Молчание

1

Перед ним красовался Звёздный Лебедь. Лебедь парил на фоне знакомых созвездий, лениво вращаясь в полёте. Сначала Он кренился на бок, и тогда Златокрыл видел Его могучую спину, широко расправленные крылья и стройную шею. Затем Лебедь ложился на спину, и тогда казалось, будто Он спит. А когда Птица вновь поворачивалась боком, Златокрыл мог сосчитать пёрышки на брюхе у своего великого предка.

Это так странно, думал Златокрыл, посреди бескрайнего космоса встретить именно того, в чьё существование ты никогда не верил. Я в яйце ещё сидел, а мне уже внушали, что все анати́ды во Вселенной произошли от Звёздного Лебедя. И папа искренне верил в это. Он вообще хотел, чтобы я стал клари́фом и дал обет бескрылия. А я вырос атеистом и упорхнул в лётную академию. Папа желал, чтобы я окрасил оперение в серый цвет и сыпал бы цитатами из Великого Ква́ттура. А я пять лет красился в пёстрые цвета курсанта и зубрил лётный устав. Папа хотел, чтобы я зажигал в сердцах других анатидов веру. А я зажёг лишь пять акров сухого леса, когда на втором курсе пришлось совершать экстренную посадку. Да и зажёг-то всего однажды: потом я научился садиться нормально, а не у́хаться с неба, изрыгая пламя на головы ни в чём не повинным бе́лкам. Я часто спорил с папой, я никогда не понимал, как это лебедь может летать среди звёзд и оплодотворять планеты. Ха, невозможно! Ни за что не поверю!

Пришлось поверить. Нельзя не поверить, если собственными глазами видишь, как Звёздный Лебедь величественно парит в бескрайней пустоте. Это только иллюзия, будто он застыл на месте. На самом деле Лебедь несётся с невероятной скоростью — несётся к очередной звезде, чтобы подарить ей семена жизни. Выбрал он эту звезду давным-давно и летит он к ней уже тысячи лет, но ведь у него в запасе целая вечность. Не то, что у Златокрыла. Златокрыл умрёт, так и не узнав, куда же направлялся Лебедь.

Но Златокрыла смущало другое: Звёздный Лебедь был прозрачным. Звёзды проглядывали сквозь него, проглядывали и перемигивались. В хвосте тлела красным далёкая туманность, а в клюве сияла сверхновая. Прозрачными были даже лапы, поджатые в полёте к животу. Златокрыл знал, что так не должно быть: он помнил, что второе имя у Звёздного Лебедя — Сияющий. А этот лебедь был прозрачным. И совсем не сиял. Что если это и не Звёздный Лебедь вовсе? Вдруг это шпион ха́нсов, посланный следить за нами? Подлетел к «О́лору» и лёг с ним на параллельный курс? Златокрыла прошиб холодный пот. Ладно, все остальные спят, подумал он, но куда же смотрят вахтенные!

Надо поднять тревогу, решил он и принялся неловко разворачиваться. И это тоже было странно: под ногами он не почувствовал твёрдого пола. Да он вообще ничего не почувствовал — под ногами зияла пустота. Он повернул голову на все сто восемьдесят градусов, как это умели делать анати́ды[1], и его прошиб холодный пот: сзади не было ни привычных стен, ни коридора. Корабль исчез, и Златокрыл теперь висел в пустоте! Совсем, как призрачный лебедь. Стоп, а где же этот лебедь? Я ведь отвернулся буквально на пару секунд… Куда же он подевался?

Златокрыла вновь прошиб холодный пот. Он уже знал ответ. Чувствовал его затылком. Сзади, где мгновение назад не оказалось корабля, теперь возникло чьё-то присутствие. Конечно, это лебедь залетел с тыла и притаился, готовясь к нападению. Надо бы ещё раз обернуться и поглядеть, но как страшно-то, Великий О́вум! Как страшно…

Что-то легко, но настойчиво ткнуло Златокрыла в гузку, и он проснулся. Его по-прежнему окружала темнота, но если темноту во сне сплошь истыкали звёзды, то темнота наяву была густой и душной. И пахла немытым пером. Что-то настойчиво пихнуло в гузку ещё раз. Затем ещё и ещё. «Лебедь, зараза!» — встрепенулся Златокрыл и вытащил голову из-под крыла. Дышать сразу стало легче, но темнота и не думала рассеиваться. Златокрыл беспомощно пялил глаза в чёрную пустоту, пока его снова кто-то решительно не толкнул в гузку. Только тогда он понял, что сидит у себя в каюте, в спальном гнёздышке, а страшный лебедь ему всего лишь приснился. Сзади пихается будильник, который Златокрыл накануне сам же и завёл на пять утра. Рассвет на «О́лоре» традиционно начинался полшестого, но Златокрыл всегда считал, что командир должен вставать ещё до корабельной зари — иначе какой же он командир?

Златокрыл широко раскрыл клюв и с наслаждением зевнул. Затем прикрикнул на будильник, продолжавший безобразничать, и медленно поднялся на ноги. Ноги за ночь порядком затекли. «Надо бы сказать А́вему, чтобы он переоборудовал мне спальное место, — отметил про себя Златокрыл. — Хромать по утрам — такое точно не красит командира».

Вслух же он произнёс:

— А́вем[2], как у нас дела?

— Доброе утро, Златокрыл! — послышался откуда-то сверху ироничный голос.

Златокрыл раздражённо сузил глаза:

— Я же запретил называть меня полным именем!

— А я думал, запрет не действует, когда мы наедине, — парировал обладатель ироничного голоса.

— А я думал, у тебя хватит ума понять, что запрет есть запрет, — с обидой прокрякал Златокрыл.

Впрочем, на А́вема он давно уже не обижался по-настоящему. У искусственного интеллекта должна быть своя изюминка, иначе корабль с таким интеллектом превращается в говорящую консервную банку. А кому охота летать в консервной банке?

— На что у меня точно хватит ума, так это предложить тебе равноценный обмен, Крыл, — невозмутимо отозвался Авем. — Я не распространяюсь без нужды о твоём полном имени, а ты соблюдаешь элементарные правила вежливости. Замётано?

— Замётано… — буркнул командир. И, немного помолчав, добавил: — Доброе утро, Авем.

— Доброе утро, Крыл! Рад тебя слышать.

— Так как у нас дела? — нетерпеливо осведомился Крыл.

— У корабля или в целом?

— У корабля.

— У корабля всё отлично, — заверил искусственный интеллект, — на борту полная стабильность. Как и вчера, «О́лор»[3] нарезает круги над этой странной планеткой. Как и вчера, я веду наблюдения и непрерывно слушаю эфир. Кряк и Вири́дий всю ночную вахту резались в домино. Остальные сладко спали по каютам. И до сих пор дрыхнут. Все системы функционируют нормально, включая хромокры́л у нашего уважаемого клари́фа Ро́стрия[4].

— А что в целом?

— В целом тоже всё стабильно, — Авем вздохнул.

— Активность на планете по-прежнему нулевая?

— Да.

— И местные по-прежнему молчат?

— Как рыбы, — подтвердил Авем.

— Неужели они вообще из дому не выходят? — поразился Крыл.

— Если хотя бы один абориген высунул клюв на улицу, я поднял бы тебя немедленно, уж будь уверен, — отчеканил искусственный интеллект.

— Ладно, я всё понял, — на этот раз вздохнул уже командир. — Запусти в моей каюте рассвет и поставь какую-нибудь бодренькую музыку. Только не громко, — поспешно добавил он.

— Слушаю и повинуюсь, мой крылатый падишах!

Тихая музыка наполнила каюту, но Авем не унимался.

— Показать тебе рубку? — вкрадчивым голосом поинтересовался он. — Кряк сегодня сложил та-акую рыбу! Надо её видеть! Вири́дий вновь посрамлён. Хотя он и доблестно сражался на фронтах домино, признаю это.

— Спасибо, но я вчера как раз поужинал рыбой, — отказался Крыл, — сегодня у меня нерыбный день.

— Зря, командир, зря, — будь у Авема голова, он определённо покачал бы ею. — К твоему приходу рыба уже уплывёт. Впрочем, я сделаю фото и выложу его в «Вак-Ва́к».

— У тебя же нет там аккаунта, — рассмеялся Крыл.

— А я выложу из-под твоего, — Авем был невозмутим. — Подобрать пароль для меня — плёвое дело, ты же знаешь…

— Ладно, гениальный хакер, умолкни хотя бы на минутку. А желательно, пока я не приплыву в рубку. Дай мне спокойно сделать зарядку.

— Умолкаю, мой адмирал! Впрочем, молчать мне будет не в тягость: я сниму видео, как ты разминаешься, и запощу его в «Вак-вак» от твоего имени. Молодые уточки поставят тебе кучу лайков.

— Паяц ты, — крякнул Крыл и начал вылезать из спального гнёздышка.

Получилось это у него, надо сказать, не с первого раза. Борта у гнёздышка поднимались довольно круто, и с затёкшими за ночь ногами было непросто одолеть их. Наконец, попытки командира увенчались успехом.

В каюте, меж тем, вовсю занимался рассвет. Предметы, успевшие проступить из ночной темноты, стали потихоньку приобретать цвета. На восточной стене, там, где раскинулось к са́мому горизонту свинцовое озеро, затлела бордовая полоса. Берег, на котором спал Крыл, порос высоким тростником, и тростник этот казался вырезанным из чёрного камня. Но вот лёгкий ветерок тронул стебли, и взволнованные заросли тут же принялись перешёптываться. Природа оживала на глазах, а с ней оживала и музыка, становясь всё громче и громче.

И бодрее, с неудовольствием отметил Крыл. Раньше утро для него было, пожалуй, самым любимой частью корабельных суток. Только по утрам он мог никуда не спешить и только по утрам он мог по-настоящему остаться один. Командир корабля-пионера целый день крутится, словно карась в садке́. Особенно вдали от дома, когда нужно исследовать неведомые планеты, контактировать с аборигенами, заключать торговые сделки и даже приводить целые народы в подданство Его Императорского Величества. Командир такого корабля — и штурман, и разведчик, и дипломат, и глашатай в одном лице. За день устаёшь так, что вечером валишься в спальное гнёздышко, словно булыжник в траву, и засыпаешь мертвецким сном. Но зато утром… Утром у тебя есть время полюбоваться на рассвет, который так искусно симулируют для тебя стены с потолком. Утром у тебя есть время весело сделать зарядку под едкие комментарии Авема и неторопливо, в своё удовольствие, поплавать в ванной. Утром можно как следует накрасить себе мундир и даже попробовать что-то спеть, раз уж ты в своей каюте и остальные тебя не слышат. Спеть не ради воображаемых оваций, а исключительно, чтобы прочистить горло. Впрочем, Авем иногда подпевал Крылу вполголоса. Крыл знал, что корабельный Разум ни за что не признается в этом, такова уж его натура, но, видимо, ему нравилось, как командир поёт. В общем, утро — это лучшее, что я везу на борту, говаривал Крыл.

Но теперь всё изменилось. Теперь Крыла раздражала бодрость и настырность, с какой музыка призывала к утренней гимнастике. Теперь за стенами каюты Крыла ждал очередной долгий и нудный день — день, в котором ничегошеньки не происходит. Если не считать, конечно, кулинарных экспериментов Авема, которыми он подчует экипаж за обедом, и бесконечного домино у живых членов команды. Никогда бы не подумал, что безделье так изматывает, теперь частенько повторял себе Крыл.

Потому он без особого энтузиазма, хотя и старательно, сделал зарядку, и, надев маску, отправился под песчаный душ. Музыка лилась сверху, а из стен хлестали упругие струи песка. Крыл неспеша поворачивался под ними, время от времени расправляя крылья и переваливаясь с боку на бок. После песчаного душа последовала водная ванна, в которой Крыл усердно плескался и подолгу нырял с головой. Когда гигиенические процедуры были окончены, командир зашлёпал к кабинке хромокрыла.

Анатиды стыдились своего природного окраса. Показаться в первородном виде на публике считалось у них большим позором. К тому же, нужно было как-то отличать госслужащих от солдат, солдат от генералов, а пле́бов от па́тов. Так что традиция красить перья в замысловатые цвета имела богатую историю. Когда-то давно покраской перьев занимались анатиды особой профессии — пикто́рии. На покрас одного клиента они могли тратить полдня (особенно, если клиент был знатным), а их работы, пикту́ры[5], считались настоящими произведениями искусства. Но прогресс не стоял на месте, и эта профессия канула в лету. Теперь анатиды красились сами: с помощью специального аппарата — хромокрыла. На «Олоре» хромокрыл был в каждой каюте. По утрам экипаж забирался в него и наносил на оперение форменные цвета со знаками отличий. На корабельном жаргоне это называлось «накрасить себе мундир» или просто «накраситься». Результат «накраски» Крылу нравился, чего не скажешь о процессе. Каждый раз, залезая в тесную кабинку хромокрыла, командир вспоминал страшные сказки из птенчества. В этих сказках за первобытными анатидами охотился ужасный зверь Фелика́т[6]: лишённый крыльев, но зато с четырьмя ногами, весь покрытый шерстью, с длиннющим хвостом и острющими когтями. Фелика́т бросался на анатидов, кусал их за шею и утаскивал к себе в логово. После таких сказок маленькому Крылу снилось, как жестокий зверь несёт его в пасти, словно беспомощную тушку, а Крыл всё видит и слышит, но не может ничего поделать, не может даже пошевелиться… Такой же беспомощной тушкой ощущал себя взрослый Крыл внутри хромокрыла. Шея вытянута, голова и ноги продеты в специальные отверстия, а механические конечности устройства время от времени плотно сжимают тебе горло или бока, распыляя на них краску. За пару минут, пока длится мучение, можно посмотреть расслабляющий ролик, но Крылу, например, ролики никогда особо не помогали отвлечься. Из хромокрыла он каждый раз вылезал с испорченным настроением. А ведь были анатиды, которых ря́ской[7] не корми, дай только накраситься.

— Зеркальные стены! — приказал Крыл, выбравшись из кабинки.

Пока он совершал утренние действа, солнце успело взойти, и пейзаж вокруг каюты смотрелся совсем по-другому. Было жаль разрушать иллюзию, но ничего не поделаешь. Озеро и солнце поглотила серая дымка, а мгновение спустя со стен на Крыла взглянул стройный селезень с длинным клювом. Селезень покрутился на месте, бросая оценивающие взгляды на свой новоокрашенный мундир. Собственно, разнообразием цветов тот не отличался: жёлтая шея и жёлтые крылья, синие грудь и бока. На груди и боках выведены белым знаки отличия. Сверху застыл в полёте лебедь, заключённый в окружность, — эмблема Императорского флота. Под эмблемой три расправленных крыла свидетельствовали, что Крыл носит звание «кома́ндор третьей высоты», а значит, может управлять целым кораблём. И в самом низу расположилось название этого корабля и его порядковый номер.

— Померкли звёзды, и луна померкла, ночь стала днём от взмаха белых крыл, — откуда-то сверху продекламировал Авем, — я думал, сотня лебедей спустилась с неба, а это ты, мой храбрый командир!

— Я же просил тебе заткнуться, пока я не приплыву в столовую, — Крыл в раздражении потряс гузкой.

— Прости, командо́р, но мне показалось, ты не доволен своим внешним видом. Я решил развеять твои сомнения. Теперь я вижу, что ошибался.

— Нельзя же постоянно ошибаться до бесконечности, — ехидно прокрякал Крыл, — так и в ремонт угодить недолго.

— Личный хромокрыл у отца Ро́стрия часто ремонтируют, однако же, это не избавляет сей аппарат от ошибок.

— Тебя и наш Консул не переспорит! — Крыл направился к выходу из каюты. — Ты почистил мои ласты?

— Да, они ждут тебя на пороге, командир. Я всю ночь пылинки с них сдувал.

Крыл счёл разумным не отвечать на последнюю колкость. Но, засовывая ноги в ласты, он подумал, что ещё неделю на орбите он не выдержит. Одно дело, когда у тебя уйма работы, тогда и болтовня Авема не раздражает. Но когда ты вынужден бездельничать, слушать его бесконечные комментарии становится невыносимо. А может, безделье повлияло и на Авема, и тот действительно стал больше трепаться.

— Подай мне тёплой у́львы в рубку, — распорядился Крыл уже из коридора.

— Слушаюсь, командир, — отозвался искусственный интеллект.

Крыл боялся, что Авем снова как-нибудь съёрничает. Но тот воздержался от комментариев.

Вот и чудно, подумал Крыл и плюхнулся в транспортный канальчик, который протекал вдоль всего коридора. Хотя «протекал» не самое верное слово. В канальчике не было воды — вместо неё канавку наполнял плотный, но почти прозрачный гель. Анатиды не любили ходить. Их ноги были созданы для того, чтобы грести, и поэтому на суше анатиды перемещались медленно и неуклюже. Плыть по воде у них получалось гораздо быстрее. А ещё быстрее — по специальному гелю, в котором легче было отталкиваться ногами. Транспортные канальчики с гелем протянулись по всем коридорам «Олора», заворачивая даже в самые глухие закоулки. Но в глухие закоулки Крылу как раз не нужно было. А нужно ему было в рулевую рубку, где досиживала последние полчаса ночная вахта.

Крыл и сам не заметил, как разогнался, будто катер. Командир нёсся полутёмными коридорами, где только-только начинала алеть заря, и думал о предстоящем совете. Совет запланировали на десять утра, значит, у него в запасе целых четыре часа. Он отпустит вахтенных, позавтракает с экипажем и, возможно, даже успеет сыграть партию в шахматы с Консулом. А потом начнёт вершить судьбы здешнего мира, будь он трижды неладен.

Узкий коридор расступился, и Крыл на полном ходу внёсся в широкое помещение рулевой рубки. Там он сразу же потерял скорость, словно бы попал во встречное течение. Пол в рубке тоже заливал гель, но для быстрого плавания он не очень-то подходил. Вязкая и упругая субстанция должна была предохранять анатидов от перегрузок и тряски, если вдруг откажет искусственное тяготение. А ещё на этом геле было удобно играть в домино: костяшки держались на его глади, как на твёрдой поверхности, и не уплывали от неловкого движения. Бортсвязист Кряк и лингвист Вири́дий с удовольствием пожинали плоды прогресса. Они дрейфовали посередине рубки и о чём-то оживлённо спорили. Рядом с ними застыла в геле сложная комбинация из разноцветных костяшек домино. Вахтенные настолько увлеклись, что даже не заметили, как в рубке появился командир.

Но Крыл смотрел вовсе не на них. Внутри рубка походила на круглую башню с высокими стенами и куполообразным потолком. Только вот стены, потолок и пол у башни были прозрачными. Казалось, что анатиды со своим домино парят в пустоте. А прямо перед ними огромный скошенный диск кутался в перину из свинцовых туч — планета Силе́нтия, на орбите которой они болтаются без малого месяц. Диск окружала чернота, ибо свет, который планета отражала обратно в пространство, затмевал все ближайшие звёзды. Зато чуть выше и правее Силентии тлел серебристой дугой узенький серп — её луна. За годы, проведённые в космосе, Крыл насмотрелся на подобные картины с лихвой. Насмотрелся, но не привык к ним. Каждый раз, заплывая в рубку, командир испытывал волнение, зная, что ему предстоит увидеть, и каждый раз бывал ошеломлён увиденным, словно курсант-желторотик.

Вот и сейчас он заворожено наблюдал, как левый бок планеты, срезанный тенью, медленно отрастает в пустоту.

— Хлев на палубе, курсанты! — завопил вдруг знакомый голос, вернув Крыла к реальности.

Кряк испуганно вскрякнул, а Вири́дий от неожиданности дёрнул головой. При этом косточка домино, которую он держал в клюве, вылетела под потолок и, описав широкую дугу, плюхнулась в гель неподалёку от Крыла.

— Не разбрасывайся возможностями, курсант! — ехидно продолжал голос, и Крыл не сразу понял, что это вездесущий Авем пародирует боцмана Бо́ка. Получалось весьма похоже: — Командо́р не оценит! Правда, командор?

И только после этих слов вахта заметила Крыла. Кряк снова вскрякнул. А Вири́дий, дрейфовавший к командиру гузкой, начал суетливо разворачиваться. При этом он широко расправил крылья, якобы в знак приветствия, но Крыл понял, что Виридий попросту прячет за ними домино.

— Правда, — с улыбкой подтвердил командир.

Он не сердился на вахтенных. Он-то прекрасно понимал, каково это: всю ночь сидеть в рубке и пялиться на показания приборов, когда за бортом ровным счётом ничего не происходит. К тому же, анати́ды обожали домино.

Кряк опомнился и тоже расправил крылья в приветствии. Оба вахтенных вытянули шеи.

— Вольно, ребята, — благодушно прокрякал Крыл. — Доложи́те обстановку.

Селезни сложили крылья и расслабили шеи.

— До́мини[8] кома́ндор, за время вахты происшествий не было! — выпалили они в один голос. Перья у обоих стояли дыбом.

— Да вольно, ребята, — Крыл улыбнулся. — Со мной же нет Консула. И Императорского ревизора я здесь тоже не наблюдаю.

Воцарилась неловкая пауза, во время которой Вири́дий принялся незаметно подталкивать Кряка в бок гузкой. Крыл сделал вид, что ничего не заметил, и задал следующий вопрос:

— Что Силе́нтия?

Вахтенные обменялись многозначительными взглядами, и Кряк начал докладывать. Впрочем, уже гораздо спокойнее:

— Командир, за всё время вахты на планете не обнаружено никакой активности. Вообще никакой. На наш постоянный пинг никто не отвечает. Ни с планеты, ни со спутников. На орбите активность также нулевая.

— А как дела у «О́лора»? — рассеянно поинтересовался Крыл. Он больше делал вид, что слушает вахтенного, нежели слушал на само деле.

— За ночь мы два раза корректировали орбиту, — ответил Кряк и зачем-то пояснил: — А то начали терять высоту.

— Ага, — кивнул Крыл, глядя поверх него.

— Понимаешь, командир, мы тут обсуждали, почему местные молчат, — с внезапной горячностью затараторил связист. — Я подумал, а вдруг они настолько непохожи на нас, что воспринимают наш сигнал как помехи, а не как информацию?

— Ага, ага… — Крыл совсем потерял нить разговора и мог лишь кивать.

— Но с другой стороны, их города похожи на наши, вообще всё у них похоже на наше, — продолжал Кряк ещё напористей. — Они должны походить на нас, иначе бред какой-то получается… Что скажешь, командир? — громко спросил он, видя, что Крыл его не слушает.

— Что скажу? — рассеянно отозвался Крыл. — Что я на это скажу…

Всё это время он наблюдал за Виридием. Пока Кряк излагал командиру свои соображения, явно отвлекая на себя внимание, Виридий потихоньку пятился назад — пока не уткнулся гузкой в домино. Тогда он аккуратно повернулся к командиру боком и начал медленно грести наискосок от него, толкая крылом костяшки. Командир раскусил его хитрый план: лингвист решил отбуксировать домино к стене, на которой сияло местное солнце. На фоне здешнего светила пёстрые костяшки перестанут так бросаться в глаза.

Хитрец, подумал Крыл и невольно улыбнулся. Кряк заметил его улыбку и заёрзал на месте. От волнения перья у связиста вновь начали подниматься. Крыл перевёл на него взгляд и улыбнулся ещё шире. Он только что понял, как следует поступить с подчинёнными, желающими скрыть следы своего ночного преступления.

— Я скажу, надо спросить у Вири́дия! — с неожиданной деловитостью провозгласил он.

Виридий вздрогнул и испуганно взглянул на командира. Лингвист перестал грести, и ноги у него тут же увязли в геле.

— Виридий, — невозмутимо продолжал Крыл, — в лингвистике бывали случаи, когда осмысленный код принимали за хаотичный набор символов?

— Ох, командир, — воскликнул лингвист, — я считаю, этот вопрос нужно адресовать в первую очередь связистам!

И он метнул выразительный взгляд на Кряка. Тот вновь заёрзал.

— Ну, я думаю… — замямлил связист. — Я думаю… Виридий прав. В общем-то, — он в волнении расправил крылья, подыскивая слова, — если предположить, что код, придуманный лингвистами, верен, то основная ответственность за контакт, безусловно, ложится на связистов, и…

И Кряк вновь сбивчиво затараторил какие-то общие фразы о первом контакте, корабельном уставе и прочих пространных вещах.

Пока Кряк растекался мыслью по древу, командир следил за Виридием. Тот вновь начал грести к дальней стенке. Упорная у меня команда, не без удовольствия отметил Крыл. И дружная: пока один заговаривает мне клюв, другой прячет домино́хи. Молодцы.

— А если код неверен? — внезапно спросил командир. — Что тогда делать?

Кряк запнулся на полуслове. Виридий продолжал упорно грести.

— Кстати, Виридий, — словно бы вспомнил Крыл, — а чего это ты так далеко заплыл?

Виридий вылупил глаза. Вопрос застал его врасплох, и лингвист не придумал ничего умнее, как принять положение «смирно». Он немедленно вытянул шею и расправил крылья. Кряк поступил так же. Повисла напряжённая тишина, в которой было слышно, как у Кряка встают дыбом перья, а у Виридия подрагивает гузка. Виридий таращился на командира, командир с интересом посматривал то на него, то на Кряка, а Кряк стеклянным взглядом уставился в пустоту. Он понял, что вот-вот разразится гроза, и обречённо ждал этого.

Но гроза не разразилась. Из шахты в потолке вынырнул небольшой бытовой дрон и, тихо шелестя, понёсся к командиру.

— Твоя у́льва, командор! — доложил вездесущий Авем.

— О, спасибо, — кивнул Крыл.

Дрон сделал над ним петлю, чтобы сбросить скорость, и плавно опустился на гель. Плоскую спину дрона покрывали круглые отверстия с углублениями. В одном из них угнездился пи́рум[9] — сосуд для напитков, похожий на грушу.

— Оставь мне пи́рум и можешь улетать, — приказал Крыл.

Дрон бесшумно выпустил из бока гибкую конечность. Та аккуратно подняла грушу и осторожно погрузила её в гель перед командиром. После этого конечность втянулась обратно. Дрон медленно взлетел, а затем резко рванул к потолку.

— Стой, — приказал Крыл, и дрон, вновь описав петлю, чтобы сбросить скорость, завис в воздухе.

— Наш прудик слегка порос тиной, — прокрякал командир, — почисти-ка его.

Он подмигнул Кряку, который всё ещё плавал в положении «смирно», но уже заметно успокоился. Кряк снова занервничал, чуя неладное.

Дрон спикировал к Виридию и плюхнулся в гель у него за гузкой. Прежде чем испуганный лингвист успел повернуться, дрон отрастил сразу четыре конечности и принялся убирать домино. Он хватал костяшки и забрасывал их в углубления на спине. Закончив с уборкой, дрон взмыл в воздух и на этот раз беспрепятственно скрылся в бытовой шахте.

От стыда и смущения оба вахтенных понурили головы. Только сейчас до них дошло, что командир с самого начала знал об их ночной игре. А они, дураки, ещё пытались незаметно спрятать домино. Как они могли так обмишуриться! Теперь-то уж точно не избежать им выволочки, да ещё и от самого́ командира корабля.

Но Крыл и не думал никого распекать. Глядя на вахтенных, он едва сдерживал смех.

— Связист Кряк и лингвист Виридий, — прокрякал он, стараясь звучать как можно серьёзнее.

— Я!.. Я! — гаркнули провинившиеся и вытянули шеи.

— Сколько времени осталось до окончания вашей вахты?

— Час! — ответил Кряк и вытянул шею ещё длиннее.

— Ну что ж, — Крыл выдержал театральную паузу, — я считаю, вы можете досрочно покинуть пост. Ребята, плывите по каютам, отдохните, — добавил он тоном помягче. — На завтрак можете не являться, поклюйте тоже в каютах. В полдень начинается совещание, явка обязательна.

Лингвист и связист ждали от командира выговора, ждали пять вахт вне очереди, ждали выволочки в присутствии остального экипажа, — в общем, чего угодно, кроме этого. Кряк изумлённо раскрыл клюв, а Виридий похлопал крыльями.

— Командир… а… а рубка? — промямлил он.

— В рубке посижу я, — улыбнулся Крыл. — Летите, ребята, у вас остались неполные шесть часов до совещания! — в его голосе вновь послышались командные нотки.

Анатиды всполошились и наперегонки поплыли к выходу, взволнованно покрякивая. Крыл посмотрел на грушевидный сосуд с у́львой и улыбнулся. Он представил, как будет «пари́ть» в пространстве на фоне космических пейзажей и отхлёбывать бодрящий напиток. Ещё целый час в рубку никто не заплывёт. Что ни говори, а в рубке даже безделье приятно.

— Вахта, — позвал Крыл, прежде чем вахтенные скрылись в коридоре.

— Да, командор?! — гаркнули две глотки.

— Забыл сказать: никакого домино сейчас — ложитесь спать! На совещании вы нужны мне с ясной головой… Это приказ!

[1] Анати́ды — от латинского anatidae — «утиные»

[2] А́вем — от латинского avem — «птица»

[3] О́лор — от латинского olor — «лебедь»

[4] Ро́стрий — дословно «Клю́вий» (от латинского rostrum — «клюв»)

[5] Пикту́ра и Пикто́рий — от латинского pictus — «нарисованный»

[6] Фелика́т — от латинского Félis silvéstris cátus — «домашняя кошка»

[7] Ря́ска (в народе «утиная трава») — род цветковых однодольных растений, деликатес для утиных

[8] До́мини (от латинского dominus — «господин») — изначально обращение к патам, затем слово приобрело нейтральный оттенок и стало аналогом обращения на вы

[9] Пи́рум — грушевидный сосуд для напитков с плоским носиком (от латинского pirum — «груша»); плоский носик необходим анатидам для того, чтобы удобнее было зажимать его в клюве

2

«Олор», звездолёт-разведчик первого класса, корабль-пионер Его Императорского Величества Межзвёздного флота, совершал очередной виток вокруг планеты Силе́нтии. Полтора месяца назад он благополучно закончил сверхпрыжок, материализовавшись на окраине местной звёздной системы. Заработали обычные реактивные двигатели, и «Олор» направился, всё увеличивая ход, к цели своего путешествия. Четвёртая от здешнего солнца планета явно была обитаемой. Причём населяли её не дикие звери и не первобытные племена, а высокоразвитая цивилизация. Которая, ко всему прочему, давно вышла в космос.

Новость для этого района Галактики, надо сказать, отнюдь не сенсационная. Между звёзд здесь дрейфует целый рой автоматических зондов, которые неустанно слушают эфир на всевозможных частотах. Зонды нередко перехватывают чей-нибудь радиосигнал и передают его в Императорский Центр по поиску Инозвёздного Разума (или же просто — ИЦПИ́Р). ИЦПИР расшифровывает сигнал и решает, представляет ли данная цивилизация интерес для Его Императорского Величества или же нет. Если представляет, к планете отправляется корабль-пионер — разведывательный звездолёт с профессионалами по контакту на борту. Профессионалы по контакту, Императорские Пионеры, должны установить с аборигенами контакт и заодно разведать, что у аборигенов имеется за душой. Аборигены, у которых за душой имеются ценные ресурсы и крепкая экономика, очень интересуют Императора Ауру́мпия XIII[1]. Император любит заключать с такими аборигенами сделки (на выгодных для анатидов условиях, разумеется), обожает вступать с ними в экономические и политические союзы (особенно против враждебной державы Ханси́ды) и порой с радостью принимает богатые и развитые цивилизации в своё подданство. Само собой, всё это Император проделывает не сам, а клювами и крыльями своих межзвёздных пионеров. Быть Императорским Пионером — весьма почётная, хотя и опасная служба. Много кораблей-разведчиков с пионерами на борту сгинуло в бескрайних просторах космоса. Одних подстерёг флот Ханси́ды[2] — коварного королевства, мечтающего завоевать и обратить в пыль анатидскую империю. В таком случае пионеры до последнего вели неравный бой, зная, что жестокий враг точно не предложит им пощады. Других обманом заманили на свою планету и убили кровожадные аборигены, подкупленные всё той же Ханси́дой. Третьи просто потерпели крушение в неведомой звёздной системе и не смогли подать сигнал SOS, потому что у них сломался передатчик сверхсвязи. А бывало и такое, что само Пространство вздумало пошевелиться, пока корабль совершал сверхпрыжок. И тогда звездолёт материализовывался не в запланированной точке, а за миллиарды световых лет от дома. Ни одному кораблю анатидов, даже самому мощному, было не под силу вернуться из такой дали. А ещё экипаж мог поразить неизвестный вирус, несмотря на предостережения всё же проникший на борт. Мог накрыться искусственный интеллект, управляющий всем кораблём, а без него звездолёт превращался в летающую жестянку, не способную совершать сверхпрыжки. На такой жестянке можно было протянуть, в принципе, хоть десять лет, хоть двадцать, поскольку системы жизнеобеспечения исправно работали и без главного «мозга», но вернуться домой в таком случае становилось нереально. На обычных двигателях корабль мог запросто разогнаться почти до скорости света, но управлять им анатиды не смогли бы: живым существам банально не хватило бы реакции для принятия решений. Тем более, даже на околосветовой скорости лететь домой пришлось бы сотни и тысячи лет.

Иногда зонды, поймав инозвёздный сигнал, передавали его напрямую кораблю-пионеру, если таковой оказывался поблизости. Так случилось в этот раз. «Олор» по сверхсвязи получил сигнал от ближайшего зонда, Авем на па́ру с Виридием расшифровали его содержимое. Это был отрывок какой-то оперы или музыкального спектакля. Два солиста исполнили а капелла[3] номер, в котором они объявили IX Певческие Игры открытыми, а затем выступил третий солист — уже с музыкой и хором. Третий солист (который, кстати, пел значительно лучше) назвал себя победителем прошлых Певческих Игр и пояснил, что по традиции именно он должен был открывать и нынешние игры. Но в этот раз традицию нарушили из-за невероятного события: местные космонавты успешно высадились на местной луне. Это они только что в прямом эфире провели церемонию, стоя на лунной равнине и глядя, как сияет на лунном небе диск их родной планеты. Потом выступил сразу целый ансамбль вокалистов, которые под гремящие фанфары торжественно поклялись, что к следующим, X Певческим Играм свершится Великая Смычка городов. Мол, все они как на подбор — высшие должностные клювы, и пусть они утратят голос, если не обеспечат такое важное для их цивилизации дело.

Крыл созвал экстренный совет. На совете выступил с весьма эмоциональной речью Консул Ки́риос[4], корабельный дипломат. Да, нет сомнений, что мы услышали кусочек какого-то местного водевиля. Поэтому нельзя безапелляционно утверждать, что братья по разуму покорили космос и в реальности. Но (и это очень важно!) если у них уже появились даже водевили про космос, значит, не сегодня-завтра они выйдут хотя бы на орбиту! Радиоволна, принесшая сигнал от братьев по разуму, летела в пространстве тысячу лет, пока её не перехватил наш зонд, убеждал Консул. Получается, неведомая цивилизация уже тысячу лет осваивает космос. Как знать, может, прямо сейчас они строят первую базу у соседней звезды. Братья по разуму точно представляют интерес для Его Величества. А значит, «Олору» следует тотчас нанести им дружеский визит. Промедление смерти подобно! Все согласились с Консулом.

Все, кроме Ка́хны[5], старшей помощницы командира. Ка́хна тогда сильно повздорила с Ки́риосом. Сигнал от братьев по разуму поймал наш самый дальний зонд в этом секторе, говорила она. Антенны, которая располагалась бы поближе к их планете, у нас тупо нет. А ведь зонд и неизвестную цивилизацию разделяет тысяча световых лет! Давайте прыгнем ещё хотя бы на пятьсот световых лет и послушаем эфир, настаивала Кахна. Вдруг братья по разуму не дожили до сегодняшнего дня? Вдруг они деградировали до первобытного состояния, и мы просто испугаем их, внезапно спустившись с небес, подобно богам?

Бортинженер и бортштурманесса принялись горячо возражать. Сверхпрыжок, твердили они, дело сложное и энергозатратное. Нельзя просто так взять и прыгнуть на сотню световых лет. Если ради любопытства начать скакать по пространству взад и вперёд, мы впустую потратим кучу сил и энергии.

И уйму времени, поддержал их Консул. Подготовка к прыжку длится несколько дней, сам прыжок занимает несколько часов, а потом ещё постпрыжковые технические мероприятия сжирают почти половину суток. А сколько дней мы будем дрейфовать в пространстве, пытаясь поймать новые сигналы от братьев по разуму! А если братья по разуму давным-давно перешли на оптоволокно и лазёрную связь? Тогда эфир мы найдём абсолютно пустым. Что в таком случае мы подумаем, с издёвкой спросил Консул, что братья по разуму вымерли, и развернёмся обратно? А пока мы совершаем все эти сложные эволюции, в гости к Братьям могут нагрянуть ханси́дские корабли-разведчики. И тогда пиши пропало! Промедление смерти подобно! Да и чего же нам, по существу, опасаться? Если братья по разуму на данный момент являются высокоразвитыми, они почти сразу обнаружат наш корабль. А раз так, значит, они вступят с нами в контакт незамедлительно — хотя бы из стремления выяснить, каковы наши намерения. В любом случае, наше появление не станет для них громом среди ясного неба. Если же братья по разуму ещё не стоят на высокой ступени развития, они элементарно не смогут нас обнаружить до тех пор, пока мы сами этого не пожелаем. Мы неспеша подлетим к их планете, как следует изучим её и по результатам решим, нужно ли нам раскрывать своё присутствие. Дикарей вовсе не обязательно ставить в известность. Можно попросту развернуться и улететь прочь.

Получается, всё дело в спешке, изумилась Ка́хна. Получается, мы подвергнем экипаж опасности, чтобы тупо опередить ха́нсов[6]? Консул Ки́риос, неужели Вы не боитесь погибнуть?

Я не боюсь смерти, если она будет необходима для верной службы Ему Императорскому Величеству, сдержанно ответил Консул. Меня послал сюда Император, и я с радостью отдам за него жизнь, если потребуется. Впрочем, я уверен, что до этого не дойдёт, добавил он. Я не сомневаюсь в профессионализме нашего экипажа, не сомневаюсь в мощи анатидских технологий и не сомневаюсь, что каждый из присутствующих на совете в полной мере осознаёт риск, который сулит нам этот полёт.

Крыл понимал опасения Кахны, но всё же твёрдо решил лететь к братьям по разуму как можно скорее. «Олор» прыгнул на тысячу световых лет и материализовался на окраине чужой звёздной системы. Обитаемой звёздной системы, как подсказывала логика. Да только вот здешний эфир оказался пуст. Совсем. Ничего страшного, провозгласил корабельный ксенодевело́пер[7] О́лий[8], местные давно перешли на оптоволокно и больше не посылают в Пространство радиосигналы. А как же межпланетные станции, удивился связист Кряк. Межпланетные станции должны тогда общаться или лазерами, или гравитационными волнами. Лазерный луч, конечно, штука весьма узкая, куда его направишь, туда он и полетит, но даже лазерный луч расширится многократно, если пройдёт миллиарды километров в пространстве. Почему в таком случае мы не видим этих рассеянных лазерных лучей? А гравитационные волны так вообще искажают всё, что встречают на пути, будь то материя или вакуум. А здесь у нас тьма и покой. Как в могиле.

Спасибо за ободряющее сравнение, сыронизировал корабельный лингвист Вири́дий. Крыл объявил всем троим строгий выговор без занесения (а мне-то за что, возмутился Виридий) и поручил Авему наблюдать местную систему через все имеющиеся на борту телескопы. Ищи следы разумной деятельности, приказал командир.

Авем искал недолго. Вокруг одной из планет крутились мириады искусственных спутников. Планета была четвёртой от местного солнца, и на ней нашлась жидкая вода. Нам туда, провозгласил биолог Кси́рос[9], и звездолёт включил двигатели. «Олор» полетел навстречу к братьям по разуму, всё увеличивая скорость, и неустанно передавал им на всех частотах приглашение к Первому Контакту. Кряк с Виридием шифровали сигналы так называемым Универсальным Кодом. Этот код придумали супруги-лингвисты, а родная дочь упростила и доработала их изобретение. С тех пор минуло три века, но Универсальный Код ни разу не подвёл анатидов. Благодаря ему Империя заключила дипломатические союзы даже с цивилизацией безлёгочных амфибий. Код был крайне прост, а к каждому зашифрованному сообщению обязательно прикладывалась подробная инструкция по его расшифровке.

Консул Ки́риос праздновал победу над Ка́хной. Он торжествующе плавал по кают-компании и произносил напыщенные речи, смысл которых сводился к одному: «Братья вот-вот нам ответят!» Кахна молча проглотила обиду и готовила десантный катер для спуска на планету. Но время шло, а братья по разуму отвечать явно не торопились. Звездолёт подлетал всё ближе, потом начал тормозить, а затем и вовсе лёг на орбиту вокруг таинственной планеты.

Будем наблюдать, решил командир. И будем сообщать им обо всех наших перемещениях, даже самых незначительных. Пусть они видят, что мы ничего от них не скрываем и хотим лишь одного: мирного контакта между нашими цивилизациями. День и ночь повторяй наш призыв к контакту на всех частотах, приказал командир Авему, и во все глаза подглядывай за планетой.

Только вот подглядывать было особо не за чем. На планете и вправду плескалась жидкая вода. Обширные океаны омывали два материка, западный и восточный. Материки, сплошь изрытые каналами, соединяла тонкая перемычка. Сквозь густую облачность удалось рассмотреть, что на суше нет лесов, нет полей и лугов, нет даже маломальской зелени. Оба материка захватил сплошной огромный город, на побережьях подступивший к самой воде. И этот гигантский город был пуст. По каналам, которые служили ему улицами, ничего не передвигалось. На приземистых зданиях с плоскими крышами по вечерам не загоралось ни одного огня. Кромешная тьма окутывала материки после захода солнца, и в этой темноте «Олор» напрасно искал своими тепловизорами хотя бы малейшее движение. На бескрайних просторах океана также не удалось отыскать ни одного судёнышка. В жизни такого не видал, заявил ксенодевело́пер О́лий, это же нонсенс! Планета, безусловно, обитаема, на суше всё застроено подчистую, а на орбите так вообще спутники толкутся, будто сельди в бочке. И при этом в городах хоть бы клюв, а на море хоть бы хвост. Ну и дела! Может, Кахна права, и Собратья в страхе прячутся по домам?

Целый месяц «Олор» болтался вокруг планеты, ожидая хоть какого-то ответа. Консул стал всё реже бывать в кают-компании, пока совсем не закрылся у себя. Теперь он показывал клюв наружу лишь за тем, чтобы пообедать и по вечерам сразиться с командиром в шахматы.

Целый месяц команда изнывала от безделья и готова была уже лезть на стены. Обычно работы у экипажа бывает выше головы, но сейчас дела закончились сами собой. Всё, что можно было узнать о новой планете с орбиты, «Олор» уже узнал, а новые данные можно было получить, только высадившись на поверхность.

Неизвестно, кто первый додумался устраивать гонки по транспортным канальцам, но очень скоро в них стал играть почти весь экипаж. Анатиды собирались в начале какого-нибудь длинного коридора, выбирали пару соревнующихся и делали ставки. Гонщики плюхались в канальчик и принимались грести, словно одержимые. Остальные болели, поднимая дикий ор и хлопая крыльями. Авем транслировал на стены картинку, как отважные гребцы неслись по коридору, постоянно обгоняя друг друга, и комментировал происходящее не хуже любого спортивного комментатора. Даже строгий боцман Бок сделался страстным болельщиком и басил во всю глотку так, что его было слышно на другом конце корабля. Правда, он не делал ставок, считая, что это неприлично для третьего должностного клюва на борту. Зато ставки делал Консул Ки́риос. Консул лично ни разу не присутствовал на гонках и даже не пускал туда своего стюарда Се́рвуса[10]. Меня не интересуют забавы для черни, неоднократно заявлял он командиру за шахматами, а мой стюард должен быть при мне всегда. Однако, оставаясь наедине, Консул тут же начинал обсуждать с искусственным интеллектом прошедшие и будущие заплывы, самих гребцов и делал ставки с азартом заправского дворового селезня.

Вскоре гонки по прямой наскучили анатидам, и гонщики принялись носиться маршрутами, куда более сложными. Траектории теперь протянулись сразу на полкорабля, жутко петляли между отсеками и заводили гонщиков даже в узкие вспомогательные коридорчики, в которых нельзя было плыть бок о бок. Выплывая из такого коридорчика, писатель Сингра́фий[11] не вписался в поворот и на всей скорости треснулся о стену. Не будь перекрытия на «Олоре» сделаны из современных материалов, этот день для литератора оказался бы последним. А так писатель лишь сломал ногу и сильно ушиб крыло. Впрочем, сей заплыв всё же стал для него последним. И не только для него. Командир пришёл в ярость, узнав о случившемся. До этого он смотрел на гонки сквозь крылья, понимая, что экипажу нужно чем-то себя занять в отсутствие работы. Теперь же Крыл рвал и метал. Перво-наперво он запретил на борту любые гонки — будь то на воде, будь то по воздуху. Затем командир принялся раздавать питательных лещей. Наказывать писателя было бессмысленно: литератор уже и так сам себя наказал. Зато второй гребец, коим оказался бортсвязист Кряк, огрёб по полной. Всю неделю провинившийся анатид должен был выходить в открытый космос и по шесть часов подряд в неповоротливом скафандре осматривать корпус звездолёта, ища пробоины. В этом, разумеется, не было никакой необходимости: корпус у «Олора» был сделан из специального материала, который сам сразу же затягивал любые образовавшиеся отверстия. Но наказание есть наказание, и связист совершил положенные вылазки за борт, невзирая на то, что открытый космос он, мягко скажем, недолюбливал. Каждый раз он выбирался из скафандра со слипшимися от пота перьями и на подгибающихся ногах шлёпал в душ.

Прилетело и боцману Боку: за то, что знал о ставках, которые делает команда, но никак не препятствовал этому. И за нарушение правил техники безопасности. Ты же видел, что ребята плавают слишком быстро, так какого же удо́да им не запретил?! Пять ночных вахт подряд, а после сдавать экзамен по технике безопасности лично мне! Авема же Крыл наказал необычным способом: запретил ему разговаривать целые сутки. А если меня о чём-нибудь спросят, попытался выкрутиться корабельный мозг. Командир был непреклонен: отвечай на все вопросы в текстовом виде! Пожалуй, наказания страшнее для корабельного мозга нельзя было и вообразить.

Всю ночь командир напряжённо думал, а на утро издал указ о самоизоляции экипажа. Теперь анатиды могли собираться вместе лишь на завтраки, обеды и ужины. В остальное время они должны были находиться в помещениях исключительно поодиночке. Бедный экипаж не знал, чем себя занять. Анатиды обожали домино, но играть предпочитали большими командами и вживую. Играть по сети многим самоизолированным не понравилось. Засмотрев до дыр кино и сериалы, которые нашлись в корабельной памяти, команда погрязла в ожесточённейших спорах. Кто виноват в том, что «Олор» прилетел к этой дурацкой планете? Прав ли командир, что объявил самоизоляцию? Почему аборигены молчат, и сколько продлится их молчание?

По поводу последнего строились самые разные конспирологические теории. Нашлись те, кто утверждал, будто Силентия — это хитрая ловушка от ха́нсов. Ха́нсы просто приманили «Олор» на декорацию планетарного масштаба. Мол, пока мы здесь болтаемся, война уже идёт на десятках наших планет. Зачем же хансам куда-то заманивать именно «Олор», удивлялись другие. «Олор» же обыкновенный корабль-пионер, если его уничтожить, на обороноспособность Империи это никак не повлияет. Значит, у «Олора» на борту имеется нечто такое, о чём мы даже и не подозреваем, не сдавались первые. Вздор, возражали третьи, всё совсем не так! Командир и Консул уже давным-давно установили с местными контакт, но местные поставили жёсткий ультиматум: мы не будем общаться с мелюзгой вроде какого-то консулишки, а желаем провести переговоры лично с вашим Императором. Дескать, Император вместе со всем двором и сановниками уже в пути. Идиотизм, протестовали четвёртые, чего в этой планетке такого особенного, что сам Император должен лететь к ней? Скорее всего, местные князьки сами уже давно отправились ко двору Его Величества Ауру́мпия (да сияют Его перья!) — слёзно проситься в подданные. А оставшееся на планете временное правительство кучу под себя наложило, когда обнаружило, что «Олор» подлетает к ним на всех двигателях. Вот и сидят они по секретным бункерам, клюв боятся наружу показать.

Нашлись даже такие конспирологи, кто утверждали, будто планета пуста потому, что она… и есть колыбель анатидской цивилизации. Вдруг первые анатиды жили не на нашей столичной планете, а на Силентии? Что, если в один прекрасный момент они покинули родину и переселились на нашу столичную планету? Внезапно, у этой теории нашлось немало сторонников.

В конце концов, многим надоели домыслы. Экипаж принялся снимать забавные видео для соцсетей, делать фотопародии на картины известных художников и философствовать о бренности бытия и том, что история циклична.

Даже Авем начал хандрить и вздумал писать книгу, соревнуясь в литературном мастерстве с писателем Сингра́фием. Тогда командир понял, что промедление, действительно, смерти подобно, и созвал общекорабельный совет.

[1] Ауру́мпий — буквально «Златогу́з» (от латинского aurum («золото») и rump («гузка, круп, корма»))

[2] Ханси́да — держава ха́нсов (родственной анатидам расы)

[3] А капе́лла — без музыкального сопровождения (обычно про пение)

[4] Ки́риос — буквально «Хозяин» (от греческого κύριος («ки́риос») — «хозяин»)

[5] Ка́хна — буквально «Утка» (от чешского kachna — «утка»)

[6] Ха́нсы — от немецкого gans — «гусь» (gans в свою очередь произошло от латинского названия гуся — anser)

[7] Ксенодевело́пер — специалист по развитию инопланетных цивилизаций (от греческого ξενος (ксе́нос) — «чужой, гость» и английского develop — «развивать, разрабатывать, создавать, совершенствовать»; аналогия с «ксенобиология»)

[8] О́лий — буквально «Масляный» (от латинского olium — «масло»)

[9] Кси́рос — буквально «Сухой» (от греческого ξηρός (ксиро́с) — «сухой»)

[10] Сервус — буквально «Слуга» (от латинского servus — «слуга»)

[11] Сингра́фий — от греческого Συγγραφέας (синграфе́ас) — «писатель»

3

— Нужно высадиться! — отрезала Ка́хна. — Хватит уже на орбите болтаться! Вам не надоело?

— А где ты высаживаться собралась? — сыронизировала бортштурманесса Вена́та[1], уточка средних лет с тонкой шеей. — Вся планета один сплошной город!

— Только не в центр, там парковка дорогая, — заявил бортинженер Аристе́рий[2] и подмигнул правым глазом.

— Зато с окраины придётся с пересадкой плыть, — возразил десант-инженер Со́ттий[3] и подмигнул левым глазом.

Со́ттий и Аристе́рий[4] были близнецами. Тридцать лет назад они вылупились из одного яйца, чем наделали в прессе немало шума. У анатидов подобное происходило редко, и близнецы всегда чувствовали на себе повышенный интерес окружающих. Поэтому мы и пошли в Императорские Пионеры, частенько говаривали они, в космосе прорва всего интересного и на его фоне «двойне из яйца» легко затеряться.

Крыл невольно улыбнулся, но тут же вернул клюву серьёзное выражение. Пока он не вмешивался в ход совещания. Глуп тот начальник, что не даёт подчинённым выпустить пар. Пусть все высказываются, а последнее слово всё равно останется за командиром. Правда, изображать из себя безучастного зрителя порой нелегко. Особенно, когда шутят близнецы.

Кахна метнула на инженеров бешеный взгляд и растопырила перья на боках. Сейчас ринется в бой, подумал Крыл, и не ошибся.

— Раньше начнём, раньше закончим! — провозгласила она. — Кто-то же хотел обстряпать дельце побыстрей. Вот я этому и поспособствую.

Консул сделал вид, будто колкость предназначалась не ему. Он невозмутимо отхлебнул из пи́рума, который плавал возле него, и взглянул на ксенодевелопера. О́лий заёрзал и потряс гузкой, из-за чего по воде пошли круги.

— Ну… — начал он, запинаясь. — Я, собственно говоря, считаю, что местные… ммм, местные жители просто не понимают… ммм, наших сообщений… ммм, поскольку…

— Вздор! — прервал его Виридий. — О́лий, Вы же сами ещё до прыжка сделали прогноз, как может развиться местная цивилизация. Я не припомню, чтобы аборигены в Вашем прогнозе страдали маразмом.

— Я делал прогноз на основе Вашего перевода! — обиженно воскликнул Олий. — Мне перевели про высадку на луне, исходя из этого, я и начал прогнозировать!

— Хотите сказать, я неправильно перевёл?! — вспылил лингвист.

— Я хочу сказать лишь одно, — примирительно прокрякал ксенодевелопер, — до прыжка мы слишком мало знали про аборигенов.

— Ага, зато щас мы узнали о них всю правду! — пробасил боцман Бок. — Все талдычат, что у них дома́ похожи на наши. Спутники так вообще один в один с нашими. Ну и объясните тогда, чего это они попрятались?

— У нас на борту есть отличный специалист по чужим цивилизациям, — съязвил Виридий, покосившись на О́лия.

Тот фыркнул, но промолчал. Повисла тишина.

— Дорогие коллеги, — прервал молчание биолог Кси́рос, — на самом деле мы знаем о местных более, чем достаточно.

Биолог приподнял и опустил пёрышки на лбу и продолжал:

— Их здания и орбитальная техника похожа на наши. Значит, и внешне мы с ними похожи. А раз так, наши органы чувств идентичны.

— Так я и говорю, — буркнул боцман Бок.

— Они должны видеть и слышать так же, как мы, — подытожил Кси́рос, словно бы не замечая боцмана. — Соответственно, они не могут воспринимать наши сообщения как помехи. Они определённо должны были понять, что к ним обращаются разумные существа. Так что к связистам я в данном случае претензий не имею, хотя поначалу неоднократно сомневался в методе кодирования передаваемой ими информации.

Биолог говорил, как всегда, монотонным голосом и, как всегда, ни на кого не глядя. Есть в нём что-то от робота, подумал Крыл. Кси́рос был хорошим специалистом, но приятным собеседником его назвать можно было с трудом. Впрочем, к странностям биолога все давно привыкли и не обращали на них внимания. Взять, например, фразу про связистов. Ляпни такое Кахна или кто-нибудь из близнецов, получился бы скандал с обещаниями в стиле «я тебе припомню». Но это сказал Кси́рос, так что Кряк даже и глазом не моргнул.

— С переводом, по всей видимости, дела обстоят так же хорошо, — продолжал Кси́рос. — Даже если бы наш перевод оказался неверен, аборигены, со своей стороны, предпринимали бы попытки собственного перевода. Я лично убежден, что они быстро расшифровали бы наши послания.

— Тогда что с ними произошло?! — боцман Бок от нетерпения захлопал крыльями.

Биолог повернул голову в его сторону и монотонно отчеканил:

— По всей видимости, вирус.

— Вот мы это и выясним, — встряла Кахна, — мы спустимся и возьмём пробы. И вообще проведём осмотр на месте.

— Ну здрасьте! — возмутился Бок. — Ка́хничка, куда это ты собралась? Я тебя не пущу!

— А кто кого из нас должен отпускать? — с вызовом спросила Кахна.

— Раньше и слова не было о каком-то там вирусе! — загремел Бок. — Зараза это не шутки! Я друзей терять не собираюсь! Тоже мне удовольствие!

И тут все закрякали разом. Кахна доказывала Боку, что современные скафандры надёжно защищают от вирусов, а средства дезинфекции ухайдакают всю живность, которая вздумала поселиться на скафандрах и приборах. Биолог был не прочь спуститься вместе с Кахной, и посему предлагал по возвращении устроить для десантников карантин в надувном модуле. Модуль не будет сообщаться с остальным кораблём. А карантин десантники перенесут легко — мы и так три недели соблюдаем режим самоизоляции. Бок орал на них басом, что они сядут в десантный катер, только перелетев через его труп. Олий сбивчиво затараторил, что биолог Кси́рос прав. Ксенодевелопер обращался к Виридию и бортштурманессе Вена́те, но Крыл знал, что его тирады предназначены в первую очередь для Консула. Олий попал на борт лишь благодаря Консулу и по решению Консула мог покинуть звездолёт в первом же анатидском порту. Ксенодевелопер показал себя прекрасным теоретиком, но на практике его прогнозы ни разу не сбылись. Поэтому он ухватился за гипотезу о вирусе, словно птенец за мамин хвост. Местная цивилизация развивалась именно так, как он и предсказывал, но тут в дело вмешался страшный вирус и погубил аборигенов. Вена́та отказывалась верить в гибель местных, потому что была неисправимой оптимисткой, а Виридий отказывался верить в вирус, потому что считал Олия шарлатаном. В глаза он ему это, разумеется, не сказал, но начал выражаться язвительными намёками. Близнецы-инженеры остроумно комментировали происходящее, неустанно при этом перемигиваясь. Клари́ф Ро́стрий призывал экипаж к терпимости и взаимному уважению. Он перешёл на истеричный фальцет, пытаясь перекрякать толпу, но быстро охрип и теперь ворчал, словно электродрель в стене. Что хотели остальные анатиды, вообще было трудно понять.

Молчали только Крыл и Консул со стюардом. Консул внимательно поглядел на командира, как бы спрашивая, не возражает ли тот. Командир не возражал. Тогда Консул пару раз громко хыркнул, прочищая горло, и посмотрел на стюарда. Стюард погрузил клюв в небольшую сумочку, всегда висевшую у него на груди, и принялся деловито копаться в ней. Когда через минуту он снова поднял голову, из клюва у него торчал странного вида свисток. Стюард глубоко вздохнул, надул щёки… Воздух в кают-компании прорезал мерзкий дребезжащий свист.

— Ой! — пробасил боцман и попытался спрятать голову под крыло, подальше от неприятного звука.

Гвалт мигом стих. Все недоумённо взирали на стюарда. Тот неспеша убрал свисток обратно в сумочку и провозгласил:

— Консул Ки́риос желает высказаться!

Консул одарил присутствующих важным взглядом.

— Друзья мои, — начал он, — анатиды! Я безмерно рад, что Пионеры Его Величества даже вдали от Родины сохраняют в себе лучшие черты нашего Народа. Честность, забота о слабых и безмерная отвага всегда отличали подданных Его Величества от остальных творений, населяющих Вселенную!

Боцман Бок поморщился и цокнул клювом. Он недолюбливал пафос.

— Забота, которую вы проявляете о судьбе братьев по разуму, которым, возможно, угрожает серьёзная опасность, наполняет моё сердце гордостью. А честность, с которой вы излагаете свои мнения, порой кардинально непохожие, вызывает во мне уважение. — Консул сделал небольшую паузу и продолжил: — Однако же, наилучшей чертой, присущей всем членам нашего доблестного экипажа, я считаю отвагу! Отвага — это то, что у нас никто и никогда не способен отнять!

Кахна нахохлилась. Она предчувствовала, что Консул отпустит высокопарную колкость в её сторону. И она не ошиблась.

Консул снова обвёл команду взглядом и вновь заговорил:

— Но давайте посмотрим глаза в глаза суровой правде! К глубочайшему сожалению, когда Одинокий Птенец творил этот мир, он создал не одну лишь отвагу. Он сотворил и её младшую сестру — безрассудность. Эти сёстры часто ходят вместе, и очень легко принять одну сестру за другую!

У Кахны торчком встали перья на голове. Она втянула шею и засопела.

Консул торжественно продолжал:

— И если ущерб от подобной ошибки порой бывает незначительным, то в нашем случае ошибка может понести за собой фатальные последствия! Мы все стали жертвами непреодолимых обстоятельств, которые вынудили нас лететь сюда сразу, без сбора дополнительных сведений. И потому мы оказались не готовы к тому, с чем здесь столкнёмся. Но сейчас мы имеем совершенно иной случай — сейчас мы, как никогда, вольны выбирать! И я бы очень хотел, чтобы мы выбрали отвагу, а не её легкомысленную сестру — безрассудность!

Повисла тишина. Все переваривали услышанное. Только Кахна раздражённо трясла гузкой, поднимая небольшие волны. Она сразу всё поняла. Консул невозмутимо отхлебнул из пи́рума, даже не взглянув в её сторону. Кахна открыла было клюв, и лишь Одинокий Птенец знает, какими эпитетами она собиралась наградить Императорского Консула. Но Крыл опередил её.

— Так, экипаж, слушай мою команду! — гаркнул он, и голос его отозвался эхом под потолком. — Всем немедленно занять свои посты! Кибернетики, готовим к отправке «воробьи», первую высадку совершат они. Они же и возьмут пробы на вирус. Лингвист и связисты, срочно составьте и отправьте на планету сообщение, что наши автоматические зонды пожалуют к ним в гости! Биолог, подготовьте пробы на вирус и всё необходимое биологическое оборудование!

— И да, — добавил Крыл, немного подумав, — режим самоизоляции с этого момента отменяется!

Кают-компания наполнилась движением и хлопаньем крыльев. Экипаж так соскучился по работе, что многие полетели на свои посты, а это случалось редко. Обычно анатиды, особенно знатные (а таких на «Олоре» было половина экипажа), не пользовались крыльями, предпочитая плавать по транспортным канальцам.

Консул кивнул командиру и с удовлетворённым видом неспешно поплыл к выходу.

Кахна посмотрела на Крыла с укоризной. Опять мне сидеть на корабле и ждать непонятно чего, словно бы говорил её взгляд. Потом она вздохнула и поднялась в воздух, громко захлопав крыльями.

[1] Вена́та — от латинского venato — «следопыт»

[2] Аристе́рий — от греческого αριστερά («аристера́») — левый

[3] Со́ттий — от греческого σωστά («соста») — правый

[4] Со́ттий и Аристе́рий — буквально «правый» и «левый»

4

Целые сутки «Олор» предупреждал братьев по разуму, что отправит к ним автоматические зонды. Одно и то же сообщение непрерывно уходило в эфир на всех частотах. Как и следовало ожидать, аборигены ответили глухим молчанием. Анатиды лишний раз убедились, насколько прав был писатель Сингра́фий, назвав безмолвную планету Силентией[1].

Ну что же, решил командир, молчание — знак согласия. Выпускайте «воробьёв».

Звездолёт, будто шкодливый птенец, набравший камушки в клюв, осторожно вытянул шею, хорошенько прицелился и четыре раза плюнул в планету. К Силентии, которая сейчас выглядела, как полный диск, понеслись четыре продолговатых снаряда. Отлетев от корабля на приличное расстояние, они включили двигатели. В пустоту ударили ослепительные фиолетовые струи, и снаряды тут же скрылись из видимости. На борту у этих ракет не было живых существ, только автоматические зонды, а посему они могли идти на максимальной тяге. Две минуты займёт разгон с перегрузкой в пятьдесят «жэ», потом пять минут продлится полёт по инерции, а затем полторы минуты снаряды будут сбрасывать скорость. Всё это время они пролетят вместе, и лишь на границе с термосферой[2] планеты их пути разойдутся. Если до этого все четыре ракеты направлялись к экватору, теперь одна пара повернёт к северному полушарию, а другая к южному. Достигнув средних широт по обе стороны от экватора, каждая пара вновь разделится. Одна ракета начнёт снижаться над дневной стороной своего полушария, а вторая перевалит через терминатор[3] и нырнёт в ночную тьму.

Когда до поверхности загадочной планеты останется каких-нибудь пятьдесят километров, тормозные двигатели покажут всё, на что способны. За следующие тридцать километров снаряды погасят скорость почти до нуля, и тогда на их почерневших боках отрастут серебристые аэростаты. Так сверхбыстрые машины превратятся в ленивых китов, неспешно плавающих на двадцатикилометровой высоте — у самой границы облачного покрова. Немного погодя каждый кит разинет пасть и низвергнет вниз дождь из крупных тяжёлых капель. Капли прорежут облака, расправят крылья, и окажется, что дождь вовсе и не дождь, а стая пузатеньких птичек. Без гомона и галдежа птички быстро разлетятся во все стороны, ни разу не взмахнув крыльями. Их полупрозрачные тельца сольются с небом. Лишь внимательный наблюдатель отыщет их по струйкам дрожащего воздуха, которые они оставляют за собой. Час спустя птички расскажут китам, парящим в стратосфере, что же они увидели на земле. А киты передадут всё на «Олор». И так будет повторяться каждый час, если, конечно, братья по разуму не проявят себя раньше.

А ведь они должны были как-то отреагировать на летящие к ним в гости ракеты. Ну хоть как-то! Анатиды до последнего надеялись на это и готовы были ко всему. Что местные собьют их ракеты, что они попробуют поймать «воробьёв», что огромный город выставит в небо стволы могучих орудий. Поэтому, когда ракеты-аэростаты отчитались, что «воробьи» успешно запущены, рулевая рубка начала разочарованно перешёптываться. «Тихо!», — крякнул командир, и шёпот умолк. Впрочем, часом позже, когда пришёл первый отчёт от «воробьёв», в рубке уже поднялся гул. Воробьи никого не нашли. Это пока, заверяла всех бортштурманесса, местным не спрятаться от «воробьёв», вот увидите! Ксенодевелопер Олий принялся спорить. Воробьи пока не брали тестов на вирус, с важным видом заявил он, а когда возьмут, вы поймёте, что наш биолог прав. Его печальная версия о гибели аборигенов подтвердится. Виридий, которого не было в рубке, наблюдал за происходящим по корабельному видеочату. Он снова начал отпускать в адрес Олия весьма недвусмысленные намёки и шуточки. В итоге Крыл отправил язвительного лингвиста на сутки в бан.

Впрочем, из бана Виридий вернулся победителем. За это время «воробьи» облетели всю планету и не заметили на материках ни одного живого существа. В море тоже ничего не плескалось, не било хвостом, не всплывало, чтобы подышать. Часть «воробьёв» спикировало в воду и взяло образцы. Многие «воробьи» садились на крыши городских зданий и делали соскоб для тестов. Не говоря уже о том, что воздух стальные птички проверяли постоянно. Никакого вируса нигде так и не удалось обнаружить.

Олий совсем сник. Он выпросил у командира разрешение работать удалённо, из каюты, и добровольно возобновил самоизоляцию. Бортштурманесса Вена́та, напротив, обрадовалась: значит, местных не истребил вирус! Ты не туда поставила частицу «не», подмигнул ей бортинженер Аристе́рий. Местных истребил не вирус, подмигнул десант-инженер Со́ттий. Штурман обиделась и начала обвинять близнецов в пессимизме и упадничестве. Если они не вымерли, куда же тогда они подевались, встал на сторону братьев связист Кряк. Вопрос поставил штурманессу в тупик.

Командир приказал неустанно патрулировать всеми «воробьями» оба материка. Если уж искать братьев по разуму, то только в их собственном городе. Гигантский мегаполис разбили на районы, и над каждым районом носилась стайка «воробьёв». Они заглядывали в окна, пролетали под арками, приводнялись и плавали в каналах, которые служили здесь улицами. Зонды даже стучали в двери. Всё без толку. Нетерпеливая Кахна предложила с помощью «воробьёв» разбить окно в каком-нибудь доме и посмотреть, что будет. Крыл категорически запретил подобные вольности. Мы исследователи, а не грабители, возмутился он. Будем патрулировать дальше.

Вообще, город загадочных аборигенов произвёл на экипаж гнетущее впечатление. Здания с плоскими крышами, на которых нередко встречались бассейны, проложенные между домов каналы с узенькими тротуарами по берегам, большие круглые стадионы под открытым небом, — всё это ужасно напоминало анатидам родину. Но нигде ни деревца, ни кустика, ни зелёной травинки. На весь гигантский мегаполис ни одного парка с прудиками, заросшими высоким тростником. Бассейны на крышах пересохли, в стадионах тоже нет воды, если не считать мелких луж, что оставались после дождя. В каналах же, наоборот, воды полно, зато вдоль берегов не припарковано ни одного плавсредства. При этом двери в домах закрыты, окна плотно занавешены. Тут уж, скорее, подумаешь не о вирусе, а каком-то массовом переезде. Словно бы местные заперли свои жилища, опустошили склады и магазины, спустили воду из бассейнов и стадионов, остановили предприятия, а потом рванули куда-то, прихватив с собой весь транспорт. Но куда они могли рвануть? Вокруг звезды обращалась всего одна планета, пригодная для жизни. Других ведь не было!

Все опять приуныли. Контакт с братьями по разуму казался таким близким, таким неизбежным, и вот опять всё сорвалось. В очередной раз. Эх! А мы-то думали, сто́ит выслать «воробьёв», и дело сделано. Это не планета, а квест планетарного масштаба, провозгласила штурманесса. Она, как и большинство экипажа, вновь страдала от безделья. Работа была сейчас только у Виридия с Авемом. Вдвоём они перелопатили кучу фото, запечатлевших надписи с местных фасадов и стен. К великому огорчению обоих на большинство снимков попал вовсе не осмысленный текст, а странные символы. Вернее, это всегда был один и тот же символ, просто нарисованный по-разному. То ли высокое дерево, то ли гриб на тонкой длинной ножке. А может, и медуза, лениво парящая в воде. Оставалось лишь гадать, что это, поскольку художник пренебрег деталями и всюду начертал один только контур. Да и красок для своего творения он явно пожалел: контур везде был выведен чёрным цветом.

Впрочем, с надписями дело обстояло ещё хуже: половину из них сильно размыли дожди. А те, которых не тронула стихия, поражали своей лаконичностью и однообразием. Это были коротенькие фразы, напылённые серой краской по трафарету. Авем смог определить, что со временем краска изрядно выцвела, — лет двадцать назад анатиды увидели бы весёлые разноцветные буковки.

Лингвист и корабельный мозг пошли войной на неведомый язык. Сутки напролёт Виридий проводил в рабочем кабинете, где совещался, спорил и даже ругался с упрямым Авемом. Побед, прямо скажем, было негусто. Как звучит местный язык, экипаж слышал на перехваченной записи, а вот, как читаются надписи, знали пока лишь сами аборигены. Письменного материала для анализа катастрофически не хватало. В мегаполисе нашлась уйма магазинов с витринами и большими вывесками, да только все вывески и ценники давным-давно стали цифровыми. Таинственно исчезнув, братья по разуму обесточили весь город, и теперь анатидам приходилось довольствоваться парой-тройкой коротеньких фраз.

Поэтому легко представить, что почувствовал Виридий, когда «воробей» отыскал в одной из витрин настоящий бумажный плакат. Плакат пестрил от разноцветных знаков. А главное на нём был изображён в цвете таинственный символ, похожий на дерево. Тот самый символ, который местные горе-художники в изобилии нанесли на стены. Лингвист принялся в восторге летать по рабочему кабинету, возбуждённо крякая. В другое время Авем начал бы подтрунивать над ним, но теперь и сам несказанно обрадовался находке. Впрочем, радоваться пришлось недолго: плакат висел не в самой витрине, а на двери в какую-то подсобку, да ещё и с внутренней стороны. Дверь оставили слегка приоткрытой, так что плакат можно было рассмотреть только под определённым углом. По закону подлости витрина не сияла чистотой. Дожди и снега сделали своё дело, покрыв стёкла мутным налётом.

Бейте, бейте эту витрину ко всем удодам, кричал Виридий срывающимся голосом, на плакате же бесценная информация! Отставить вандализм, крякнул командир. Напрасно лингвист и корабельный мозг упрашивали его, Крыл и слушать не хотел их доводы. Нельзя — и точка! А чего вы орёте как ощипанные, изумился боцман Бок. Вам что, эту витрину не помыть? Виридий полез обниматься с боцманом. Это гениально, провозгласил он, Бок, я Ваш должник навеки! Но тут вмешался кибернетик Анекса́ртий[4].

— Как вы себе представляете такую помывку? — ошарашено спросил он. — У «воробьёв» же нет лап!

— Пусть наберут воды и побрызгают на стекло! — воскликнул Виридий.

— Куда наберут?! — ещё сильнее удивился кибернетик.

— В ёмкости для образцов, — ответил лингвист, закипая от его несообразительности.

— А ничего, что у них максимальный объём десять мл? — ехидно поинтересовался Анекса́ртий. — И вообще, воробьи это тебе не шланги, чтоб водой брызгать!

— Тогда пусть ковыряют грязь лопаточками, которыми они соскобы делают! — не сдавался Виридий.

— Тоже не получится, — терпеливо объяснил кибернетик, — лопаточки одноразовые. Они затупятся, да и вообще… ты когда-нибудь видел, чтобы окна мыли лезвиями, да ещё и насухую? — Анекса́ртий тщательно подбирал слова, чтобы никого не обидеть. Он терпеть не мог, когда профаны, далёкие от кибернетики, начинали рассуждать о роботах. В такие минуты ему приходилось сдерживаться, а иначе он запросто мог нагрубить собеседнику. Вот и сейчас он с радостью посоветовал бы лингвисту самому спуститься в город и поковырять витрину ножичком. Но зачем плодить ненужные конфликты?

Тут вмешался Крыл. Он спросил, почему «воробьи» не способны сделать элементарное дело — помыть окно? Как так получилось, что конструкторы не предусмотрели такой простейшей функции? Кибернетик выпучил глаза и потряс головой, словно бы вопрос поразил его до глубины души.

— Кто же мог подумать, что на чужой планете придётся мыть окна, — растерянно ответил он.

Командир как-то странно посмотрел на Анекса́ртия, а потом задрал клюв к потолку и расхохотался. Кибернетик тоже засмеялся. Загоготал и боцман Бок. Виридий оторопел. Как они могут смеяться в такой серьёзной ситуации? Быть может, плакат этот — ключ ко всем загадкам, а они смеются! Лингвисту хотелось заплакать от отчаяния.

— Выходит, «воробьи» ничего не могут сделать? — пробормотал он. — А я думал, воробьи могут всё… Они же всё могут…

— Всё могут «воробьи», всё могут «воробьи», — внезапно прогнусавил А́вем на модный мотивчик, — Не могут «воробьи» окно себе помыть!

Это вызвало новый взрыв смеха. Видимо, всё напряжение, что анатиды накопили за последние дни, разрядилось в этой шутке про немытое окно. Крыл звонко крякал, уставившись в потолок, и потолок отвечал командиру задорным эхом. Боцман Бок смеялся басом, словно в бочку, и при каждом вскряке у него забавно подрагивала гузка. Анекса́ртий коротко покрякивал и переступал с ноги на ногу.

От обиды у Виридия задрожала гузка. Он даже не знал, на кого он сердит больше: на легкомысленных коллег или на Авема, этого электронного любителя плоских шуточек. И самое поганое в этой ситуации, что ничего нельзя сделать. Ну ничегошеньки. Конечно, если только не разбить стекло.

Отсмеявшись, командир распорядился: пусть десяток «воробьёв» зависнет перед злосчастной витриной и сделает кучу фото. Авем эти фото обработает и возьмётся вместе с лингвистом за расшифровку надписей. Иного выхода я не вижу, заключил Крыл. Стёкла мы бить не станем, добавил он, пристально глядя на лингвиста.

Виридий подумал, что решения более глупого, чем это, даже и представить себе нельзя. Однако перечить командиру он не осмелился. Печально свесив голову, лингвист почапал в свой кабинет. На район, где «воробьи» нашли плакат, уже вовсю наползали сумерки. А значит, фотографировать бесценные надписи можно будет только часов через семь, не раньше. Семь часов мучиться, пытаясь не думать об этом дурацком плакате. Семь часов, удод меня унеси! А искусственный интеллект, этот неблагодарный паяц, который даже не поддержал меня в споре о помывке витрины, да ещё и ёрничать стал… О, я найду на него управу: я расшифрую надпись на плакате в одиночку, а ему запрещу даже фото просматривать! Виридий шлёпал в коридоре по сухопутной обочине, совсем позабыв о транспортном канальце. Да и куда ему торопиться: впереди у него долгих семь часов. Лингвисту вдруг сильно захотелось напиться. В конце концов, он давно уже не брал в клюв ничего горячительного. Жаль только, что спиртное на корабле отпускается только по личному распоряжению командира. И отпускает его Авем. Что с первым, что со вторым лингвист сейчас хотел бы общаться меньше всего. А идти поиграть в домино… Драгоценный артефакт таинственной цивилизации пылится в грязной подсобке, а он будет азартно стучать костяшками?! От одной этой мысли Виридию делалось тошно. Так что ничего другого не остаётся, как идти в оранжерею и бродить там кругами, пока ноги не отвалятся.

Где-то далеко погружался во тьму огромный пустой город, а над ним бесшумно кружили механические птицы.

[1] Силе́нтия — буквально «Безмолвная» (от латинского silentium — «безмолвный, тихий, молчащий»)

[2] Термосфера — слой атмосферы на высоте от 90 до 800 км

[3] Термина́тор — линия светораздела, отделяющая освещённую (дневную) часть планеты от неосвящённой (ночной), линия «день — ночь»

[4] Анекса́ртий — от греческого ανεξάρτητος («анекса́ртитос») — «самостоятельный»

5

Был час ночи по корабельному времени, когда в кают-компанию тихо вплыла Кахна. Ночами в коридорах стояла почти полная тьма, лишь ограничительные огни вдоль стен давали немного света, да синевато мерцал по канальцам транспортный гель. В кают-компании же царил полумрак, и после темноты коридора он показался Кахне ослепительным сиянием. Уточка зажмурилась. Командир неспешно плавал вокруг стола в центре рубки и накрякивал «Всё могут воробьи, всё могут воробьи…» На столешнице поселились какие-то папки с файлами и отображались уже открытые документы. Крыл периодически поглядывал то в один документ, то в другой, а порой давал какому-нибудь файлу хорошего пинка клювом. Файл улетал со стола на стену, где его значок сразу же становился огромным и полупрозрачным. Судя по тому, что ненужные файлы висели на стене в три ряда, командир копался в документах уже не первый час. С обеих сторон на файлы наступали здания с тёмно-зелёными стенами, словно бы поросшими мохом. Здания бесконечными рядами уходили к горизонту. Местный супергород, узнала Кахна. Обычное фото обычной улицы, вид из канала между домами. Таких снимков «воробьи» нащёлкали целую прорву. Но стоило открыть фото во всю стену, да ещё и сделать его частью рабочего интерфейса, и оно теряло свою обыденность. Особенно если учесть, что на противоположной стене застыл свинцовый диск Силентии. От диска отделялся и уходил в пустоту тонкий длинный ствол. Ствол был гладкий, без зазубринки, с медным оттенком, его сильно кренило на бок. А над стволом раскинулась пышная кучерявая крона. Ветер немилосердно трепал её, крона в ответ переливалась всеми цветами радуги, и Кахне почудилось, будто она слышит приглушённый шелест. Ветер рвал из кроны листочки, искрящиеся, словно бы посыпанные крошкой из драгоценных камней, и уносил их прочь. Листочки крутились в полёте, уменьшались и тускнели, пока совсем не сливались с окружающей чернотой. Но если приглядеться, можно было заметить, как неподвижные звёзды перемигивались, когда мимо них проносился очередной листик. Что ни говори, а командир умел подбирать пейзажи. Кахна не сразу поняла, что это всего-навсего загадочный знак, который местные рисовали на домах. Командир превратил знак в космическое древо, заставил его колыхаться на ветру и дополнил им реальную съёмку планеты.

— Красиво, — восхитилась уточка. Потом, словно опомнившись, она осторожно спросила: — К тебе можно?

Крыл рассеянно кивнул. Он плавал к ней гузкой и проглядывал столбец текста, лениво ползущий по столешнице.

— Представляешь, они перевели надпись на плакате каждый по-своему, — сообщил он. — У каждого свой вариант, один другого краше.

— Я думала, ты в рубке, — сказала Кахна, — любуешься звёздами.

— Я не хотел смущать ночную вахту, пусть доминошничают дальше. А на звёзды можно любоваться и отсюда, — командир открыл ещё один документ и пробежался по тексту глазами. — Твоя вахта закончилась в одиннадцать, — добавил он.

— Что-то мне не спится, — пробурчала Кахна, — предчувствие у меня какое-то… Ты тоже не в гнёздышке.

— Магнитная буря, — Крыл почесал клюв о перья на груди и снова уткнулся в текст.

— Магнитная буря? — не поняла Кахна.

— Днём началась. Астрофизик её ещё позавчера предсказал, говорил, будет очень сильная, — пояснил командир. — Сказал, мы с половиной «воробьёв» связь потеряем. Так и вышло. Гляди, как дерево гнёт!

— Про бурю я в курсе, но дерево-то здесь причём?

— Я настроил его на плотность солнечного ветра, — ответил Крыл, — чем быстрее и плотнее солнечный ветер, тем сильнее качается дерево. Всё, как с обычным ветром.

— Ммм, и ты не спишь из-за бури?

— И ты тоже, — подтвердил Крыл. — Ветер богов поднимает бурю, но он же раздувает паруса. Вот нам с тобой паруса и надуло.

— Я думала, ты серьёзно, — вздохнула Кахна.

Крыл резким движением клюва отправил на стену очередной файл и повернулся к помощнице.

— Дуешься? — спросил он мягко.

Кахна насупилась.

— Скользкий он какой… фу! — она брезгливо поёжилась.

Крыл терпеливо ждал.

— Сначала он гнал нас сюда: мол, мы опозда-ем, мы опозда-ем! — выпалила Кахна. — А теперь время тянет, как специально!

— Консул Ки́риос переживает за экипаж, — спокойно возразил Крыл, — а экспедицией ведь командую я, а не он.

— А с чего ему переживать за меня и мой десант? — спросила Кахна, будто бы не услышав фразу командира об экспедиции.

— Если с вами что-нибудь случится, это останется и на его совести тоже. Не только на моей, — пояснил Крыл.

— Думаешь, его совесть замучает? — Кахна прищурилась. — Да он же просто боится должность потерять.

— То же самое можно сказать и обо всех, кто хоть раз принимал решения, — заметил командир.

Кахна поняла его намёк.

— Прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, — принялась извиняться она, — я понимаю, что ты-то в первую очередь за всех нас волнуешься. Даже за Кириоса. Но ты и не полетел бы сюда, если он не клевал бы тебе мозг!

— Уже прилетел, — усмехнулся Крыл, — что толку гадать.

Кахна не ответила.

— Консул Кириос хороший специалист, — нарушил молчание командир. — Он на борту с самого начала, все три года, и его советам ребята доверяют. Ты просто плохо его знаешь, потому что…

— Я летаю с вами меньше, чем он, ты хотел сказать? — спросила Кахна.

Командир внимательно посмотрел на неё и вздохнул.

— Я понимаю, Ка́хничка, все мы устали… от безделья и бессмысленного ожидания, — прокрякал он, — а теперь ещё и магнитная буря эта на мозги давит. Мы оба вылупились простыми, так что я скажу тебе напрямую — как простой селезень простой уточке. Консул частенько бывает напыщенным, как и все знатные, бывает важным, да, не без этого, но он никогда не подводил команду, никогда нам не случалось стыдиться за него.

Кахна хотела возразить. Но Крыл продолжал:

— За тебя мне тоже ни разу не было стыдно. Ты права, ты летаешь с нами всего полгода. И если уж быть совсем откровенным, ты забыла сказать ещё кое-что: даже не я назначил тебя своим старпомом. Тебя назначил Центр. Это правда. Но, поверь мне, ты не продержалась бы у меня в помощницах и пару дней, если б я не доверял тебе, и если б ты не показала себя хорошей десантницей.

— Почему мне тогда нельзя высадиться? — с обидой воскликнула помощница.

— В десанте нужно быстро соображать, быстро действовать, — ответил Крыл. — Но когда разговор идёт о первом контакте, нельзя торопиться. А не то такого наворотишь, что всё дело на корню загубишь! Консул уже понял, что поторопился и ошибся, и теперь он не хочет ошибиться вновь.

— А чего хочешь ты? — спросила Кахна.

— В смысле?

— Командир, скажи честно — как простой селезень простой уточке — если «воробьи» так ничего и не найдут, сколько мы будем здесь крутиться? Полгода? Год?

— Мне назвать конкретный срок? — в голосе Крыла послышалась ирония.

— Командир, я не об этом! Я просто хочу знать: у тебя есть конкретный план? Ты знаешь, что делаешь, или…

— Или что?

Кахна потупилась.

— Или ты… надеешься, что кривая выведет? — наконец спросила она, не поднимая головы.

Командир не успел ответить. Ночную тишину пронзил скрипучий сигнал тревоги. По углам заплясали красные огни. Кахна вскинула голову, и тут же получила в лицо заряд брызг. Проморгавшись, она обнаружила, что командира рядом нет. По воде бешено разбегались круги, а где-то под потолком, всё удаляясь, хлопали крылья. Командир услышал сирену и тут же взлетел, окатив помощницу водой с головы до гузки. Крыл решил попасть в рулевую рубку кратчайшим путём — по воздуху, через специальные полётные шахты. Кахна отряхнулась, замахала крыльями и почти вертикально рванула к потолку. Уже двигаясь по шахте, она услышала голос Авема. Искусственный интеллект взволнованно повторял: «Внимание, внимание! Обнаружен абориген! Внимание, внимание! Обнаружен абориген!»

— А чтоб меня удоды заклевали! — выругалась уточка и принялась активнее махать крыльями.

Ей было никак не догнать командира, его силуэт нёсся далеко впереди. Шахта постоянно петляла, и Кахна боялась, что в очередной раз повернув за угол, она обнаружит, что командир пропал. Крыл мог внезапно нырнуть в люк, ведущий в рубку, и тогда бы Кахне пришлось изрядно поплутать по лабиринту. Кахна любила полёт, она с удовольствием летала по обычным коридорам, но редко заглядывала в полётные шахты, а потому плохо знала их. Словно угадав её мысли, на тёмных стенах вспыхнули зелёные стрелочки.

— Спасибо, Авем! — задыхаясь, крякнула Кахна.

Корабельный мозг не ответил. Он продолжал повторять «Внимание, внимание!», и Кахна представила, как в каютах выскакивают из спальных гнёздышек сонные анатиды. Как они, поминая всех удодов во Вселенной, ныряют в транспортные канальцы. Как они стремительно плывут по коридорам — ненакрашенные, немытые, нечёсаные, оставляя за собой клочья пуха. Как они заступают на свои посты и тут же включают прямую трансляцию с рубкой.

Стрелочки на стенах загнулись книзу, предупреждая, что скоро нужно нырять в люк. Но Кахна и без того заметила, что впереди из пола, словно луч прожектора, бьёт яркий свет. Значит, освещение в рубке работает на максимум. Командир, похожий на чёрную стрелу, врезался в столб из света и по спирали ушёл вниз. Какая я медленная, пронеслось в голове у Кахны, я всю форму растеряла на этой самоизоляции! Пытаясь лететь быстрее, она из последних сил махала крыльями, но до люка ей было по-прежнему далеко. Плечи сводило от усталости, а лёгкие чуть не лопались в груди, когда помощница командира наконец оказалась над люком. Поток света ослепил её, она невольно зажмурилась и, сложив крылья, камнем ухнула вниз.

6

Это был самый обычный городской дом. Не лучше и не хуже других домов на этой длиннющей улице в этом гигантском городе. Те же стены, словно бы поросшие мохом, те же окна, расположенные у самой земли. И дорожка, которая вела к дому от набережной, была такой же наклонной и шершавой, как и у остальных домов. Но у этого дома дверь была приоткрыта, а за порогом горел свет!

— Великий О́вум! — воскликнул клари́ф Ро́стрий.

Кибернетик с биологом, Кряк и ксенодевелопер Олий сейчас совещались в кают-компании с Кириосом. Всех остальных созвал в рубку командир. Даже писатель Сингра́фий следил за происходящим из медотсека. Было пять часов утра, и многие анатиды позёвывали от недосыпа. Позади осталась беспокойная ночь, когда Авем поднял всех по тревоге третьей степени. Разбуженные анатиды, не успев даже накрасить себе мундиры, поспешили на посты. Уже на местах по корабельному чату они узнали, что воробьи обнаружили в городе одного аборигена. Это всё, что удалось выяснить, ибо связь с «воробьями» безнадёжно полегла из-за магнитной бури. Сильная магнитная буря разыгралась ещё накануне вечером и заканчиваться она пока явно не собиралась. Поэтому анатиды взялись строить домыслы и высказывать всякого рода предположения — пока Крыл в конце концов не разогнал всех по каютам. Он пообещал держать экипаж в курсе, если появятся какие-нибудь новости. В четыре утра командир объявил, что через час созывает в рубке экстренный совет. Присутствовать должны были все.

Крыл плавал в центре помещения, а остальные расположились полукругом за его гузкой. Всю стену перед командиром занимал фасад инопланетного дома с приотворённой дверью. Затаив дыхание, анатиды глядели на эту дверь. Им казалось, что это не камера застыла у входа в чужое жилище, а они стоят на пороге тайны, которую безуспешно пытаются разгадать вот уже второй месяц.

— Один из «воробьёв» увидел свет и спустился посмотреть, — пояснил командир уставшим голосом. — Тогда он и сделал этот кадр. У них там было раннее утро, как и у нас сейчас, — добавил он, поглядев на часы, которые Авем любезно высветил на противоположной стене. — После этого к дому слетелись и другие воробьи. Они взялись прочёсывать ближайшие окрестности…

Командир мотнул клювом, словно бы хотел сорвать фото со стены. Изображение колыхнулось, скомкалось и уползло в нижний левый угол, где и пропало. А сверху по диагонали на стену наполз следующий кадр.

— …и вот, что «воробьи» нашли, — объявил Крыл и сделал головой движение, как будто собирался клюнуть фото. Фото тут же пришло в движение, оказавшись видеозаписью.

По рулевой рубке пронёсся удивлённый возглас. Теперь не один только клари́ф Ро́стрий взывал к Великому О́вуму. Впрочем, помимо символов веры, некоторые анатиды стали активно вспоминать и менее высокие понятия.

«Воробей» снял эти кадры, зависнув над каналом. На зонд налетал утренний ветерок, поэтому картинка временами подрагивала. По узкой набережной прогуливалась бок о бок странная парочка. Лучи восходящего солнца били им в гузки, поэтому деталей разглядеть не удалось — только силуэты. Один из аборигенов мало чем отличался от анатида, а вот второй поражал своей несуразностью. Четыре ноги с большим количеством суставов, прямоугольное туловище, лишённое крыльев и шеи, а на туловище большая круглая голова без каких-либо отростков. Странный абориген неуклюже переступал с ноги на ногу, вразнобой изгибал многочисленные суставы, качался, кренился, но не отставал от своего обычного на вид спутника.

Видео прервалось на самом интересном месте. Возмущённые анатиды подняли галдёж, некоторые принялись свистеть.

— Ти-хо! — крякнул командир, но его голос утонул во всеобщем хаосе.

Тогда Авем поставил ещё одно видео. На стене вновь появились аборигены, но на этот раз камера парила над ними. Абориген, похожий на анатида, стоял на пороге своего дома и ждал, пока четвероногий абориген неуклюже поднимается по наклонной дорожке, ведущей к дверям. Четвероногому пришлось туго. Он пару раз спотыкался и скатывался вниз, на набережную, опасно заваливаясь на корму. Тогда у анатидов перехватывало дух при мысли, что он сейчас рухнет в канал, — плавать абориген явно не умел. Но несмотря на всю эту акробатику, четвероногий ни разу не упал. Попытки с двадцатой ему всё же удалось забраться по дорожке к самым дверям. Смешно переставив через порог ноги (каждую ногу по отдельности), странный абориген скрылся в доме. Абориген, похожий на анатида, захлопнул за ним дверь.

Картинка сменилась. Теперь камера летела вдоль широкого окна. Напрасно анатиды пытались разглядеть по ту сторону хоть что-нибудь. Окно было зеркальным. В нём отражались тёмно-серые тучи, подёрнутые красным заревом, дома на другом берегу улицы и пузатенькое тельце с растопыренными крылышками — сам «воробей». Внезапно камера дёрнулась и рванула вверх. Обитаемый дом остался далеко внизу и пропал из вида.

— Это всё, что удалось получить от воробьёв на текущий момент! — подытожил командир, медленно разворачиваясь к экипажу. Гель сковывал движения, и сейчас это жутко раздражало.

Снова поднялся галдёж и снова Авем пошёл на хитрость, на этот раз уже другого толка. Он запустил первое видео на повтор. Галдёж сразу утих: анатиды, подумали, что им показывают свежую запись. Пока они не сообразили, что к чему, искусственный интеллект громко спросил голосом командира:

— Нам всем интересно узнать, сколько ещё продлится магнитная буря? Астрофизик?

Послышались возгласы: «Да, Тими́дий[1], расскажи нам!», «Скажи, сколько продлится это издевательство?!»

Астрофизик Тими́дий возбуждённо похлопал крыльями. Он всегда был скромным селезнем и начинал изрядно волноваться, когда на него обращали слишком много внимания.

— Ну… — замямлил он. — В общем-то… Индекс магнитной активности… Хм, в принципе…

— Ты говорил, это самая мощная буря здесь за последние лет сто? — помог ему командир.

— Да, а может, и двести, — астрофизик громко взглотнул. — Активная фаза должна продлиться, в общей сложности, сутки. То есть осталось ещё часов двенадцать… по моим расчётам.

— Двенадцать часов! — поразилась Кахна. — И у нас всё это время не будет связи с «воробьями»?

— Да, буря будет глушить радиоволны ещё полсуток, — кивнул Тими́дий. — Если точнее, буря окончательно уляжется дня через два–три. Но радиосообщение прерывать она уже не сможет. Хотя… «воробьи» на высоких широтах останутся недоступными дольше, чем остальные….

— Я поняла, я поняла, — Кахна в нетерпении потрясла клювом. — Но что же нам делать столько времени?

Астрофизик беспомощно взглянул на неё. Он совсем растерялся.

— Ну… я… намерен наблюдать местное солнце… и…

— Смотря, кому «нам», — снова выручил астрофизика Крыл. — Если речь о бортовых специалистах, то всем нам просто необходимо подождать, пока не возобновится связь с нашими птичками, — командир говорил нарочито серьёзным тоном, хотя в глазах у него поблёскивали задорные искорки.

Услышав про «подождать», Кахна сникла. Зачем она только задала этот глупый вопрос! Неужели она надеялась услышать в ответ что-то менее предсказуемое?

— А вот десантникам я бы настоятельно рекомендовал готовить «Стриж» к высадке, — Крыл повысил голос. — Отзовутся «воробушки» или нет, но через сутки у вас экскурсия по городским достопримечательностям! В программу входит общение с местными жителями.

До Кахны не сразу дошло, что от неё хочет командир. Она уставилась на него невидящим взглядом, а в голове у неё крутился обрывок последней его фразы: «общение с местными жителями, местными жителями…» А потом её словно кипятком ошпарило. Она захлопала крыльями, она не смогла удержаться. Ах, если бы не гель, что сковывал движения, Кахна бросилась бы и расцеловала Крыла, она бы задушила его в объятиях, она бы… она бы…

— Но сначала будем совещаться! — провозгласил командир. — Или вы думаете, я созвал экстренный совет, чтобы продемонстрировать, какие у «воробьёв» хорошие камеры?

Рубка одобрительно загудела. Эх, соскучились ребятки по работе, подумал Крыл. Ну ничего, скоро дел навалится столько, что вы ещё будете вспоминать эти деньки вынужденного безделья.

Кахна вытянула шею и затараторила:

— Командир, надо срочно составить план высадки. Техническую сторону я беру на себя, там ничего сложного нет, но вот сам контакт и ещё кой-какие детали…

— Обязательно, но потом, — прервал её Крыл, — сначала нужно обсудить более важные дела!

Кахна в недоумении подняла хохолок на голове. Уже второй раз за это утро командиру удалось сбить её с толку.

— Ребята! — Крыл вновь повысил голос. — Консул Ки́риос подготовил ряд вопросов, не решив которые, высаживаться на планету попросту нельзя! К сожалению, Консул не смог присутствовать в начале совета из-за неотложных дел, но теперь, я вижу, он почтил нас своим присутствием. Так что самое время начать!

Словно подтверждая его правоту, за гузками присутствующих внезапно задребезжал клаксон. Анатиды завертели головами и обнаружили, что в рубку давно уже заплыл двухместный каэ́лий[2] — небольшое судно на воздушной подушке. Почти не издавая шума, каэлий висел в паре сантиметров над гелем. На корме, в высоком гнёздышке, называемом кафи́ста[3], восседал Консул Кириос. Он важно водил клювом по сторонам, поглядывая на команду, и клюв у него поблёскивал редкими искорками. Значит, Консул считает сегодняшний совет торжественным случаем, раз напылил на клюв золотую крошку. А на носу судна, в низенькой кафи́сте, сидел стюард Консула. Каэлий двинулся вперёд. Казалось, будто судно ведёт автомат, но Кахна знала, что на самом деле каэлием управляет стюард. Внутри его кафисты были спрятаны педали, на которые селезень нажимал ногами.

Анатиды расступились, перешёптываясь, и каэлий торжественно проплыл мимо них. Поравнявшись с командиром, судно вновь застыло на месте. Стюард наклонился вперёд и нажал клювом одну из кнопок на приборной доске. Кафиста под Консулом пришла в движение. Она развернулась на сто восемьдесят градусов, так, что Консул теперь смотрел не на нос каэлия, а на его корму, оказавшись клювом к экипажу. Тогда из-под кафисты ударили струи сжатого воздуха, и гнёздышко медленно взлетело. Перелетев через корму, кафиста осторожно опустилась в гель.

Кириос внимательно обвёл всех взглядом и воскликнул:

— Друзья мои! Анатиды!

Кахна закатила глаза. Великий Овум, подумала она, опять этот лощёный вельможа станет читать свои напыщенные речи!

Она не ошиблась. Консул продолжал:

— Сегодня знаменательный день! Мы стоим на пороге контакта с высокоразвитой цивилизацией. Такое происходит не часто! И тем паче сегодняшний день наполняет нас всех до единого радостью, поскольку этого контакта мы ожидаем вот уже немало дней!

Кахна не любила Кириоса. Её отталкивало в нём многое: и его склонность к пафосным речам, и торжественный голос, и его холёный внешний вид, и излишнее чистоплюйство. Не любила она и надменную медлительность, которой были наполнены каждый жест сановника, каждое его движение. Не нравилось ей и то, как он держит себя с экипажем: словно бы проводя невидимую границу между собой и остальными, на равных Консул общался только с командиром. Но больше всего Кахну раздражала в Кириосе его нарочитая лень. Сановник никогда ничего не делал сам. За ним всегда следовал безмолвный стюард, который выполнял за Консула любую физическую работу, даже самую пустяковую. Своим физическим бездельем Кириос как бы старался подчеркнуть, что он — Служащий Его Императорского Величества, что он — из сословия но́бов. «Нобская болезнь» назвала это Кахна. Вот сейчас, например, стюард привёз Консула в рубку на каэлии. Самостоятельно проплыть по транспортным канальцам было бы куда быстрее, но в рубке пол заливал специальный антиперегрузочный гель. Передвигаться в нём было тяжеловато, и сановник, разумеется, не стал бы терпеть подобные неудобства. Как правило, совещания проходили в комфортной кают-компании, где плескалась обычная вода, и куда Кириос добирался на своих двоих. Там он и плавал тоже сам, а не в мобильной кафисте. В рубку же Консул всегда прибывал исключительно на транспорте. Другие отсеки были полностью сухими, в них приходилось шагать, а не плыть, и Кириос редко там появлялся. Но если уж появлялся, то, само собой, пешком он там не ходил. Глядя на Консула, разъезжающего по сухим отсекам на гусеничном электрокаре или восседающего на корме каэлия, Кахна каждый раз испытывала стыд. Она понимала, что это глупо, ведь лентяем выставлял себя Кириос, а не она. Уточка была здесь совершенно не при чём, но каждый раз она готова была сквозь воду провалиться. А сегодня Консул, едва появившись, взялся читать речь. Кахна переводила взгляд с одного члена команды на другого, с одной сосредоточенной физиономии на другую, и размышляла, неужели она одна считает Кириоса напыщенным болваном.

Впрочем, сегодня Консул был на удивление краток. Сказав, что контакта с местной цивилизацией анатиды ждут уже давно, сановник замолчал.

— Однако же, — продолжил Кириос, немного погодя, — радость нашу омрачает ряд нерешённых вопросов. Вопросов болезненных и весьма важных, ибо, не найдя на них ответы, мы не в праве пойти на долгожданный контакт с нашими Братьями. — Консул вновь обвёл всех взглядом. — Друзья, я и командир Ко́рний сформулировали для вас эти вопросы. Вам же предстоит найти на них ответы.

Кахна хихикнула. Консул назвал командира «Ко́рний»[4]. Это был благородный вариант имени Крыл. Других членов экипажа Кириос называл фактическими именами, независимо от того, к какому сословию те принадлежали.

— Первый вопрос, — воскликнул сановник, — как объяснить наличие на планете двух разумных видов?

Консул мог бы и не делать театрального ударения на слове «разумных» — рубка и без того взорвалась от изумления. Анатиды возбуждённо крякали, перебивали друг друга, перья у многих встали дыбом. Кириос спокойно поглядывал на взволнованное птичье море, раскинувшееся перед ним. Торжествуй, это твой звёздный час, подумала Кахна, они все прямо обалдели от твоих слов. Уточка провела в рубке всю ночь, она слышала, как взволнованный биолог совещается с кибернетиком и как оба они потом докладывают командиру невероятную новость. Если волнуется кибернетик, это ещё полбеды, но вот если волнуется биолог, значит, дело действительно серьёзное.

— Да-да, я не оговорился, — подтвердил Консул, когда экипаж немного успокоился, — вы все наблюдали на кадрах два разумных существа, принадлежащих к разным биологическим видам! Изначально «воробьи» обнаружили четвероногого аборигена. К сожалению, из-за магнитной бури они смогли передать лишь ряд крайне размытых изображений. Четвероногий собрат по разуму быстро шёл, если не сказать «бежал», по набережной прочь от родного дома. Командир не стал демонстрировать эти изображения, поскольку даже в обработанном виде они не имеют особой информативной ценности. Разумеется, мы тогда подумали, что встретили какое-то местное животное, поскольку четвероногий абориген внешне совершенно не похож на нас с вами. А ведь все без исключения постройки, вся инфраструктура на Силентии указывают на то, что братья по разуму не могут сильно отличаться от анатидов. Следовательно — это животное, а не разумный обитатель планеты.

Притихшие анатиды слушали Консула, боясь кашлянуть, боясь взглотнуть, боясь щёлкнуть клювом. Сановник продолжал:

— Но животное не может появиться в гигантском городе само собой! Значит, это домашний питомец, и он ищет хозяина. На эту мысль наводила открытая дверь в доме и оставленный не выключенным свет в прихожей: животное явно вырвалось на улицу и побежало по следам хозяина. Тогда мы стали ожидать дальнейших сообщений от «воробьёв». И они последовали! Питомец нашёл своего разумного хозяина. Мы с вами видели видеозапись, на которой они запечатлены вместе. Однако, — Консул повысил голос, — биолог Кси́рос всерьёз опасался, что мы приняли за домашнее животное робота! Его аргументы были довольно убедительны: четвероногое существо двигается весьма неуверенно, с большой затратой энергии. Животные так не перемещаются. К сожалению, мы не могли проверить его догадку, так как связь по-прежнему была очень плохой. На «воробьях», как известно, установлены биолокаторы. Это маломощные приборы, поскольку габариты «воробьёв» попросту не позволяют разместить на них сложное биологическое оборудование. Впрочем, если «воробьи» соберутся в стаю определённой формы, они могут точечно обследовать небольшой объект. В результате такого обследования получится огромный массив данных, который нереально передать без качественной связи. Поэтому нашему уважаемому кибернетику Анекса́ртию и нашему уважаемому связисту Кряку пришлось буквально по крупицам собирать бесценную информацию. Что же нам удалось выяснить с помощью биолокаторов?

Кириос замолчал. Никто не шелохнулся, многие смотрели на Консула, раскрыв клювы. Кахна почти физически ощущала, как в воздухе скопилось напряжение: ещё немного и посыплются искры.

— Нам удалось выяснить следующее, — заговорил, наконец, Кириос, — мы действительно ошиблись, определив четвероногого как домашнего питомца. Но это был и не робот! Биолокаторы определили, что перед нами нечто, что можно назвать и живым, и мёртвым одновременно.

Рубка снова взорвалась от удивления. Анатиды хлопали крыльями, трясли гузками. Бортштурманесса Вена́та места себе не находила. Перья у неё распушились сразу по всему телу. Ах, если бы здесь были кибернетик с биологом! Тогда она принялась бы допрашивать их, пусть сразу выкладывают всё, что они узнали этой ночью! Пусть не утаивают ничего, а то этот Консул тянет резину. Ну как же можно так медленно рассказывать, что за издевательство?!

— Так кто он тогда такой, этот четвероногий?! Что это за мистика, Консул?! — пробасил боцман Бок.

— Да-да, архо́нтас[5], — поддержала боцмана штурманесса, — как такое может быть?!

Консул улыбнулся. Он широко расправил крылья и выжидательно посмотрел налево и направо. Гвалт мигом стих. Все опять слушали Кириоса, боясь кашлянуть.

Консул неспеша сложил крылья и произнёс:

— Такое бывает лишь в одном случае: если неживое защищает живое.

— Это было разумное существо в скафандре! — догадалась Вената.

— Именно, — подтвердил Кириос.

Анатиды снова принялись галдеть. Громче других возмущался боцман Бок:

— Чем же он дышит, раз по улицам в скафандре разгуливает?! Откуда он прилетел вообще? Мы ведь ни одного корабля здесь не видали!

Консул с улыбкой покивал. На этот раз ему даже не пришлось расправлять крылья. Сановник просто открыл клюв, и гомон сразу улёгся.

— Боцман Бок и штурманесса Вената абсолютно правы, — заявил Консул, — это был инопланетный гость в скафандре! И мы действительно пока не располагаем сведениями, откуда он прилетел и каким типом метаболизма обладает. Вероятно, условия на его родной планете сильно отличаются от тех, что существуют на Силентии. Он привык к другой гравитации и другой плотности атмосферы. Вероятно, поэтому он и передвигается столь несуразно. По крайней мере, биолог Кси́рос убеждён в этом. Но одно мы знаем совершенно точно: нас опередили! Да-да, некая цивилизация раньше нас добралась до Силентии и раньше, чем мы, вступила в аборигенами в контакт! Поэтому нам нужно… нет, нам просто необходимо совершить высадку как можно скорее! Я полагаю, командир Корний уже сообщил вам, что высадка запланирована на завтрашнее утро. Я вполне отдаю себе отчёт в том, что нам придётся иметь дело не только с жителями Силентии, но и с нашими неизвестными конкурентами. Возможно, они категорически не захотят видеть нас здесь. Возможно. А возможно, мы, напротив, обретём новых союзников — в конечном счёте, это зависит только лишь от нас! Одинокий Птенец подарил нам шанс установить контакт сразу с двумя высокоразвитыми цивилизациями одновременно. Это редкая возможность, и упустить её мы просто не имеем права!

На этой торжественной ноте Кириос закончил. Анатиды принялись стучать клювами, что означало у них овацию. Одна только Кахна не аплодировала. Она угрюмо смотрела на Консула и думала, что судьба всё-таки справедлива к нему. Сановник боялся опоздать, а в итоге опоздал вдвойне. Какие-то пришельцы с прямоугольными туловищами и несуразными лапами умудрились обскакать нашего мудрого дипломата.

Когда аплодисменты улеглись, слово взял командир.

— Олий, биолог Кси́рос и кибернетик Анекса́ртий сейчас обсуждают странного инопланетянина в скафандре, — сообщил он, — поскольку о его народе нам ничегошеньки не известно. Зато мы знаем кое-что о местных. Например, их язык. По крайней мере, Виридий и Авем мне в этом клянутся. Виридий, что можешь сказать об этом?

Лингвист прокашлялся и начал:

— Местный язык оказался весьма скользкой рыбкой! Он похож на прочие анатидские языки, но в нём есть некоторые нюансы… — Виридий пытался подыскать слова. — которые я никогда и нигде не встречал. Например, их язык неразрывно связан с музыкой.

— Это как? — удивился Крыл.

— Они пользуются слоговым, а не алфавитным письмом, — пояснил лингвист. — Это значит, что один графический знак у них обозначает не букву, а сразу целый слог. Но одинаковые слоги в разных словах произносятся с разной высотой.

— Хм, а чего же здесь удивительного? — спросил Крыл. — В некоторых анатидских языках существует и такое.

— Я не совсем правильно выразился, командир, — ответил Виридий. — Обычно в таких языках с высотой звука меняется и смысл сказанного. Например, если слово «стол» сказать в другой тональности, оно превращается в слово «дом». «Гора» превращается в «любовь» и тому подобное. В местном же языке подобных трансформаций не происходит вовсе. Например, слово «гора» состоит у них из трёх слогов. Каждый слог можно произнести с любой высотой, хоть все три слога одинаково, но значение слова от этого не поменяется. Гора так и остаётся горой. Просто она будет звучать по-разному с музыкальной точки зрения. И всё.

— Зачем же тогда им такие сложности? — не понял командир.

— Интересный вопрос, — лингвист улыбнулся, — я тоже не увидел в этом никакой необходимости. Пока не попробовал произнести парочку предложений на этом языке. Тут вот какое дело, командор, если ты пишешь на их языке слог, то ты обязательно должен указать, с какой высотой его нужно произносить. Там у них такие значки ставятся над «буквами» — не буду вдаваться в лишние подробности. Двенадцать значков всего получается. Понимаешь, командир?

— Не совсем, — честно признался Крыл.

Виридий в нетерпении потряс головой.

— Да количество звуков в нашей музыке! — воскликнул он. — У нас в октаве всего семь нот или двенадцать звуков. У них то же самое! И ноты у них пишутся прямо в тексте. Значки такие особые: обозначают высоту звука и его продолжительность. У местных слова и фразы буквально поются, но не абы как, а так, чтобы получались скла́дные мелодии! Причём мелодии красивые такие, продуманные…

— Погоди-ка, погоди, — вмешалась Кахна, — а как же они проставляют темп? А октавы как показывают?

Боцман Бок удивлённо воззрился на неё.

— Ка́хничка, ты и музыкой занималась тоже? — с уважением спросил он.

Кахна в смущении склонила голову на крыло:

— Я… когда-то было дело… Ладно, это не важно!

— Она и не такое умеет, — заговорщицким тоном сообщил Авем, до этого момента молчавший словно рыба.

Кахна смутилась ещё сильнее, но командир пришёл ей на помощь.

— Кажется, я отдавал тебе приказ не вмешиваться в разговор, пока не спросят конкретно тебя, — пробурчал он. — Или мне изменяет память?

Искусственный интеллект ничего не ответил.

— Почему молчишь? — поинтересовался командир.

— Выполняю приказ, — отчеканил Авем.

— Вот и молодец, — похвалил Крыл. — Да, Кахна права. Хороший вопрос про октавы. А они пишут, какой тембр должен быть у поющего?

Виридий переводил заинтересованный взгляд с командира на его помощницу:

— Командир, ты не говорил, что ты обучался музыке. Кахна, Вы тоже.

Теперь смущаться пришла пора Крылу. Он чувствовал на себе вопросительные взгляды экипажа. Командир не так уж давно занимался пением. Это было его маленькое хобби, о котором никто не знал. Никто, если не считать вездесущего Авема. Но ему Крыл строго-настрого запретил даже заикаться на эту тему в присутствии остальных. Теперь же командир опасался, что своенравный интеллект возьмёт, да и намекнёт о его вокальных экспериментах. Но Авем не проронил ни слова.

— У нас в общежитии был селезень, который поигрывал на трубе, — уклончиво ответил Крыл, — он любил рассказывать про музыку… Впрочем, мы отдалились от темы! — заметил он.

— Да, точно, касательно октав, — спохватился Виридий, — аборигены показывают их цветом, для каждой октавы свой цвет. Причём используют они все семь цветов. Из чего я сделал вывод, что местные — просто отменные вокалисты. Свободно петь в семи октавах, это же постараться надо!

Кахна недоумённо хмыкнула.

— Да нет же, вы оба не понимаете! — с досадой воскликнул лингвист. — На плакате, который мы нашли в витрине, не ноты записаны! И надписи на стенах тоже без нот. Это не ноты, это именно текст! Просто текст. Понимаете? Местные общаются пением. Как вам такое?

— Хочешь сказать, они всегда поют? — пробасил боцман Бок. — Даже когда ногой об угол ударятся?

— Даже тогда, — кивнул Виридий.

— Выходит, у них там певец на певце плавает? Вот те раз! — удивился боцман Бок. — Бьюсь об заклад, они всё время друг с другом соревнуются, кто красивей споёт.

Вена́та страшно взглянула на боцмана.

— Певческие Игры… — прошептала она.

Боцман в недоумении вытянул шею. Повисла тишина.

И тут Виридий расхохотался:

— Ну конечно! Конечно! Как я сразу не подумал! Когда мы поймали их первое сообщение — то, тысячелетней давности, — мы ведь подумали, что это какой-то концерт. Поют солисты, а остальные им подпевают. Музыкально одарённые космонавты на луне, ансамбль, который исполняет песню от лица государственных чиновников… И голубю ясно, что это какой-то аудиоспектакль. А получается, это не инсценировка! Певческие Игры у них действительно проводятся — это у них вообще главное событие на планете. В честь Игр они даже ракеты в космос запускают!

— Да, да, да, да! — воскликнула бортштурманесса.

Поднялся гвалт. Даже Консул Кириос пару раз удивлённо крякнул. Его неприятно поразило, что никто на борту не в состоянии был сделать столь простого умозаключения. Быть может, и причина, по которой таинственные аборигены молчат, лежит на поверхности, а мы её просто в упор не замечаем? Да, Силентия ещё преподнесёт нам немало сюрпризов, это какое-то минное поле, а не планета, будь она неладна! Внешне же Консул казался спокойнее остальных, дипломатическая выучка давала о себе знать.

Зато боцман Бок разнервничался как будто за двоих: за себя и за Консула. Бок растерянно переводил взгляд с анатида на анатида и повторял:

— Вот те ра-аз! Вот те ра-аз! Как же нам в голову-то не пришло?!

При этом на макушке у него вздыбливался и опадал хохолок — словно бы кто-то взялся обстреливать голову боцмана из миниатюрной артиллерии. Селезень долго не мог успокоиться, а когда, наконец, пришёл в себя, обнаружил, что Авем вовсю припирается с командиром.

— Неужели же ты не мог предвидеть ничего подобного? — строго спрашивал Крыл.

— Даже в Великом Ква́ттуре чёрным по белому написано, что быть пророком запрещено, — защищался искусственный интеллект. — Так ведь, преко́р[6]?

Клариф Рострий встрепенулся.

— Нет-нет, — возразил он, — в Великом Четверокнижии прямых запретов на это не содержится. Здесь мы имеем дело с распространённым заблуждением.

— Странно, что в древности пифий и прорицателей казнили, раз нет запрета, — Авем умел, когда надо, изобразить искреннее удивление. — Да и нынче наши законы экстрасенсов не жалуют.

Интеллект закинул хитрый крючок и клариф попался на него.

— Тем не менее, прямых запретов в Четверокнижии действительно не содержится, Вы заблуждаетесь, Авем, — упрямо повторил он, не понимая, что Авем только этого и ждёт. — Запретов нет, однако же, это вовсе не повод поощрять деятельность всякого рода гадалок и предсказателей! На самом деле в Четверокнижии сказано, что предсказывать будущее физически невозможно, поэтому любой предсказатель не является таковым, даже если его прогнозы случайно сбываются. А значит, предсказатель ведёт заведомо ложную и вредную деятельность, обманывает анатидов. Особенно, если он при этом ссылается на нашу Веру, оспаривая Её основы и утверждая, будто бы на него снизошло откровение. К сожалению, много таких еретиков нашло убежище у подлых ха́нсов, тем самым, избежав заслуженной кары!

Боцман Бок непонимающе уставился на Рострия. Что он несёт, подумал боцман, у нас контакт срывается, мы его два месяца ждали, а они с Авемом ерундой страдают.

Но клариф не замечал ничего. Он был очень доволен, что может выступить на совете как специалист в своей области. Он глотнул пару раз, чтобы увлажнить пересохшее горло, и продолжил: — Могу ещё добавить, для ясности, почему же именно наша Вера отрицает саму возможность предсказаний. Как известно…

— Ладно, преко́р, — прервал Рострия командир, — мы с удовольствием послушаем Ваш с Авемом теологический диспут, но позже. А сейчас у нас имеются более насущные вопросы. Авем, старый плут, не улетай от ответа! Повторяю вопрос: почему ты не предвидел особенности местных?

— Командор, ты же слышал, что сказал прекор: предсказать что-либо невозможно.

— Предсказание и предвидение — разные вещи, — настаивал командир. — Ты же должен быть умнее всех нас, тебя для этого и создавали. У тебя шарики быстрее варят, так что в критические моменты ты должен перехватывать у нас инициативу. Ответы лежали на поверхности, всего-то оставалось их проанализировать. Тем более, ты ведь тоже занимался расшифровкой местного языка!

— Вот именно, командор, меня создали вы, а значит, я оперирую вашей же логикой, — корабельный мозг был невозмутим. — Если я соображаю быстрее, это вовсе не означает, что я мыслю иначе, чем вы. Чтобы разглядеть предмет, лежащий на поверхности, нужно посмотреть на него под определённым углом. Но если этот угол недоступен для вас, для меня он тоже недоступен, ведь меня породили вы.

Крыл поморщился:

— Давай без этой философии, — устало прокрякал он.

— Командир, я только «за», — согласился Авем. — Я расшифровывал язык отдельно от Виридия. Он категорически не захотел работать в паре, мотивировав это тем, что лягушка с двумя головами далеко не ускачет. Ты, командир, согласился с ним. Мы с лингвистом оба взялись за дело и достигли примерно одинаковых успехов. Если бы я вдруг узнал о местных больше, чем Виридий, я обязательно уведомил бы тебя, командир. А инициативу я и так перехватываю постоянно. Например, десять минут назад я совершил манёвр, чтобы откорректировать нашу орбиту, и не стал беспокоить по таким мелочам команду, видя, что она занята.

Крыл устало вздохнул:

— Прав ты или нет, а правительственное сообщение с опереткой мы благополучно перепутали…

— Командир, а какая разница? — подала голос Кахна. — Ведь ничего страшного не произошло!

— Как это какая разница? — возмутился боцман Бок. — Может, они потому нам и не отвечали! Может, нам просто спеть им надо было!

— Вот мы это и выясним, дорогой боцман, — печально улыбнулся Консул. — Завтра наша делегация пообщается с одиноким аборигеном на всевозможные темы. И с его необычным спутником тоже. Я рад, что нас будет сопровождать наш уважаемый лингвист. Я ни минуты не сомневался, Виридий, что Ваши усилия по расшифровке местного языка увенчаются успехом. Уверен, под Вашим чутким руководством мы все виртуозно исполним на языке Силентии даже сложнейшие арии.

— Большое спасибо, архонтас, но музыкальная составляющая — это не единственная трудность, с которой мне пришлось столкнуться, — возразил лингвист.

— Час от часу не легче, — пробурчал командир. — Хм, и чем же нас ещё удивят местные?

— Командор, пожалуй, другая особенность их языка ещё интереснее первой! — Виридий заговорщицки посмотрел на Крыла, а затем на Кириоса. — Уважаемые до́минисы, представьте себе, что в местном языке чрезвычайно развита ритмофили́я. Это цивилизация каких-то ритмофилов! Я нигде такого не видел!

Повисла неловкая пауза. Никто из присутствующих ничего не понял про ритмофилию, но каждый сделал вид, что понял всё. Консул одобрительно покивал, командир с невозмутимым видом продолжал дрейфовать в геле возле Консула, а Кахна осторожно почесала пёрышки на груди. Лишь боцман Бок вытаращил глаза, но спросить лингвиста всё же не решился. Он подумал, что остальные много раз слышали это странное слово — «ритмофилия», и только он, неуч, как всегда, ничего не знал.

Виридий ошарашено переводил взгляд с одного анатида на другого. Он-то рассчитывал, что его слова произведут эффект разорвавшейся бомбы, а в итоге встретил лишь вежливое молчание. Ну и дела́, подумал он, но тут по громкой связи вмешался писатель Сингра́фий, который наблюдал за советом из медотсека.

— Ритмофилия? — спросил он. — Ты хочешь сказать, что местные помешаны на рифме?

— Именно! — крякнул лингвист, радуясь, что хоть кого-то зацепило его сообщение. — Да, да! Не просто помешаны, а они рифмуют буквально всё! У них фразы рифмуются, предложения… Понимаете? Они не просто всё время поют. Они поют стихами! Всегда и везде!

По рубке пронёсся удивлённый возглас.

— Так вот почему надпись на плакате зарифмована! — Крыл потряс головой, словно бы хотел стряхнуть с клюва прилипший листочек. — А я подумал, что нам попалась какая-то местная поэма.

— Нет, командир, у них вообще всё зарифмовано! Надписи на стенах тоже оказались рифмованными.

— Но это ведь означает, что Вам, дорогой Виридий, придётся не только переводить на местный язык нашу речь, но и переделывать её в стихи, — изумился Консул.

— Да, это будет непросто, — подтвердил лингвист, — но я уже подготовил все необходимые алгоритмы. Так что я убеждён: особых проблем не возникнет.

Кириос поцокал языком. Он почти уже не скрывал своего волнения.

— Но, дорогой Виридий, это же в корне меняет дело! Насколько я знаю, Авем перевёл надпись с плаката иначе, нежели Вы.

Виридий помрачнел.

— Да, это так, — признал он, — мы с искусственным интеллектом разошлись во мнениях по этому вопросу.

Консул вновь поцокал языком.

— Суть моего беспокойства заключается в следующем, — пояснил сановник, — если в переводе одной и той же надписи на бытовую тематику возможны расхождения, то правильно ли поймут нас аборигены, когда мы станем обсуждать с ними гораздо более высокие и абстрактные понятия? Например, политическое или экономическое сотрудничество наших цивилизаций.

— А ещё нам придётся общаться на этом стихоплётском языке с тем четвероногим, — добавила Кахна.

— Да, да, да, — закивал Консул, — и это не менее важно!

Лингвист помрачнел ещё больше.

— Я понимаю, чего вы опасаетесь, — вздохнул он, — но, право же, это пустое беспокойство. Архонтас, и Вы, Кахна, не совсем правильно меня поняли. Местный язык очень пафосный и образный, это да, к нему нужно привыкнуть. Но простые конкретные фразы понять на нём очень даже легко. Надписи на стенах, например. Они же однозначно переводятся!

«Переплывая перекрёсток,

Взгляни налево и направо,

А то так можно очень скоро

Веслом по клюву получить!» — продекламировал лингвист.

Рубка захихикала. Улыбнулся даже командир. Но Кириос оставался предельно серьёзным.

— Вот видите, — с торжеством воскликнул Виридий, — всё совершенно понятно! А вот на плакате текст зашкаливает от иносказаний и метафор. Я лично считаю, что это — государственный гимн Силентии. А символ, во всей красе изображённый на плакате, это её государственный герб. Учитывая, что такой же символ, пусть и нарисованный явно от руки, мы видели на многих домах в городе.

— Государственный гимн? — воодушевился Консул. — Виридий, я бы с радостью послушал его. На языке анатидов, разумеется.

Лингвист смутился. Он хотел было сказать, что ему редко приходится петь, и поэтому он просит собравшихся строго не судить его вокальные данные, но тут вмешался командир.

— Это уже какой-то дурдом, — воскликнул он, и перья у него на боках стали торчком. — Мало того, что у Вас с Авемом разные переводы, так ещё и трактуете вы их по-разному!

Виридий перепугался. Он машинально принял положение «смирно», вытянув шею и расправив крылья.

— В чём же заключается разница трактовок, уважаемый Ко́рний? — Консул с любопытством взглянул на командира.

— Расскажи свою версию, — Крыл кивнул лингвисту.

Виридий затараторил:

— В тексте рассказывается о некоем листочке, который оторвался от ветки и потому засох. Из чего я сделал вывод, что это иносказание об анатиде, покинувшем родину и деградировавшем на чужбине. Затем в тексте говорится о голом древе, которое зачахнет, если с него упадёт последний листок. Я сделал вывод, что это метафора: государство умрёт, если лишится всех своих граждан.

Крыл закатил глаза:

— Лингвист, команды «смирно» не было. Да поймите вы все, — добавил он со вздохом, — я никого не собираюсь наказывать. Но от этих разрозненных фактов голова уже кругом идёт… Я думал, за два месяца у нас будут твёрдые знания, а в итоге у нас каша из противоречивых мнений.

— А какого мнения придерживается уважаемый Авем? — поинтересовался Кириос.

— Моя версия такова, — ответил откуда-то сверху корабельный мозг, — это не государственный гимн, а главная молитва аборигенов. Древо символизирует всё живое, а оторвавшийся лист — умершего анатида. Древо тоже со временем зачахнет, поскольку всё живое рано или поздно ожидает физическая смерть.

— Не согласен, — парировал Виридий, — считаю, что искусственный интеллект слишком увлекается абстрактными понятиями, когда речь идёт о приземлённых вещах.

— Чрезмерная приземлённость лишает крыльев, — спокойно отозвался Авем.

Лингвист вспылил:

— А у тебя, можно подумать, крылья имеются?!

— Ну вы ещё подеритесь! — пробасил боцман Бок. — И так уже всех в корень запутали! Может, вы оба свои стишата нам прочитаете? А то слышу плеск, да не вижу волну!

— И действительно, ребята, — поддержала боцмана Кахна, — прочтите свои переводы, а мы сами решим, какой лучше.

— Пожалуй, это будет оптимальным решением, — согласился Консул, — абсолютно с Вами солидарен, Кахна.

Крыл в задумчивости покивал. Видно было, что он думает уже о чём-то другом, а поэтическая дуэль мало его интересует.

— Ладно, даю добро, — прокрякал он наконец. — Только с одним условием: народ, умоляю, не пойте! Просто прочтите стихи, и хватит. Уверен, до петушиных трелей вы оба не ска́титесь, но, сдаётся мне, от пения нас всех скоро будет воротить. Даже от семиоктавного.

Виридий потупился. Он рассчитывал щегольнуть перед экипажем своим вокальным мастерством. До того, как поступить в Императорские Пионеры, лингвист много лет занимался вокалом и даже пел по праздникам в хоре. Он и теперь любил на досуге посостязаться в караоке с зычным боцманом Боком и негромким, но лиричным кларифом Рострием.

— Командир, кому начинать? — нетерпеливо спросил Авем.

— Начнём с Виридия. Ты будешь вторым.

Лингвист пару раз хэкнул, чтобы прочистить горло. Рубка притихла в ожидании.

— Тебе высветить на стене текст? — бархатным голосом осведомился Авем.

— Спасибо, я помню его наизусть, — холодно ответил Виридий.

Он метнул сердитый взгляд в потолок, затем набрал воздуха и продекламировал:

Безжалостно древо терзают ветра,

Листок от него оторвётся,

Зачахнет один он ещё до утра,

Лишь только земли он коснётся!

И древо зачахнет, оставшись голо́,

Без листьев оно погибает,

Весной животворною древо цвело,

А ныне оно засыхает!

— А чтоб меня, красиво! — воскликнул боцман Бок.

Довольный Виридий поклонился боцману и пару раз — остальной публике. В задних рядах кто-то зааплодировал клювом.

— Интересно, — признал Консул. — Но хотелось бы ещё услышать и версию уважаемого Авема.

Командир кивнул:

— Авем, твой выход.

Рубка снова притихла. И в наступившей тишине голос сверху продекламировал:

На семи ветрах трепещет древо,

Улетают листья от него,

И, раскрыв чудовищное чрево,

Тьма поглотит их до одного.

Древо ждёт удел того же рода:

Потеряв листву, оно умрёт.

К нам ко всем безжалостна природа —

К нам ко всем однажды смерть придёт!

[1] Тими́дий — от латинского timidus («несмелый»)

[2] Каэ́лий — от латинского caeli — «воздух»

[3] Кафи́ста— от греческого Καθίστε (кафи́стэ) — «сидеть»

[4] Ко́рний — буквально «Кры́лий» (от латинского corn — «крыло»)

[5] Архо́нтас (от греческого άρχοντας — «господин, владыка») — обращение к нобам

[6] Прекор — от латинского precor — «молиться»

7

Они стартовали в девять пятнадцать утра. Проверка систем давно завершилась, «Стриж» укрылся в пусковой шахте, и пуповина, связывающая его с «Олором», была перерезана. Автомат неспешно отсчитывал последние секунды до вылета:

— Двести… Сто девяносто девять… Сто девяносто восемь…

Каждый раз, слушая его бесцветный голос, Кахна думала о чём угодно, только не о предстоящем запуске. Слишком много суеты бывает перед стартом, слишком много решений нужно принимать накануне высадки. И пока звучал обратный отсчёт, пока оставшиеся на борту взволнованно перекрякивались вполголоса и ждали сакрального «ноль», уточка всякий раз словно бы засыпала наяву. Её мысли устремлялись далеко за пределы звездолёта, они вообще выходили за рамки обыденного. И когда автомат, каждый раз дойдя до двадцати, начинал считать громче, Кахна пробуждалась. Всякий раз она с удивлением обнаруживала, что находится в десантном катере, который вот-вот выпорхнет в открытый космос.

Сама для себя Кахна объясняла это просто. Каждый анатид рано или поздно задумывается о своём месте в мире. Это важная потребность, которая отличает нас от птиц, и она, эта потребность, едва ли не старше всей нашей цивилизации. Но удовлетворить эту потребность нам всегда мешают две вещи: неотложные дела и лень. И если неотложные дела ещё можно одолеть, то побороть лень у нас крылья ко́ротки. Когда у нас уйма свободного времени, именно лень заставляет нас позабыть о высоком в угоду сиюминутному. А когда у нас куча дел, нам некогда подумать об отвлечённых вещах. Вот мы и ждём краткого перерыва в делах, чтобы немедленно задаться вечными вопросами. А то налетит волна сиюминутного и безжалостно потопит важные мысли.

Но сегодня всё шло иначе. Сегодня Кахна была не в состоянии о чём-либо размышлять, а потому воспринимала реальность предельно ясно. По стеклу её гермошлема, словно разноцветные жучки, ползли данные, и уточка зачем-то проговаривала про себя каждую букву, каждую цифру. Она слышала, как справа от неё первый пилот Взмах цокает языком в такт обратному отсчёту, а над головой покряхтывает и ворочается в своей полётной кафисте Виридий. Она слышала, как где-то на борту «Олора» боцман Бок с хлюпаньем набирает в клюв что-то жидкое, а потом долго и смачно глотает (вот же везунчик, десантникам теперь нельзя пить до самого приземления). Кахна слышала, как клариф Рострий шёпотом читает молитву, а бортинженер Аристе́рий громко уточняет очередную предполётную информацию.

Слышала она, и как нервничает Олий, который сегодня впервые отправился в десантную вылазку. До этого ксенодевелопер всегда оставался на звездолёте, но в этот раз Консул решил взять его с собой. Сначала Олий приставал к своему соседу десант-инженеру Со́ттию, расспрашивая его о полётах, манёврах и жёстких посадках. Бортинженер нарочно отвечал коротко, но ёмко. Он умышленно сгущал краски, упоминая самые неприятные и сложные случаи. Ксенодевелопер охал, а иногда даже и щёлкал клювом в знак испуга.

Олия можно было понять: он привык летать на крупных кораблях, оснащённых компенсаторами инерции. К тому же, на таких кораблях всегда действовало искусственное тяготение. «Олор» не был исключением: звездолёт запросто уходил в головоломные виражи, а на борту манёвры не ощущались от слова «совсем». Внутри корабля можно было спокойно ходить, плавать и даже устраивать банкеты на воде, не опасаясь, что гостей ошпарит горячим супом и шлёпнет головой о стену. Правда, за такую роскошь приходилось щедро расплачиваться. Она сжирала две трети всей энергии, вырабатываемой на звездолёте, и добрую половину мощностей Авема. Корабельный мозг постоянно проводил сложнейшие расчёты, даже когда «Олор» просто дрейфовал на орбите.

А вот на маленьких корабликах, типа «Стрижа», всё было по старинке: запускались двигатели — начиналась перегрузка, двигатели умолкали — и невесомость тут же брала своё. Да и такое громоздкое оборудование на десантном катере элементарно было негде разместить. Компенсаторы инерции и генераторы тяготения на «Олоре» занимали целые залы.

Так что полёт обещал стать весёлым для Олия. Наслушавшись от инженера всяких ужасов, новичок впал в священный трепет. Кахна сделала обоим замечание, ибо эфир должен быть чист от посторонних разговоров, пока идёт обратный отсчёт. Соттий перестал травить байки и продолжил спокойно дожидаться старта. Олий тоже умолк, но тревога его никуда не делась. Ксенодевелопер громко вздыхал и поминутно прочищал горло. Кахна улыбнулась. Она давно подметила за селезнями интересную особенность: чтобы скрыть волнение, те частенько принимались хы́ркать и хэ́кать, словно бы это делало их более брутальными и независимыми.

Впрочем, не только Олий с беспокойством ждал запуска. Виридий тоже тревожно ворочался в своей кафисте. Но страдал он не из-за страха перед полётами: лингвист ненавидел перегрузки и ненавидел носить шлем. С последним ещё можно было как-то мириться, но вот ожидание перегрузок изрядно портило Виридию настроение.

Остальные десантники нервничать и не собирались. Самым спокойным, пожалуй, был Консул. Кахна знала, что Кириос уже ходил в десант, когда она только училась в Академии. И всё равно её поражали спокойствие и достоинство, с каким Консул всегда переносил даже самые сильные перегрузки и неудобства. В полётной кафисте приходилось лежать на спине, вытянув ноги к гузке, целиком обмотавшись крепёжными ремнями, с нелепым круглым шлемом на голове, от которого отходили смешные гофрированные хоботы. Но даже тогда Кириос выглядел, как настоящий имперский вельможа, истинный Посланник Его Величества. А когда в динамиках звучало роково́е «ноль», лицо сановника оставалось совершенно невозмутимым. Кахна знала об этом не понаслышке: как командесса десант-группы она имела доступ ко всем камерам на борту «Стрижа». В том числе, и к тем, что были установлены внутри гермошлемов.

Вот и сейчас ни одно пёрышко не дрогнуло на лице у сановника, когда автомат отчеканил «ноль». Анатидов на мгновение вдавило в кафисты. Но лишь на мгновение, а затем наступила необычайная лёгкость, ибо катер покинул стартовую шахту, а, стало быть, на нём перестало действовать искусственное тяготение «Олора». Кахна любила эти минуты полной невесомости, пока «Стриж» двигался по инерции, отдаляясь от материнского звездолёта на достаточное расстояние, чтобы включить собственные двигатели. В такие моменты уточка с восторгом думала о древних анатидских космонавтах, которым приходилось почти всё время проводить в невесомости. Как же легко и упоительно им леталось, наверное! Даже сейчас анатидская мораль осуждала полёты на собственных крыльях, рассматривая это как птичий пережиток, а уж в те-то времена летать вообще считалось неприличным. Но корабли тогда двигались исключительно по инерции, перелёт с планеты на планету занимал месяцы, а то и годы. И всё это время на борту царила невесомость. Плавать и ходить в невесомости было невозможно: оказалось, что ноги пригодны лишь для прогулок по дну гравитационного колодца, когда над головой синеет ласковое небо. Стоило анатидам покинуть родную планету, как их ноги тут же превращались в жалкий рудимент. Зато крылья в невесомости вновь обретали колоссальное значение. Нормально передвигаться по кораблю становилось возможно, только помахивая крыльями.

— «Стриж» — «Олору», — объявила Кахна, — вышли из стартовой шахты, все системы работают нормально.

— Движемся по инерции, — подхватил первый пилот Взмах, лежащий в кафисте справа от командессы. — Точки А достигнем через девяносто секунд. Приём.

— Вас понял, — отозвался с борта звездолёта Авем. — Стрижата, вы не представляете, как вы эффектно смо́тритесь на фоне Силентии! Приём.

— Завидуй молча, — усмехнулась вторая пилотесса Пали́рия[1].

Виридий издал презрительный звук, напоминающий «пфф!» Он ещё не отошёл от вчерашней поэтической дуэли, и шуточки Авема раздражали его. Крыл же никогда не вмешивался в подобные разговорчики. Наоборот, он даже поощрял их, понимая, что таким вот юморком, порой откровенно плоским, а порой казарменным, десантники попросту снимают напряжение. Словоохотливость Авема здесь шла только на пользу.

— Я сделаю за вас селфи, — пообещал корабельный мозг, — у меня же есть доступ к вашим шлемам. Героям место на доске почёта.

— Обязательно делай. Но только до перегрузок, а не во время, — пригрозила Кахна.

Услышав о перегрузках, Олий беспокойно хэ́кнул. Он до последнего надеялся, что произойдёт какая-нибудь техническая накладка и анатидам придётся отложить старт. А теперь выходило, что высадка неизбежна.

— Тридцать секунд до включения двигателей, — подал голос бортовой интеллект «Стрижа», до того молчавший, и шутливая перебранка мигом стихла. — Начинаю обратный отсчёт.

— Ох, мама ро́дная, понеслось… — пробурчал Виридий и заёрзал в своей кафисте.

Воцарилась тишина, в которой всё громче и громче звучало равномерное «двадцать пять… двадцать четыре… двадцать три…»

И вдруг где-то там, на уже далёком «Олоре» воскликнул командир:

— Доброго пути, ребята! Пусть воздух будет чистым, а крылья сильными!

— Пусть крылья будут сильными, а воздух чистым! — почти хором отозвались десантники, и даже Консул вторил этому древнему девизу, который появился раньше, чем сама астронавтика.

— И… удачи вам, — голос командира дрогнул.

Кахна растерялась.

— Спасибо… — только и смогла пробормотать она.

На её памяти Крыл впервые пожелал десантникам удачи. Высадки на обитаемых планетах считались вполне обыденным, хоть и сложным делом. Так что особых про́водов и церемоний перед запуском никто давно уже не устраивал. А сегодня командир ясно дал понять, что спуск на Силентию — событие из ряда вон.

Олий подумал о том же. Слова командира обеспокоили его не на шутку, он хотел спросить, что думает об этом десант-инженер Со́ттий, но не успел. Странная тяжесть начала деликатно вдавливать его в кафисту, будто вежливый слон вздумал усесться ему на грудь. Дышать становилось труднее, а ноги постепенно наливались свинцом. Слон делался всё тяжелей и тяжелей, пока гравиметр на стекле гермошлема не показал пять «жэ». На самом деле «Стриж» нёсся к Силентии с пятнадцатикратным ускорением, но в кабине перегрузка всегда ощущалась в три раза слабее. Пассажирская кабина «Стрижа» представляла собой сферу, разделённую напополам перегородкой. К перегородке с одной стороны крепилось оборудование и кафисты. Анатиды в кафистах лежали на спине, параллельно перегородке. Кабина при этом свободно вращалась по всем осям, так что ускорение всегда было направлено десантникам в живот. И при самом крутом манёвре им всегда казалось, будто они просто лежат на полу, который притягивает их то сильнее, то слабее. Лежать на спине неестественно для анатидов, но это была идеальная поза в такой ситуации. Ведь даже при сильной перегрузке десантники могли дышать: их прижимало к кафистам спиной, а грудь оставалась свободной. К тому же, кабину целиком наполнял специальный антиперегрузочный гель. Анатиды словно бы лежали на дне крытого бассейна. Только потолок у этого бассейна напоминал купол, а вместо воды вокруг десантников колыхалось прозрачное желе.

«Стриж» двигался по вытянутой орбите с перицентром[2] в атмосфере Силентии. Половину пути катер неустанно разгонялся, а другую половину активно тормозил. В мезосферу[3] он вошёл носом вперёд, уже изрядно сбросив скорость. «Олор» в это время совершил манёвр и переместился к экватору. Затем звездолёт включил двигатели и стал удаляться от планеты, периодически притормаживая. Силентия под кормой «Олора» при этом вращалась всё медленнее и медленнее, пока совсем не остановилась. Тогда корабль развернулся брюхом к планете и дал несколько корректирующих импульсов. Теперь его орбита стала полностью круговой, а значит, стационарной для Силентии[4]. Взгляни сейчас одинокий абориген в телескоп, он увидел бы, что «Олор» неподвижно висит в небе на высоте тридцать пять тысяч километров. Увидел бы он и яркую комету, стремительно восходящую над горизонтом. Увидел бы и удивился, ибо в этом году никаких комет не ожидалось. Да и сама комета чересчур уж быстро двигалась по небу. Изумлённый силентиец протёр бы окуляр у своего телескопа, а потом понял бы: «ко мне пожаловали гости».

Впрочем, телескопа у аборигена могло и не быть, зато он точно был у «Олора». Причём не один. Корабль во все глаза следил за красной искоркой, так задорно мигающей на фоне свинцовых туч Силентии. Ещё немного и искорка вонзилась в тучи, завязла в них и стала блекнуть — пока совсем не угасла. Ничего страшного не случилось, ведь звездолёт вёл наблюдения сразу во всех диапазонах, и потому облачный слой был для него прозрачен, как вода. Но сердца оставшихся на «Олоре» забились в эту минуту сильнее.

— Удачи вам, ребята, — тихо повторил командир.

Десантники уже не слышали его. «Стриж» давно окутывало облако горячего воздуха, разогретого до состояния плазмы. Облако гасило радиоволны, напрочь отрезав катер от внешнего мира. В атмосфере «Стриж» сбрасывал скорость комбинированным образом: ему помогали одновременно и двигатели, и аэродинамика крыльев. Перегрузка при этом была щадящей, редко поднимаясь выше трёх «жэ». А десантники в кабине и вовсе ощущали её, как обычное тяготение на родной планете. Конечно, катер здо́рово трясло, но и тут анатидские инженеры нашли выход. Кабина с экипажем имела сферическую форму и свободно вращалась внутри ещё одной, уже внешней сферы. А эту внешнюю сферу контролировала система мощных стабилизаторов и рессор. Так что десантники хоть и чувствовали тряску, но она не причиняла им серьёзных неудобств.

Чего не скажешь о ксенодевелопере. Тот сокрушался, что не внял мудрым рекомендациям бортврача и плотно позавтракал перед стартом. Весь спуск в атмосфере его изрядно мутило. А когда «Стриж» вошёл в облачный слой, где гуляли неслабые ветры, Олий едва не лишился чувств. Он даже и не знал, что хуже: дурнота или крепёжные ремни, которые немилосердно врезались в живот. Не в силах больше сносить тряску, селезень жалобно закрякал.

— Терпение, мой друг, терпение! — воскликнул десант-инженер Со́ттий. — Поверьте мне, прогулка на незнакомой планете сто́ит того, — его голос дрожал от вибрации и получался смешным.

Кахна хмыкнула.

— Олий, нас ещё пару минут потрясёт, а дальше мы полетим уже, как самолёт, — пообещала она и опять хмыкнула, потому что и её голос тоже прозвучал забавно.

Ксенодевелопер не ответил: его накрывала очередная волна дурноты.

Кахна не солгала: дорога в облаках заняла всего пару–тройку минут, но за это время «Стриж» успел окончательно затормозить. Из облаков он вынырнул уже со скоростью простого реактивного лайнера. Пламя вокруг катера улеглось, воздух остыл, и десантники наконец могли связаться с «Олором». Пока Кахна и пилоты докладывали на звездолёт, Олий помаленьку приходил в себя. Перегрузка давно отпустила, тряска утихла, но перед глазами у ксенодевелопера всё ещё плясали цветные пятна. Когда пятна поблекли, селезень обнаружил, что стекло его гермошлема превратилось в экран. Теперь до самой посадки можно спокойно лежать и наслаждаться потрясающими видами.

А виды и, правда, были потрясающие. Впереди до самого горизонта раскинулся свинцовый океан, с высоты в пять километров он казался отлитым из тёмного стекла. То здесь, то там в океан опускались мощные столбы света — это сквозь тучи проглядывало местное светило. Столбы расширялись и сужались, двигались и исчезали, а океан под ними светлел и порой вспыхивал золотом. Но золото быстро остывало и вновь превращалось в тёмное стекло. По левому борту из океана, словно гигантский крокодил, всплывал бескрайний берег. Берег и в самом деле походил на спину какой-то рептилии: многочисленные крыши напоминали чешуйки. Если учесть, что чешуйки были выстроены в чёткие ряды, строго параллельные друг другу, а между рядами пролегали каналы, иллюзия получалась весьма убедительной. Город-крокодил вылез на камень погреться, и спина его не успела ещё как следует просохнуть. Столбы из света гуляли и по городу, но крыши всегда оставались тёмно-зелёными и даже не думали блестеть. Крокодил старательно хранил маскировку.

Пилоты вели «Стриж» с выключенными двигателями. На реактивной тяге удалось бы сесть быстрее, но первый пилот Взмах обожал планировать. Постепенно снижаясь, катер описывал над местом посадки спираль. Чем ниже опускался «Стриж», тем сильнее менялось океанское стекло под его брюхом. Сначала на нём проступили отдельные царапины, а потом и вовсе оказалось, что поверхность у стекла неровная, шершавая, вся покрытая морщинками. Морщинки переливались и поблёскивали, и вскоре принялись шевелиться. Одни поднимались и съёживались, а другие разглаживались и опускались. Стекло словно бы медленно кипело. Хотя на стекло оно уже и не было похоже — скорее, на сироп, идущий пузырьками. Впрочем, пузырьки-морщинки быстро росли, и спустя минуту стало понятно, что это просто гребни волн.

— Сколько же там всякой живности должно плескаться! — воскликнула Кахна.

— Не могу с Вами согласиться, уважаемая командесса, — ответил биолог. — Несмотря на тот факт, что местная звезда мощнее нашей, в океане не было замечено хоть сколько-нибудь крупных живых организмов.

— Как и на суше, — заметил десант-инженер Со́ттий.

— Над сушей сновали «воробьи», — возразила близнецу Кахна, — они всё тут сфотографировали. А под водой они не плавали.

Биолог печально вздохнул. Командир вчера строго-настрого запретил использовать любые зонды при высадке.

— Гузку даю на ощипание: нырни мы в океан, сразу уйма интересного отыскалась бы! — пробасил боцман Бок с борта «Олора».

— Я прерву ваши дебаты, — подала голос вторая пилотесса Пали́рия, — касание через двадцать секунд.

Рубка вновь умолкла. Лишь автомат монотонно отсчитывал время.

По волнам побежала изломанная тень от «Стрижа». Казалось, что это какой-то местный кашалот гонится за катером и вот-вот выпрыгнет из воды, чтобы вцепиться ему в хвост. Волны приближались. Олий беспокойно заёрзал в кафисте. Сердце у ксенодевелопера стучало всё громче и громче. Он не только впервые участвовал в десантной операции, но и впервые садился на воду. Внезапно катер тряхнуло, и в небо из-под обоих крыльев ударила струя брызг. «Стриж» подпрыгнул на волне и со всего размаха налетел на следующую, пропахав её носом. Несколько секунд катер немилосердно трясло, а камеры не показывали ничего, кроме вспененной мути. У Олия похолодели ноги. От испуга он крякнул, но тут в шлемофоне зазвучали радостные голоса с «Олора».

Кахна громко доложила:

— Посадка завершена, полёт окончен!

Чем вызвала новый взрыв восторга там на орбите.

Следующие полчаса прошли в постполётных хлопотах. Анатиды откачали из рубки гель, освободились от ремней и покинули кафисты. Десант-врач осмотрел каждого и дал добро на выход из катера. Десант-инженер со второй пилотессой расконсервировали «Кайман» — большой бронированный каэлий, в котором десантники обычно перемещались на планетах. «Кайман» был способен ненадолго взлетать на реактивной тяге и мог даже нырять на сто метров под воду. Вся группа по контакту перешла на его борт. В «Стриже» остались только первый пилот и десант-инженер.

Немного погодя «Стриж» открыл у себя в спине люк и выпустил из него сначала парочку дронов, которая тут же взмыла вверх, а затем и десантный каэлий. «Кайман» поднялся в воздух, описал дугу и аккуратно опустился на волны. Точнее, неподвижно завис в полуметре над ними.

— Выдвигаемся, — распорядилась Кахна.

Она восседала в рулевой рубке «Каймана» между штурманом и второй пилотессой. За их гузками расположились связист с доктором. Остальные заняли места в бортовом салоне.

«Кайман» плавно двинулся к берегу, не касаясь волн. На борту не ощущалось качки, но Пали́рия сделала прозрачными все переборки в каэлии и включила внешние микрофоны. Десантники слышали, как плещется вода и шумит ветер. Иллюзия, будто они в своих кафистах висят прямо над волнами, была полной — не хватало лишь солёных брызг. Пали́рия выросла на берегу моря, она была морской уточкой и обожала морские пейзажи. Впрочем, пейзажи скоро сменились на урбанистические: «Кайман» добрался до устья одного из каналов, что во множестве впадали в океан. По берегам потянулась дома.

«Кайман» довольно быстро поднимался по каналу, но Кахне казалось, будто он стоит на месте. Настолько одинаковыми и неприметными выглядели дома, проплывающие слева и справа. Большой канал то и дело пересекали малые каналы, причём пересекали строго под прямым углом. Уточка готова была поспорить, что промежутки между малыми каналами тоже одинаковые. Разумеется, Кахна до этого видела тысячи фотографий, на которых «воробьи» запечатлели местный супергород, его улицы и площади. Но она и подумать не могла, что здешняя архитектура произведёт на неё столь гнетущее впечатление. На фото город выглядел всё же несколько иначе, чем вживую.

Пали́рия неожиданно свернула в малый канал, а потом, немного погодя, ещё в один канал — гораздо у́же предыдущего. Тут пилотесса остановила каэлий и взглянула на штурмана. Штурман кивнул и обратился к Кахне:

— Мы на его улице, командесса.

— Отлично, — отозвалась уточка.

Затем она включила громкую связь и закрякала:

— Всё — приехали, ребята! «Кайман» дальше не пойдёт, выдвигаемся своим ходом!

Бортовой салон пришёл в движение. Десантники поднимались из кафист, отряхивались и ерошили перья. Виридий сделал одну стену зеркальной и принялся крутиться возле неё. Он высматривал изъяны в своей накраске. Многие взяли с него пример, и вскоре город за бортом пропал из виду — теперь на стенах поворачивались боком, вытягивали шеи и расправляли крылья парадно накрашенные анатиды.

Лишь Консул не позировал перед зеркалами. Не торопясь, сановник выбрался из кафисты, и тогда стюард внимательно осмотрел его. Затем слуга специальной щёточкой осторожно пригладил Кириосу пёрышки. Когда оперение у сановника стало идеально гладким, пришла пора надевать украшения. Стюард погрузил клюв в небольшую сумочку у себя на груди и принялся деловито копаться в ней. Вскоре он извлёк на свет парочку больших чёрных таблеток и аккуратно положил их на кафисту. Таблетки словно были отлиты из матового металла и по форме напоминали линзы. Слуга наклонился и стукнул клювом по одной из этих линз. Послышался тоненький звон, и линзу окутало чёрное облачко. Облачко росло и вытягивалось, становясь при этом всё более и более прозрачным. Вскоре анатиды увидели, что внутри облачка лежит какой-то предмет. Облачко редело на глазах, предмет как будто всасывал его в себя, а сам приобретал всё новые и новые детали. Со стороны было похоже, что кто-то лепит из дыма причудливый букет цветов.

Олий восхищённо охнул. Он много раз слышал о комплека́рных технологиях, но никогда не видел их в действии. Особые нанороботы, компли́ты, могли разложить любой предмет на мелкие частицы — по сути превратить вещь в труху. При этом каждый компли́т прикреплялся к определённой частице в трухе и отвечал за неё. Затем труху спрессовывали в бруски линзовидной формы. В таком виде предметы занимали гораздо меньше места, чем в обычном состоянии. Перевозить их становилось легче, можно было не опасаться того, что какая-нибудь вещь разобьётся при транспортировке. А прибыв в пункт назначения, стоило лишь активировать комплитов, и они самостоятельно обращали бруски сначала в порошок, а затем собирали из порошка предметы в первозданном виде. Однако у комплека́рных технологий был огромный недостаток — баснословная дороговизна. Создать и запрограммировать комплитов стоило целого состояния. К тому же, комплиты выходили из строя после каждого полного цикла «распад — сборка». Поэтому комплекарные технологии применялись крайне редко. Но Кириос как Посланник Его Величества мог себе позволить такие дорогущие капризы.

Впрочем, Олий скоро убедился, что это отнюдь не каприз. Облако окончательно осело на букете, тот обрёл цвета, и селезень увидел, что это вовсе и не букет. На кафисте лежал шикарный румпи́дий — диадема из искусственных перьев. При торжественных случаях имперские чиновники вплетали подобные диадемы себе в гузки. А эта диадема так вообще была чрезвычайно пышной и дорогой. Перевозить такой румпидий в «Стриже», со всеми перегрузками и тряской, не применяя комплека́рные технологии, стал бы лишь безумец.

Стюард клюнул вторую таблетку, и через минуту на кафисте лежала восхитительная тиара из чёрного золота с крупными изумрудами. Тиара была выполнена в виде переплетённой сеточки и называлась «ка́пий». Каждый раз, идя на первый контакт, Консул надевал новый капий. Точнее, капий сановнику всегда надевал стюард. Кириос склонил голову и терпеливо ждал, пока слуга выравнивает и крепит у него на голове тиару.

Подняв голову, он заметил, с каким восхищением Олий смотрит на украшения.

— Скажите, Олий, Вы испытываете волнение? — поинтересовался сановник у ксенодевелопера.

Олий ответил не сразу — вопрос сбил его с толку. Прошло пару секунд, прежде чем он раскрыл клюв:

— О, архонтас, я нисколько не волнуюсь! — с натужной улыбкой заверил селезень.

Но Кириос оставался серьёзным. Он перевёл взгляд на лингвиста:

— А Вы, дорогой Виридий?

— Конечно, волнуюсь! — воскликнул Виридий. — Я скоро буду переводить с языка, аналогов которому нет во всей нашей Империи. А на ошибку я права не имею. Ну, и потом: первый контакт всегда волнует десантника. Такой сложный контакт, как наш, тем более!

Консул покивал:

— Да-да, абсолютно с Вами солидарен, Виридий. Как и Вы, я всегда опасаюсь ошибок, но сегодня я опасаюсь их втройне.

Сановник выразительно посмотрел на Олия. Тот уже понял, что промахнулся, объявив, будто контакт с аборигенами его совсем не волнует. Олий хотел ответить Консулу, он отчаянно искал подходящие слова, но в голову ему так ничего и не пришло. Кахна хмыкнула: она поняла, что ксенодевелопер покинет «Олор» в первом же порту. «Ну что ж, одним бездельником на борту станет меньше!», — не без удовольствия подумала уточка.

Затянувшееся молчание нарушил стюард. Он закончил вплетать Кириосу в гузку румпидий и провозгласил:

— Приготовления окончены, архо́нтас!

— Пойдёмте, Олий, нас ждут великие дела! — воскликнул Консул и чинно направился к выходу.

Пали́рия откинула аппарель, и десантники спустились по ней на воду. До жилища одинокого аборигена оставался всего километр, и преодолеть его анатиды должны были вплавь. Вчера совет решил, что тем самым они покажут силентийцу своё особое уважение.

Делегация выстроилась в клин. Впереди всех плыл Консул, по левое крыло от него покачивался на волнах Виридий, а справа от сановника гребла Кахна. Остальные анатиды следовали за ними. Десантников сопровождали дроны, которых анатиды запустили ещё со «Стрижа». Дроны парили над каналом, и каждый из них нёс по длинному прозрачному экрану. На одном экране выгибал шею и расправлял крылья ослепительно белый лебедь — герб Анатиды. Другой экран переливался всеми цветами радуги: на нём сверкало таинственное древо, которое анатиды приняли за местный герб.

Кахна увидела одинокого аборигена ещё издали. Он стоял на крыльце и глядел на приближающихся гостей. Сердце у командессы забилось сильнее. Она взглянула на своих спутников. Виридий тоже пришёл в волнение: перья на голове у селезня несколько раз поднялись и опустились. А вот Консул напротив сохранял полнейшее спокойствие. Впрочем, Кахна бы удивилась, если бы Кириос выказал на публике неуверенность или волнение. Остальные десантники тоже заметили силентийца и стали перешёптываться. Уточка цыкнула на них, не поворачивая головы. Разговоры между собой, хотя бы и шёпотом, после того, как делегацию уже заметила встречающая сторона, были запрещены. Аборигены могут расценить это как проявление неуважения или даже как признак дурного замысла.

Спустя пару минут анатиды поравнялись с домом аборигена. Сохраняя строй, десантники поднялись из воды на сухую набережную. Здесь делегаты отряхнулись и направились к наклонной дорожке, наверху которой ждал абориген. Силентиец всё это время внимательно следил за гостями.

У начала дорожки делегация остановилась. Кириос вытянул шею, расправил крылья и склонил голову в знак глубокого уважения. Десантники повторили его движения. Несколько секунд Консул стоял неподвижно, затем медленно поднял голову и провозгласил:

— Мир Тебе, о Собрат наш по Разуму!

Сверху послышалось торжественное пение. Это один из дронов, что несли гербы, начал озвучивать перевод. Было что-то странное в этом пении, но Кахна никак не могла понять, что же именно.

Пение утихло, и Кириос продолжил:

— Клювом Императора Ауру́мпия XIII, да сияют Его перья, приветствую Тебя, о Собрат, и уверяю, что намерения наши чисты, а уважение к Твоему Великому Народу безгранично, как сама Вселенная!

После этого сановник вновь склонил голову. Так он простоял до тех пор, пока дрон не умолк, и лишь затем сложил крылья и принял естественную позу. Остальные анатиды также сложили крылья и втянули шеи. Согласно этикету теперь и они, наконец, могли поднять головы.

Одинокий абориген молчал. Он внимательно разглядывал десантников, с удивлением (как показалось Кахне) топорщил перья на лбу, но молчал. Виридий беспокойно переступил с ноги на ногу.

Консул вновь закрякал:

— Клювом Императора Ауру́мпия XIII, да сияют Его перья, предлагаю Тебе, о Собрат наш, и всему Твоему Великому Народу помощь во всех ваших начинаниях и безмерную поддержку в трудностях, что порою преподносит всем нам жизнь!

Дрон опять запел, и Кахна вдруг поняла, что же такого странного в его пении. Дрон пел голосом Кириоса, пел как профессиональный вокалист, пел идеально. После него настоящий Консул звучал, словно жаба. А ведь по анатидским меркам у сановника был красивый поставленный голос, да ещё и с идеальной дикцией.

Дрон умолк и снова воцарилась тишина. Абориген теперь стоял, ни на кого не глядя, — казалось, будто он внезапно утратил интерес к незваным гостям. Кахна испугалась, что силентиец сейчас развернётся и захлопнет за собой дверь.

Кириос метнул выразительный взгляд на Виридия. Лингвист приподнялся, вытянулся и выставил вперёд крылья. По внутренней стороне крыльев столбиками бежали символы. Перед вылетом Виридий нанёс себе на подкрылья[5] умную краску, так что его перья стали рабочим интерфейсом. Программа для перевода, которую он с Авемом написал накануне, отправляла отчёты прямо на этот интерфейс. Виридий пробежался глазами по символам, посмотрел на Консула и горячо закивал. Это означало, что переводчик работает нормально. Кириос тоже кивнул и в очередной раз открыл клюв:

— Я получил приказ от Императора моего Ауру́мпия XIII, да сияют Его перья, предложить Тебе, о Собрат, и всему Твоему Великому Народу помощь, в которой, быть может, нуждается Твоя Цивилизация!

Дрон запел перевод, но теперь абориген даже не дослушал его до конца. Он нахохлился и со злостью (так показалось Кахне) замотал клювом. Затем он набрал воздуха и выдал удивительно красивую трель. Дрон с полсекунды подумал и начал переводить:

— Меня прошу я извинить,

Но вы свою умерьте прыть!

Товарец ваш не нужен мне,

Оставьте белизну луне!

Виридий выпучил глаза от удивления, Кахна подавилась слюной и закашлялась, а по задним рядам анатидского клина пробежал возмущённый возглас. Но Консул безропотно выслушал хамство от силентийца. Он лишь покосился на лингвиста. Только тогда Виридий, наконец, опомнился и вновь выставил крылья. Селезень вызвал на перьях какое-то меню, долго копался в нём, потом свернул меню, вызвал программный код и принялся по несколько раз проверять данные. Всё сходилось. Тогда лингвист вполголоса обратился к Консулу:

— Архо́нтас, уверяю Вас, алгоритмы в полном порядке. Я ручаюсь за это!.. Да, микрофоны я, разумеется, только что выключил! — поспешно добавил он.

— Ещё бы Вы забыли выключить микрофоны! — раздражённо бросил Кириос, хотя внешне он никак не показывал раздражения. — Вы утверждаете, что переводчик работает исправно. Однако же на лицо полнейшее непонимание. Абориген элементарно не понимает нас!

Виридий опять полез в подкрылья — ковыряться в программном коде. Вчера на совете анатиды так и не смогли решить, чей же перевод предпочтительнее: Виридия или Авема. В конце концов, у нас тут не поэтическая дуэль, решил командир. Если специалисты не могут договориться между собой, нужно их примирить. Так что пусть лингвист и корабельный мозг вместе напишут программу для перевода. Те корпели над задачей весь день и закончили лишь под вечер. И всё это для того, чтобы в итоге потерпеть полное фиаско?!

Сановник повернул голову к десантнице:

— А как Вы считаете, уважаемая командесса Кахна, можно неким иным образом объяснить происходящее?

Командесса не знала, как объяснить происходящее. Она в волнении подняла хохолок на голове и поглядела на аборигена. Десантники стояли в каком-нибудь метре от него, и Кахна видела, как ветерок волнует перья на его мощной груди. Силентиец был крупнее анатидов и выше их ростом. Его заострённый клюв резко загибался книзу, отчего десантница предположила, что местные жители произошли от хищных птиц. Догадку подкрепляли и глаза аборигена — большие, зелёные, в которых то сужались, то расширялись чёрные и косые зрачки. Глаза глубоко засели в глазницах и располагались почти вплотную друг к другу, так что силентиец всегда мог смотреть только вперёд. Анатидам это казалось неестественным. Да и голова у аборигена была странная, полностью круглая. Лоб не скошенный, как у анатидов, а выпуклый, и клюв вырастал у силентийца не изо лба, а прямо из-под глаз. На макушке у аборигена виднелись роговые наросты, похожие на пирамидки. Кахна насчитала дюжину таких пирамидок. Зато оперением силентиец очень напоминал анатидов. Только вот сами перья у него были огромными: даже одно перо не поместилось бы взрослому анатиду в клюв. И главное, силентиец накрасился в монотонный чёрный цвет. На фоне местных домов, также выкрашенных в монотонные цвета, он смотрелся весьма гармонично. Чего не скажешь о десантниках. До Кахны только сейчас дошло, что на Силентии анатиды выглядят, как несуразные пижоны. Или как дикари, которым неведомо чувство вкуса.

Неужели никто из нас не подумал об этом раньше, ужаснулась уточка. Вслух же она произнесла:

— А что, если аборигена оскорбил наш вид? Вдруг мы кажемся ему слишком яркими?

Консул пощёлкал клювом.

— Интересная гипотеза, уважаемая Кахна. Но даже если она верна, что нам теперь остаётся — вернуться на борт и перекраситься в чёрное? — Кириос покачал головой. — Нет, второй возможности у нас может и не быть. Давайте не забывать, что там внутри находится квадропо́д[6] в скафандре.

— Рискну предположить, что это его работа, — подал голос Виридий, — он мог настроить аборигенов против нас.

Консул коротко взмахнул крыльями, что означало «прекратить разговоры», и вновь обратился к силентийцу:

— О, Собрат, слова твои суровы, но ты неверно понял нас! Мы не хотели оскорбить Тебя и Твой Великий Народ — мы лишь верные слуги нашего Императора, да сияют Его перья!

Ответ не заставил себя ждать:

— Я повторяю ещё раз:

Товар от вас не нужен мне!

Не выставляйте напоказ

Тот факт, что Вы пришли Извне!

Я в дом торговцам запретил

Свои дары мне приносить,

И вас бы очень попросил

Отсюда ласково свалить!

После такого опешил даже Консул. Он взглянул на Виридия и открыл было клюв, но тут кто-то позади него крикнул:

— Да мы ведь не торговцы! Мы не товар предлагаем, а контакт!

Кириос в изумлении повернулся. Он не мог поверить, что кто-то из анатидов так варварски нарушил протокол. И его изумление выросло до небес, когда он увидел, что это был ксенодевелопер Олий!

Олий трясся от возбуждения. Перья у селезня встали дыбом, а гузка дрожала. На него зашикали, но он лишь перевёл дух и снова закричал:

— Контакт, понимаете, кон-такт! Между нашей и вашей цивилизациями! Мы не для того летели тыщу световых лет, чтобы нас отправили лесом!

Кахна поняла, что это провал. Такого на её памяти ещё не бывало. Ну что ж, всё когда-то случается впервые, обречённо подумала уточка. Теперь может разразиться война. Война с неизвестной цивилизацией, о которой мы даже не знаем, есть ли у них гравитационное оружие. Если вдруг есть, то придётся уносить отсюда гузки. От излучателей антиматерии «Олор» ещё может защититься, но вот, если по нему долбанут какой-нибудь мегаракетой с коллапсирующей боеголовкой… Пиши пропало!

Но силентиец воспринял выкрики Олия на удивление спокойно. Он только хмыкнул, покачал головой, а потом вдруг запел. Консул так и не успел обрушить на Олия свой гнев — анатиды жадно слушали перевод:

— Возможно, я был слишком резок,

Быть может, я в вас ошибался,

И я бы тоже добивался

Контакта, пролетев полмира!

Но что, скажи́те, даст контакт вам

Со стариком ворчливым, глупым:

Один живу в своей халупе,

Уединеньем одержимый.

Анатиды зашумели — Виридий едва успел выключить микрофоны. Возбуждение Олия передалось и другим десантникам. Протокол и этикет были позабыты. Анатиды обсуждали, что же ответить силентийцу.

— Тихо! Тихо! — прикрикнула на них Кахна, однако шум не утихал.

Консул посмотрел на стюарда. Тот полез было в сумку за свистком, но Кахна остановила его.

— Нет, нет, Консул, — обратилась она к Кириосу, — а вдруг аборигену не понравится свист? Вдруг от него ему сделается плохо?

— Да-да, всё верно! — Консул сделал знак стюарду не доставать свисток. — Мы попали в крайне нестандартную ситуацию — пусть экипаж выговорится. Когда они закончат, я продолжу диалог с нашим силентийским собратом.

Неизвестно, сколько пришлось бы ждать сановнику: анатиды и не думали прекращать дебаты, но ситуацию спас сам абориген. Он вновь запел.

— Какая красивая мелодия! — восхитился борт-штурман.

Микрофоны были отключены только на приём анатидской речи, поэтому дрон, дослушав силентийца до конца, тут же принялся переводить:

— Волненье ваше мне знакомо:

Когда ты не находишь сло́ва

Задать вопрос, на сердце тяжесть!

Но я готов помочь вам, братья,

Я вам не распахну объятья,

Но Ваши я спасу продажи!

Готов поведать вам, друзья,

И безо всякого нытья,

Куда лететь и что вам делать,

Хоть мне давно пора обедать!

Затворник старый я, друзья,

Но Вам скажу сегодня я:

Вам нужно говорить с другими

Единозе́мцами моими!

— Опять продажи! — крякнул Олий, едва дрон умолк. — При чём здесь продажи?

— Спокойствие, — ответил Консул ледяным тоном, — пока отложим эту лингвистическую тонкость в сторону. Сейчас я продолжу диалог с нашим Собратом, и я намерен задавать ему куда более насущные вопросы.

— Да, Консул, задавайте скорее! Олий, помолчите, а то всё испортите! — поддержал Кириоса десант-врач.

Олий открыл клюв, но на него опять все зашикали, и он не стал спорить с врачом.

Консул неспеша повернулся к силентийцу и с достоинством прокрякал:

— Скажи мне, о Собрат, как нам поговорить с другими представителями Твоего Великого Народа, которых Ты изволил упомянуть?

Абориген ответил и почему-то зевнул. Дрон перевёл:

— Двадцать лет световых

Нас отделяет от них:

Есть там одна планета,

Солнцем местным согрета,

А на планете той лето —

Вечнозелёный рай.

Вы к той планете летите

И свой контакт предложи́те,

Там договор подпиши́те —

Делайте там, что хотите,

А мне пора здесь бай-бай!

Дрон мастерски сымитировал зевок силентийца, и теперь этот зевок обрёл весьма оскорбительный смысл.

— Он что, хочет нас сбагрить? — возмутилась Кахна.

Словно бы подтверждая её слова, абориген снова зевнул. Десантники возмущённо закрякали.

Консул расправил крылья, призывая всех к порядку, и, когда анатиды успокоились, заявил:

— Разумеется, своим поведением Собрат выходит за рамки дипломатических норм! Но — и я подчеркну это особо — если Его Народ в данный момент обитает в иной звёздной системе, мы просто обязаны выяснить, почему они туда иммигрировали. С чем это связано и не могли ли повлиять на выбор Его Народа квадроподы — всё это вопросы чрезвычайной важности! И я намерен задать их Собрату.

Среди десантников послышались одобрительные возгласы.

— Скажи, о Собрат, — обратился Кириос к силентийцу, — я правильно понял Тебя, что Твой Великий Народ в прошлом иммигрировал на другую планету, которая находится в иной звёздной системе?

Абориген ответил:

— Ого, ну ты, Собрат, загнул!

Они отнюдь не эмигранты:

Они уехали на дачу,

С собою прихватив в придачу

Всю экономику, торговлю,

Всё золото и бриллианты!

Они когда-нибудь вернутся —

И снова закипит тут жизнь,

Под здешним небом развернутся

Цветные наши транспаранты!

Ничего не понимаю, подумала Кахна. Виридий тоже недоумённо воззрился на силентийца, а потом полез в подкрылья. Но Консул остался невозмутимым. Он спросил:

— Скажи, о Собрат, я правильно понял Тебя, что в сей момент эта Планета, на которой мы встретились с Тобою, пуста? На ней обитаешь лишь один Ты? А весь Твой Великий Народ в сей момент обитает в иной звёздной системе?

С замиранием сердца анатиды выслушали ответ:

— Да, ты прав, всё так и есть!

Дней прошло уже не счесть

С той поры, что я живу здесь

В одиночестве полнейшем.

Я — отшельник, повторюсь,

Я один жить не боюсь,

Но порой находит грусть

На меня, когда я вижу,

Как пустынен город здешний!

— Вот тебе и раз, — пробормотала Кахна, — а мы-то целых два месяца разговаривали с пустой планетой…

Она растерянно взглянула на Консула. Сановник пощёлкал клювом и прокрякал:

— Престранный случай!

Нет, и всё-таки это провал, подумала командесса. Мы столько ждали, так надеялись, выдвигали массу теорий, высказывали столько предположений! А ведь отгадка лежала на поверхности: Силентия — мёртвая планета! Никого-то на ней нет, кроме ворчливого склочного старика, который гадить с высоты хотел на межпланетные контакты. Ему-то хорошо: он сейчас вернётся домой, пообедает и завалится храпеть после еды. Продрыхнет до вечера, потом снова поест, а потом… Да какая разница, чем он там будет заниматься, разозлилась десантница, главное не это! Главное — что теперь делать нам? Как теперь подать отчёт в Центр? Ведь нас просто засмеют. И будут правы — отличные ведь из нас специалисты! Тоже мне профи: два месяца проболтаться на орбите и так опозориться…

Командесса встретилась взглядом со штурманом и потупилась. Вчера на совете десантники решили высаживаться на Силентию дедовским методом. Тормозить будем об атмосферу, как древний космолёт, настаивала Кахна. Двигателями тоже будем себе помогать, но в меру, — нам нужно, чтобы аборигены увидели в небе огненный шар. Пусть знают, что мы от них ничего не скрываем и не желаем высадиться тайно, раз даём себя обнаружить при посадке. Консул горячо поддержал десантницу, что стало для неё неожиданностью. Более того, он предложил приводниться в океане, недалеко от берега. Тем самым мы ясно покажем аборигенам, что уважаем их территориальную неприкосновенность, заявил сановник. Мы не получали от Собратьев разрешения приземлиться на каком-либо из их космодромов. А посему такая попытка с нашей стороны может быть расценена Собратьями как посягательство на их границы. К тому же, в океане нет строений и жилых объектов, за судьбу которых могли бы опасаться аборигены, если они вдруг решат, что «Стриж» идёт на посадку неверным курсом. Также добавлю, сказал Кириос, что найденный нами силентиец проживает на побережье. От его дома до океана неполных сорок километров. «Кайман» преодолеет такое расстояние за полчаса.

В итоге анатиды проголосовали за этот вариант, и командир одобрил их решение. Сделать расчёты и проложить курс оказалось нетривиальной задачей для штурмана и пилотов. «Стриж» всегда гасил орбитальную скорость с помощью двигателей и делал он это ещё до входа в плотные слои атмосферы. На высоте километров в пятьдесят катер летел уже, просто как обычный стратолёт[7]. Пилоты снижали его по дуге, и, достигнув места посадки, резко тормозили и сажали «Стриж» вертикально. На этот раз всё было иначе. Десантникам предстояло почувствовать себя древними космонавтами, которые спускались с орбит почти на одной аэродинамике. Впрочем, ни пилотов, ни штурмана это не испугало — на «Олоре» собрались мастера своего дела.

И вот теперь, после стольких трудов и хлопот, всё оказалось зря! Анатиды удручённо молчали. Даже Консул выглядел подавленным. Сделалось так тихо, что стало слышно, как в канале плещется вода. Силентиец с удивлением взирал на гостей. Похоже, его только что посетила какая-то мысль.

— Архонтас, — прервал тишину Олий, — нужно обязательно спросить, почему аборигены эмигрировали с родной планеты.

— Да-да, друг мой, Вы правы, — Консул печально улыбнулся. — О Собрат, скажи нам, — обратился он к аборигену, — что же случилось на Вашей Планете? По какой причине весь Твой Великий Народ отбыл в иную звёздную систему?

Силентиец ответил не сразу. Видно было, что он колеблется. Наконец он раскрыл клюв:

— Не знаю я, с чего начать,

Какие знания вам дать,

Тут в двух словах не объяснишь,

Лишь только дело усложнишь.

Однако всё же попытаюсь —

Всё рассказать вам постараюсь!

Но мой рассказ не будет кратким,

И вот, что для меня загадка:

Зачем вам это всё, ребята?

К чему вам времени растрата?

Кириос глубоко вздохнул (кажется, даже у него кончалось терпение) и в тысячный раз объяснил:

— О Собрат! Как я уже неоднократно говорил, мы прибыли по распоряжению Императора нашего Ауру́мпия XIII, да сияют Его перья! Император наш повелел нам, верным слугам Его, установить контакт на высшем дипломатическом уровне с Твоим Великим Народом. Его Веления для нас священны, а посему мы преодолели тысячу световых лет, чтобы предложить Твоему Великому Народу дружбу с нашим Народом и взаимовыгодное сотрудничество между нашими Цивилизациями!

Абориген молчал. Он переводил взгляд с Консула на остальных анатидов и топорщил перья на лбу.

— Да поймите Вы, Собрат! — не выдержала Кахна. — Мы целых два месяца пробыли у вас на орбите, и каждый день посылали вниз кучу сообщений…

— Вот-вот! — подхватил Олий, стоявший позади Консула. — Сначала мы думали, что Ваш Народ нас не слышит, потом, что не понимает, а потом мы отчаялись, что Ваши соплеменники нарочно нам не отвечают! А тут вдруг выяснилось, что они вообще здесь не живут!

— Уважаемый Собрат! — теперь и Виридий решился нарушить протокол. — Для нас крайне важен этот контакт! Поверьте, нашим учёным и мудрецам есть, о чём поговорить с лучшими селезнями и уточками Вашего Народа. И мы прибыли сюда отнюдь не ради коммерции, как Вы ошибочно подумали вначале.

Абориген ещё раз обвёл взглядом всех анатидов. Затем он с сомнением посмотрел на экран, где всей палитрой переливалось таинственное древо. Потом он запел:

— Ну что же, вижу я, друзья,

Что вы упорные ребята,

И, не играя в дипломата,

Я расскажу вам всё, как есть!

Он перевёл дух и продолжил:

— Пять миллионов лет назад

Мы появились на планете.

Глухих болот шальные дети,

Мы были жертвами дира́д —

Угрюмых хищников пучины,

Бездушных монстров глубины,

Чья кровь и кости холодны,

А глотки воют, как турбины.

Но годы шли, и мы умнели,

Мы взяли камни, палки в клюв,

Мы разожгли огонь — и вдруг

Болота быстро обмелели.

Дира́ды стали вымирать,

Хилеть, болеть и удирать

Стремглав от нас, едва завидев,

Как мы идём их убивать.

Так пару тысяч лет прошло —

Мы всех дира́д переловили,

И чрезвычайно расплодились.

Тогда мы встали на крыло

И полетели через море,

Мы полетели напрямик,

Нашли соседний материк

И покорили его вскоре.

Нас стало много на планете,

И принялись мы воевать,

Душить друг друга, убивать.

В такой безумной эстафете

Один герой сменял другого,

И с наконечника стального

Кровавый проливался дождь.

Силентиец передохнул и продолжил в другой тональности:

— Но разум всё же победил:

Мы прекратили воевать,

Мы принялись объединяться

И в города переселяться.

Мы покорили мирный атом,

На дно морское мы нырнули,

И города наши росли,

Как тина летом на болотах.

Не стало больше государств,

Едины стали мы,

И наши лучшие умы

Решили сделать полной яств

И счастья жизнь для всех.

Один мудрец провозгласил:

«К чему нам вечно здесь сидеть?!

К мирам должны мы полететь —

К тем, что сияют над главою

Из года в год, из века в век!»

Другой ответил: «Ты не прав!

Дурной имеем нынче нрав,

Нам духом воспарить придётся

И лишь потом к звезда́м лететь!»

Тут молвил третий: «Дух никчёмен!

Без плоти бренной он ничто!

Насытим плоть — наш глад огромен,

Не улетим с ним далеко!»

Сказал четвёртый: «О безумцы!

Себя не можем мы познать,

Зачем куда-то нам летать?!

Свой дух, свой разум изучи́те,

Лишь после этого летите

К мирам далёким в небесах!»

А пятый подытожил верно:

«Познать не сможем мы Вселенну!

И разум свой познать не сможем,

Хоть весь его перекорёжим!

К чему нам муки принимать

И ко звезда́м ночным летать?

Не проще ль жить нам, как живётся,

А если умирать придётся,

Тогда и смерть мы примем стойко,

Раз нам познанье не даётся!»

Его послушав, мы решили:

«Вот самый мудрый из умов!

Мы будем жить, как раньше жили,

Познать не думая основ!»

Его мы гением назвали,

И памятник Ему сваяли

Пять наших лучших мастеров.

Силентиец вновь сменил тональность и темп:

А города наши росли,

Поля с лугами уменьшались,

Но мы того не испугались:

Механизацию ввели

В деревню мы, где наши предки

Работой тяжкой занимались.

Нам в городах жилось вольготно,

На звёзды не смотрели мы,

А не закисли чтоб умы,

Мы пеньем занялись охотно.

Вокальный конкурс шёл у нас

От лета до зимы.

Затем мы лучших конкурсантов

На конкурс главный отправляли

И там они нас удивляли,

Свои нам показав таланты.

А города наши росли,

Поля с лугами исчезали.

И вот один несчастный луг

На всю планету лишь остался,

Народ наш сильно испугался:

К нам голод постучался вдруг!

Реальный голод, в старину

Любой из нас его боялся!

Тогда мы свергли с пьедестала

«Мудрейшего из всех умов» —

Того, кто запретил основ

Нам тайны познавать. Но мало

Позора было нам его:

Сей памятник пошёл на дно

Канализации зловонной.

И, в нечистотах погребённый,

Лежит там где-то до сих пор!

Кумира старого поправ,

Толпа рванула в наш Архив

И, кучу свитков перерыв,

Нашла тот древний спор,

Где наши лучшие умы

Мечтали сделать полной яств

И счастья жизнь для всех.

Хотелось сильно кушать нам —

И сытой плоти дивный Храм

Решили строить мы.

Кахна осторожно переступила с ноги на ногу. «Да уж, чем дальше в тростник, тем трудней сквозь него продираться!», — подумала уточка. Похоже, абориген решил рассказать нежданным гостям историю своей многострадальной планетки, не гнушаясь даже самых мельчайших деталей. Командесса взглянула на Олия. Ксенодевелопер топорщил перья на лбу и в нетерпении подёргивал гузкой. Остальные десантники тоже начали проявлять признаки беспокойства. Они поняли, что одинокий старик, каким бы отшельником он ни хотел показаться, соскучился по обществу, и нескоро отпустит их на поиски братьев по разуму. Один лишь Консул слушал силентийца с неподдельным вниманием. Впрочем, Кириос не занимал бы столь важный и ответственный пост, не умей он скрыть элементарную досаду или скуку.

Силентиец, меж тем, продолжал:

Один из нас придумал сеять

В морские воды криль мохнатый

(Он шёл весь в пищу — без остатка).

Криль расплодился многократно,

И голод отступил с позором!

А город жадно поглотил

Последний луг,

И вдруг

Мы остров стали насыпать

В просторах океана!

Была задача непростая:

Сквозь волны гордо возрастая,

К себе тянулись два квартала,

Материки соединяя.

Настало в мире благоденство,

Мы полетели на Луну,

И каждый радостно приветствовал

Прогресса свет и пищи тьму.

Но, города соединив,

Погрязли мы в пороках страшных,

Жизнь прожигая бесшабашно

Из года в год, из века в век.

Опять мы стали вымирать,

Болеть, хиреть, употреблять

Все средства для уничтоженья

Души и плоти. Тут сомненья

Над нами снова взяли верх,

Мы осознали страшный грех,

Что мы свершили, дух презрев,

Когда надумали построить

Храм плоти сытой на земле.

Тогда мы свергли с пьедестала

Того, кто дух никчёмным звал.

Толпа сказала: «Это мало!» —

И в недра тёмного подвала

Его скульптуру затолкала

(Она лежит там до сих пор).

Тогда мы вновь нашли в Архиве

Спор наших древних мудрецов,

И в нашём пёстром коллективе

Из тысяч мыслей, дум и слов

Роди́лась истина простая:

Нельзя уйти нам от основ!

У всякой жизни есть свой путь,

С пути не можем мы свернуть,

Нам к звёздам суждено лететь

Своих собратьев лицезреть.

Но для начала плоть насытить

Должны мы были, а затем

Свой дух познать, его расширить —

И лишь потом к звезда́м спешить!

Абориген замолчал. Было видно, что за годы одиночества он разучился подолгу петь, и теперь ему приходилось восстанавливать дыхание.

— Плохи наши дела, архо́нтас, — шепнула Консулу Кахна, — кажется, нам повезло встретить расу каких-то религиозных фанатиков!

— Соглашусь с командессой, — кивнул Виридий. — Что если они улетели на другую планету, дабы предаться там аскезе?

Кириос не повернул к ним головы, он лишь покосился правым глазом на Кахну, а левым на лингвиста. Затем он два раза опустил веки, что означало согласие.

Силентиец, меж тем, вполне восстановил дыхание. Он собирался продолжить свой исторический экскурс, но Кириос опередил его.

— О Собрат, скажи нам, — воскликнул Консул, — неужели весь Твой Великий Народ отбыл в иную звёздную систему, дабы предаться там аскезе и познанию собственного духа?!

Силентиец взглянул на него, как на идиота. Потом он раскрыл клюв, и анатиды услышали скрежещущие звуки. Звуки так контрастировали с тем сладким пением, к которому десантники привыкли за последние полчаса, что Кахна едва удержалась, чтобы не поморщиться.

— Ржёт, зараза! — просипел сзади Олий. — Да он специально время тянет! Пока он тут нам сказки рассказывает, квадропод что-то замышляет!

Консул оставался невозмутимым. Он покосился на Олия, но ничего не ответил. На ксенодевелопера зашикали.

Силентиец резко оборвал смех. И запел. Великий Овум, подумала Кахна, даже и не верится, что обладатель настолько сладкого голоса мог так мерзко скрежетать!

Дрон начал переводить:

Ну, вы, ребята, и даёте!

Вы юмором меня убьёте:

Умру от смеха я, друзья,

Так ничего не рассказав вам!

Когда мы приняли решенье

Познать свой дух, не отреченье

От жизни мира мы избрали,

А путь познанья своих качеств.

В себе мы разбирались тонко,

И песнь философий звонких

Звучала тут под здешним небом

Из года в год, из века в век!

Но время шло, мы замечали

В себе тоску, и мы признали,

Что без природы плохо нам,

Не будет счастья городам,

Коль по лугам нельзя пройтись

И над лесами пролететься!

Тогда мы обратили взор

Туда, куда мы до сих пор

Смотреть не думали, и там

Звезду ближайшую нашли.

У той звезды была планета,

Планета-рай, планета-лето,

Вечнозелёные леса,

Луга и степи, и тогда

Мы к той планете полетели,

И на её поверхность сели,

Мы там построили дома.

Планетой-дачею тогда

Назвали мы её, ребята,

И, не играя в дипломата,

Признаюсь вам, что там отменно

С природой связь мы вновь нашли.

Прошли века, и мы так жили:

Работа здесь, а отдых там.

Познанья свет открылся нам,

Готовы духом воспарить,

Мы о мирах иных мечтали,

Лететь во сказочные дали

Готовы были мы, друзья,

Но приключилась вдруг беда!

Ужасный вирус поразил нас,

Лишал нас голоса, тогда

Укрылись мы в свои дома —

Мы объявили карантин.

Исход нам виделся один:

Полгода дома посидим —

Избавимся мы от напасти.

Потом на дачу полетим,

И там начнём слагать мы песни,

О тех, кто голос потерял,

Переболев «чумой» жестокой.

Но время шло, а вирус подлый

Никак не думал исчезать,

Меж тем, на дачу улетать

Привычкой сделалось народной.

Летели семьями: мол, там

Нет вируса, и беззаботно

Там карантин пересидим,

Затем обратно прилетим.

С собой забрали предприятья,

Склады, спортзалы, магазины,

И учрежденья нашей власти

За ними потянулись бодро.

Прошло лет десять, и пустой

Планета наша оказалась,

Вся жизнь на дачу перебра́лась:

Наука, техника, торговля —

На даче жизнь бьёт ключом,

А я сижу здесь бирюком.

Но я отшельник, повторюсь,

И я один жить не боюсь,

И лишь порой грущу, гуляя,

По пустынным площадям.

Консул повернул голову и метнул пристальный взгляд на биолога Ксироса. Тот покачал клювом. При этом он оставался совершенно невозмутимым, так что Консул, наконец, смягчился и вновь посмотрел на силентийца.

— О Собрат, — спокойно возразил он, — но мы не нашли на Твоей планете следов ужасного вируса, который поразил Твой Великий Народ. Вероятно, это означает, что сей вирус прекратил существование естественным путём, не найдя новых жертв. Отчего же Твой Великий Народ не возвращается на свою историческую Родину? И отчего ты, о Собрат, не улетел на планету, названную Твоим Великим Народом «планета-дача», и остался один на один с опасным вирусом, название которого нам неведомо?

Силентиец печально склонил голову. Кажется, вопрос Консула пробудил в нём какие-то воспоминания. Затем абориген запел:

Вирус связки поражал,

Кто болел, тот петь не мог уж,

Но себе воображал,

Что поёт он, будто в опере!

А в реальности суровой

Каркал он, как ворон, скверно.

Вот поэтому-то вирус

Наш народ прозвал «воро́ной».

Ну а я, старик ворчливый,

Я его не испугался,

В доме милом я остался —

Не страшился я могилы.

Все мои птенцы родные

Из гнезда уж упорхнули,

А дражайшей половине

Смерть давно сложила крылья.

Так что я не думал долго,

Я на Родине остался!

Отчего ж мои собратья

Не спешат сюда вернуться?

Тут ответить не смогу я —

В этом мне не разобраться.

Если вы к ним полетите,

Вы про вирус им скажите,

Что его давно здесь нету,

Что пора им возвращаться!

Абориген давно умолк, но анатиды не задавали новых вопросов: они осмысливали услышанное. Виридий выключил микрофоны, и Олий с грустным видом принялся о чём-то рассказывать Консулу. Тот слушал, время от времени кивая, и порой обращался с каким-нибудь вопросом к Кахне.

Меж тем, ветерок, дующий со стороны океана, усилился. Вода в каналах беспокойно пульсировала, словно пытаясь запрыгнуть на каменные набережные, чтобы погреться там на солнце. Пару раз до анатидов долетали прохладные брызги.

Силентиец поёжился и выразительно взглянул на десантников. Консул сделал Виридию знак включить микрофоны и поспешно обратился к аборигену.

— Скажи, о Собрат, — прокрякал он, — и это будет последним вопросом от нас, ибо мы видим, что изрядно утомили тебя, старого отшельника, своим неуёмным любопытством! Скажи, о Собрат наш, твой компаньон не желает поговорить с нами по каким-то личным причинам или же мы, сами того не ведая и не желая, ненароком оскорбили его во время разговора с тобой?

Силентиец опешил. Теперь он глядел, как на идиотов, на всех десантников. Затем он посмотрел на радужное древо, сияющее на экране, что держал дрон. Сомнение мелькнуло в его глазах. Он ответил не сразу:

Вы ошибаетесь, друзья:

Один живу в сём доме я!

Ни компаньон, ни собутыльник

Не разделяет кров со мной!

— О нет, Собрат, — парировал Консул. — я не имел в виду никого из представителей Твоего Великого Народа! Под компаньоном я подразумеваю разумное существо с другой планеты, с которым ты успешно установил контакт.

Силентиец выпучил глаза и встопорщил перья на лбу.

— Тот квадропод, то разумное существо на четырёх ногах, что живёт с тобой, о Собрат, — мягко подсказал Кириос.

Абориген прыснул от смеха. Десантникам вновь пришлось выслушать неприятный резкий скрежет, вылетавший из клюва силентийца. На этот раз Кахна не стала таиться и поморщилась.

Отсмеявшись, абориген повернулся и крикнул в раскрытую дверь:

Приди, о милая подруга!

Приди, мой верный компаньон!

В доме послышались глухие шаги. К дверям приближался кто-то тяжёлый. Анатиды затаили дух, вглядываясь в полутёмный прямоугольник двери. Наконец, на пороге показался чей-то силуэт. Силентиец уступил ему дорогу.

Консул охнул, Кахна ахнула, а Олий крякнул. Неуклюже переставив ноги через порог (каждую из четырёх ног по отдельности) на крыльцо вышел таинственный квадропод, в своё время так заинтриговавший анатидов.

— Как специалист я полностью дискредитирован, друзья! — провозгласил биолог и опустил клюв к самой земле.

Туловище квадропода оказалось металлическим кожухом. Из-под этого прямоугольного кожуха, выкрашенного в серый цвет, доносилось лёгкое жужжание. Видимо, там работали электромоторы, приводящие в движение ноги механизма. Все четыре ноги были обтянуты гофрой из тёмно-зелёной резины. Ступни у ног были широкими и плоскими, они напоминали ступню анатида.

Но это было не самое главное. А самое главное было то, как выглядела «голова» механизма. Сфера, которую анатиды приняли за шлем скафандра, оказалась банальным аквариумом с водой. В воде кружила большая золотая рыбка. Солнце переливалось у неё на чешуйках.

Рыбка кокетливо взглянула на Кахну, затем на Консула, неожиданно смутилась и юркнула на дно, сверкнув золотым боком.

— Это фиаско, архонтас! — сокрушённо воскликнула командесса.

Абориген пояснил:

Это А́ква — моя рыбка,

Мой последний верный друг!

Чтобы с ней не расставаться,

Смастерил я квадропода,

Раз коварная природа

Не дала ей ног. Но вдруг

Понял я, что ошибался

В вас, друзья мои, ужасно:

Вас я принял за агентов,

За продажников треклятых,

Что хотят мне втюхать нагло

Залежалый свой товар!

Я у вас прошу прощенья,

Приношу вам извиненья,

Посыпаю перья пеплом

И прошу забыть об этом!

Но имею я желанье

(И не в целях оправданья)

Вас, друзья, предупредить:

Уберите вы с экрана

Сей рекламный логотип!

И он указал на сияющее древо.

— Логотип? — упавшим голосом спросил Виридий. — Рекламный?

Силентиец кивнул:

Сей рекламный логотип

Надоел мне в своё время,

Облысенье — это бремя,

Но, друзья, не для меня!

— Облысенье?! — воскликнула Кахна и захлопала крыльями. — Облысенье чего? Собрат, не хочешь же ты сказать, что мы показали тебе логотип какого-то лекарства от облысения?!

Абориген снова кивнул:

Ты всё верно угадала,

Было нас таких немало,

Кто терял свой пышный хвост.

Средство это их спасало:

На их гузках отрастало

Перьев множество, как роз!

Белый логотип, где птица

Расправляет гордо крылья,

Принял я за трюк рекламный:

Белизну для перьев чёрных

Вы хотите мне продать!

Вижу я, что ошибался,

Этот знак вам, видно, до́рог,

Коль для вас настолько важно

Иноземцам незнакомым

Его взять и показать.

Но, когда вы прилетите,

В гости с дружеским визитом

К соплеменникам моим,

То, прошу вас, уберите

(И о том вообще молчите)

Первый логотип — цветастый,

А не то мои собратья

Могут вас не так понять!

— Великий Овум, что же тогда в действительности изображено на логотипе? — прошептал Виридий, уже зная ответ.

— Да-да! — поддержал его Консул. — О Собрат, поведай нам, что же символизирует это красочное древо?

Силентиец улыбнулся, но не спешил отвечать. Внезапно анатиды услышали хлопок и лёгкий шелест, и после этого абориген повернулся к ним гузкой.

Десантники ахнули. Их взорам предстал шикарный хвост, по форме напоминающий дерево с тонким длинным стволом и густой кроной. Крона переливалась всеми цветами радуги и поблёскивала на солнце, словно бы её обсыпала крошка из драгоценных камней.

— И действительно, это полное фиаско, — констатировал Консул.

[1] Пали́рия — буквально «Приливная» (от греческого παλίρροια (пали́рия) — «прилив»)

[2] Перицентр — точка орбиты, ближайшая к телу, вокруг которого происходит вращение

[3] Мезосфера — слой атмосферы на высоте от 40 до 90 км

[4] Стационарная орбита — круговая орбита вокруг планеты, лежащая в плоскости её экватора; при этом период обращения спутника совпадает с периодом вращения планеты вокруг оси (спутник как бы зависает над одной и той же точкой экватора)

[5] Подкрылье — нижняя поверхность птичьего крыла

[6] Квадропод — буквально «четвероног» по латыни

[7] Стратолёт — реактивный самолёт для полётов в стратосфере (стратосфера — слой атмосферы на высоте от 11 до 40 км)

8

Музыка лилась отовсюду. Прекрасная музыка, ошеломляющая музыка, музыка, словно бы сотворённая из света, что падает с небес после освежающего дождя. Пел хор птенцов, звучали духовые и где-то вдалеке, на заднем плане, деликатно напоминали о своём присутствии барабаны.

На стенах в кают-компании сменяли друг друга виды Силентии. Площади, пестрящие разноцветными флагами, каналы, по которым сновали весёлые катера, лодочки и катамаранчики. По набережным, разукрашенным во все цвета радуги, чинно прогуливались силентийцы. Перья у них были иссиня-чёрные, посыпанные золотой и серебряной крошкой. Селезни гордо несли свои пышные хвосты, уточки демонстрировали миру гладкие, матовые клювы, на которых переплетались сложнейшие узоры из многочисленных линий. Дома, обступившие каналы, оказались вовсе не тёмно-зелёными. Их фасады переливались на солнце, меняя цвета и оттенки в зависимости от освещения. Как же непохожа была Силентия, которую застали анатиды, на эту хронику тридцатилетней давности! Годы, проведённые без обитателей, сыграли над местной инфраструктурой злую шутку. Стены и набережные выцвели, разноцветные витрины потухли — и улицы превратились в унылую вереницу из однотонных зданий. Было как-то странно сознавать, что теперь вся силентийская жизнь кипит на другой планете у иной звезды.

Закончив сверхпрыжок, «Олор» немедленно установил связь с нынешним домом силентийцев. Тут анатидов ожидал очередной сюрприз. Братья по разуму не дали разрешения на высадку дипломатического десанта. Они мотивировали это тем, что в настоящее время их цивилизация вынуждена соблюдать режим самоизоляции и карантина. Анатиды, побывавшие на Силентии, могут занести с неё опасный воронавирус. Этот вирус способен полностью лишить силентийцев голоса. Не помогли даже личные заверения Консула, что он везёт для них крайне радостную весть, непосредственно касающуюся воронавируса. Местная власть одобрила контакт лишь в удалённом формате. Делегация анатидов во главе с Консулом собралась в кают-компании, откуда был установлен телемост с силентийскими дипломатами. Остальные анатиды наблюдали за происходящим из рулевой рубки.

Неожиданно взревела медь, ударили тарелки, и вид на стенах изменился. Теперь анатиды увидели просторный зал с колоннами, уходящими куда-то ввысь. После буйства красок, что царило в силентийском городе, картинка показалась им весьма и весьма сдержанной: золотые колонны на фоне белоснежных стен. В центре зала, между двух колонн, увитых лианами из зелёных сапфиров, стоял силентиец. Он был как минимум на голову выше старого отшельника и гораздо крупнее его. По сравнению с ним анатиды казались птенцами. Силентиец медленно раскрыл крылья.

— Вот это размах! — пробасил на всю рубку боцман Бок. Впрочем, ни силентиец, ни анатидская делегация его комментарий не услышали. Перед началом телемоста Авем предусмотрительно выключил и заблокировал все микрофоны на звездолёте, кроме тех, что были установлены в кают-компании.

«Па-бам!», — ещё сильнее взревела медь и так же внезапно утихла. Тогда абориген склонил голову в знак уважения к анатидам. Взгляд его внимательных зелёных глаз упёрся в Консула. Тот, в свою очередь, вытянул шею, склонил голову и расправил крылья. Затем Консул провозгласил:

— Клювом Императора Ауру́мпия XIII, да сияют Его перья, приветствую Тебя, о Собрат, и весь Твой Великий Народ! Я рад выпавшей мне чести сообщить Тебе, о Собрат, что страшный вирус, из-за которого лучшие селезни и уточки Твоего Великого Народа утрачивали свои прекрасные голоса, более не существует на Вашей планете! Твой Великий Народ может спокойно возвращаться на Родину предков!

Кириос умолк.

Силентиец важно покивал и сложил крылья. Отовсюду вновь полилась прекрасная музыка. Абориген обвёл взглядом братьев по разуму и набрал в грудь воздуха. Сейчас он будет петь, поняла Кахна. Она вспомнила, как красиво пел старик-отшельник там, на Силентии, и подумала, что этот дипломат точно превзойдёт его в вокальном мастерстве. Тем более, что старый абориген пел а капелла, а этому сановнику помогает столь прекрасный оркестр!

Силентиец раскрыл клюв, и анатиды услышали громкое мерзкое:

— Кар-р-р-р-р-р-р-р!!!