Мозг из жевательной резинки

Глава 1

Мозг из жевательной резинки

- Я прикорну.

- Отлично, кофе в шкафу, фильмы под столом, Парк закроется только через двачаса.

- М?

- Да, это ирония.

- Э?

- Если я говорю, что прикорну, это значит, что я рухну на свою койку, если ты – это значит, что ты будешь два часа размышлять, не выпить ли тебе кофе перед сном.

Азой не протестовал: разумному существу, находящемуся на распутье и на нервнойпочве лепящему из жевательной резинки «Челюсти Космофлота» невесть что, пристало смирение. Вот они - куча маленьких мозгов, намертво приклеившихся к столу и даже обрамляющих экран.

Если ты – подтверждение старой истины, что по одёжке встречают, поневолестановишься скромнее бедолаги, ожидающего пенальти. Подогретый своим смирением Азой даже осклабился – зубы у него были слишком острые и, пожалуй, желтоватые, для того, чтобы улыбка выглядела извиняющейся.

Протеро бросил на омерзительные комочки вокруг экрана быстрый, как лабораторная молния, взгляд. Впрочем, когда у парня рыжая борода торчком и такие жеброви, его всегда будут подозревать во вспыльчивости. И удивляться тишком, как холерика взяли на пост номер два.

Протеро вывинтил из-за стола свой не слишком стройный стан в замызганном скафандре – надо бы сменить – и направился к выходу. С полдороги он обернулся и швырнул на стол одноразовый пакетик. Азой мрачно хмыкнул, стерев с физиономии надоевшее выражение дежурной приветливости. Пока он возился, надрывая непослушными пальцами ушко пакетика, старина Протеро застрял в дверях, будто бы для того, чтобы приладить откинутый на плечи шлем.

Пакетик наконец открылся и Азой неприлично отросшим когтем извлёкперекрутившееся изображение – одноразики всегда упаковывали кое-как. Это была черновая трансляция из Парка, не прекращавшаяся даже в ту минуту, когда пакетикзапечатывали. За всё время их бдения на посту номер два её ни разу не приостановили.

Картинка распрямилась, и какой-то многострадальный папоротник облегчённозамахал слоновьими ушами. Засим всё замерло, Азой ковырнул небольшое озеро с подозрительно расходящимися кругами, хотя знал - застыла не картинка. Объекты были так медлительны, что оставляли впечатление наглядных пособий из главной лаборатории. Азой вопросительно глянул из-под толстых век. Всё это он видел.

Протеро решил, что его достоинство не пострадает, если он прокомментирует свои действия.

- Камбрия сейчас носится с новыми животными. Ну, ты помнишь. Увлеклась ими уже с месяц как. Возлагает большие надежды. Они довольно милы. Это не те, которые ушастые. Переключи на мастерские.

- Милы? Ты, наверное, в литературный кружок ходил в школе.

Протеро раздул ноздри. Азой поспешно заскользил когтем по картинке, разворачивающейся, как свиток. Не часто соплеменники вводят его в курс дела. Их заботливость по отношению к ветерану, оказавшемуся в достаточно интересномположении, выражается в стремлении сократить любой разговор до реплики: «Спасибо, я тоже отлично».

Внезапное проявление внимания со стороны Протеро, вероятно, объясняется парой идеек, которые Азой подкинул в мастерской Камбрии. Он просто вспомнил одну из своих профессий, или точнее, свою диссертацию в больничной тумбочке, которую подсунул туда, похитив ночной сосуд, кто-то из Космофлота. После операции, завершившей неприятную, но необходимую метаморфозу, он провалялся полгода, и, потому поскандалив с медсестричкой по поводу исчезнувшего содержимого тумбочки, раздражённо повалился на спину, держа в передних конечностях пухлую пачку одноразиков.

В результате после выписки он явился на летучку и, с горьким удовлетворением отметив, что они стоически не отводят глаз (тренировались), попросил слова. По мере того, как звучал его новый голос, более напоминающий тщетные призывы счастливого владельца кота, их лица прояснились.

Потом они стали переглядываться, заговорили и, когда в конце Камбрия простодушно брякнула, что он стал страшный, но умный, Азой утешился.

…Теперь он накрутил свиток на палец, растянул картинку и увидел, как из кустов выходит создание, литературно описанное Протеро.

С удивлением он произнёс

- Ничего… смотреть можно. В смысле, чертовски похожи на… - (Он хотел сказать «нас», но передумал и забросил фразу на произвол судьбы). - А какой у них КЭЦ? (Коэффициент эрзац-центавризма).

- Не больше, чем у предыдущих. - Заверил Протеро. – Вдобавок, они удручающе ленивы…

- И нелюбопытны.

Азой следил сощуренными глазами из-под плёнчатых век за вполне симпатичным существом, которое вяло прохаживалось по аллее плодоносящих деревьев. Великолепные гроздья всех цветов спектра скользили прямо над головой существа. Пасть Азоя наполнилась терпким любопытством, хотя аппетит у него был так себе. Создание, до ужаса похожее на центаврийца, даже головы не подняло. Только раз отстранило упрямо лезущий ему в рот сочный плод.

- Она что-то толковала о недостающем звене. Прямоходящие, мол, всем хороши, но то ли чего-то не хватает, то ли, как говорил премьер-министр по поводу обвинений в торговле местами в палате лордов – совсем наоборот.

- В таком случае, мы - недостающее звено между прямоходящими и премьером.

Они рассмеялись. Как это было давно – Третья Центавра, планета вечной осени, запаха сожжённых листьев, звуков самодельного скейтборда, далеко разносящихся востывающем воздухе. Политика, экономика, социальные потрясения, научные достижения, личные планы по облагодетельствованию нашего мира – и диагноз. Окончательный.

Со спокойным достоинством, чья сила была удесятерена, десять планет принялись использовать оставшееся немалое время для осуществления проекта «Пост номер два». Это не значит, что десять миров погрузились в траур – оставалось достаточно здравого смысла, чтобы наслаждаться жизнью и посмеиваться над пронырой-премьером.

Втайне мы все уже смирились с тем, что пост номер два будет закрыт. Провалзаключался уже в самом названии – в нём есть нечто графоманское и провинциальное. Остаётся вернуться на пост номер один - то есть домой… если будет куда вернуться.

Сознание того, что у них не будет «детей» по разуму, не оставит их до конца. До последней минуты индивидуальной жизни, наполненной разочарованиями по поводу неудачной карьеры и распавшегося брака – и до последнего мгновения корчащегося в агонии мира. А с чего они взяли, что они такие уж неповторимые и единственные, что Господу захочется даровать им жизнь в потомстве, когда их планеты сгорят дотла? Аведь сгорят…

Пост номер один… дешёвка.

Благое намерение зачать во вселенной отличную от них по форме, но родственную по духу жизнь, вымостило им дорогу в ад злостного вмешательства. Привалить на планету, отыскивать подходящие формы, чтобы вложить в их черепа свои мятущиеся умишки… а кто нам сказал, что у этих прямоходящих не будет ума, которым они смогут жить?

Нужны дополнительные подкрепляющие ДНК-схемы, чтобы вылепить из здешней глины Ребёнка. Он не будет похож на Протеро или Камбрию, разве что в самых общих чертах. Он будет замешан на кислороде, доколе не вскиснет всё, сложен из чуждых кирпичиков нелепого белка – но он будет Продолжением. Живой центаврийский мозг – сплошное противоречие… жажда познания вкупе с жаждой страсти. Где оно, это существо… нету.

- Мы использовали все пряности на этой кухне…Все в котел бросили. И красивых, и отвратительных… акулы, совы, ящерицы.

Азой усмехнулся. Протеро слегка покраснел, это не шло к рыжей бороде.

- А наши центаврята - ходячие машины… - Азой подхватил реплику, показывая, что ничуть не задет. - Самосохранение и доминирование, вот и все подарки на день рождения. И вот что за штука – значительно ниже по качеству разума, чем носители исходного материала.

- Верно, верно. - Согласился Протеро, расшнуровывая наружный люк. – У ящерицблестят глаза… у некоторых, во всяком случае, а у наших экспонатов они как пуговки.

- Это камень в чей звездолёт?

Протеро любезно пояснил:

- Это я про ящериц.

- А.

- Ты говори, говори. – Стоя спиной, предложил Протеро.

Видимо, хочет сделать приятное, втягивая меня в атмосферу мужской дружелюбной грубости. Однако Азою расхотелось подбирать слова и он с особенной противненькой интонацией, появившейся у него недавно, проговорил:

- Если Камбрия думает, что в последнюю минуту можно разрешить проблему трёхпоколений с помощью ленивых и нелюбопытных существ, не в обиду им сказано, она…

- Заблуждается?

- О нет. – Снова заулыбался Азой. – Она очень заблуждается.

- Ага.

- Вам придётся уничтожить Парк…

- Вам?

Азой устало застонал:

- Нет, старый инвалид не отделяет свою судьбу от судеб народа… несмотря на то, что народу, возможно, неприятно на него смотреть.

- Прекрати.

- У тебя чувства юмора нету, милый. Н-да. И нет ни одной стабильной пары, которую можно было бы выпустить за пределы Парка. Они просто не выживут. Да они в носу у себя поковырять не догадаются, если им не подсказать.

Протеро и не подумал поморщиться. Он с величайшим интересом переспросил:

- Так-таки и не догадаются?

Азой вздохнул.

- Вывести тебя из себя - труднее, чем вывести новый вид.

Зато он мог после смены погулять в Парке в этот славный предвечерний час. Полушарие планеты мягко катилось к осени, и на голубую поверхность нескольких озёр изредка слетали порыжевшие листья.

За благодушными деревьями, помахивающими гигантскими опахалами листьев, кто-то глухо мычал или подвывал. Миновав поляну в причудливых тенях, Азой прополз подлеском, и некоторое время наблюдал, как играют и прохаживаются в Парке его обитатели. Все они были красивые и рослые, большинство – покрыты нежной короткой шерстью, которая скрадывалась в золотых сумерках. Они казались ожившими статуями из центаврийских альбомов по искусству – Азою, которого в лётное не хотели брать из-за близорукости и малого роста, плохо верилось, что некогда центаврийцы были такими могучими воинами, а центаврийки – столь фактурными матронами. Впрочем, о дамах толковать – дурной тон.

Кое-кто из экспонатов заметил его, но не всполошился. Они оживлялись, только когда Родители приходили пригласить их к ужину.

Азой с исключительным удобством приютился на дереве – огромное и сильное, оновоздымало свою нервную систему к дневной звезде, торопившейся к западу над грядой холмов. Листья дерева были обильны и до смешного фигурны, будто их, сопя от усердия, вырезал безопасными ножничками центаврёнок на уроке творческого труда. Азой устроился между веток. Отсюда северная часть Парка с отсеянными кандидатами была почти не видна.

Он собирался вздремнуть до заката главной звезды. Сумерки здесь неплохи. Можно прикорнуть без всякого кофе, в полусне обдумать остаток пребывания в этой глупой песочнице. Времени, он не сомневался, осталось очень мало.

Механические голоса «детей», непохожие на рычанье и гуканье законных хозяев планеты, едва доносились до его измотанного слуха. Они слегка напоминали голоса дикторов на центральных каналах. Азой криво улыбнулся.

Прикрыв глаза твёрдыми веками, он погрузился в то, что обозначил словечком «полусон». Зашелестела трава, и послышался смех. Он вздрогнул – смех был явноцентаврийского происхождения. Но чей? Камбрия сейчас в лаборатории – так смеяться могла только она – беспечно, чуть ли не всхрюкивая, прямо скажем – глупо. А Фрайди так не смеётся. Она вообще не смеётся. Только раз, когда он запутался в бесплотныхпроводах на корабле, вернее, припутал к ним одну из конечностей, у неё вырвался коротенький мелодичный смешок.

С досадой он приоткрыл глаза и смутно увидел, что сюда забрела пара существ из восточной части Парка. Он решил пересидеть их и против воли принялся разглядывать. Это была и впрямь пара – хотя и не вполне гармонично подобранная. Одно из созданий бросилось в траву и тут же приняло уютную позу – перевернулось на бок иоблокотилось, положив подбородок на ладонь.

Оно было меньше всех виденных им сегодня. Даже значительно меньше. Самка, идовольно хилая, утлая, припомнил он словцо великого поэта. Возможно, из отбракованных, остаточных линий эксперимента. И непоседа. Она гибко поднялась и приблизилась к дереву.

Азой рассматривал её с холодным отчаянием, видя всю беспросветную ничтожность их замысла. Правда, двигалась она приятно – словно хорошо знала своё небольшое слабое тело, как будто и родилась в нём. Вздор, она в нём и родилась. Он пытался понять, что ему напоминают её быстрые и в тоже время ленивые движения. Тоненькое в бёдрах и узкое в плечах, совершенно прямоходящее, это существо грациозно использовало прогиб позвоночника. Она была совершенно лысая, голая. На голове только имелся покров – негустые тускло-светлые волосы, совсем прямые, конечно, искусственно выращенные. Зачем это понадобилось Камбрии? Впрочем, это создавало неплохой эстетический эффект, что-то добавляло к бледной и гладкой коже. Косой пробор напоминал о кукле, которую расчесала озорная девочка. Кроме того, тело её причудливыми неровными пятнами покрывал пигмент – нечто вроде иллюзии одежды.

Она стояла совсем близко – несомненно, она его уже увидела.

Ему понравились её глаза – чрезмерно большие и светлые с пульсирующим зрачком. Внезапно его пронизала острая жалость – глаза в упор смотрели на него с той серьёзностью, что свойственна полному отсутствию здравого смысла, фантазии. Эти глаза никогда не отразят зародившихся в мозгу нелепых идей вроде того, что следует оставить потомков во вселенной.

Дети по разуму…

Сейчас надо исчезнуть. В упор глядя на него, она сказала:

- Тш, Тайгер. Не шуми. Ты посмотри, какая чудесная зверюга. Можно подумать, что он думает.

Азой замер на ветке. Вдоль позвоночного столба медленно прошла волна холода. Он не верил дырам своих ушей – этим совершенным лабиринтам, способным преобразовать звуки любых частот.

Самка покачала головой, так что её прямые светлые волосёнки сползли на лицо. Она убрала их двумя руками за острые на верхушках забавные ушки.

- Ты маленький, хорошенький. – Меняя интонацию, как если бы говорила с центаврёнком, обратилась она к Азою. – Уси, пуси… сиди, мы не тронем. Тайгер, тащи сюда свой хвост. Он уползёт. Обалденно блестящий и смешной.

- У меня нет хвоста. – Ответил мрачный низкий голос.

Самец приблизился тяжёлой поступью, торжественно неся своё мощное тело. Он был в два раза крупнее её. Круглое лицо с хорошим, но не очень высоким лбом, густые рыжие волосы на голове и груди, крепкие связки мышц и походка – главное, походка - выдавали в нём «перчинку» от того огромного хищника, окрашенного, как они шутили, когда Господь наш увлекался прикладным искусством.

Самец шагал, как будто выкидывая вперёд лапы – крупные красивые ступни, на которые не налезли бы ботинки ни одного из членов экипажа. Азой осознал, что примерил на него ботинки и что впервые подумал об их команде, такой одинокой в страшной дали от дома, как об экипаже. Экипаж - те, кто убирается прочь на расшатанном корыте из радужных сплавов. Он вспомнил об их флоте, закамуфлированном под большой остров ввосточном океане.

Переведя взгляд на самку, он мысленно увидел её тоненькую фигурку в космофлотском мундирчике и тут же внимательный взгляд запоздало отметил, что у неё нет хвоста. Азой смущённо отвёл глаза. Почему Камбрия обращает внимание на такие пустяки? Возможно, потому их эксперимент и не удался, они слишком застревают на деталях, как художник, который не может вовремя прекратить работу над уже готовой картиной.

- У тебя нет шутки. – Ответила она, полуобернувшись к приближающемуся тяжеловесу.

- Чего?

Она поморщила высокий бледный лоб.

- Ну… ты не… Когда говорят неправду… и смеёшься?

Он покровительственно посмотрел на неё и проникновенно прорычал:

- Шутка есть.

Он обнял её за плечи. Азой отвёл глаза вновь.

Потом не удержался и взглянул на поборницу чувства юмора. Она упиралась ладонями в мохнатую грудь этого типа. Азой с нежностью увидел её в повороте, открывающем полупрофиль. Её чело было слишком высоким – вот они бесценные лобные доли. Камбрия или кто-то из мастерской переборщили – лоб нарушал пропорции. За гладкой матовой кожей, позаимствованной у кого-то из истинных жителей планеты, за твёрдыми - почти как сталь - костями черепа сейчас миллиарды звёздочек мерцают в упругом, скованном теле мозга.

Тайгер смотрел туда же, куда и Азой, хотя вряд ли помышлял об этой незримойиллюминации. Она отвернулась и уставилась на Азоя.

- Ящерица. – Проворчал Тайгер и зевнул. Азой содрогнувшись, увидел его клыки – необлагороженный остаточный эффект. Кто-то решил сохранить разнофункциональныезубы. Удивительно, как мало он вникал в подробности бесконечных трудов в лаборатории, и именно ему довелось первому…

- Жалко, что он не говорит.

Азой понял, что, во-первых, ему следует покинуть сцену и, во-вторых, что он этого не сделает.

- Привет. – Пробормотал он.

Она мгновенно вырвалась из лап своего Тайгера и поспешно, но вкрадчиво подошла вплотную. Тайгер сделал протестующее движение. Азой слышал её дыхание и не мог оторваться от засасывающего взгляда её светлых глаз. Он предоставил ей праворешающей реплики, хотя она и не догадывалась о такой чести.

- Ты оттуда? – Наконец сказала она и, поправив волосы, указала в голубой просвет между ветвями.

Азой издал кашляющий звук. Она прислушалась.

- Вроде так. – Выдавил он.

Она не может… она не имеет логического права задать такой центаврийский вопрос.

Она подумала. Теперь он знал, что означает это движение кожи на гладком лбу, эта волна возмущённой океанической глади. Впрочем, она повидала немало странных существ в Парке и, возможно, не умеет удивляться.

- Где ноги? – Придирчиво спросила она.

Азой пошевелился на ветке и - о позор для всех ползающих - чуть не свалился.

- А. – Совсем по-детски она приоткрыла свой маленький рот. Она определённо удивилась.

- И у тебя нету…

Она сделала жест вокруг своей светлой головы – ну, точно примеривала шляпку. Азой кивнул. Сияние шлемного остекления должно было стать привычным для неё. Тем не менее, она заявила:

- Но ты - из них.

Поскольку она определённо желала получить больше информации, он осторожно смешал воедино несколько наскоро подобранных сигналов-образов. (Предполагалось, что они мыслят картинками.)

- У меня другой облик. Я болел, и меня посадили внутрь вот этого.

Чувствуя, что пауза затягивается дольше, чем позволил бы самый авангардныйрежиссёр, Азой отчаянно соображал, как бы подкинуть ей пищу для новых и безопасных размышлений, но она опередила его.

- Ты красивый. – Подбадривающе сообщила она. Очевидно, до этого она успела заложить основы дипломатии.

Азой брякнул:

- Ты тоже.

Тайгеру - он заметил краем глаза - это не пришлось по вкусу. Рыжие бровисошлись над широкой переносицей. Она улыбнулась. Не зная, что делать и говорить, Азой гибкими пальцами нашарил в листве чёрный большой плод и протянул ей. Откровенно говоря, чтобы на время заткнуть ей рот и получить пару минут на раздумья. Хотя раздумывать было не о чем.

Она машинально приняла подношение, и он обратил внимание на то, как отсвечивают её коготки на маленьких пальцах. Она так взяла плод, будто намеревалась выпустить эти коготки – но они были не втяжные.

Тайгер счёл необходимым вмешаться.

-Брось. – Посоветовал он. – Нас предупредили – ничего, мол, не хапайте без спросу.

Азой мысленно захохотал - ах, Протеро, тоже мне Песталоцци…надо работать над своим лексиконом, когда говоришь с детьми.

- Это невредно. – Запротестовал Азой. – Тут до чёрта витаминов и всего такого.

Он осознал, что произнёс бранное слово и слегка смутился. Не осуждай членов своего экипажа, начни с себя. Почему я не изучил педагогическую этику?

Тайгер упрямо прорычал:

- Мы едим из кормушки.

Азой сорвал ещё один чёрный, сочащийся от спелости, плодик и спешно затолкал в свою интеллигентную пасть. Она собиралась повторить его движение, но Тайгер громко проговорил так, будто отвечал урок:

- То, что едят они, может быть плохо для нас.

Бюрократ.

- Вовсе нет. – Не вполне внятно ответил Азой. (Лакомство оказалось на редкость вкусным, но вязким, вроде конфеты.) – Тут всё предусмотрено программой, уж поверь, всё вплоть до этих липких излишеств.

(Он дожевал и проглотил под её строгим приглядом.)

Она слегка приподняла брови и показала Азою глазами на Тайгера. Если бы Азоймог прослезиться - он бы это сделал. Для Истории. Истории Центаврийского Отечества – всех десяти планет, которые скоро сгорят в великолепном пламени новой. Это был центаврийский взгляд, это был центаврийский жест, мимика… она хотела сказать: «а мой-то…»

Когда она повернула лицо на гибкой, чуть слишком длинноватой шее, оченьслабой с виду, свет заходящей дневной звезды открыл ему, что она не совсем лысая. На щеках у неё рос нежный, еле заметный пушок. Очевидно, и тело покрыто им – это и делало её фигурку издалека слегка ускользающий, создавало эффект ненавязчивого сияния. Вероятно, исключительно комфортно на ощупь. Морскому Другу это понравилось бы. Они часто говорили, как неприятны их эстетическому чутью жёсткие тела рыб. Волосы её заблестели.

Пигмент почти не затрагивал её лица – только слева с шеи заползло не темное, аматово рыжеватое пятно – точно у неё соскользнула карнавальная маска.

Цепко следя за ней небольшими круглыми глазами, Тайгер повторил:

- Это вредно. И если какой-то ящерица…

Азой приподнял над веткой толстую корявую шею и с достоинством прошипел:

- Полегче, юноша. Я намного старше вас и чуть больше знаю о жизни.

Тайгер осклабился. Азой с отвращением залюбовался тем, как играет груднаямускулатура зверя. Вид Тайгера говорил - я-то мужик что надо.

Она тем временем почти автоматически надкусила плод – внимание её было поглощено дуэлью нового знакомого с Тайгером.

Нахмурив светлые бровки, она заметила:

- Неплохо.

Тайгер сурово покачал внушительной скульптурной головой и с упрёком посмотрел на Азоя.

- Попробуй. – Примирительно предложила она.

- Тайгер не хочет. – Сухо ответил он. Сарказм, отчётливый, как его мышцы под кожей, наполнил его сдержанное рычание. – Тайгер глупый.

Она закусила остаток плода в зубах и выставила вперёд подбородок. Вид её заставил Азоя вспомнить иллюстрацию к сборнику сказок про эльфов и прочую центаврийскую милейшую нечисть.

Азой и свирепый самец из выводка Камбрии уставились на неё с одинаковым вниманием, только с разными чувствами.

Тайгер, поколебавшись и быстро оглянувшись, приблизился. Вид его напряжённого плеча говорил – плевать я хотел на подглядывающую ящерицу, даже и с ногами.

Она снова ухитрилась скоситься в сторону Азоя. Он вздохнул, ощущая вечно чуждые, грубые лёгкие, которые так здорово, в отличие от его изношенных центаврийских, закачивали воздух.

Тайгер учуял дух безмолвного сговора. Ноздри его раздулись. Он отстранился – лицо его носило след торжества. Он даже не глянул в сторону дерева.

- Я не люблю не мясо. – Сообщил он. – И оно немытое, там до чёрта заразы, вот что.

Она кивнула и внезапно приникла к нему, привстав на цыпочки. Спустя секунду она дружелюбно сказала, глядя, как Тайгер яростно пережёвывает нечто возмутительно сочное, грязное и новое:

- Примем лекарство от червяков.

- Я не люблю лекарства. – С упрямством используя полюбившийся оборот, изрёкконсерватор Тайгер. – Я не люблю червяков.

В эту минуту он парадоксальным образом напомнил Азою главу парламента перед их отлётом. Глава произносил речь, полную замечательных речевых оборотов, которые простой звездолётчик, к тому же травмированный новым состоянием, не смог бывоспроизвести даже за двойное пособие. Если бы Тайгера поднатаскать, он бы переплюнул спикера. К тому же, он смотрелся бы куда лучше парламентария, в тройке и галстуке с университетским узлом на брутальной шее.

Электорату понравилось бы. Точно.

Кто-то провыл за кустами и отвлёк Азоя от воспоминаний. Тотчас раздался слабыйдобрый голос:

- Тайгер! Котя! Кс-сс… кс-кс.

Азой не без удовольствия отметил, как при звуке этого голоска сразу подобралсярыжий Тайгер. В точности, как спикер, когда произносил заключительную фразу о финансировании проекта. Правда, неизвестно, напряглась ли у чиновника мышца, похожая на двойной кубик – спикер отдавал предпочтение двубортным пиджакам.

Куща поблёскивала как разбитое зеркало – эти растения не должны были прижиться, но прижились. Не слишком отмытое остекление шлема вылезло из зазеркалья. Голубые глаза Браги наводили на мысль о пленённых рыбках в самодельном аквариуме.

- А… Вот вы где. – Сказал он, облегчённо вздохнув и поддёргивая потёртую куртку, которую всегда зачем-то натягивал поверх скафандра.

Азоя он не видел, и тот не спешил обозначить своё присутствие.

- С кем разговаривали мои зайчики? – С искренней и оттого слегка зловещей улыбкой просюсюкал научный руководитель восточной части парка.

Он погрозил неуклюжим пальцем в мертвенно бледном эластике перчатки.

- Я слышал что-то про лекарство? Кто тут не хочет принимать лекарство?

Азой скривился – интонации Браги сочились приторностью, как космический сахарин. Он скосил огромный усталый глаз со зрачком в виде гигантского семечка в ту сторону, куда при появлении Браги отступила тоненькая пятнистая фигурка. Её ничуть не встревожило появление существа со стеклянным сиянием вокруг головы – отметил Азой про себя. Вернее, что-то в ней переменилось, но это был не испуг, а…

Азой едва не утратил равновесие и покрепче обвил хвостом хрустнувшую под его напором ветку. Нет сомнений, она…

Браги, язвящий шуточно сердитым взглядом совершенно скукожившегося Тайгера – у того плечи опустились, благородные плечи, которых никогда не будет у Браги, сколько бы он не торчал в массажной – повернулся к невралгически яркому пятну куста.

- А вот моя маленькая… - Начал он с неподдельной отцовской нежностью, но тутже примолк.

Даже до тебя дошло, с удовлетворением прошипел себе Азой, находя всё большепреимуществ в положении незримого наблюдателя.

- Папа… - Произнесла она отчётливо.

Хотя её высокий детский голос прозвучал как прежде, сомнений не оставалось – она пребывала в гневе, нет – в ярости, и это происходило впервые с ней. Она, возможно, не отдавала отчёта, насколько сильное впечатление это произвело на Браги. Азой сказал себе, что не удивлён.

С ней что-то произошло за это мгновение. Но перемена не производила впечатления случайной, словно кто-то игравший по нотам, в строго определенном месте, повинуясь знаку на строчке, с силой ударил по клавишам.

Она сделала ещё шаг назад к кустам. Густая тень окутала её до подбородка, ипоследнее на сегодня движение света резко обозначило лаконичный в своей завершённости профиль – высокий лоб, короткий вздёрнутый нос и приподнятый к верней губе рот над твёрдым выдвинутым вперёд маленьким подбородком.

- Папа… - Повторила она и интонация снова напомнила Азою покинутое прошлое – но на сей раз не спикера, а себя самого, когда он объявил отцу, что не пойдёт учиться на священнослужителя. Это было до ужаса давно, и не с ним, большим древесным ящером, а с юным центаврийцем в новенькой лётной форме.

- Папа здесь. – Сообщил Браги, подслеповато вглядываясь в огромные фосфорически светящиеся глаза. И тут он неожиданно обнаружил на древе Азоя.

- А ты что тут делаешь? – Спросил он с невежливой рассеянностью гения, (которым он был).

- Размышляю. - Холодно ответил Азой по-центаврийски, сворачиваясь в клубок потуже.

Браги тут же потерял к нему интерес и с улыбкой смотрел на неё - сморщившую высокий лоб. Внезапно лоб разгладился. Её молчание было ужасным, почти скорбным – среди присутствующих это понимал только ящер на ветке. Его молчание тоже всегда было скорбным – и этого-то никто не понимал.

- Я не понимаю. – Поделился мыслями вслух Браги, причём, реплика не предназначалась никому из присутствующих. - Что разволновало нашу котеньку?

- Ты… - Она рассматривала его. – Твое тело в скорлупе.

Она провела по своей тонкой руке до плеча – и узкая длиннопалая кисть попала в поток угасающего звёздного света.

- И Камбрия. Она тоже вся облеплена.

Браги ухмыльнулся. Он подался вперёд и, сложив руки на скафандре, шёпотомповедал:

- Если бы у меня было такое тело, как у моей Коти, плевал бы я на скорлупу, милая, уж поверь.

К счастью, Браги был человеком целомудренным, и ничего не сказал про Камбрию, хотя эта реплика заставила бы ту невесело расхохотаться. Или весело – тощая, высохшая от работы центаврийка обладала таким же чувством сарказма, как Тайгер и не собиралась обзаводиться комплексом неполноценности.

Тайгер тоже сложил руки на груди. Это было куда выразительнее. Рыжие завитки встопорщились на его скулах – Азой всегда терпеть не мог бачки, парикмахерский триумф квазимужественности, но этому типу бачки шли. Или, как говорит Камбрия, катили.

- Она права. – Глухо провозгласил Тайгер, мотнув башкой в сторону золотой головки. Его круглое лицо обрело грозную значительность, глаза тлели как угольки.

Азою померещилось, что он услышал глухое низкое ворчание – в сущности, инфразвук. Откуда он исходил?

Браги не мог его слышать, даже не мог ощутить – скафандр защищал от звуковых нападений. Зато он оглянулся на Азоя, словно бы сейчас вспомнил, что он тут не один и присутствие какого никакого, завалященького центаврийца, его подуспокоило. И всё же он встревожился. Впервые он заметил, что Тайгер - большой.

Очень большой.

- Ты что, Котя… Котя… - Слабо промолвил он, интуитивно поворачиваясь к ней, точно чуял, что неправильность исходит от кроткойлёгкой фигурки с эльфийским личиком. – Что с тобой, малышка? Чего ты в кусты залезла? Исцарапаешься… - С домашним раздражением добавил он.

Она смотрела на него уже из глубины куста, куда успела спрятаться. Если бы некрасота её треугольного личика, одухотворённого гневом, сцена была бы сугубо комической.

Она вытянула из куста маленький палец с коготком.

- Тогда дай мне это. Быстро.

Браги неуверенно засмеялся. И оглянулся на Азоя. Тот кивнул плоской мордой, подтверждая реальность произнесённого текста.

Тайгер прорычал:

- Быстро дай ей.

- Сделай, как он говорит. – Ласково посоветовал Азой, получая всё больше удовольствия. – И ты не прогадаешь.

Он уже наслаждался сценой, и ему некогда было спрашивать себя, почему к зрительскому ощущению вскипающего в горле смеха примешивается непонятная злорадная горечь.

Тайгер ворча, развернул руки и опустил их, смуглые в нежно золотящейся шерсти,вдоль гладких бёдер. Сильно и смело вылепленные пальцы медленно сжались и снова разомкнулись. Браги потянулся к машинке на поясе, но Тайгер сказал:

- Тшш…папа.

Азой добавил:

- Поверь мне, это лишнее. Он тебя не загрызёт. Тебе грозит не больше, чем центаврийцу, который подглядывал в замочную скважину за соседкой. – Он шёпотом прибавил. – Он когда-нибудь видел, как пользуются сигналом тревоги?

Браги не ответил, быстро содрал куртку и сунул её вглубь куста. Маленькая рука выхватила куртку.

- Что происходит? – Пробормотал Браги.

- Штука. – Хрипло сказал Азой по-центаврийски. – Они готовы. Готовенькие…

Браги вопросительно сморщил бритое личико под стеклом – здешний климатвытолкнул из его эпидермиса слабые ростки щетины.

- Девушка гениальна, а он – посредственность. Могло быть и наоборот. – Медленно проговорил Азой. – Но оба – психически абсолютно устойчивы. Это смеющийся разум, Браги, это он. Всепоглощающий, мощный и безжалостный как дуло огнемёта. Он. И я клянусь тебе в этом остатком центаврийской души, доживающей свой век в теле неразумной ящерицы, ты, старое местное божество.

Браги покачал головой - упрямство засветилось в его глазах.

- Ты помешался.

Он строго взглянул на Тайгера и мельком на девушку – кутаясь в куртку Браги, доходящую ей до колен, она выбралась из кустов.

- Ты что-то ел? – Строго сказал он и указал на измазанные губы Тайгера.

- Они что-то ели? – Переспросил он у Азоя.

Древесный ящер сделал такое движение, которое бы у центаврийца означало – а мне-то что?

Тайгер вдруг смутился.

- Она дала. – Повесив голову, промямлил он басом.

Скосившись на неё, прошептал:

– Я же говорил.

Азой расхохотался на дереве. Это были отвратительные звуки – вставные лёгкиепротестовали против такого обращения, и восхитительная местность наполнилась чем-то средним между карканьем и бранью гиены.

- Что ж ты фискалишь, брат? – Сказал он, и Тайгер мгновенно ощерился. – Я бы

за такую в огонь и воду… хвост бы на отсечение дал.

И Азой показал свой собственный гребенчатый хвост, который всегда его слегка потешал. Сейчас этот жест был попросту непристоен.

Браги гнул своё в тщетной надежде на то, что разобьёт надежды всей своей жизнии жизни трёх поколений истощившихся от ожидания центаврийцев.

- Запрещено есть с дерева. Разве Тайгер не знает?

Тайгер молчал. Потом произнёс:

- Там до чёрта витаминов. Разве нет?

Лёгкие Азоя едва его не подвели. Он заворочался на ветке, пытаясь усмирить клокотавшее в груди веселье.

Тайгер ткнул в него толстым пальцем воина.

- Он сказал.

Браги выпалил:

- У него нет ног.

Тайгер снова смутился

- Он оттуда. – Наконец провозгласил он и указал на небо. – Как и ты.

Браги замер. Он провёл рукой в перчатке по лбу. Но Тайгер тут же утратил уверенность.

- Что с нами будет? – Просительно и агрессивно протянул он.

Браги приходил в себя.

- Ничего. – Слабо заверил он. –Вы станете свободными.

Теперь он смотрел на неё. Вернее, на свою куртку. Куртка повернулась спиной, маленькая рука поглаживала листья, похожие на зеркальца.

- Нас выгонят? – Тревожно спросил Тайгер.

Браги слегка покровительственно усмехнулся.

- О нет. Отпустят…

Тайгер испуганно оглянулся на неё.

- Я же говорил… - С безнадёжностью в голосе повторил он.

- Теперь она часто будет слышать это. – Вслух предположил Азой, за что был награждён ледяным взглядом Браги.

- Вам дадут одежду и всё необходимое, обучат выживанию. И технологиям, которые позволят вам содержать себя. – Дрогнувшим голосом поведал Браги.

Он едва осознавал, что не вкушает того торжества, которое подобало тому, ктонаконец-то за всё время многих поколений, трудившихся на посту номер два и загнувшихся от скуки, удостоился чести произнести эти слова.

Тайгер выглядел удручённым и сконфуженным.

- Нас выгонят.

Он повернулся к ней.

- Теперь ты видишь?

Он с ненавистью взглянул на Азоя, потом нагнулся и нашарил в траве камень.

- Эге, - воскликнул Азой. – Это – неразумно.

И исчез в ветвях. Его ужасный смех долго слышался тем троим, кто остался на полянке, погружённой в голубые сумерки.

Браги, тем не менее, почувствовал, что с исчезновением грубияна Азоя утратил моральную поддержку.

- Это не наказание. – Проговорил он неуверенно. – Это свобода… счастье … великое счастье.

Она усмехнулась – теперь Браги вспомнил, что много раз за последние дни видел эту усмешку.

- Ваша скорлупа очень неудобная. – Сказала она. – Мне стоит попросить у Камбрии, вам не кажется?

Он кивнул.

Огоньки во тьме. Великий флот удалялся по направлению к посту номер один. Неповоротливые с виду черепахоподобные корабли-города переговаривались между собой. Иллюминация в космосе напомнила наблюдателям на башнях о новогодних ёлках, которые их ждут, а не о том последнем огне, который будет зажжён сверхновой на всех десяти планетах.

- Чему ты удивляешься? Мы вкладывали в них не только заученные слова программ, но и свои души… Ты грустишь?

- Только о том, что первый мужик, центавриец – фискал и подкаблучник.

Камбрия рассмеялась.

- Возможно, его сын будет другим. Тайгер несколько прямолинеен, вот и всё.

Старая ящерица скосила глаза.

- Что ты сказала?

- Прямолинеен.

- Нет. Раньше?

- Это произошло. Уже произошло. Что?

- Мне страшно за них.

- Это всё равно, что страшно за нас. Это мы остались там, на земле…

Они приближались к своей величественной родине, которой предстояло подрумяниться в печи и опасть горсткой праха.

- И потом, не лги. Тебе страшно за неё.

Глаз, сплошная зелёная радужка, дрогнул, суживая чечевицу зрачка.

- Она мне понравилась.

- Почему ты не захотел остаться?

Несколько центаврийцев по жребию застряли там, чтобы «приглядывать издалека».

Старая ящерица покачала головой. Затем Азой меланхолично извлёк из пасти кусокжвачки и привычно быстро слепил из него маленький мозг.

- Тайгер меня ненавидит, а он не тот парень, с которым следует портить отношения.

Камбрия небрезгливо взяла у него с чешуйчатой ладони шарик.

- Я больше не буду… - Пообещал он. – Я знаю, что их трудно отлеплять от мебели.

Она повертела влажный двухполушарный шарик.

- И как ты додумался прибавить вот сюда немного? Это ведь было лишнее.

Он смотрел, куда она показывала.

- Участок мозга, распознающий главных нарушителей логики – ложь и шутку.

Он оглядел своё, всё ещё чужое ему, тело.

- Я добавил немного от себя.