не входила в виртуал, особенно в пространства с полным погружением. Анна Жановна не рекомендовала мне им пользоваться, даже ради обучения, не говоря уже об играх с максимальным приближением к реальности.

– Терапия пошла тебе на пользу, Десима, – говорила она, – но не надо искушать демонов. Я не берусь предсказать, как ты отреагируешь на сильный стресс. Да, виртуальный, но всё-таки стресс. Может быть, ты пройдёшь его невозмутимо, как ледокол сквозь весенний лёд. А может быть, и нет. Риск неоправданно высок…

Я ей верила. Кому, как не ей, создателю моей генетической линии, знать, что мне следует делать, а от чего лучше всего воздержаться. Ради моего же блага и блага окружающих.

– Разумеется, у пилотов хайлайнеров очень ответственная и важная работа, – объяснил Тэф. – Да, пройти прыжок на громоздком ведре, доверху наполненном багажом и пассажирами, включая сюда собственную мощную систему жизнеобеспечения, – это тебе не булочки печь. Но как по мне, если маршрут один-единственный, давным-давно уже изученный и отлаженный, то это – скучно. Другие могут по нему ходить, кроме того, только по нему ходить они и могут. Но я – нет. Я – свободная птица.

– Тогда почему вы летите на хайлайнере, а не на своей личной яхте? – спросила я.

– Слишком далеко, пересадок много, очереди для индивидуального транспорта на вход и выход из гейтов, а собственный же GV-генератор жрёт .энергию в немереных количествах. Пусть уж лучше транспортник везёт по графику. Не слишком люблю эти гробы, – признался он, – но в данном конкретном случае некуда деваться. Яхта, впрочем, едет со мной – в грузовом отсеке.

– Вам, наверное, Кишки Носорога по душе, верно? – спросила я. – Вот где свобода и «гробы» не летают.

– Точно! – воскликнул он и засмеялся.

Звёзды вдруг вытянулись в стремительные струи всех оттенков синего и голубого, и изображение на экране смазалось на миг, отражая серое безвременье. К горлу подкатил комок тошноты, пришлось сглотнуть. Затем серость распалась на такие же струи, только уже красные, фиолетовые, багровые. И в тот же миг на экране вновь появились звёзды. С другим рисунком созвездий, с алыми туманностями и чёрными провалами в них, но уже без растопыренной, сияющей потусторонним светом спирали смятого пространства.

– Переход мгновенен, – пожал плечами Тэф. – Зато сейчас начнётся тоска.

Хайлайнер выйдет из принимающей зоны, всё стандартно. Потом отправится по кривой к одному

Можно выйти на станцию, в гостевой сектор. Только он мало чем отличается от центральной зоны самого корабля. Такое же пространство замкнутого цикла с тем же стандартным набором функций: развлечения, еда, спорт, сувениры.

– Не хотите прогуляться, Десима? – спросил Тэф.

– Нет, спасибо, – отказалась я.

Гулять мне не хотелось совсем. Чужое пространство, множество чужих лиц… Я по-прежнему не любила и побаивалась толпы, а толпа на пересадочной станции непременно будет, для того станция и строилась.

– Как хотите. В конце концов, впереди ещё четыре пересадки…

Я вернулась к себе. Положила альбом на столик, упала в кресло, тут же подстроившееся под моё тело, вытянула ноги.

Что ж, терапия Анны Жановны сработала. Я общалась с незнакомцем. Я даже смогла отказаться от его предложения погулять вместе. Без страха и нервов. Вот так это и должно быть на самом деле. Легко. И просто.

Я взяла альбом и начала нарисовать Тэфа. Как он сидит на полу, поджав ноги, смотрит в экран, где серая муть гипепространства меняется на алые струи выхода из него. Блики на его волосах, на плече, колене…

Я рисовала. Как Тэф сидит поодаль от меня, смотрит в экран, где уже нет ни одной звезды, только серое безвременье прыжка, уже сменяющееся алыми полосами выхода. Как его короткие волосы отсвеичвают в сиянии экрана слабым серебром, неприятным образом напомнившем мне о кладбище у Отрадного. Некротипиком мой сосед по путешествию совершенно точно не был. Но когда я начала закреплять рисунок паранормой, всё смазалось, быстро и страшно, ничего не успела сделать. Значит, некротипик всё же. Эрна я так и не смогла нарисовать тогда, хоть и старалась. Надо же. А везде было написано, что некротипики не могут покинуть местность, где они зародились, даже и в пределах планеты…

Но туман, проступивший на альбомном листе, оказался не серебристым, как у дяди Эрна, а золотым.

Ладно. Какая-то защита? Не специально против меня, а в общем, так сказать. Против любой паранормальной неожиданности, несущей потенциальную угрозу. Что ж, попробуем по-другому.

Нарисуем-ка без паранормы, просто – карандашом. По памяти. И с учётом черт, характерных для генетической линии Ламель-17…

В чёрно-бело-сером карандашном исполнении Тэф получился ещё интереснее, чем вживую. Объёмнее, что ли. Значительнее. Я уняла зуд рвущейся на свободу паранормальной силы. Ага, чтобы снова всё замазать в один цвет. Сейчас. Уже. Не позволю!

Тэф с рисунка словно бы усмехнулся мне. Ну, да, если поворачивать лист, то с разных ракурсов получается или усмешка или насмешливый взгляд. Как будто парень знал обо мне что-то такое, о чём не догадывалась я сама.

Какая-то недосказанность в нём была. Странное чувство, будто я его уже встречала когда-то. А где, когда…

Если мы знакомы и встречались раньше, а я об этом забыла, решила я тогда, то это всё равно вскроется, так или иначе. Пока Тэф ничем не показывал, что он меня знает. Может, в самом деле не знает, а я это сама придумала? Может быть, и так.

***

Я вызвала на экран код-пропуск на поверхность Мнараллы, в посольство апарие. Информация дублировалась на двух языках, эсперанто, государственном языке Федерации, и на том языке апарие, который был общим для всей их расы. Как у нас был общим для всех, вхордящих в Федерацию рас, эсперанто. Сае учил меня читать – снизу вверх, столбиком, слева направо. Я не забыла его уроки, информация считалась легко.

Жаль, не догадалась загрузить в память терминала какие-нибудь материалы на языке апарие. В пространстве Старой Терры я могла бы это сделать без проблем. Здесь же, на пересадочной станции, доступ в информ шёл с опозданием и нарочно ограничивался, чтобы транзитники-нетелепаты не перегружали информационные сети своим бесконтрольным доступом к ней. Нечего было даже надеяться на полноценный поиск, не говоря уж о выгрузке найденных сведений в память терминала, чтобы не лазить за каждой новой страницей в замедленный глобальный поиск.

Тэф не докучал мне, чего я поначалу побаивалась. Когда хайлайнер останавливался на пересадочных, он обязательно уходил, посмотреть очередную гостевую зону, как он объяснял. Когда корабль шёл к гейту или возвращался от него, Тэф иногда сидел в холле, уткнувшись в экран своего терминала, защищённый от постороннего просмотра, и никак не докучал мне. Я тоже старалась его не трогать, сидела на своей половине – негласный уговор насчёт раздела общего места на две равные части выстроился сам собой. Мы не нарушали его. Третий же номер, выходивший дверьми в наш хол, так и оставался пустым и запертым, никто не польстился на него весь путь до самой Мнараллы.

Я рисовала – рисунок созвездий менялся от станции к станции. Или же просто молчала, вспоминая Сае, Старую Терру, словоохотливую Полину, угрюмого дядю Эрна, строгую Анну Жановну. Я скучала по ледяному шарику, вот же странно. Казалось бы, почему. Вечный холод, летом снег сходит далеко не везде, солнце слепит, но нисколько не греет. Забудешь зарядить машину вовремя, и она не только с места не сдвинется, ещё и орать начнёт гнусным голосом: «Перезарядка. Ожидайте. Перезарядка. Ожидайте».

Не в топливе дело, топливо устанавливается и подключается к системе в специальных канистрах с оранжевой полосой вокруг крышки. Заряжать следовало электронную часть. Она отвечала за безопасность и жизнедеятельность на то время, пока к тебе мчатся спасатели.

Логично – для такого сурового мира. Если не принять должных мер, народ начнёт замерзать пачками. Особенно жители из купольных городов, непривыкшие к зимним ветрам и лютому холоду, пробирающему даже не до костей, а до мозга костей.

Он иногда посматривал на меня, Тэф. Всегда отводил взгляд, когда понимал, что я замечаю его интерес. Своей молчаливой невозмутимостью Тэф болезненно напоминал мне Сае. Я благодарна была ему за тишину и спокойствие, за странное чувство надёжности, которое исходило от него подобно радиации – во все стороны. Привыкла видеть его по утрам в холле, разбирающим что-то на защищённом экране. Мы обменивались короткими приветствиями и расходились каждый по своим углам.

Молчание летело вместе с нами сквозь бесконечный космос.

Наши пути разошлись на Мнаралле-Орбитальной. У Тэфа не было допуска на поверхность, он отправился в туристическую зону. Мы коротко простились, но я чувствовала, что не навсегда.

Ещё встретимся.

Лёгкая улыбка Тэфа, перед тем, как за ним сомкнулся силовой барьер, отделявший гостевую зону от общей, лишь подтвердила мои ощущения: встретимся непременно!

К худу

Я не знала.

***

Мнаралла встречала цветами и тёплым летом. Сразу после приземления над посадочным полем пролился весёлый дождь. Тучка умчалась, оставив после себя крепкие солёные запахи: космопорт стоял на обрывистом берегу океана и принимал, помимо наземного и космического, ещё и морской транспорт.

Можно было рассмотреть макет, голографическую проекцию, показывавшую космопорт во всей красе: посадочное поле, подводные ангары, систему автоматических причалов.

Удивило, что не оказалось морских птиц или похожих на них крылатых созданий. После я восприняла в информе сведения о Мнаралле: птиц здесь с успехом заменяли летающие рыбы. Вот только с высоты, на которой находилось посадочное поле для космических челноков с орбитальной, ни одну разглядеть не удалось.

Тауроны интересно строили – ступенчатыми пирамидами. Каждая ступень представляла из себя террасу-парк; здесь росли кустарники и цветы, яркий изжелта-алый мох покрывал дорожки и не боялся ничьих шагов, а от вершины каждой пирамиды расходились лучами галереи знаменитых на всю Галактику висячих садов, витринной карточки планеты.

На вершину пирамиды мне подняться не пришлось, и гулять по террасам не довелось тоже: всё это был местный сектор, только для тауронов. Он промелькнул мимо, пока меня стандартный транспортный глайдер нёс меня из космопорта в посольство апарие. К горам, синеватой грядой встающим впереди.

Крылатые апарие, дети неба и ветра, выбрали место под дипломатическую миссию в полном соответствии со своими вкусами. Солнце и ветер, высота и простор, холод и скалы, водопад и стоящая над пенной водой разноцветная радуга. Дух захватывало от такой дикой первозданной красоты, и захотелось поймать её на плоскость, воспроизвести в картине, не на подарок, так хотя бы себе на память…

Вот только я уже очень хорошо умела контролировать подобные порывы. Нарисую. Обязательно. Но не сейчас, а когда будет у меня время…

Меня встречали.

Двое апарие, один с ослепительно белыми крыльями, так знакомо свёрнутыми в плащ, а второй… второй… у второго крылья оказались темнее, и я не сумела сразу разглядеть против солнца их истинный цвет. Неужели… Неужели тёмно-синий? Тёмно-синие крылья у встречающего, точно такие же, как у моего Сае?!

Сердце пропустило один удар, а потом забилось, как пойманная в сети рыба. Неужели это Сае? И мой путь закончился, толком не начавшись, ведь я настраивалась на долгие перелёты, на длительный поиск...

Но когда я прислушалась к собственному паранормальному восприятию, то поняла, что ошиблась. Второй апарие, хоть и показался мне издали похожим на любимого, всё же им не был.

Возраст отлил его лицо в суровую невозмутимую маску, в тёмных волосах струились светло-оранжевые пряди, признак седины. Не старик. Но не молод, далеко не молод. И сходство с Сае никуда не ушло, когда он подошёл ко мне ближе.

– Это почтенный Меоренвик, – представил мне его белокрылый посол, после всех, положенных по протоколу, приветствий. – Он будет рад услышать от вас, человек Десима Снежина, весть о своём сыне…

***

Мео, так отец моего Сае просил его называть. Он хорошо владел эсперанто, но не возражал, когда я пыталась говорить с ним на языке апарие. Лишь поправлял добродушно, там, где у меня получалось слишком уж коряво. Я старалась запоминать, и не повторять больше таких ошибок.

Меня он сразу назвал дочерью. «Женщина моего сына – и мой ребёнок тоже». И всё. Никаких возражений не принял. Я поняла, что он считает так уже очень давно. С тех самых пор, как до него дошли рассказы о том, что у его непутёвого младшего сына-чима появилась подруга…

Я рассказала ему всё. Как впервые увидела Сае, и как нам вместе было хорошо вдвоём, и что случилось потом. Показывала рисунки из альбома, те, что были с подписью, и потому не могли навредить. Про маму – не рассказала. Зачем? Только о том сказала, что Сае исчез, потому что я усомнилась в нём… и теперь я его ищу. Чтобы исправить сотворённое мною зло. Потому что люблю! Мне плохо без него.

– Какое же это зло, Десима? – удивился Мео. – Это – чима, проклятие, настигающее иногда наших детей… К нашей общей беде, оно случается не так редко, как хочется.

– Где же он теперь? – спросила я, волнуясь. – Как мне найти его?!

– Сначала тебе нужно найти себя, девочка, – мягко ответил он.

– Я уже нашла! – воскликнула я в отчаянии.

Я рассказала о том, как сама выдернула себя из безмятежного сияния детства. Рассказала о том, что ушла из дома, о терапии на Старой Терре и об Анне Жановне, и о Полине и некротипике Эрне. И о том, как отправила запрос в посольство апарие и прилетела сюда.

– Это чима, – качая головой совсем по-человечески, отвечал отец моего Сае. – У чима свои законы… У нас немало историй о тех, кому довелось полюбить чима, но благополучных и счастливых – пересчитать можно разве что по пальцам. Но каждый, разумеется, думает, что уж с ним-то всё будет иначе. Не так, как у большинства.

Я упрямо промолчала. Большинство – это большинство. А это – я и Сае…

– Когда стало ясно, что крылья моего младшего ребёнка не изменят цвет, я понял, что всё равно не разлюблю его и не перестану считать сыном. Он улетел, когда пришло его время… Многие у нас оплакивают чима как умерших, и относятся впоследствии так же, причём сразу же, до того, как юный странник расстаётся с семьёй. Вылетел из родного дома и пропал в бесконечных странствиях. Вылетел и – погиб. Ведь они не возвращаются никогда…

– Потому, что им некуда возвращаться, верно?..

– Традиции, – Мео плотнее укрыл себя крыльями. – Мало у кого хватает силы духа нарушить их. Что скажут соседи? – и он горько усмехнулся.

За его словами стояла боль отца, не пожелавшего отказаться от сына. Вопреки традициям и досужим соседям. Я знала об апарие не так уж и много, но то, что они – социальные существа, так же, как и мы, Человечество, знала тоже. И что одобрение социума значит для них намного больше, чем для нас. Народ апарие жил традициями. И – как везде в Галактике в подобного рода обществах: или смиряешься, или становишься изгоем.

Пространство, отданное тауронами под дипмиссию апарие, крылатые устроили на свой вкус. Отвесные скалы, узкие козырьки над обрывами, ажурные башенки зданий, кружевные, воздушные, словно бы рвущиеся в небо. Крылатым не нужны мосты и лестницы,

Мысли о том, что вот сейчас какой-нибудь сбой и всё отключится, в такие моменты от себя лучше гнать куда-нибудь далеко, чтобы никто не нашёл.

Мне отвели место в одной из таких белоснежных башен. Гостевые апартаменты, как можно было узнать из информационного экрана, любезно отправленного в память моего терминала. В башенке имелись несколько комнат, стандартный кухонный блок – адаптация под привычные человеку формы, но огромные панорамные окна, (а то и вовсе их отсутствие), открывались на великолепный вид в духе «костей не соберёшь».

И надо не дёргаться, когда сидишь за чашечкой кофе с отцом твоего возлюбленного на узкой веранде, совсем рядом с краем, не огороженным ничем. Я теперь постоянно носила поясной антиграв, подаренный когда-то мне Сае. Не взлечу, так хотя бы не разобьюсь о скалы!

У разлуки – вкус боли и цвет надежды. Камень здесь покрывал мягкий оранжевый с алым и золотым мох, по которому так приятно было ступать босыми ногами. Мох свешивался с краёв вниз длинной яркой бородой, и по нему плёлся вьюнок, раскрывая крохотные золотые воронки цветов. Ветер нёс бронзовую пыльцу, и она вспыхивала на солнце алмазными искрами. Красиво…

– Сае вернулся, – продолжил рассказ Мео. – Вопреки всем ожиданиям. И потом возвращался ещё не раз. Для чима не важно место, в котором он родился. Родная земля, родной город, даже родное гнездо – не имеет значения. Дом чима – там, где его любят и ждут. Я догадывался об этом, когда против всех правил привязывал себя к младшему сыну. Теперь я знаю точно. Он вернётся, девочка! Обязательно вернётся домой, как возвращался всегда. И если ты поедешь со мной… Если мы будем ждать вместе… Однажды он придёт к нам, потому что нас будет трое. Три якоря в реальном мире для потерявшегося в нереальности. Я, ты. И – моя жена, мать Сае. И она не смогла переступить через любовь к ребёнку, несмотря на то, что так повелевал ей тысячелетний закон.

Я молчала. Отправиться в родной дом Сае и ждать его там… Но… Не слишком ли просто? Не слишком ли покорно? Так ведь можно и всю жизнь прождать. Прождать и – не дождаться никогда.

– А если ему нужна наша помощь? – тихо спросила я. – Ну, вдруг. Если без нас он не сможет вернуться… Мы будем сидеть и ждать до тех, пока Вселенная не сожмётся в точку снова, и не дождёмся. Нет, должен быть и ещё какой-то выход!

– Чима вне привычной логики, – тихо сказал Мео. – Чима – не просто проклятие, чима – паранорма. А там, где действуют законы паранормальной физики, логике обычного пространства и логике любого разума – места нет. Если веришь и ждёшь, чима возвращается всегда. Я поднял архивы, я изучал биографии всех чима, оставивших хоть какой-то след в нашей истории, я наблюдал современников – с их согласия, разумеется. Я могу говорить, я знаю о чима много, больше, чем многие из нас. Они всегда возвращаются туда, где из любят и ждут.

– А если Сае попал в беду? – нервно спросила я, озвучивая самый страшный свой ужас. – Если – некому ему помочь? Если – совсем никто. Кроме нас…

– Если верить и ждать, то Сае вернётся, – убеждённо выговорил старый апарие. – Преодолеет любую беду и вернётся! Вот только вера должна быть глубокой и полной. Она должна быть настоящей. Как истинная любовь.

В словах старого апарие мне послышался упрёк: ведь Сае говорил мне тогда, чтобы я ему верила. А я усомнилась. И страшная паранорма-проклятие, чима, бросила его неведомо куда.

Я сомневалась и теперь! И ничего не могла с собою поделать. Мне просто было страшно. Любимый попал в беду, а я сяду и буду его ждать… ведь не получится же.

Воображение рисовало одну картину страшнее другой. Как мы спешим на помощь и опаздываем, не хватает лишь нескольких минут, а то и секунд. Сае сгорает, тонет, задыхается в вакууме. Возможно, прямо сейчас. А мы тут уговариваемся о том, как нам его ждать в его же родном доме…

Неопределённость требовала действий. Я не могла спокойно сидеть на месте в то время, когда любимый, возможно, погибал где-то там, в равнодушном Просторе!

Глава 28

На верхней площадке отведённой мне башенки гостевых апартаментов дул бесконечный ветер. Будь у меня крылья, он бы наполнил их. Но я не умела летать…

Я развернула силовую защиту площадки, была здесь ещё и такая. Апарие всегда заботились о тех, кто ещё или уже не мог летать: о детях, о пожилых, о бескрылых чужаках. Их здания всегда строились с расчётом на то, что не каждое крыло способно почувствовать ветер. И от этих принципов не отступались никогда, даже в посольской миссии, где по определению не могло быть ни детей, ни стариков, а чужих, в общем-то, можно было принимать в центральном зале и в комнатах, предназначенных для переговоров.

Рыжее солнце садилось в дымке испарений. Горы расходились в стороны, слева и справа, а впереди, за уютной долиной полноводная река множеством рукавов впадала в океан. Я помнила карту. Не в большое озеро несла свои воды река, и не в море, а в океан. За океаном стояли города-пирамиды самих тауронов и находились дипломатические миссии других народов.

Здесь цвело лето, вечное лето той части планеты, что отводилась для теплолюбивых гостей. Тауроны умели управлять климатом, причём не только целиком по всей планете, но и по частям, что было высшим пилотажем. Попробуй-ка, увяжи друг с другом все многочисленные климатические зоны так, чтобы соблюсти баланс и атмосферную динамику планеты не нарушить!

Я вытянула из сумочки неизменный альбом. Хотела нарисовать пейзаж, но получилось про Сае.

Я помнила, как ко мне пришло видение под ледяным небом Старой Терры. Повелительное чувство сопричастия к тому полёту навстречу свету и свободе. Вот только я не знала, долетел ли Сае до заветного выхода или же у него не хватило сил. Да, да, я знаю, знаю! Надо надеяться и верить, верить и надеяться, ждать… но я не могла. Мне хотелось куда-то бежать, что-то хватать, спешить на помощь, все мои чувства, паранормальные и обычные, вопили о том,

Но что делать, я не знала. Бежать! Куда? Спасать! Как?!

Я даже личную яхту поднять с планетарной поверхности не сумею. Да и нет у меня личной яхты.

Рука быстро двигалась над альбомным листом, заполняя чистую поверхность нервной прерывистой штриховкой. А потом подключилась паранорма. Линии дрогнули, смешиваясь в сплошное серое пятно, затем оно разошлось, распалось на составляющие – так, возможно, рождается Вселенная, быть может. Кто-то рисует её – вместе с нами и вместо нас… Линии сомкнулись и застыли. И я увидела…

– Нет! – прошептала я, пятясь.

Упёрлась спиной в небольшую полукруглую башенку, здесь находились панель управления силовой защиты площадки, зона активации мебели и сенсор вызова лифта.

– Нет же!

Лист выпал из моих рук и медленно опустился под ноги.

Сае на рисунке лежал в реанимационной капсуле. В серой, закрытой до самого подбородка капсуле, видно было только лицо, сомкнутые веки, запавшие скулы. Он умер или ещё умирал, и приборы, должно быть, отчаянно пищали, изо всех сил пытаясь спасти, удержать уходящую жизнь.

Если веришь…

Чима – это за гранью обычного разума. Если любишь и если веришь…

… веришь…

А я сомневалась снова. Боялась, почти теряла сознание от ужаса и верила в смерть, но не верила жизни.

И не было рядом доктора Хименес, чтобы вернуть меня в разум. Всё. Получила персонкод гражданина Федерации – дальше сама. Выросла, вылетела из родительского дома – пропала. Сама.

– Нет!

Страшный рисунок смялся, исчез в золотой вспышке паранормального выплеска.

Не было этого. Не рисовала я никогда любимого умирающим. Я нарисую его живым и здоровым… и только так.

Но когда я попробовала взяться за карандаш снова, он просто выпал из моих пальцев. И второй раз выпал снова.

А на третий раз сломался.

***

Мео привёз с собой мини-мастерскую. Он любил и умел работать руками и не представлял себя без дорогой сердцу работы. Чем ещё можно было заниматься в дипмиссии тому, кто не имел к дипломатии ровно никакого отношения.

Я рассматривала верстачок, множество непонятных приборов на нём и рядом с ним, и жалела, что Полина не видит. Полина тоже любила работать руками, и даже большинство инструментов смогла бы опознать наверняка. Физика обычного пространства одинакова на всех планетах под всеми солнцами, она перестаёт действовать только в пространственно-временных аномалиях вроде Кишок Носорога или же в поле паранормального воздействия. А в инструментах для огранки драгоценного камня трудно придумать что-то новое. Разниться будет лишь его исполнение: чем старше цивилизация, тем шлифовальный диск сложнее, тем чище и точнее работает.

Я спросила:

– Если я нарисую вас, не будете возражать?

– Конечно, нет, – улыбнулся Мео. – Рисуй, девочка.

Девочка. Язык апарие – интонационный, в том его и сложность. Одно и то же слово может иметь совершенно разные, порой прямо противоположные, значения, всё потому что его можно произнести несколькими различными способами. На письме интонация отмечается комбинацией волнистых линий. Уметь её читать – отдельная наука. Мео говорил «девочка» в значении – «жена моего сына, моя дочь». Проще говоря, по-человечески – невестка. Но слово «невестка» не отражает степень того родства, какое вкладывал в это слово старый Мео. Не просто жена сына. А ещё и дочь. Родная дочь. Апарие не делили детей на своих и приёмных, они лишь различали кровных, одной с родителем крови, и родных. Словосочетания «приёмный ребёнок» в их языке не существовало вовсе.

В жизни случалось по-всякому, например, отношение к детям-чима, возведённое в абсолют традиций. Но в те времена, когда складывался язык, к чима, по всей видимости, относились иначе.

Я нарисовала старого ювелира за работой. Сосредоточенный взгляд, острую складочку на переносице, поджатые губы, крылья за спиной, чтобы не мешали, – миг полного погружения в любимое дело. Паранорма придала рисунку глубину и неяркие краски – в мастерской царил полумрак, только над верстаком горело несколько точечных светильников, не оставляя теням ни единого шанса появиться и помешать работе.

Мео долго разглядывал рисунок.

– Приукрашено, как мне кажется… – сказал он с укором.

– Я – художник, – возразила я. – Я так вижу.

– Возможно, – он вдруг протянул мне свою работу, тяжёлый перстень с прозрачным камнем. – Возьми.

– Я не за плату рисовала.

– А я и не в уплату. Такие вещи не делаются одним днём; я работал давно, и давно же решил, что подарю подруге моего Сае. Возьми, кольцо не простое.

– Энерготрон? – я поневоле коснулась ладонью груди, где приятно холодил кожу подарок Сае.

– Усилитель.

Мне стало не по себе, таким уж тоном это было сказано…

– Профессиональная тайна нашего дома. Меня учили мой отец и мой дед, а их учили их старшие. Энерготрон создать могут многие, а вот усилитель – задача сложнее. Мне кажется, девочка, что тебе он вскоре понадобится. Ты ведь не из Детей Огня, твой дар – выше… и ему нужна распределяющая линза.

Ах, чтобы я ещё понимала, о чём говорит отец моего Сае! Распределяющая линза, знать бы ещё, что это такое, и зачем оно нужно…

– Это ведь алмаз? – спросила я, кивая на камень. – Очень большой…

– Это белый кристалл, вещество не из нашего мира. Их находят в разломах пространства-времени, в самых разных местах Галактики…

Я вздрогнула, вспомнив растопыренную вывернутую спираль, плывущую сквозь звёзды к одной ей ведомой цели. Кишки Носорога. Вырожденное пространство, искорёженное древним оружием. Наверное, не единственное в Галактике. Сложно представить, чтобы мирный ювелир летал туда за материалом для работы.

– Белый кристалл сам выбирает для себя руку, – продолжил Мео. – Он пролежал у меня в шкатулке много лет. И только перед нашей встречей я понял, что надо взять его с собой. Он сам захотел перейти к тебе, девочка. Возьми.

Я смотрела на перстень и чувствовала осторожную силу, живущую в камне. Не передать словами, потому что подключилось паранормальное зрение. Камень сиял в паранормальном спектре как сверхновая звезда…

– У нас, на материнской планете нашего народа, белый кристалл встречается в жерлах вулканов, спящих на дне, под толщей морской воды. Говорят, однажды они проснутся… Этот камень – оттуда. Его принёс мне мой Сае, после того, как побывал на дне Вечного Океана.

Я взяла перстень, и меня облило жаром, потом бросило в холод, затем всё прошло, но тело всё ещё потряхивало, как после удара электричеством. Кольцо легко наделось

– Спасибо вам, Мео, – тихо сказала я. – Я даже не знаю, как отблагодарить…

– Это подарок. За подарки – не благодарят.

И тогда я обняла его. В порыве чувств, как обняла бы старшего родственника. Отца, которого я не знала. Не считать же отцом адмирала Кострова, в самом-то деле! Да, одна из его клеток породила меня, но его не было рядом, когда я продиралась через кризисы своей нестабильной паранормы, а потом он и вовсе захотел меня убить. Он же знал! Уверена, знал. Не мог не знать!

Мео укрыл меня крылом на миг, почти так же, как Сае когда-то. Я в полной мере ощутила его любовь и поддержку. И надежду. Он очень надеялся, что я помогу ему вернуть сына.

Белый кристалл. В информе о нём оказалось крайне мало сведений. Пространственные разломы образуют три типа кристаллов – чёрный рубин, кровавый изумруд и белый кристалл, последний – самый редкий и самый ценный. Все три типа кристаллов умеют накапливать и распределять паранормальную энергию, высоко ценятся среди психокинетиков, вот только работать с ними умеют далеко не все, и, в основном, не в Земной Федерации.

А у меня их было теперь целых два. Изумруд подарил мне Сае, и он поглотил в своё время паранормальный выброс страшной силы, не позволив мне в момент кромешной боли развалить на атомы всё вокруг в зоне поражения. Сила белого кристалла выше, но в чём она проявляется, федеральный информ не знал. А спрашивать у самого Мео мне показалось не очень правильным: похоже, почтенный ювелир и сам толком понимал всех свойств камня.

Огранить его правильно – сумел, благодаря тайному знанию, передавшемуся в его семье от отца к сыну в течение многих поколений. А вот понять – не мог.

***

– Всё готово?

– Да, отец.

– Начинаем.

***

Я стояла на вершине башенки своих гостевых апартаментов и смотрела на заходящее солнце. Оно падало накосо за скальную гряду слева, большущее, оранжево-алое, в строчках перистых облаков. В обычном мире, не имеющем тотального климат-контроля, такие облака означали перемену погоды, вплоть до штормового предупреждения на следующие же сутки. Здесь никакому шторму не дадут разгуляться.

Все, кому нравятся шторма и прочий разгул стихий, отправляются в другие миры, на экстремальные сафари типа «Один на один с дикой природой». Где, к слову, вероятность погибнуть ненулевая. Впрочем, турист, проходя через арку портала, подписывает соглашение, по которому ответственность за свои жизнь и здоровье берёт на себя, и к фирме претензий никаких не имеет. Умер? Сам виноват…

Зловещий закат в багровых тонах теребил и теребил душу: что-то будет! Не зря мне вспомнились эти сафари на выживание. Их, эти сафари, иногда показывали в развлекалках, до которых сама не своя была Полина. Подозреваю, создатели развлекалок те сафари приукрашивали изрядно. Может, им тур-операторы, занимающиеся этим направлением, за рекламу приплачивали, не знаю. Уж очень легко там герои выпутывались из различных неприятностей, всё преодолевали, призы, если они предусматривались системой, – брали, домой возвращались на обеих ногах.

А здесь…

Я зябко обхватила себя ладонями за плечи. Хоть и стояла под защитным барьером, и ветер не мог пробраться сквозь него. А всё равно, холодом по позвоночнику катились одна волна за другой. Что-то будет. Что-то будет вот прямо сейчас…

Терминал тихо тренькнул в кармане. Пришло сообщение… странно. Никаких сообщений я сейчас не ждала – ни от службы доставки, ни от поисковых служб, от которых я ждала сведений о моём Сае. Поисковики отчитывались раз в десять дней, и последний раз отчёт от них пришёл вчера, разве что…

Разве только что они нашли!

Я поспешила вниз, и уже там, прямо в коридоре, поспешно активировала терминал.

Сначала пошла заставка информационной службы. Ну же! Ну! Быстрее!

А затем… Меня бросило спиной к стене и словно бы к ней приморозило.

Кадры. Картинка. Видео. Больничная палата, реанимационный модуль, и в нём, в нём, в нём… Я смотрела и меня накрывало безумным ужасом. Как будто ожила моя вчерашняя картина, зарисовка из блокнота, с умирающем Сае в больничной капсуле. И ведь это же я, я, я своими руками, сама, нарисовала сама… с паранормой своей необычной и нестандартной, будь она проклята!

«Когда с тобой рядом живёт чима, слишком многое приходится отдавать на откуп вере, – говорил мне отец моего Сае. – Разум здесь бесполезен и даже вреден, от разума в вопросах веры всегда одни лишь неприятности. Надо верить… и не сомневаться ни на один миг. Как я верю в то, что сын мой всегда возвращается, и так оно потом и случается в действительности. Так и ты верь в то, что найдёшь своего мужчину, девочка! Если веришь и если любишь – возможно всё!»

Я поначалу даже не восприняла звук страшного сообщения…

Смотрела на кадры, видела Сае – боги Галактики, он живой, живой, живой, пусть даже раненый, пусть даже и в капсуле, главное – живой и он нашёлся!

А голос совершенно недвусмысленно велел мне срочно покинуть локальное пространство Мнараллы и лететь на Скиннерву… боже, где это?! Лететь на Скиннерву в одиночку. Никого с собой не брать. Никому не сообщать. Если я хочу застать своего ненаглядного в живых.

Сае попал в беду. Он в плену. Его насильно держат в анабиозе!

Потому что никогда он не стал бы сотрудничать с негодяями добровольно.

Сообщение стёрлось. Само по себе. Должно быть, в нём был заложен таймер. Мне дали время ознакомиться с посланием, испытать потрясение, утратить разум на какое-то время – а собраться с мозгами и скопировать видеосообщение, да – не дали. Тот, кто составлял его, хорошо меня знал. Всё было рассчитано до секунды.

Я с размаху села на пол прямо там, где стояла. Схватилась за голову, еле сдерживая рвущийся из меня крик. Сае в плену! У каких-то негодяев. Которым зачем-то нужна ещё и я. Зачем? Почему? Для чего?!

Что же мне делать теперь, что делать, что?

***

Скиннерва – соседнее с Тауроном локальное пространство. Один прыжок на рейсовом. И так удачно, рейсовый сейчас стоит на дальней пересадочной, если потороплюсь прямо сейчас – успею.

А не успею, надо где-то искать яхту. Точнее, хозяина яхты, который согласится перебросить меня на Скиннерву. Или я что-то не понимаю,

Для личного транспорта один прыжок в соседнее локальное пространство ничего не значит. Но с какой стати владельцу яхты работать извозчиком для незнакомой девчонки?

Только рейсовый. Других вариантов нет.

Высокотехнологичные, хорошо обустроенные миры вроде Аркадии или Таурона прекрасны тем, что практически всё можно сделать или получить в автоматическом режиме, общаясь исключительно с нейросетями. А ещё здесь есть скоростные переходы с планетарной поверхности сразу на орбитальную станцию. Состояние моего счёта позволяло пользоваться такими проходами пять стандартных лет, если не больше.

Рейс на Скиннерву уходил через двое суток.

Успею.

Собралась я быстро, точнее, вовсе не собиралась. Кинула в сумочку – обычную, через плечо, с гравизамком, неизменный альбом, пару карандашей.

Попался на глаза «костерок». Мини-плазмоган, его я приобрела ещё на Старой Терре, в рамках курса по самообороне. И как же живо вспомнилась характеристика тренера: «гражданская бестолочь»…

Но Сае ведь похитили вовсе не для того, чтобы угощать меня кофе с имбирными пряниками!

Я проверила заряд, как учили. Полный… в кого бы я стреляла до сих пор… даже в тир с «костерком» не успела наведаться, хотя на хайланере тир наверняка был, причём не один. Надо было пристроить кобуру на теле – на ноге или предплечье, по всем правилам. Чтобы успеть выхватить вовремя. Но я просто сунула оружие в сумку. Успею! До Скиннервы надо ещё добраться.

Догадаться о том, что меня могут перехватить раньше появления на Скиннерве, я не смогла.

Глава 29

GVS, дальняя пересадочная станция Мнараллы, впечатляла своими гигантскими размерами. Информ сообщал о тысяче действующих пересадочных гейтов, о сотне находящихся на профилактическом обслуживании и о сорока строящихся. Не зря сюда так рвались в прошлом всевозможные враги Земной Федерации: захват транспортной системы – первоочередная задача в войне с галактическим государством. Без дальнодействующей транспортной сети это уже просто кучка разрозненных планетарных локалей, не способных сколько-нибудь серьёзно укусить.

Отсюда, в ожидании капсулы причалу с транспортником на Скиннерву я отправила сообщение Мео. Апарие – деликатны и вежливы между собой и с теми, кого считают своими. Мео никогда не стал бы беспокоить меня зря, но он всё равно узнал бы, что я покинула планету, так или иначе. Надо было отправить сообщение ещё раньше, но я слишком спешила. Боялась опоздать на уходящий к Скиннерве транспорт.

На основном языке апарие благодаря долгим беседам с отцом моего Сае я говорила уже намного лучше, чем раньше, когда покидала Старую Терру. Апарие – раса в Федерации новая, даже не входящая в состав. Их язык знают, в основном, ксенологи, обеспечивающие контакт с ними, и такие, как я, случайные знакомые. Стоило подстраховаться, чтобы посторонние уши не услышали.

– Простите меня, пожалуйста, Мео. Я вынуждена срочно улететь на Скиннерву, прямо сейчас. Я не могу рассказать всего, но если всё получится, то я вернусь на Мнараллу вместе с Сае.

Зелёный мерцающий огонёк на экране. Сообщение ушло. И только тогда я хлопнула себя по лбу: забыла выставить наивысший приоритет! Без красной галочки «срочно!» сообщение будет идти до дипмиссии пару часов, если не больше. Связь мгновенна, но она не является непрерывной. Все личные послания собираются в пакеты, и отправляются единым импульсом. Приоритет – у военных, спецслужб и медиков. И у срочных.

Пришлось повторить. И отправить вдогон с нужным приоритетом.

… Он возник передо мной так внезапно, что я, ещё не успевшая толком переключиться с экрана почтовой службы на окружающую реальность, едва не сбила его с ног.

– Тэф?! – искренне изумилась я, узнав недавнего попутчика по дороге на Мнараллу.

Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул, так, что моя голова мотнулась, как детский воздушный шарик:

– Что ты здесь делаешь, дура?!

Я дёрнулась – бесполезно, руки у него оказались как гравитационные тиски.

– Убирайся отсюда, – Тэф с силой оттолкнул меня, и я едва не упала, удержалась на ногах каким-то чудом. – Возвращайся к своим крылатикам, немедленно же!

– Не командуй мной, – тихо сказала я, поднимая ладони.

Так учили на курсах самообороны. Если ты – психокинетик, то можно сгенерировать слабое – на сильное энергии хватит только у тренированных бойцов Альфа-Геспина – силовое поле. Оттолкнуть неприятного типа, лезущего в твоё личное пространство – самое то.

Никакого страха не было. Слегка тряхнуло пришедшей мощью: кажется, воздействие будет не такое уж и слабое, но разбираться некогда.

– Ну-ка, пошли, – коротко приказал Тэф. – Пошли со мной, засуну в обратный челнок до Мнараллы! Сейчас же.

– Отстань от меня, – потребовала я. – Отцепись!

Холодная злость встряхнула меня. В похожей ситуации я ударила не задумываясь, на одних инстинктах и – страхе. Сейчас я чётко знала, что делаю, как и почему, а страха не осталось ни капли. Короткое движение ладонями вперёд, толчок с паранормальным выхлестом. Я думала, Тэфа отбросит назад на несколько шагов, и мне хватит времени развернуться и сбежать, я даже примерно представляла себе куда – в шахту межуровневого силового лифта, любую, на выбор. За спиной их было восемь слева и восемь справа, вокруг каждой горел зелёный ободок, то есть, они были свободны все.

Но Тэф пролетел спиной вперёд метров десять, не меньше. Его влепило в декоративный выступ, с экраном информационной службы пересадочной станции. По нему Тэф и сполз вниз, и на мгновение меня облило ужасом: убила. Но паранормальное зрение отвергло и этот страх: угрозы жизни не возникло никакой, аура Тэфа сияла теплом… и вызвала в памяти очень знакомый отклик.

– О, девочки!

– Привет, девчонки!

– Познакомимся?

Да нет же! Да не может быть! Я пятилась, не замечая ничего вокруг, и энерготрон, подаренный мне моим Сае, наливался теплом, блокируя неконтролируемый паранормальный выплеск.

Тэф. Стефан. Могла бы догадаться! Стефан Костров. Тот самый парень, который рвался познакомиться со мной и Сае, приняв нас обоих за девушек. Тот, кого ударил мой страх и выжег ему пиронейронную сеть, лишив контроля над паранормой. Тот, чей отец хотел меня убить, отомстив таким образом за калечащий удар по его сыну.

Стефан Костров. Сын моего отца. Мой брат.

Он же сам прямо объяснил тогда! В Кишках Носорога время идёт иначе. Закручивается спиралью, уходит назад, вбок и вперёд, становится дробным. Он повзрослел – там. В изломанном пространстве, куда увёз его отец, скрываясь от правосудия.

– Стой! – крикнул он.

Встал на одно колено, упираясь

– Стой! Не дури!

Я не стала дожидаться, когда он встанет вертикально и на обе ноги сразу. Справится он со мной или не сможет, как тогда, на Аркадии, я не знала и не собиралась проверять. Я отскочила назад, развернулась и нырнула в лифт, на уровень вниз, оттуда сходу перепрыгнула в другой лифт, и на два уровня вверх, и там снова перебежала на другую лифтовую площадку, для горизонтальных перемещений. И так петляла до тех пор, пока не обнаружила себя в какой-то безлюдной совсем зоне, всего с четырьмя лифтовыми шахтами на площадке. За мной никто не гнался. Не кричал мне вслед. Даже не стреляли.

Я перевела дух и пошла вдоль стены. Сплошной, от потолка до пола, экран транслировал стрим с внешней системы видеонаблюдения станции: обычная для космических хабов практика.

Космос на периферии планетарной системы Мнараллы почти так же ярок, как и у нас на Аркадии. Звёзд и пылающих туманностей так много, что для черноты, как на Старой Терре, не хватает места. Протяни руку и окунёшься в огонь. В какой-то момент перестали держать ноги. Я села прямо на пол, обхватила коленки руками, и стала бездумно смотреть на звёзды.

Само по себе включилось паранормальное зрение. Мир плыл сквозь штормовые горбатые волны, но золотая лестница так и не проявилась. Дули безжалостные ветры, потоками срывая с гигантских волновых вершин звёздную пену. Мне захотелось нарисовать их, я вынула из кармана неизменный блокнот-альбом.

Он открылся на лице Стефана, которое я нарисовала тогда на Аркадии-Орбитальной. Он был там! Он пришёл туда за мной! Но меня берегла Анна Жановна, надо мной висел телепатический надзор инфосферы, и тогда младший Костров ничего не смог со мною сделать.

Что ж, дотянулся – теперь.

Но кем же он стал, мой брат не только по генетической линии, но и по биологическому родителю? Тэф тогда, на хайлайнере, не излучал угрозы… и вёл себя приемлемо. С Аркадией не сравнить. Что говорило лишь об одном: он научился хорошо притворяться.

Не ради игры в красоту, как Полина. Ради чего-то другого.

Понять бы ещё, ради чего…

– Капитан Снежина! Донесение и командный пакет.

…

…

…

– План-перехват. Операция «Песок». Поехали!

***

Я, наверное, долго бы там просидела, разглядывая звёзды. Со мной до сих пор такое иногда случалось. Анна Жановна говорила что-то про инерцию мышления. Вот, оно и есть. Раньше, когда возникало какое-нибудь событие или впечатление, особенно сильно цеплявшее эмоции, оно словно бы перегружало мозг. Я замирала и могла провести в таком состоянии много времени, мысли словно бы выключались совсем, память тоже шла вскольз, не откладываясь в привычные образы. Теперь, вспоминая прежнюю жизнь с точки зрения непрерывного разума, я понимала, насколько такая особенность мешала мне полноценно жить.

Рисовать – не мешала. А вот принимать решения и просто жить, как все живут в Галактике, – да.

Спас календарь в терминале. Я внесла туда предупреждения по времени, чтобы не опоздать на рейсовый к Скиннерве, и вот первое пошло, напомнив о себе тихим, сверлящим звуком. Звуки, помню, мы тогда с Полиной на пару подбирали. Чтоб и спящего разбудило, что уже говорить о задумавшемся!

Я посмотрела на активировавшийся экран. Пока ещё некритично. Но шевелиться уже пора!

Я вызвала карту пересадочной станции, определилась с тем, где нахожусь. Не так уж и далеко, но это если по прямой. По факту же – возвращаться к лифтам и выписывать круговые кренделя. Оценочное время – два часа десять минут. И да, маршрутница предполагала двигаться пешкаробусом, то есть, ножками. Уж в такое место я умудрилась прибежать, что отсюда общим транспортом не выехать – места посадки слишком уж далеко и не в той стороне, в какую мне надо.

– Найти максимально короткий маршрут, – отдала я команду терминалу.

И он нашёл. Я внимательно рассмотрела пунктирную – подошвами! – дорожку через полуслужебные (доступные для посторонних, но малоизвестные большинству прибывающих на станцию транзитников) переходы, лифты и лестницы.

Сорок две минуты.

Пойдёт.

Я спрятала терминал и пошла вдоль стены-экрана.

Мне никто не попался по пути. Никаких жилых кварталов, только проходы через обслуживающие зоны – не раз мне попадались непрозрачные сомкнутые двери со строгими надписями на эсперанто и тауронском: «посторонним вход строго воспрещён». Иногда попадалось сурово-шутливое: «Проходите? Проходите мимо» или «Не нужна голова? Вставляй сюда!». Наверное, местных раздражали праздношатающиеся транзитники, не знаю. Тауроны очень похожи на нас, людей, и чёрный юмор уважают, разве что – все поголовно рыжие разной степени интенсивности: от почти белых волос до очень тёмных.

Я вышла в небольшой шлюз, со служебными лифтами, за ним уже находился принимающий зал причала, на котором стоял транспортник до Скиннарвы. Но едва я перешагнула через плёнку слабенького силового барьера, разделявшего две зоны, как ко мне подошли двое. Оба люди: у тауронов характерные носы, прямые, от самой переносицы, губы другие и волосы носят распущенными до плеч. Оба мне не понравились сразу. Ни кототкими стрижками, не скрывавшими форму черепа, ни взглядами, ни тем, как руки держали у пояса. Оружие у них есть, вот что. И они его не показывают, словно у них лицензии на него нет.

Спина мгновенно взлипла холодным потом: «костерок», свою единственную защиту, я держала в сумке, а сумка болталась на плече – ничего я не успею. А если даже и успею, то вряд ли попаду. А если и попаду – немыслим каким-нибудь образом! – то не остановлю. Их разве что только коллапсар остановит, а больше ничто.

– Куда спешишь, красивая? – с улыбкой спросил один из них. – Давай проводим, пока не заблудилась!

Второй просто шагнул вперёд, протягивая руку.

Я попятилась, упёрлась спиной в стену, поневоле зажмурилась. Мир вокруг сжался и зазвенел, время остановилось: паранорма рвалась из-под контроля, и я еле держала её. Она же всё тут развалит, всё! Сколько людей погибнет… это же космическая станция, она не такая прочная и крепкая, как планета, здесь достаточно серьёзного повреждения обшивки и большому сектору и всему живому в нём – конец!

Перед внутренним взором вспыхнуло множество нитей, как паутина. Это включилось паранормальное зрение. Сейчас они размотаются совсем, их кончики исчезнут в бурных волнах навсегда, а виновата буду я, снова я…

Сверху словно молния хлестнула – да прямо по лицу того, кто хотел меня схватить! Крылом. Завораживающе красивое движение, в полёте, уже

– Беги, дочка! Беги!

Время прыгнуло вперёд: я узнала Мео, отца моего Сае. Как он оказался здесь?! Когда успел?

– Беги!

Но негодяев оказалось не двое. Их было трое, и третий уже спускал из мини-плазмогана смертоносную мощь. Я не раздумывая шагнула вперёд, принимая на себя безжалостный огонь. Как учили на курсах самообороны. Мой тренер гордилась бы мною: я распределила заряд чётко по инструкции, хотя этот приём мне всегда не очень хорошо давался.

– Мео! Вверх!

Старый апарие прыгнул в воздух. Время снова замедлилось, показывая его полёт навстречу смерти, новому выстрелу, до которого я уже дотянуться не могла. И тут что-то разорвалось у меня в голове. Мир рассыпался в труху и исчез, все мои чувства замкнуло.

И наступила темнота.

***

Сначала проявились блики. Большими скобками, как будто потусторонный свет упал на гребни огромных волн, беззвучно шедших сквозь меня куда-то мне за спину. Обернуться и посмотреть, где заканчивая мёртвая призрачная зыбь я не могла.

Я держала в руках белую нить, и не хотела отпускать её, а она тянулась сквозь пальцы и пропадала в волнах, и я знала, что ведь не удержу… не хватит меня надолго.

Сон не сон, безвременье, страшный кошмар, вызванный разбалансированной паранормой… В человеческом теле не так уж и много органов чувств, и воспринимать паранормальный спектр мы можем лишь ограничено. Он раскладывается на стандартное для человека восприятие: зрение, слух, тактильность, вкус… Большая часть приходится на зрения. Так называемые визуализации, если говорить терминами целителей.

Волны, нить, сухой жаркий ветер, кислый привкус на губах – всё это было проекциями, искажениями того, что на самом деле происходило со мной.

А происходило то, что я держала в руках жизнь Мео и не хотела её отпускать. Только это имело значение, ничего больше. Только это!

Не надо было мне посылать ему сообщение! Он сразу понял, что я попала в беду. Бросился спасать. И угодил в лапы смерти сам. А я… сколько я просидела тогда перед тем экраном со звёздным небом? Достаточно долго, чтобы Мео добрался с Мнараллы до дальней пересадочной станции. Даже через скоростной портал с поверхности планеты на орбитальную, а оттуда – на личной яхте времени ушло бы несколько часов.

Несколько часов и ушло, судя по всему.

И сколько их уйдёт сейчас!

Я слишком хорошо знала, во что обойдётся мне нынешнее состояние. В прежней жизни оно забирало у меня не один десяток дней. Потому-то доктор Дженкинс и говорил мне, что я со временем не дружу. Подружишься тут, если почти постоянно существуешь вне любого времени!

И если в прежней жизни я находилась у себя дома, и телу моему ничто не угрожало, то здесь оставшаяся за чертой внешняя часть мира прямо таки кричала об угрозе. Но я не могла позволить себе отвлекаться. Я держала нить жизни отца моего Сае, и знала, что если упущу – никогда потом себе не прощу, ни за что, чем бы ни обернулось это дурацкое похищение, кто бы ни вздумал его устроить...

А потом… будто чьи-то ладони подхватили под руки… и переняли драгоценную ношу… не могу объяснить! Для ощущений и чувств паранормального спектра не хватает слов, даже и до сих пор, спустя восемь веков развития паранормальной физики учёные ещё не все слова нашли.

Напряжение схлынуло. Я поняла, что Мео – помогут без меня. Спасут или нет, ещё не факт, но помогут. Я сделала всё, что могла, больше от меня ничего не зависит.

И снова сознание уплыло в черноту.

– Что это, Полина?

– Виртуальная галерея искусства докосмической эпохи Старой Терры. Тебе понравится, ты же художник!

– Но это же просто чёрный квадрат…

– Нет, ты смотри, смотри.

– Сколько мне смотреть?

– Пока он в ответ не начнёт разглядывать тебя.

Когда чёрный квадрат смотрит тебе в душу, по другому воспринимаешь однажды увиденное целую вечность назад на Старой Терре. Не просто квадрат, чёрный на белом, непонятная выходка давным-давно умершего художника, который так и не дождался эпохи звездоплавания. Он был паранормалом, этот художник, хоть и скрытым, ведь тогда Института Экспериментальной Генетики ещё даже не существовало даже в проекте, иначе никогда бы не создал чёрную геометрическую фигуру на белом поле именно такой, будоражащей умы сквозь столетия.

Когда попадаешь в центр урагана, стронувшего когда-то лавину событий, одним из которых стало твоё рождение, то чёрный квадрат словно бы сам собой прыгает в твою душу и растопыривается там всеми своими углами – до боли.

Денис Костров, в прошлом адмирал, а ныне – беглый преступник, был сумасшедшим. Странно и страшно видеть настоящего психа не на экране очередной развлекалки, а в жизни, причём в нескольких шагах от себя.

Почему-то безумца всегда видно сразу. Седые волосы, хоть и коротко стриженые, а всё равно лежат как-то неряшливо, клоками. Дёргающийся в нервном тике уголок рта, возрастные складки от носа к подбородку. Прогерия всё-таки зацепила его, Анна Жановна не ошиблась, но старший Костров каким-то образом сумел если не остановить, то существенно замедлить её. А ещё у него был совершенно нестерпимый взгляд. Глаза навыкате, как будто человек увидел что-то ужасное, а пережить этого не смог. И так оно и осталось, печатью на некогда красивом и мужественном лице.

За его спиной стоял Тэф. С совершенно каменным выражением лица. И сразу как-то стало видно, что он – сын Дениса Кострова, хотя и без фанатичного огня во взгляде. Но одно и то же лицо, с поправкой на возраст.

Горло сдавило. Ты же летел со мной в одном транспортнике на Мнараллу. Ты заранее всё знал, брат? Знал, не мог не знать. И теперь я здесь, перед твоим съехавшим по фазе папашей.

Я дёрнула ворот, воздуха не хватало. Пальцы наткнулись на ошейник, и это сразу же было замечено.

– Зря стараешься. Это тебе не просто удавка, это – шоулем, усмиритель паранормы. Ни на что ты теперь не годишься, тварь. Зубы есть, а яд пропал.

Короткий злорадствующий смех прозвучал слишком уж жутко. И голос… Раз услышишь, уже не забудишь. Хорошо поставленный командирский голос, но с визгливыми нотками сумасшедшего. А я вообще где сейчас? Не в виртуальной ли развлекалке с максимальным приближением к реальности? Не бывает в жизни таких лютых безумцев. Они – плод воображения авторов развлекательного контента! Я сейчас выйду из виртуала. Вот прямо сейчас…

– Знаешь, что это, дорогая моя?

Там находился пост управления кораблём. Рубка, как иногда ещё говорили. Несколько пилотских ложементов, тактические экраны, а за ними – экран, транслирующий в реал-тайме изображение с внешней следящей системы корабля.

Полосы огня горели на экране – вместо привычных звёзд. Тёмные вставки обычного пространства чередовалась с пылающим пламенем пространства искорёженного, выломаного, превращённого древним оружием в непостижимую структуру, где время идёт во все стороны сразу и даже дробится на части.

Я нахожусь на корабле безумного адмирала Кострова. Корабль находится в Кишках Носорога. Вот ещё почему сбоит моё паранормальное чутьё, а не только от одного лишь ошейника.

– Ловушка, – любезно объяснил мне безумец. – Захлопнули её военные формирования на подсосе у Альфа-Геспина: все выходы перекрыты. Но нет такого замка во Вселенной, к которому не подошёл бы свой ключик. И этот ключик – ты!

Он ткнул в меня скрюченным пальцем. Я поневоле отшагнула назад и упёрлась спиной в своего конвоира. Тот равнодушно толкнул меня обратно. Ладонью между лопаток, судя по ощущениям. Хорошо ещё, что не дулом плазмогана. Впрочем, мне-то какая разница. Теперь-то.

Я по-прежнему не очень понимала, кто я и где нахожусь. Паранорма, не находя выхода, сгустилась тяжёлым облаком и словно бы пропитала сыростью моё сознание. Я не могла понять, как мне реагировать, что делать, а главное, зачем. Какой смысл разговаривать с сумасшедшим? Он не услышит, потому что слышит сейчас только себя и упивается исключительно собой же. Настал его час. Ничего не упустит.

Страшно?

Нет, с удивлением осознала я, ничуть не страшно.

Я здесь не за тем, чтобы бояться.

Зачем же тогда ещё? Этого я не знала и не умела пока понять.

– А сейчас – прямой эфир, – язвительно сообщил Костров, отдавая команду.

Экран послушно мигнул, убирая огонь небесной сферы. В рубке стало светло, ушёл полумрак, характерный для работы экранов, транслирующих внешнюю картинку.

– Ну, давай, расскажи любимой мамочке, как тебе хорошо!

Глава 30

Между мной и бывшим адмиралом соткалось большое голографическое зеркало. Мгновение, и на нём проявилось изображение.

Какое-то помещение… ложементы, пустые или нет, не поймёшь, рядами. Рубка управления большого флагмана, такая же, как и здесь, может, больше! Мама где-то на задании. Куда послали. Я вдруг поняла, что не знаю толком, чем именно занимается мамина группа. Что она вообще такое. Частная военная компания «Снежный ком», всё так, но официальное название мало что говорило. Все частные военные компании имели аккредитацию от Альфа-Геспина и, в общем-то, работали на него. Там, куда нельзя было послать официальную армию. А назывались эти кампании как-нибудь нейтрально, настолько нейтрально, что по названию ни за что не догадаешься, что это – военная сила. «Снежный ком», например. Или «Пианисты Розы Морозовой». Разве же это ужас?

По тому, как мама напряглась, увидев меня, я поняла, что не запись, а действительно, сеанс прямой связи. Прорва энергии. На таком расстоянии, да ещё практически изнутри пространственно-временной аномалии, на внешних её слоях, где ещё можно существовать без риска отправить себя обратным ходом времени… куда-нибудь. В детство. Или во что-нибудь похлеще. Я до сих пор не могла представить себе пространство с дробным ходом времени и внезапно поймала себя на мысли, что неплохо бы посмотреть на него.

А если посмотреть нельзя, то хотя бы нарисовать.

– Мора, – рык Кострова содержал в себе ликование, которое он даже не думал скрывать. – Полагаю, теперь ты довольна. Хочешь получить назад дочурочку целой и невредимой? – он особенно подчеркнул слово «целой».

Прозвучало с особой злобой. Я в очередной раз поразилась тому, какую мерзотную ненависть этот человек испытывал не только ко мне, но и к моей маме. Сколько же в нём безумия… Пытать будет, наверняка. Бить. Не за тем, чтобы вытащить из меня какие-то сведения – какие тайны, что я знать-то могу в принципе?! А просто так. Ради своего извращённого удовольствия, и чтобы причинить боль маме. Как все злодеи поступают с пленными во всех развлекалках. Не то, чтобы мне стало страшно, – я вообще как-то резко поглупела от ужаса происходящего, мозг не вмещал в себя внешнюю угрозу, отталкивал её, отрицал, – но холодок по спине прошёл.

– Отзывай своих ищеек, Мора. Немедленно. Снимай наблюдение над выходами. Над всеми выходами, и я не шучу.

Загнали тебя в ловушку, Костров. Понимаю. Ты же вне закона, мой неожиданный отец. За твою голову назначена награда. А у мамы не официальное подразделение, частное. Деньги им нужны всегда. А поимка всяких ублюдков как раз в их компетенции и входит. Вот только родственного сочувствия нет никакого. Ты же давно в бегах, за тобой же давно охота идёт, тебя кропотливо выслеживали в течение многих дней, и вот наконец-то обложили, как зверя на охоте. А жить хочется, очень хочется. И случай такой подвернулся, одна там дурочка сама в пасть прыгнула.

А есть ли вообще у него мой Сае? Может быть, в том сообщении мне - прислали лишь подделку, картинку, искусственно воссозданную графической нейросетью? Вот когда облило ужасом с головы до ног!

Какая же я была дура! Я никому не сказала, куда сорвалась из дипмиссии апарие, отправила только сообщение Мео. А тот бросился меня выручать, и тоже никому ничего не сказал, уверена. Потому что спешил помочь мне! Он ведь не военный, он – ювелир. А транспортные службы в таких высокотехнологических мирах, как Мнаралла, никогда не задают никаких лишних вопросов. Если на персонкод не наложено полицейской нейросетью ограничение. Но откуда такое ограничение у почтенного апарие, не успевшего совершить никаких противоправных деяний в пространстве Таурона?

Все эти мысли прошли сквозь меня как вода сквозь пальцы или время через песок, – в одно биение сердца.

Мама молчала. Смотрела на меня с экрана, и молчала. Я подумала, что Костров не знает, что между мной и мамой произошло. А потом поняла, что мамин взгляд не об этом. Я была её дочерью всё равно. Как для Мео остался сыном ребёнок-чима, которого все законы апарие требовали оставить на произвол судьбы, так и я для мамы оставалась дочерью. Со всеми отсюда вытекающими.

Костров за ворот подтащил меня ближе к экрану, не особенно заботясь, какие следы оставят на мне его клещи.

– Ну-ка, давай, жалуйся своей мамочке, дрянь. Умоляй её забрать тебя отсюда поскорее и вытереть тебе сопельки. Ну же! Подсласти пилюлю доблестному капитану Снежиной!

У мамы

Я посмотрела в бешеное лицо Кострова. В его безумные глаза, из голубых ставшие белёсыми. Сколько ненависти… и безумия.

Мой биологический отец.

Угораздило же меня родиться его кровной дочерью.

– Работай, мама, – сказала я твёрдо, не обращая внимания на сумасшедшего. – Не слушай его. Работай!

Я не поняла, как и чем он ударил меня, не увидела самого замаха. Боль расколола голову на две части, а когда я смогла наконец-то собраться, никакого экрана уже не было и рубки управления не было. Пока я была без сознания, меня отволокли в место, которое, пожалуй, можно было назвать камерой. Два метра на два и в высоту два. Туалет – дырка в полу с ультразвуковым очищением. Никакой мебели вообще. Тусклое желтоватое освещение из панелей под потолком, одна из панелей противно мигала и в такт её миганиям проходила волна боли в голове.

Я попыталась дотронуться до лица, и от новой вспышки боли меня едва не стошнило. Осторожно прикасаясь к лицу кончиками пальцев, я всё-таки определила повреждение, через паранормальное восприятие тоже.

Раскалённая полоса раны шла ото лба через глаз по щеке вниз, до самого подбородка. Глаз не открывался, но, похоже, уцелел, а может быть, и нет, не понять. Целительский минимум не позволял определить точнее, и ещё эта удавка на шее мешала. Усмиритель паранормы. Шоулем. Название было знакомым, но я никак не могла вспомнить точнее, откуда оно и что обозначает.

Эх, знать бы заранее, тщательнее подготовилась бы! Сейчас сама бы себя вылечила. Правда, с определённого этапа обучения требуется оформлять свою паранорму как целительскую, а это накладывает определённые строгие ограничения…

Меня хлестнули энергоплетью. Скорее всего, на минималках, иначе бедная моя голова треснула бы напополам, как керамический кувшин. Увидела ли мама, как я теряю сознание? Наверное, да. Костров ненавидел, прежде всего, мою маму, а меня уже потом, хотя его ненависть в обоих случаях оставалась запредельной. Вот он и хотел причинить боль нам обеим.

Страшно и странно. Что должно было случиться, чтобы человек настолько обезумел? Мама могла его задеть профессионально, но, с другой стороны, он же был адмиралом локального пространства Аркадии! А маму носило по всей Галактике, куда пошлют. Они редко пересекались, если пересекались вообще. Даже и на планете: Аркадия большая, вполне можно разъехаться по полушариям даже, одному на юг, другой на север. Уверена, так оно и было, просто Костров-младший в Алополянске оказался случайно. Ведь именно из северного полушария можно было посмотреть на вспышку умирающей звезды, за тем младший Костров с приятелями и прилетел, скорее всего…

Нет, я не могла понять, почему старший Костров ненавидел маму! Что с ним случилось, и почему с таким грузом в душе он добрался до высокого адмиральского поста, я не знала и не хотела знать.

Ненависть же ко мне как раз легко объяснялась: я ударила его сына, на которого он, очевидно, возлагал большие надежды. Бессознательно почти, и он виноват во всём сам, но удар был, не поспоришь. О, если бы я могла вернуться в тот день и прожить его иначе!

Я бы не потащила Сае смотреть на небо. Я вообще тогда осталась бы дома!

Если бы да кабы. Нынешний ум да в те бы мозги.

Как мне выбраться отсюда? Как найти Сае, если он всё ещё здесь?

***

Не знаю, сколько прошло времени. По ощущениям – очень много, но верить себе я не могла. Я успела привыкнуть к боли, а может, всё же сумела умерить её до приемлемого уровня, не смотря на блокиратор паранормы. Он, кстати, поглощал мою силу не полностью. Паранормальное зрение осталось при мне в полной мере.

Гигантские волны, шагающие за горизонт. И где-то там, очень далеко, узкая полоска оранжевой зари. Раньше её не было, теперь появилась…

Стена напротив слабо зеркалила, с металлическим отсветом. Отразить меня во всех подробностях она не могла. Я видела только лишь силуэт: голова, тело, ноги… И острый колкий огонёк на пальце.

Кольцо, подаренное мне Мео! Как говорил почтенный ювелир? Белый кристалл. Камень, который можно добыть только в пространственных разломах. Вернуться из разлома не каждый может, а чима – это всё-таки больше паранорма, чем проклятие, и Сае, со слов отца, иногда привозил ему такие камни. Вместе с рассказами, где побывал.

Если любишь и веришь, чима возвращаются всегда. Возвращаются туда, где их любят и ждут. Преодолевают любые, вопреки всему, обстоятельства.

Ах, как же мне хотелось верить! Но я пропала сама. Куда Сае возвращаться? Не сюда же. Не в гнусный каземат на корабле съехавшего с ума бывшего адмирала Кострова, да ещё в пространственно-временной разлом. Идеальное место для пряток, как подумаешь. Выходы мамина компания перекрыла, но внутрь соваться вряд ли кто будет, очевидно же.

Камень сиял. Я посмотрела на руку и удивилась: кольцо как кольцо, без всяких эффектов. А в слабеньком отражении на стене – будто сверхновая.

Может, это не отражение вовсе? А выход в паранормальное поле. В ту среду, где возможно воздействие…

Доктор Хименес объясняла азы, они входили в целительский минимум, обязательный для всех носителей психокинетических паранорм. Правила первой помощи. Простенькие поверхностные коррекции, позволяющие раненому дожить до приезда врачей…

Я тихонько подползла к стене. У меня отобрали сумку, вместе с карандашами, блокнотом и «костерком». Но рисовать ведь можно и пальцем. И пусть на гладкой поверхности не останется ни следа, паранормальному воздействию отсутствие внешних проявлений не помеха.

Сначала я нарисовала Стефана Кострова. Его лицо менялось от встречи к встрече: на Аркадии – юная физиономия балбеса, привыкшего нравиться девочкам, на аркадийской Орбитальной – мрачный огонёк в глазах, отсвет отцовского безумия, на хайлайнере – уверенный в себе молодой человек, старше и спокойнее. На тауронской пересадочной станции – искажённое яростью лицо «что ты здесь делаешь, дура!». И здесь, у отца за спиной, мрачный напряжённый взгляд, застывшие скулы, плотно сомкнутые губы… Старше аркадийского юнца лет на десять, если не больше.

Кишки Носорога. Пространственно-временная аномалия, где время идёт вразнос…

И заверить бы своей подписью, чтобы больше не изменялся, но, как и на Старой Терре, рука дрогнула. Рано. Пока ещё рано.

И у него есть толика моего дара, поняла я. Несмотря на утраченную навсегда способность управлять огнём, положенную любому пирокинетику. Только Тэф эту часть своей паранормы подавляет, потому что она его страшит. Наверняка в детстве он тоже любил

Вторым я нарисовала Дениса Кострова. Его безумие, бешеный взгляд, застывшее, перекошенное лицо, как будто он пережил какую-то травму или болезнь. Прогерия, вспомнила я диагноз доктора Хименес. Проявилась вместе с началом моего лечения. Он её как-то успел остановить, раз до сих пор жив, но и пострадал же при этом сильно. Я вспоминала сводки новостей, где он упоминался. Сае тогда просматривал их, и я посмотрела потом тоже. Здесь отличий было в разы больше, чем между аркадийским Стефаном и нынешним Тэфом.

Постарел. Обезумел. Стал чудовищем, инвалидом, как физическим, так и ментальным. И он не смог разглядеть меня, потому что паранормой уже не владеет так, как раньше. Потому и кольцо на пальце оставил, посчитал его простой побрякушкой, а энерготрон, подарок Сае, сорвал. О нём он просто знал. Знал, что это не простой кулон, а из камня, родившегося на разломе миров.

Правда, я не помнила, как именно это случилось, когда старший Костров отобрал у меня кулон. Ну, да это неважно. Пусть у меня снова начались провалы в памяти, как в детстве, когда нестабильная паранорма сжимала разум в тисках приобретённого аутизма. Зато у старшего Кострова времени не осталось совсем.

***

Если на нити чужой жизни завязать последний узел…

***

– Это – приём отчаяния, Десима. Воспользоваться им ты можешь только тогда, когда все остальные способы исчерпаны. Понимаешь ли ты это?

– Да. Понимаю.

– Телепаты потом будут смотреть твою память. Даже не надейся что-либо от них спрятать. Приёмы ментальной защиты для лишённых телепатической паранормы – до сих пор военный секрет Альфа-Геспина. Научишься только если пройдёшь отборочные испытания и во время учёбы не загнёшься; учат – на совесть. Выживают не все.

– Я знаю, что такое ментальный скан, госпожа сержант.

– Это хорошо. Смотри. Базовая конфигурация… Визуализацию для личного пользования придумаешь сама…

***

– Я не выпущу тебя с планеты без третьей категории по самообороне…

***

Если на нити чужой жизни завязать последний узел, она закончится навсегда.

***

Когда кто-то уже сошёл с ума настолько, что почти полностью утратил человеческий образ, всегда кажется, что обезуметь сильнее, чем он уже успел обезуметь, нельзя. Бывшему адмиралу Кострову – удалось меня переубедить.

Он орал, брызжа слюной, почти вечность. Я не вникала в смысл его криков. Они шли, как белый шум, но мне удалось понять, что мама на шантаж не поддалась.

Это в развлекалках родители бросают в реактор всё ради того, чтобы спасти единственного ребёнка: подчинённых, профессиональные навыки, разум и здравый смысл. В реальности случается и по-другому. Дарить преступнику жизнь, – в обмен на мою! – никто не собирался. Я всё понимала и принимала без обид. Маме виднее. Она знает, что ей делать и как. И если не появляется вот прямо сейчас в броне и при оружии, значит, не может.

– Что ты молчишь? Почему ты постоянно молчишь?!

Стефан стоял у него за спиной. Молчал. Ярость родителя была ему привычна, а вот разделял ли он её или нет… Лицо окаменело, не поймёшь, о чём он думает.

– Отвечай! – пощёчина, от которой голову бросило в сторону.

Боль в подсохшей ране снова вонзилась в мозг, но я зубы стиснула, губу прокусила – до крови. Рот тут же заполнился солоноватым привкусом. Не закричу. Костров же именно этого и ждёт. Не буду кричать! Не дождётся. Упрямство запеленало меня тугим одеялом, не вырваться. Я не могу ударить в ответ, но я могу молчать, и какое же это, оказывается, счастье – молчать! А страха в какой-то момент стало вдруг так много, что он отключился и пропал весь, целиком.

Я не боялась.

Совсем.

И именно это бывший адмирал во мне и почувствовал.

– Ах, так! Ну ничего, я знаю, чем пронять тебя до самых печёнок, Морино отродье! За мной.

Помимо Стефана и самого Кострова с нами шли двое солдат, или как их назвать. Невозмутимые, безо всякого выражения на одинаковых, как у близнецов, лицах, исполняющие приказы бывшего адмирала так, будто они были биороботами с погашенным сознанием. Может, и были, как знать! В Федерации создание биоробота – страшное преступление, карается смертной казнью безоговорочно. Потому что подобное создание выращивается на человеческом материале, стимулируется гормонами роста и уже через год-два получается вот такое вот… существо… Свобода волеизъявления – минимальна, приказы выполняет со скрупулёзной точностью, эмоций ноль. Прикажи такому отрезать себе же самому палец или выколоть глаз – выполнит, не задумываясь.

Я опять поймала себя на том, что окружающее не кажется мне реальностью. Я попала в какой-то другой мир, чудовищный и полностью параллельный всей моей прежней жизни: в мир шпионско-приключенческой развлекалки, где все красиво бегают с плазмоганами наперевес, а пленников слегка мучают, но затем приходит спасение…

А ведь спасение может не успеть, подумала я. Такие сюжеты в развлекалках иногда попадались тоже.

Старший Костров привёл меня к шлюзу… То есть, это было такое помещение, для спасательных капсул. С прозрачными стенами, чтобы бегущие люди ничего не перепутали: не стали бы ломиться в уже заполненную аварийку или же в пустое гнездо. Всё прекрасно и чётко было видно: в какие двери светит космос, оттуда капсулы ушли, а новых, на замену, не поставили. В каких дверях темно, а это значило, что система жизнеобеспечения капсулы не работает и нечего там делать, если не хочешь умереть, для разнообразия, от удушья.

А в очередной капсуле… стояла ещё одна, реанимационная. Знаете, эти мобильные штуки, очень похожие на саркофаг, вещь в себе. Больной внутри находится в глубоком сне или даже поверхностной коме, на полном замкнутом цикле жизнеобеспечения, плюс введена программа лечения: когда какое лекарство вводить и как.

– Сае!

Это был он, он, он! Мой апарие, мой первый и единственный мужчина. Его лицо, под прозрачной крышкой. Сомкнутые веки, изогнутые брови, тёмные волосы. Я нашла его, о господи, нашла! Мы встретились, против всех правил и обыкновений, встретились, встретились, встретились…

– Сае!

Солдаты удержали меня железной хваткой. Вырваться я не смогла бы ни за какие коврижки: просто не хватило бы сил – против брони с мускульным усилением, а паранорму я слишком долго училась сдерживать и просто так отпустить её не могла.

Знала – она ударит по всему пространству. Навредит – всем, и Сае тоже.

Значит, они не врали, когда посылали то сообщение. Они на

– Я так и знал, что немота поразила тебя не до конца, – кивнул бывший адмирал, с удовлетворением меня разглядывая. – Что теперь ты сделаешь, а? Ты ещё можешь спасти свою драгоценную нелюдь… на несколько часов. Я даже могу отдать команду выдернуть его из спасительного сна. Чтобы он сдох на твоих глазах… он ведь не так-то просто дался нам в руки, поганец. Полагаю, простой смерти для него мало. Пусть помучается. Заслужил.

Я ощутила, как по щекам бегут слёзы. Без рыданий, без судорог и отчаянного крика, просто слёзы. Корм для чужого сумасшествия.

– Хорошо, – удовлетворённо кивнул мне старший Костров. – Хорошо!

Он наслаждался происходящим. По-настоящему наслаждался! А ведь был когда-то человеком… Был.

– А вообще, мне надоело. Только даром перевожу на него энергию и кислород.

– Нет! – крикнула я, сообразив, что сейчас произойдёт.

– Да! – кривляясь, передразнили меня.

Короткий приказ, и капсула с Сае выстрелила в пустоту.

– Нет! – кричала я, рвясь из железных рук солдат. – Нет!

Смертная мука выламывала тело. А паранорма, смятая, опустошённая, посаженная в клетку проклятым ошейником-шоулемом, бесновалась внутри, бессильная вырваться наружу и разнести в труху гнусную рожу Кострова.

Капсула с Сае уходила в Простор. В область изломанного пространства, с внешних слоёв – в глубокие, где её сомнёт, раздавит, вывернет наизнанку. Где найти её – невозможно в принципе.

– Нет!

– Я тоже любил сына, – кивнул мне безумец. – И тоже не смог ничего для него сделать. После того, как ты, тварь, ударила его и отобрала его огонь! Я бы жизнь отдал, лишь бы только вернуть ему здоровье и паранорму!

Я бы тоже отдала жизнь за то, чтобы прожить тот роковой день иначе. Тогда Сае не угодил бы в смертельную ловушку. И я не стояла сейчас здесь, в смертельном захвате, бессильная что-либо сделать вообще.

Я ничего ему не сказала. Что я могла сказать сумасшедшему?

– Замечательные ощущения, правда? Я ведь чувствовал то же самое у регенерационной капсулы с его телом. А всего-то и надо было ему дать! Не убыло бы от тебя, чужелюбка, подстилка крылатой твари. Отпустить!

Солдаты разжали руки, я споткнулась и упала на железный пол. Тут же вскочила, бросилась к запечатанной двери. За ней уже гасло освещение, показывая, что сюда при спешной эвакуации бежать уже незачем: капсула ушла. Я ещё её видела, кстати. Я видела её!

…Короткий хвостик чужой жизненной нити проскользнул мимо вслед за последним, скрученным на ней узлом…

Я обернулась. Успела увидеть сумасшедшую улыбку бывшего адмирала. В ней уже не было разума совсем, лишь торжествующее ликование маньяка, потрошащего жертву. Короткие седые волосы торчали во все стороны. Жаль, что прогерия не успела унести его за грань прежде, чем он нашёл от неё противоядие!

Стефан тут же стоял. Рядом. Слушал выкрики отца, насчёт свершившегося правосудия. Молча слушал. И когда Костров вновь активировал энергоплеть, с шипением взвившуюся в воздух, Тэф быстро выхватил из кобуры мини-плазмоган и выстрелил.

Прямо в голову. Шипящий плевок плазмы вонзился старшему Кострову прямо в темя. Тот захлебнулся бранью. Ещё успел поднять руку к голове, не поняв толком, что произошло. И упал.

Плашмя. Лицом вниз. Едва ли не мне на ноги. И я увидела, как распадается, растворяется в окружающем пространстве тёплый цвет его живой ауры. Как он приобретает металлический серебряный цвет, и осыпается, искрами сыплется на пол, и тает, не долетая до него. Остатки паранормы не смогли сформировать прощальную розу, которую можно было бы отнести на семейное кладбище. Они просто разлетелись серебряными искрами по сторонам. И погасли, навсегда.

– Давно мечтал, – лицо Стефана исказилось, и он застрелил обоих солдат, пока те пытались понять, что же им теперь без командира делать.

Я молчала. Не было слов… ничего не было. Пустота… Я даже паранормальным зрением не могла уже воспринять капсулу с замурованным в реанимационный блок Сае.

– Он обезумел ещё на Аркадии. А я… я был дурак. Я ему верил и помогал, до тех пор, пока... – Стефан мотнул головой, отгоняя неприятную память. – Пока не понял кое-что. Пойдём, Дес! Нам не капсула нужна, а полноценный скаут. Ангары рядом, но туда надо ещё добраться, а перехватчик надо ещё активировать… Всё это время, которого у нас с тобой считай что нет. Пошли же! Быстрее.

– А как же…

– Найдём, – сходу понял он меня. – Стой спокойно, я сниму с тебя эту дрянь.

Под дрянью он понимал ошейник-ограничитель. Он и вправду слегка душил, мешая дышать полной грудью, но…

– Не надо, – быстро сказала я, отводя руку Стефана.

Руку Тэфа именно. Я не смогла перестроиться. Для меня он так и остался Тэфом с хайлайнера. А не сыном того, кто был и моим биологическим отцом тоже.

– Что? – изумился он. – Даёшь! Впервые вижу любительницу шоулемов!

Глава 31

– Я еле держусь, Тэф, – объяснила я, и голос задрожал, срываясь на истерические нотки. – Он хоть как-то… блокирует… А нам надо найти Сае! Сейчас же, пока его не отнесло слишком уж далеко!

– Логично, – Тэф протянул мне руку. – Пошли! Быстро, пока до них не дошло, что начальства больше нет! Бортовая нейросеть уже зафиксировала смерть, у нас мало времени.

Он не обернулся, зато оглянулась я.

Бывший адмирал Костров так и лежал без движения, и рядом лежали двое его солдат. Ничего живого в них уже не осталось.

«Прощай, отец, – мысленно сказала я ему. – Прости…»

Мне показалось, будто вдоль щеки скользнул холодный ветер. Волосы поднялись дыбом, и я поспешила на окрик Тэфа: «Не спи, Дес! Что ты застряла там? Шевелись!»

Я могла бы воспользоваться паранормальным зрением, но побоялась. Да и шоулем на шее никак не позволил бы мне рассмотреть всё в подробностях, не говоря уже о том, чтобы снять простенький скан, которому меня научили на целительском минимуме.

Я бежала следом за сыном Кострова, и думала о том, что у меня всё-таки появился брат.

– Сюда.

Тэф свернул к ряду сверкающих новеньких машин. Это спасательные капсулы имели неказистый, довольно потрёпанный вид. За истребителями класса "скаут-охотник" здесь следили не в пример тщательнее.

– А ты умеешь?

– Пилотировать эту малышку? Умею! А иначе не стоило и затевать побег. Полезай. Быстро. В рубку иди, только ради всех демонов галактики, не трогай там ничего руками!

Скаут-перехватчик – машина двухместная и некомфортная для гражданского человека донельзя. Небольшой трюм или грузовой отсек или как это называется… Стены заставлены и завешены всякой малопонятной всячиной. А в рубке – всего два ложемента, оба открыты. Один для прайм-пилота, как я понимаю, второй – для навигатора… Ну и какой из меня навигатор?

Шок начал проходить, и меня затрясло от пережитого, руки дрожали. Сквозь прозрачный купол рубки я увидела, как Тэф разговаривает с подошедшим к нему высоким типом в форме. Он был тут главным, я не слышала его голоса, но по манере держаться и взгляду свысока я поняла, что тип – главнее Тэфа. И приказывает ему убираться из ангара, пока до греха не дошло.

Законы жанра велели мне наставить на негодяя пушку, чтобы тот испугался и от Стефана отстал. Но вот бы я ещё понимала, как это сделать!

В жизни всё задом наперёд и мехом внутрь, совсем не так, как принято показывать в приключенческих развлекалках. Это-то я уже давно поняла!

Я прикрыла глаза, уходя в паранормальное зрение. Ангар залило громадными призрачными волнами, и в них искрами светящихся летающих рыбок вспыхивали чужие жизни. Они неумолимо надвигались на нас, вместе с волнами, и скоро Тэф утонет под ударом очередного вала, держи нить его жизни или не держи. А сама я машину из ангара не выведу. И за пределы аномалии выбраться не смогу.

Но всё решилось без меня. Стремительно и быстро: тип получил плазму в грудь, Тэф прыгнул в машину. Остатками паранормального восприятия я снова увидела смерть. Распадающуюся ауру, уходящие в небытие последние живые искры. И не нарисуешь вдогон целое. Не склеишь обратно разбитое. Не сделаешь ничего. Совсем.

Тэф появился в рубке, и я увидела в его руке «костерок». Моё собственное оружие!

– Очень удобная модификация, – пояснил он в ответ на мой изумлённый взгляд. – Легко спрятать… вот только заряд слишком маленький, долго восстанавливается.

И он кинул «костерок» куда-то в угол.

– Ложись, ничего не бойся, в управление не лезь, я сделаю всё сам. Сейчас тут будет жарко!

Я послушно вытянулась на ложементе, и тот закрылся, отсекая меня от внешнего мира.

Слияние…

Что это? Не хочу!

Спокойно, всё нормально, просто в машинах этого типа спаренное управление. Молчи, не мешай! Молчи…

Мир раздвинулся, и не в паранормальное восприятие. Я стала частью скаута, его ядром… информация стекалась ко мне от всех систем машины. Видеоинформация: в ангаре нарастала нездоровая суета, труп недавнего собеседника Тэфа уже поднимали на носилки с силовым подвесом. Тревога катилась по нейросети флагмана: адмирал убит, в ангаре – несанкционированный запуск двигателей одного из малых «охотников», и снова труп. Остановить, летел приказ. Уничтожить.

И тут пространство провалилось куда-то вниз. Я поняла, что Тэф поднял машину и бросил прямо в закрытые створы ангара. Тут бы нам и конец, но я сообразила в самый последний мир, что мне делать – да отключить силовой барьер же. Паранормально. На расстоянии. Просто одним желанием, чтобы его не было.

Удавка шоулема захлестнула шею сильнее. Зря не сняла, когда ещё была такая возможность. Проклятый ошейник меня удушит, если я снова попытаюсь сотворить что-нибудь, что покажется ему опасным.

Через системы слежения скаута ко мне в сознание хлынул поток не изведанных ранее ощущений. Визуальный: уходящий влево-вниз борт флагмана, пылающее сияние искривлённого пространства, крупные, растянутые звёзды. Технический: энергонезависимость, тяга, вооружение. Навигационный: привязка к двум сеткам координат, общефедеральной, с центром в пространстве Таурона, а именно, планетарной системе Мнараллы, и локальной, где шла раскладка по положению скаута внутри пространственного разлома Кишки Носорога.

Сведения изменялись так быстро, что я не успевала их отследить, и поражалась тому, как Тэф легко реагирует на них. Привычка и опыт…

В пятимерной проекции – крутая спираль, выводящая за пределы пространственной аномалии, в чистый космос, туда, где уже ждали корабли федеральных служб, и маминой компании в том числе!

Поднявшиеся на перехват другие скауты… Огонь с борта костровского флагмана… И падающая, проваливающаяся всё глубже и глубже искорка – спасательная капсула с Сае!

– Сюда!

– Стой, что ты творишь! Дес, не вмешивайся!

В ментальном слиянии, в общем для двоих пространстве, созданном нейросетью скаута, и у меня и у Тэфа были равные права. А ещё не оказалось блокировки от рассогласованности в принятии решений. Я дала команду, и машина изменила курс, вместо выхода в чистую зону космоса наводясь на аварийную капсулу с Сае.

– Дес, у нас не хватит ресурса!

Я ничего не понимала в таблицах с техническими отчётами, вывалившимися передо мной в виртуальном пространстве машины. Задача имеет решение, – я выцепила из громадного потока данных только это.

Сае. Только он имел сейчас значение, только он один! Я доберусь до его капсулы, я его спасу, и всё снова станет, как было. Мы будем вместе, и я уже никогда больше, никогда в жизни, не стану сомневаться, ни за что!

Верь мне… Пока ты веришь, я буду рядом

Я буду верить всегда. Всегда!

– Тэф, не мешай! Пока его капсула здесь, рядом. Пока я ещё чувствую его. Пока он жив! Тэф, его надо, надо забрать собой! Если мы выйдем сейчас во внешний космос, он умрёт!

– Если не вывести машину во внешний космос прямо сейчас, умрём мы. Дес, не глупи! У флота частной военной компании возможностей больше, чем у одинокого скаута-перехватчика! Найдут они твоего Сае, можешь даже не сомневаться.

Он не понимал. Он судил с военной точки зрения, поскольку сам был военным – я уже убедилась в этом. Скорее всего, сбежав от отца в первый раз, он угодил к спецслужбам Федерации, а уже те прочистили ему мозги и обучили, выживать в пространственных аномалиях в том числе. Анна Жановна объясняла мне, что паранорма пирокинеза не ограничивается

– Восприми данные с кормовых датчиков, Дес. Это смерть!

Ментальное пространство словно бы провернулось. Теперь я смотрела на борт костровского флагмана, и видела, как из ангаров лётной палубы вылетают яркие точки. Погоня. На таких же скаутах – тут же вышла перед внутренним взором техническая характеристика этого типа машин, их количество, вооружение. Но они летели пока ещё очень далеко… Расстояние до капсулы с Сае было меньше в разы!

Успеем!

Я ничего не понимала в космических боях, с потоками информации – не справлялась, и потому мой разум отсекал их, как не стоящие внимания. Мне – сейчас! – нужно было спасти Сае. И я знала, что это я сделаю. Несмотря ни на что и вопреки всему.

– Навигатор – опасность бунта. Протокол семнадцать…

– Исполняю…

В голову будто ударило тяжёлой болванкой. Слишком поздно я поняла, что происходит: Тэф отсёк меня от управляющей системы скаута. По военным правилам, приоритет – у прайм-пилота. А протокол-семнадцать – это снотворное в конских дозах, в ложементах всегда наготове аптечка, с препаратами, которые могут понадобиться в бою. Снотворное там тоже есть. И оно пригодилось…

Тэф… ненавижу… ненавижу!!!

Гаснущее сознание испытало весь спектр эмоций от такого предательства того, кому успела довериться. Он бросил Сае на произвол судьбы! Совершенно хладнокровно бросил. Капсулу можно, можно было подцепить на буксир прежде, чем выходить в чистый космос, мы бы успели, я знала точно. И я ещё могла что-то сделать, могла, я точно знала!

Чернота забвения беззвучно обрушилась чёрной призрачной волной и погребла меня под тоннами отчаяния.

Сае…

… прости…

… я не смогла снова.

***

– Есть у нас одна идея, почтенный Мео. Но необходима ваша помощь.

– Всё, чем могу, доктор Дженкинс.

– Нам нужны сведения о чима. Буквально всё, что вы знаете или думаете по поводу. Времени мало, лучшим выходом будет ментальный скан по вектору направленных воспоминаний. Понимаем, решиться сложно. Но обработка полученных данных через инфосферу пройдёт максимально быстро. Мы хотим убедиться, что выработанное решение – верное. На кону – жизнь вашего младшего сына и душевное здоровье Десимы Снежиной.

– Я согласен.

– Вы не попросили времени на обдумывание. И даже не упомянули о компенсации… Удивляет.

– Спасите детей. Моего сына и его девочку. Больше мне ничего не нужно.

– Сдаётся нам, вы не очень-то понимаете, что такое ментальный скан. Не представляете себе последствий. У вашего народа существует инфосфера? С телепатами вы общались когда-нибудь?

– О телепатах слышал не раз, но вижу впервые. Сделайте скан, если нужен скан. Если это больно, ничего. Спасите их! Вы ведь сможете, верно?

– Мы не можем дать никаких гарантий, вы же понимаете.

– Понимаю. Но вам я верю...

***

Как же мне было плохо, слов не найти. Я не могла остановиться, всё переживала и переживала момент, когда искорка жизни, аварийная капсула с моим Сае, сгинула в пространственно-временной аномалии под характерным названием Кишки Носорога. Не назовут так спокойное, уютное, доброе место!

И он будет лететь там бесконечно. Пока его не затянет в область с дробным временем, и никто не скажет, что с Сае станется там, потому что никто и никогда из таких ловушек не выбирался, даже паранормалы.

Сае погиб, погиб, погиб, и я виновата, одна я виновата.

Потому что не поверила ему, когда он просил веры.

Не спасла, когда он нуждался в спасении.

И теперь мне предстояло измерить всю глубину чёрного отчаяния до самого дна.

Я.

Сама.

Своими руками!

Невыносимо.

– Десима. Дес.

Знакомый голос. До того знакомый, что я удивилась, а удивившись, узнала зовущего. Элмер Дженкинс. Вот это да… Откуда он здесь? И где это – здесь?

Где – выяснилось быстро. Палата с мягко светящимися уютным желтоватым светом стенами. Кровать, которую легко превратить в реанимационную капсулу, не такую мощную и многофункциональную, какие стоят в стационарных больницах, но всё же. Значит, мы в космосе, на корабле. На военном корабле! Может быть, даже на мамином флагмане, как знать. Я там никогда не бывала, но мама показывала иногда видеозаписи… и медпункт на них вроде как был…

Я попыталась сесть, доктор Дженкинс меня удержал:

– Не так резко, Дес.

Он изменился, или это изменилось моё восприятие? Элмера Дженкинса я не видела с тех самых пор, как улетела с Аркадии вместе с Анной Жановной. Мне казалось, что он уже сильно в возрасте, седой и всё такое, но нет. Сейчас он не казался мне таким уж старым. Несмотря на седину.

– Ты немного ранена, лучше тебе не делать резких движений сейчас.

Я вспомнила Тэфа и скаут, и… слабую искорку аварийной капсулы, тонущей в ослепительном звёздном огне…

– Дыши, Дес. Дыши… Не надо пока об этом, хорошо?

Я рванула ворот и не почувствовала ошейника. Его сняли. Когда? Но сняли не просто так, на его месте по шее шёл рубец, и лучше бы я к нему не прикасалась!

Доктор Дженкинс обнял меня, и волны исходящего от него тепла, привычные, давно знакомые, умерили боль.

– Сае…

– Мы знаем, знаем. Всё хорошо!

– Да где же хорошо! – закричала я, нарочно вытаскивая на поверхность калечащие воспоминания.

Дженкинс – телепат. Он разбёрется, я знаю. Всегда разбирался.

– Тихо, Дес, тихо… Контроль! Или тебя плохо учили?

Я стиснула зубы и повторила формулу контроля над паранормой «Волны гасят ветер», простенькая детская считалочка, но ведь помогла же.

– Откуда вы здесь, доктор Дженкинс?

– За мной послали курьерский корабль, – объяснил он. – Ничего невозможного… Ты провела без сознания несколько дней. Без меня будить тебя… опасались. Из-за твоей паранормы. Ты могла навести здесь шороху! А это космос, как-никак. На планете у всего живого в зоне поражения были бы шансы, а здесь…

– Вы смеётесь надо мной? – горько спросила я.

– Ну, что ты, Дес… Когда я над тобой смеялся?

Это верно. Элмер Дженкинс всегда был мне другом, сколько я себя помнила.

– Дело в том, что мы нашли капсулу с Саернтиком.

– Что?!!

Вот когда стало по-настоящему нечем дышать. Нашли!!!

– Тише, Дес. Контроль!

– Нашли! Вы нашли его! Как, где… то есть, я хочу его увидеть!

– Ты сама ещё слишком слаба…

– Неважно, – я попыталась соскочить с постели, и снова меня удержали, мягко, но вывернуться я не сумела.

– Позже мы непременно разрешим тебе пройти к нему. Он пока ещё в поверхностной коме. Мы вызвали Мерси Хименес, она лучшая. И ещё врачей-апарие. Но по предварительным показаниям, снятым с приборов жизнеобеспечения, прогноз благоприятный. Саернтик не ранен. Он вполне себе жив и здоров. Его ввели в кому нарочно, организовав таким образом надёжную тюрьму для него… Такие состояния обратимы.

– Я хочу его увидеть!

– Дес, ты сама не в лучшей форме. Ты на ногах не удержишься.

– Ещё как удержусь! Я хочу увидеть Сае!

– Ладно, только не долго…

Дженкинс помог мне подняться. Действительно, что-то я расклеилась окончательно, можно сказать, ветром шатает. Нехорошо. Но, опираясь на руку доктора Элмера, я всё-таки вышла из своей палаты и попала в соседнюю.

Реанимационная капсула была другой, прежнюю, очевидно, пришлось выбросить, она почти выработала свой ресурс и уже ни на что не годилась. Сае лежал внутри, такой же, каким я увидела его в аварийной капсуле на флагмане Кострова. Любимое, родное лицо со свежим шрамом через щеку, плотно сомкнутые веки, изогнутые брови. Это был он, он, он! Я гладила прозрачный непробиваемый пластик, прижималась к нему щекой и насмотреться не могла на любимого. Его нашли. Нашли! Он рядом со мной, и он не может умереть, потому что доктор Хименес – лучшая, и врачей из пространства апарие вызвали тоже самых лучших…

– Пойдём, Дес. Тебе лучше прилечь…

Я с огромным трудом заставила себя оторваться от капсулы. Переход от глубокого отчаяния к яростной надежде оказался слишком силён, я с ним не справилась – дрожали коленки, кружилась голова, идти было очень тяжело.

Доктор Дженкинс помог мне вернуться обратно.

– Вот видишь. Всё хорошо.

Я уткнулась лицом ему в руки и разрыдалась. А он гладил меня по голове, как маленькую, и приговаривал, что всё будет хорошо. Теперь-то. И я ему верила…

Он потом лично принёс мне простенький графический планшет и химический маркер, которым техники отмечают проверенные сектора с тем, чтобы уже не возвращаться к ним в процессе текущего обслуживания. Сказал, что на военном корабле трудно найти принадлежности для рисования, поэтому, если мне так уж захочется, то я могу испортить рисунками все стены в этой палате. Но лучше, конечно, мучить планшет. Военные не любят гражданскую вольницу, чего доброго, заставят меня отмывать свои художества, когда я поправлюсь.

И я рисовала в планшете.

Контуры, силуэты, чёрточки и точки, как паранормальный скан, но перед внутренним взором раскрывалась подлинная картина. Она оживала, разворачивалась грандиозным полотном и замирала, уходя вслед за призрачными волнами, каждый миг становившимися все меньше и реже. Над моей жизнью вновь восходило солнце, потому что военные мамы сумели спасти моего Сае. А что у меня самой осталось так мало сил и кисть руки в медицинской капсуле, меня не волновало.

Неважно всё.

Главное, спасли моего Сае. Скоро он очнётся, и я смогу обнять его, сказать ему, что я верю ему. Что верила всегда.

И буду верить вечно.

Глава 32

Мама пришла, когда я в очередной раз сидела с капсулой, в которой заточён был мой любимый мужчина. Никаких изменений приборы не показывали. Поверхностная кома… Вот прибудет к нам доктор Хименес…

О, как я ждала её! Я верила, я знала – она поможет. Не может не помочь. Ей многое дано, она – одна из лучших целителей Федерации, она поможет.

Сае лежал без движения, но он был рядом, тут, со мной, живой. Скоро он придёт в себя, и я обниму его, почувствую тепло его рук, огонь его губ. Скоро. Возможно, даже завтра.

Если бы не прочный бронебойный пластик реанимационной капсулы, я бы поцеловала любимого. Странно было чувствовать себя героиней древней детской развлекалки, которая как раз искала своего принца по всем мирам и нашла – «в гробу хрустальном на семи цепях»… Она поцеловала его, и он проснулся от проклятого сна…

Но меня вообще всё произошедшее задело как-то по касательной, что ли. Я уже почти всё забыла. Только Сае сейчас имел значение, только он один.

– Хороша, – сказала мама, скептически меня разглядывая. – В зеркало смотрелась?

Я помотала головой. Не до зеркал мне было, если честно.

– Ничего. После того, как окончательно зарастёт, наш Типире шрам тебе заполирует – ничего от него останется. А вообще, от энергоплети есть вполне себе действенные методы защиты. Паранорма у тебя или что…

Мне показалось, будто мама не знает, что ей говорить и как, потому прячется за такой солдатской грубоватостью. Но она и раньше не выражалась высоким слогом никогда… и чёрного слова не чуралась. При мне старалась не произносить армейскую нецензурщину, но я вспомнила однажды нечаянно услышанный разговор по связи – из той речи прилично звучали только предлоги…

– Пойдёшь в зал динамических тренировок, тебя поучат. Всё равно нам тут ещё дней сто торчать…

– Сто дней?! – изумилась я.

– А ты как хотела? – угрюмо спросила она. – Задание есть задание. А задание у нас – патрулировать выходы из Кишок Носорога, чтоб им в простую чёрную дыру схлопнуться уже наконец… Может, ещё кого оттуда вынесет. Мы подберём.

– Но за сто дней… что будет с ним…

– Всё хорошо будет. Мерси Хименес прилетит раньше.

Мама посмотрела на спящего Сае. Я не могла понять выражения её лица. Злость? Ярость? Что-то ещё? Но бросаться на капсулу, защищая её собой, почему-то не хотелось. Если бы мама пожелала, чтобы Сае погиб, она не отправляла бы за ним поисковые группы с риском не вернуться в чистый космос больше уже никогда. Пространственные разломы – опасны.

– Всё равно я считаю, что лучше бы тебе найти нормального человека вместо этого крылатого засранца, – сказала мама наконец. – Заставил он нас всех побегать… Но я вижу, что тебя от него гравилучом не оттащишь. Ну и… демоны простора с ним. Любишь его – люби.

Я смотрела на неё в изумлении. Вот уж чего не ожидала… Как услышала про «засранца», так сразу подумала о новом витке нашей с нею ссоры. Что опять будет тяжело и нехорошо. И сбежать-то с боевого корабля некуда.

– Когда я впервые увидела его в нашем доме, я предположила самое худшее, – продолжила мама. – Что он связался с… одним заказчиком. Получил задание убить тебя, чтобы насолить мне, и не убил, потому что влюбился, идиот этакий. Что его никак в моих глазах не оправдывало.

– Сае не мог…

Я ведь подумала примерно то же самое тогда. Мамины слова хлестнули меня тогда слишком сильно. И разума во мне не осталось, одни эмоции. Сейчас, пройдя терапию и научившись контролю, я могла оценить сказанное без того, чтобы срываться в неконтролируемое буйство истерик. Я намеревалась привести логичные аргументы, а не крушить всё, до чего смогу дотянуться.

– Не виноват он ни в чём, – с досадой высказалась мама. – Он у нас действительно появился случайно, чима эта его проклятая выбросила, прямо под барьер… Что мы тогда знали об апарие, тем более, о таких особенных? Я решила, что он проник в наш дом нарочно. Такие барьеры можно взломать извне… Есть приёмы для паранормалов и приборы для обычных…

Я вспомнила Кострова, который как-то ведь тоже проломился сквозь барьер, чтобы убить меня. Пылающая огнём фигура, шаг ко мне, и ещё шаг… сырой запах ранней зимы с привкусом озона и паранормального огня ожил в памяти так, будто всё случилось вчера… И ведь убил бы. Никто не остановил бы его.

– Мне бы дождаться сводки от службы безопасности нашей компании, – продолжала мама, – и только потом уже открывать рот, но я не смогла сдержаться. Вот уж… поистине… молчание – золото.

Признавать свои ошибки всегда нелегко. Я поняла, что других извинений от мамы не дождусь. Но, по сути, зачем они мне сдались? Главное ведь не словесные кружева, а поступки…

– Нашли твоего драгоценного, и хорошо, – подвела итог разговору мама. – Очнётся – расскажет, как он так по-дурацки, совершенно не достойно для бойца его уровня, влип. Считай это платой за тупость, так ему и передай. Пусть кривится, сколько хочет, но я должна знать, как противодействовать подобному, если снова придётся столкнуться.

А я отметила про себя, что мама сказала «очнётся» не в скептическом смысле «если очнётся, может быть», а в самом что ни на есть однозначном «когда». То есть, она и мысли не допускала, что Сае может остаться в своём страшном сне навсегда. Мама – военная, она видела смерть много раз, она знает всё про ранения. Если она уверена в том, что с Сае всё будет хорошо, значит, так оно и случится: он придёт в себя непременно.

Комбрас у неё на запястье недовольно зачирикал. Мама ткнула его пальцем, потом посмотрела на меня, покачала головой – мол, извини. И ушла.

Я долго сидела у капсулы с моим Сае. Очень долго. Снова наступило какое-то оцепенение, как всегда, когда сознание не могло уместить в себя полученную информацию.

Мама не злилась на меня больше. Она Сае, похоже, приняла и с ним смирилась, несмотря на то, что обозвала его по-всякому. А это значило, что мы могли вернуться в наш дом вместе.

На Аркадию.

Я. Сае. Мама.

Вместе.

***

Мне никто не запрещал покидать медблок. Здесь, на мамином флагмане, я не была пленницей, но ведь и режима повышенной готовности на корабле не объявляли. Если бы объявили, лежать бы мне в кровати, укрытой противоперегрузочным силовым коконом! Полицейская акция завершилась. Теперь флот «Снежного кома» возвращался в локаль основного базирования. То есть, к Аркадии.

Я вышла в общий холл медцентра и спросила у первого же встреченного врача, как мне найти маму. Он ничуть не удивился моему вопросу, и подсказал, где она сейчас находится.

В штабной каюте.

Мне даже объяснили, как туда добраться, и приложили схему. Это чтобы я не заблудилась ненароком и не попала туда, куда мне не следовало попадать. Всё-таки здесь не гражданский объект, тут боевая единица высокого ранга – флагманский корабль частной военной компании «Снежный ком».

Мама стояла у тактического экрана, спиной ко мне. В броне, но без шлема. Короткие волосы не скрывали шею, а на шее я увидела свежий багровый шрам. Ожог от выстрела, сошедшегося вскользь…

Я застыла, не зная, что сказать. Что-то надо было сказать, а что – все слова потерялись, а язык встал колом, словно в него выстрелили из парализатора. И ведь я помнила, что мама сказала мне… вчера? Или сегодня утром? Я забыла, зато мамины слова помнила, и теперь должна была что-то сказать в ответ, но что, как...

Мамины офицеры переглянулись между собой, и вышли, один за другим. Мы остались одни.

Напряжение повисло в воздухе, как перечная пыль: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я подошла, встала рядом. Мне ничего не сказали цветные линии и схемы на экране. Чем-то рисунок их было похож на целительский паранормальный скан. Но сканы я читать умела, а боевые схемы – нет.

Мама вдруг обернулась, стремительно сгребла меня и прижала к себе. Молча. Я боялась пошевелиться, потому что знала, отчего мама молчит и ничего не говорит мне. И у меня тоже текло сейчас по щекам, а если я заговорю, то голос прозвучит карканьем старотерранской вороны.

Да и при чём тут голос. Мы примирились и простили друг друга, а это было важнее любого голоса.

– Ну, ну, ну, ну, ну, – не выдержала мама наконец. – Липучка. Телячьи нежности…

– Ну уж и телячьи, – буркнула я, таким же набухшим от слёз голосом.

– Сопли в сахаре. Большая уже девочка.

Но при этом она прижала меня к себе ещё сильнее, а я и не подумала брыкаться. Мы едва не потеряли друг друга насовсем, и остроту несостоявшейся потери ощущали сейчас особенно ярко.

Больше мы не расстанемся.

– Я от работы тебя отвлекаю, – сказала я виновато.

– Не отвлекаешь. Старая работа закончилась, новой ещё не появилось. Присядем?

Она выключила экран, и стационарный терминал корабля превратился в просто стол с гладкой тёмной столешницей, отполированной до зеркального блеска. В поверхности угадывались какие-то линии, спирали и круги, они имели значение лишь в активном состоянии, а сейчас казались просто с рисунком.

Я осторожно села в кресло, которое тут же подстроилось под меня, быстро и абсолютно ненавязчиво. Надо думать! На этапе планирования какой-либо боевой операции за этим столом, наверное, просиживают часами. Об удобстве стоило позаботиться!

–

– Не хочешь, не говори, – быстро сказала я. – Тебе неприятно, я же вижу…

– Зубная боль неприятна тоже, – не согласилась мама. – Но с ней надо что-то делать вместо того, чтобы пускать на самотёк. Само – не рассосётся… Расскажу, а ты слушай.

– Это с ним ты пыталась построить семью на Аркадии? – спросила я, вспомнив нашу ссору и то, как мама пыталась убедить меня на личном примере, что с Сае ничего у меня не выйдет никогда.

Если она тогда вспомнила свой опыт с бывшим адмиралом… что ж, кажется, я начала понимать свою маму. Думаю, Денис Костров был негодяем уже тогда. Может быть, не полным, может, и безумие его ещё не начало проявляться. Но невозможно стать подонком в одночасье. Этот метаморфоз тянется годами.

– Нет, не с ним, – сказал мама. – С кем именно, ещё расскажу, потому что история внезапно получила продолжение… впрочем, позже. Сначала я расскажу о Денисе Кострове.

Мы вместе учились. Вместе прошли учебку на Альфа-Геспине. Вместе выживали на тех заданиях, куда нас бросали – прикрывать дыры на театрах военных действий по всей Федерации. Дыр хватало! Тут тебе и мятежники, и прямые заварушки с галактическими соседями, и вообще, курс по новейшей истории Федерации восприми. Полезно будет.

Денис… был… наши отношения стали в конечном итоге… ошибкой нашей безбашенной юности. Да, именно ошибкой, по другому – не скажешь. Мы были молоды, глупы и обожали творить дичь. Именно поэтому, когда я увидела, что ты связалась с военным, Дес, пусть и с апарие, то вспомнила себя. Мне такой союз не принёс ничего хорошего. И захотелось оградить от такой же глупости тебя. Чтобы ты не повторила моей судьбы…

– Сае совсем другой, мама, – убеждённо заявила я.

– Я знаю, Дес, знаю… Элмер Дженкинс объяснил мне в тонких частностях, почему меня тогда так закусило. Проекции, дочь. Собственные проекции на другую пару. Элмер… помог мне разобраться. Но я не могла мчаться за тобой на Старую Терру, чтобы просить прощения. Элмер сказал, что жизнь сведёт нас снова в одной точке пространства-времени, и вот тогда, говорил он, если я упущу свой шанс, то буду дурой, хоть и капитаном. Так и вышло. Мы встретились…

– Лучше бы мы встретились как-нибудь иначе, – серьёзно сказала я.

Мама положила ладонь мне на руку. Какие сухие и горячие у неё пальцы… Я накрыла её руку своей. И так мы и сидели, собираясь с мыслями, каждая со своими.

Голос Анны Жановны звучал во мне как живой:

Обиды приходят и уходят, а родство остаётся. Твоя мама любит тебя, Десима. Придёт время, и ты простишь её…

Я, помнится, ответила тогда, что никогда и ни за что. Но моё «никогда» уложилось в неполные полгода.

Всего половина стандартного года прошла с тех пор, как я покинула Аркадию! А казалось, пролетела целая вечность.

– С Денисом что получилось… пока мы были в одном звании, всё шло хорошо. Но потом я пошла наверх, а ему это оказалось очень сложно вынести. Ну и там… слово да дело… нехорошо мы расстались. Ни он не смог принять разрыв как должно, ни я… уйти без… без насмешки, – мама побарабанила пальцами по столу, воспоминания были ей отменно неприятными. – Потом так получилось, я ушла… в другую службу, а он сделал неплохую карьеру, и когда мы пересеклись снова… ну, в общем, опять всё плохо получилось, хотя допускаю, что он хотел, как лучше, возможно... Так появилась ты. Он помог мне… тебя спрятать. Нас бы генетики по голове не погладили, сама знаешь, насколько косо они смотрят на такие зачатия… эмбрион могли погасить. Легко. И тогда тебя бы просто не было, а я бы всю жизнь жила с таким предательством в душе. Потом Костров не раз шантажировал меня твоим появлением на свет. Там опять… много нехорошего получилось, и с его стороны, и с моей. Я ушла в частную военную компанию, находиться под началом бывшего любовника стало невыносимо. И расстались мы во второй раз окончательно – врагами. Ну, а когда ты ударила его сына… невольно, потому что тот сам дурак был… и тебя оправдали… тут-то у Кострова мозги набекрень и вывернуло окончательно. Я, оказывается, позволила тебе родиться исключительно затем, чтобы его наказать… Я никогда не требовала от него исполнить отцовский долг, Десима! Никак вообще не упоминала тебя в наших редких, но очень ёмких на эмоции встречах. Хотя, возможно, с родным отцом тебе было бы лучше, чем со мной…

Я вспомнила безумный взгляд старшего Кострова, и поёжилась. Хорошо – с ним?! Никогда в жизни!

– Нет, мама. Спасибо, что не отдала ему… Плохо бы всё закончилось, я уверена в этом.

– Десима, я рада, что тебе смогли помочь. Что мы с тобой можем теперь разговаривать… Я ведь… помнила… как зачала тебя. Я не любила тебя так, как надо, теперь-то я понимаю это. Может быть, потому всё так плохо с тобой было… А потом, когда стало ясно, какая запредельная мощь может вырваться во время очередного твоего срыва, я ещё и боялась. Собственной дочери боялась, веришь ли. Поэтому и… практически не бывала дома. Именно тогда, когда была нужна тебе больше всего. Дорого бы я отдала сейчас за то, чтобы прожить твоё детство иначе!

– Всё это в прошлом, мама, - сказала я, постаравшись проглотить подкативший к горлу ком: разрыдаться сейчас, вот ещё чего не хватало… – Всё в прошлом, а теперь же не так, теперь будет иначе…

– Да, Дес. Теперь будет иначе практически всё. У тебя есть персонкод гражданина Земной Федерации, рядом с тобой – твой любимый мужчина. Я надеюсь, ты меня поймёшь…

– Только не говори мне, что ты хочешь отправиться в дальнюю экспедицию за пределы обитаемого космоса, – быстро сказала я. – Им необходимо военное сопровождение, и они тебя с руками и головой оторвут! Но я тебя тогда больше никогда не увижу…

– Нет, Десима, – мягко сказала мама. – Не в дальнюю экспедицию, конечно. Но я, как бы так тебе сказать… некоторым образом, вышла замуж.

– Что?!

– Ох, дочка, видела бы ты своё лицо,

– Я его знаю? – спросила я.

Если он был всегда рядом, значит, я должна была видеть его, хотя бы мельком! Пусть память работала избирательно, и всё детство вместе с юностью воспринимались теперь как подёрнутые туманом, но уж маминого-то мужчину я должна была разглядеть. И запомнить.

Вместо ответа мама кивнула на входную арку.

Там стоял доктор Дженкинс, собственной персоной! Вид у него был слегка помятый, как будто после долгой – и спешной! – дороги, но это был он, зрение не обманывало меня.

Теперь понятным становилось всё. И постоянное присутствие доктора Дженкинса в моей жизни. И его одинокая, без жены, жизнь. А он просто любил мою маму. Как умел, и насколько она ему позволяла.

Доктор Дженкинс кивнул мне:

– Привет, Дес.

Как будто не видел уже очень давно, и теперь радуется встречи. Смешно, разве не он рассказал мне о том, что поисковые группы «Снежного кома» нашли моего Сае…

– Рассказала? – спросил он у мамы.

– Мне что теперь, звать вас папочкой? – не удержалась я от вопроса.

– Как захочешь, Дес, – улыбнулся он. – В принципе, я и на дядю Эла согласен… Надеюсь, ты не будешь запрещать своей маме…

– Встречаться с вами? – снова не удержалась я.

– Жить, – твёрдо выговорил он. – Жить, Десима.

Жить. Как просто… но в ряде случаев – безумно сложно, как выяснилось не так уж давно.

– Хорошо, – сказала я. – Но тогда и ты, мама, не будешь коситься на Сае.

– Коситься – буду, – хмуро ответила мама. – Он мне всё равно не нравится. Но что я с вами обоими сделаю? Живите вместе, сколько хотите и где хотите… И насчёт где: сейчас мы идём на Аркадию, и я надеюсь, вы задержитесь в доме на какое-то время. Не как гости. Это и ваш дом тоже.

Аркадия!

Я вспомнила наш дом, и узкую полоску пляжа под скалой, где я впервые увидела Сае. Там, наверное, сейчас весна или даже начало лета. Цветут розы, и «горячие» и обычные…

Да, будет здорово вернуться домой и сварить для моего мужчины настоящего аркадийского кофе. И маме тоже. И Элмеру Дженкинсу, которого придётся всё-таки называть папой.

Последнее сожаление о гибели моего биологического отца, всёещё теребившее мою душу, исчезло. У меня был отец. Всю мою жизнь он был со мной рядом, помогал мне и заботился так, как и должен заботиться о отец о своём ребёнке. И зовут его Элмер Дженкинс. И хорошо, что он теперь мамин мужчина. Всё правильно. Как и должно быть.

Жизнь прекрасна.

Когда рядом те, кого ты любишь, кто любит тебя, и все они живы.

***

– Ты понимаешь, Элмер, по какому краю вы прошли? Ведь ментальную иллюзию невозможно поддерживать бесконечно!

– На самом деле, поддерживать мы могли бы долго. Психопрофиль Саернтика, в общем, нам был известен.

– А если бы мы не нашли капсулу?

– Но ведь твои люди нашли её, Мора.

– Повезло.

– Не сказал бы.

– Объясни!

– Анализ информации о чима, любезно предоставленной нам отцом Саернтика, говорил о том, что поражённые – другого слова не подберёшь! – этой странной паранормой личности всегда возвращаются к тем, кто их любит и ждёт. Но для этого мало любить и мало ждать. Необходимо ещё и верить. Даже не так. Веровать. Чувство на грани религиозного экстаза… и оно вполне себе вписывается в азы паранормальной физики, кстати. Тот раздел, про причинно-следственные связи. Что их в принципе не существует в поле непознанного… А паранормы психокинетического спектра как раз непознанное и есть. Несмотря на почти тысячелетний, накопленный по ним, научный опыт.

– Хочешь сказать, что вы заставили Десиму уверовать?

– В чудесное спасение её любимого? О да.

– Ваша телепатия – жуткая штука… Страшно было наблюдать за нею. Как она гладит пустую капсулу. Как называет нашего заведующего медцентром твоим именем. Никогда не забуду… Я прошла через многое в своей карьере, но вот это – не забуду никогда.

– Непростая иллюзия, согласен. Нам повезло, что уважаемый Типире согласился на синхронизацию. Впрочем, у него первый ранг, как и у меня, а первый ранг обязывает ко многому… и он отнёсся с пониманием.

– Эти ваши телепатические штучки. Бррр!

– Но иллюзия сработала! Долго её поддерживать мы, безусловно, не смогли бы. Это против наших правил, во-первых, а во-вторых – у Десимы паранорма судьбы, которую не особенно поводишь за нос. Она ведь могла проснуться в любой момент… Хорошо, что вы успели найти Саернтика до того, как запущенный нами в ментальном поле Десимы процесс вышел из-под контроля!

– Страшно даже представить, что случилось бы тогда…

– Именно. Что ж, продолжаю: вы не могли бы его найти никогда, если бы не удалось создать и поддержать в Десиме уверенность в результатах такого поиска. Сработала её паранорма.

– Едва не убив её саму.

– Не убила же.

– А рука?

– Восстановится. Перстень с белым кристаллом жаль, неплохо было бы изучить эту штуку подробнее. Но он, очевидно, сработал как катализатор процесса. Одной веры всё-таки мало, необходима ещё и энергия…

Эпилог

Семейное счастье пахнет свежезаваренным кофе и терпкими ароматами цветущих летних трав. Лето в северном полушарии Аркадии скоротечно и буйно. Горицвет выстилает все свободные склоны оранжевыми стеблями и ярко-алыми шариками цветов, сквозь них пробиваются пуховёртки – они сначала цветут малиновым, потом превращаются в ярко-зелёные пушки с семенами. Дунь на него и полетит…

На клумбах они считаются растениями сорными и подлежат безжалостному искоренению. Но на узкой полосе пляжа, под скалой, – растут, и тень от горы им не помеха. На удивление живучий и неприхотливый цветок!

Сае долго болел, но, благодаря стараниям доктора Хименес и вызванных на Аркадию врачей-апарие, всё-таки пришёл в норму. Маленькая целительница ворчливо запретила ему летать без антиграва – так, на всякий случай. Пока не окрепнут крылья.

Апарие не развивали паранормы так, как это делало Человечество, но они называли Чутьём особые способности у самых успешных своих лекарей. Доктор Хименес считала – и не без оснований! – что крылатые «специалисты с

– Всё равно мне нужно чем-то заняться, – говорил он, – раз летать пока ещё толком нельзя.

Он часто сидел с терминалом на веранде, на любимом месте. Я готовила ему кофе, присаживалась рядом, он обнимал меня крылом и мы молчали обо всём на свете, почти как прежде.

Он не рассказывал, куда его вынесло, и что он там пережил. Может быть, рассказал что-то маме, не знаю.

Я не каялась поминутно в своём сомнении, стоившем ему приключений, едва не оборвавших его жизнь.

Есть вещи, о которых надо молчать вдвоём до конца жизни.

***

Мы пили кофе, смотрели на закат и ни о чём, собственно, не думали. Сае похудел, на переносице у него появилась острая складка. В моих волосах тоже добавилось седины. Не паранормальный срыв, хвала всем пространствам, а просто последствия переживаний. Так сказала доктор Хименес, осматривая меня сразу же после возвращения на Аркадию.

Маленькая целительница осталась у нас как минимум до начала лета. Ей предложили участие в каком-то проекте, от которого она не смогла отказаться. Я предложила ей жить в нашем доме. Она благодарила, но отказалась. Ей от нас неудобно оказалось летать на место работы.

Но я подозревала, что доктор Хименес просто не хочет лишний раз меня видеть. Её очень тревожила моя паранорма, сильнее, чем она это показывала, хотя она и учинила мне подробнейший допрос о том, что со мной происходило в Кишках Носорога и почему. Отчётов инфосферы ей по какой-то причине показалось недостаточно.

Не могу судить. Может быть, на её месте я поступила бы так же…

Я радовалась, что доктор Хименес больше не думает о смерти. Она не стала выглядеть моложе, но пара десятков лет активной жизни в запасе у неё появилась. Маленькая целительница не была мне благодарна за это, даже сердито выговорила, что я поступила глупо. Но я молча выслушала, и ничем не возразила.

Глупо так глупо. Что уже теперь. Личное время обратного хода не имеет. Нет возможности отмотать все события до самой Старой Терры и свернуть от ключевого момента в другую сторону, в ту, где к сегодняшнему дню доктора Хименес уже не существовало бы.

Мама всё так же продолжает руководить своей частной военной компанией. Скоро она получит очередное задание и пропадёт с Аркадии на долгих полгода, если не больше. Но её любят и ждут, а значит, она вернётся обязательно. Выживет во всех своих битвах и вернётся.

Вчера она внезапно заговорила о детях.

– Дес, не возражаешь ли ты против сестры или брата?

– Тебе же нельзя, – удивилась я.

Ну да. Анна Жановна тогда наложила жёсткий запрет на репродуктивную деятельность всем носителям моей генетической линии. Ошибки биоинженеров затрагивают человеческие судьбы, ничего не поделаешь. Чем производить на свет больных детей или гасить случайно получившиеся больные эмбрионы, лучше вовсе не допускать момента их зачатия.

Нет зачатия – нет проблем, всё так, но звучало грустно, если вдуматься. Каждому из нас рано или поздно приходит в голову мысль продлить себя в вечности – через детей…

– Ты не знаешь, – сказала мама. – Профессор Жарова-Ламель скоро прибудет на Аркадию. Она сказала, что собирается открывать новую генетическую линию, и предложила нам с Элом участвовать. Единственный шанс у нас зачать дитя – только по этой программе. Или же дети будут строго по отцу, без единой моей части.

– Для тебя это важно, мама? – спросила я.

– Полагаю, да, – серьёзно кивнула она. – Кстати, ты тоже можешь обратиться, если захочешь.

– А у меня сложнее, – задумчиво выговорила я. – Гибрид человека и апарие, полагаю, невозможен в принципе.

– В межрасовых браках дети рождаются по образу одного из родителей. Общеизвестные истины…

– Подумаю, – сказала я.

Что ж, наш дом ожидало нашествие маленьких дикарей, часть из которых будет крылатыми. Сае рассказывал, что крылья начинают расти не сразу, но подростки – те же самые магниты для неприятностей, что и мелкие, только сильнее и выше.

Я вдруг почувствовала себя совсем уже взрослой, вполне готовой на такое безумие, как свой собственный ребёнок, возможно, даже ещё и не один.

– О чём думаешь, солнце? – с улыбкой спросил Сае, отвлекаясь от терминала.

Он не закрыл экран от просмотра со стороны. И я увидела, как в нижнем углу крутится шарик с рекламой: «Лучшие модули и станции замкнутого цикла для космических поселений – от «СолСпецСМУ»! И счастливая физиономия Полины, с сиреневыми кудрями по плечам. Ух ты! У неё получилось. В душу плеснуло теплом. Значит, моя знакомая со Старой Терры добилась своего. Надо будет связаться, почему бы не возобновить работу в качестве уличного дизайна космических станций? Им наверняка сейчас не хватает сотрудников на все посыпавшиеся заказы; я уже с ними работала, мне – не откажут. Правда, придётся слетать в локальное пространство Солнца, для заключения контракта. Но такая мелочь, право…

Ведь у меня был теперь персонкод гражданина Федерации, и паранорму свою я умела держать под контролем. А бешеного бывшего адмирала Кострова на горизонте было не видать, потому что бедный мой биологический отец умер. Собственное безумие убило его. Называть отцеубийцей Стефана не поворачивался язык.

Стефан, кстати, продолжил службу. Он не говорил, в каком именно отделе, но можно было догадаться – в том, что специализируется по пространственным разломам и всякой прячущейся там швали. Его паранорма в самом деле была схожа с моей, и она не умерла целиком от моего удара. Что-то осталось. Не огонь, а – умение находить дорогу там, где дорог не существовало в принципе.

Я назвала его братом и сказала ему, что он всегда может прилететь на Аркадию, в наш дом. Он сказал «спасибо». А про себя подумал «ни за что». Подумал-подумал, по глазам было видно.

Я потом нарисовала несколько его портретов, по памяти, и по портретам тоже было всё прекрасно видно.

Но это я отвлеклась.

– Я думаю о детях, Сае, – ответила я на вопрос любимого. – В доме пусто сейчас. А ведь он строился с расчётом на очень большую семью. Я могу показать тебе семейные архивы, если хочешь. Просто в нашем с мамой поколении так

Сае потёр кончиком крыла переносицу. Естественный жест, сколько раз я видела его.

– Я – чима, – сказал он грустно. – Нам запрещено рожать детей…

– В пространстве апарие, – да, запрещено. Предрассудки. Но ты на Аркадии.

– Я ведь могу исчезнуть снова…

По голосу я поняла, что он этого очень боится. Что проклятая паранорма, над которой он не властен, вновь швырнёт его через гиперпространственный туннель куда-нибудь совсем уже за предел. И никакая вера не поможет, не спасёт.

Мне тоже не хотелось даже думать об этом. Я помнила, как сначала нарисовала любимого в реанимационной капсуле, а потом увидела свой же собственный рисунок наяву. Если бы я послушалась тогда почтенного Мео и согласилась бы ждать, просто ждать, вернулся бы Сае тогда? Что-то мне подсказывало, что нет. Чима завязана на вере очень сильно, в чём я уже убедилась сполна. А вдруг новая разлука породит во мне новое неверие?

Каждый раз, когда мне в голову приходили подобные мысли, по спине полз неприятный липкий холодок.

Не хочу – снова. Не выдержу ведь. Не смогу.

– Ты вернёшься, – ответила я убеждённо. – Твой почтенный отец говорил, что ты возвращался домой всегда. Потому что там тебя любят и ждут, и можно, кстати, слетать к ним в гости. Или пригласить к себе в гости их…

– А ты-то сама, солнце? Ты – хочешь ребёнка?

Я задумалась. Ребёнок. Маленькое существо, зависящее от меня полностью. Пока оно подрастёт, пока войдёт в силу…

– Я думаю, Сае, – честно призналась я. – Мама-то точно ребёнка хочет, причём явно не одного, так что дети тут так и так появятся. Одним больше…

Я смотрела в лицо любимому и думала, что хочу ребёнка. Ему ребёнка. Его ребёнка. Пусть даже в нём не будет от меня ничего: генетическое программирование у апарие не принято, да и не так развито, как в Федерации, можно сказать, практически совсем отсутствует. А наши генетики просто не возьмутся менять фенотип с тем, чтобы хотя бы внешне ребёнок мог быть похожим на меня: цветом волос, глаз, формой носа, – тем, что можно изменить, не затрагивая основу… На одном лишь генетическом материале Сае вырастут только его копии, клоны. Если не доставить женский донорский материал из пространства апарие. Насколько это сложно сделать, оставалось только гадать…

Затратное и хлопотное дело, если вдуматься. А ребёнок на моём материале… Наверное, Анна Жановна разрешит, если я к ней обращусь. Разрешила же она маме! Хотя поначалу запрет выдала высшей категории, хоть и смягчила формулировку, взяв ответственность на себя: не поражение в правах за преступление, а по причине фатальной ошибки биоинженерного центра.

– Посмотрим, в общем, – подвела я итог своим мыслям. – Торопиться ведь не обязательно, верно?

Мы выиграли вечность, подумала я вдруг. Теперь она с нами останется навсегда.

***

Вершина скалы – плоская, отполированная ветром до стеклянного блеска. В щелях пробиваются низенькие цветы: разноцветная, почти созревшая пуховёртка, узкие колокольчики блесятники, светло-серые, с металлическим отблеском, коричневые, в белую точечку, рябинчики…

Небо звенит простором и южными ветрами, проступают в пронзительной сини зенита навигационные звёзды. Горят остатки Лазурной, у самого горизонта. К осени они поднимутся выше, а пока – надо хорошо знать, куда смотреть, чтобы увидеть.

Антиграв – на поясе. Рука – в ладони любимого.

– Готова? – спрашивает Сае и с характерным шорохом разворачивает крылья.

Мне кажется, или они слегка посветлели, стали уже не такими пронзительно-синими, как раньше?

Но я не успеваю спросить: нас срывает в пропасть над океаном, в объятия горячего ветра, наполненного запахами цветущих трав побережья…

Чистая радость полёта выбивает все мысли, оставляя лишь беспредельное восторженное счастье.

Мы вместе.

Навсегда.