Мои миры

Ожидание

Музыка: Мы пришли сегодня в порт https://www.youtube.com/watch?v=sJhZkXs8ZN0

Тема: Ожидание

Локация: Портовый город

Слова: дифферент, шотландка, слаксы, выбленки, соломон

- Что, только джин и коньяк?

Пневмофон с трудом передает интонации.

- Ты звучишь, как моя мама перед выпускным.

Аппарат булькает пузырями смеха.

- Ну ладно, закажу. Доставка – завтра с восьми до десяти. Ты, наверное, снова будешь весь вечер торчать в башне?

Рита не понимает, насколько это ему важно. Странная. Но ей простительно, она же не их дочь. Просто сестра. Медицинская.

Виртмаг Редмарт. Похоже на старинное фэнтезийное имя. Почему – ред? Он же не соцмаг. Ну, заправляет им китаец с популярным азиатским именем Соломон. Так у них в Китае уже дааавно никакого социализма. А Соломон и по-китайски уже почти не говорит.

Он поднимается с качалки, напяливает поношенную рубаху и засаленные слаксы. Мучительно долго плетется по лесенке наверх.

Город ощерился в ночь неровными клыками смотровых башен. Рита стыдливо называет их «выбленками», они выкрашены в известковый цвет. Почему не выбеленки, как-то спросил он. Потому что если переставить буквы «е» и «б», то получится смишно. Она именно так и сказала – смишно. Русский язык велик.

Когда-то давно, в Лиссабоне, с таких башен высматривали в океане корабли-смельчаки, что возвращались из-за океана. В Силвер Лэйк с них тоже выглядывают корабли-смельчаки – другие, те, что ушли к звездам. И только он не ждет возвращения первопроходцев, хотя так же исправно пялится подслеповатыми глазами в окуляр телескопа.

В те ночи, когда Плечо Ориона не туманится шлейфами звездной пыли, между Альфой Центавра и Южным Крестом - ближе к Угольному Мешку - он все еще может разглядеть медленно двигающуюся точку «Дифферента».

Поверхность озера подсвечивается синими огнями. Прожекторы установлены на дне – чтобы корабли, которые будут возвращаться, видели свою гавань. Когда экспедиции уходили, эффект Шривера проявлялся в таком же синем свечении, озарявшем нутро гигантской параболической лоханки озера. После того, как Джоанна Шривер, его жена, нырнула в глубокий космос на яхте «Дифферент», планета не стала менять космодром – в дневниках Джоанны досконально оговаривались преимущества форм карстовых озер Флориды для отражения волн лучелета, и Силвер Лэйк оказался идеально подходящим озером для стартов.

Мерцающая точка в космосе. Обычная тридцатифутовая яхта-шотландка, на которую Джоанна пристроила их первый лучелетный двигатель, легко поднялась с поверхности воды, прошила атмосферу и вышла на орбиту... потом начала свой многолетний полет до Альфа Центавры.

Самые длительные и трагичные похороны в истории человечества.

Смотровые башни украсятся огнями-маяками к возвращению кораблей. Праздник. Радость. Новые возможности. Дверь в космос, которую открыла Джоанна, даст Земле шанс выжить.

Она ушла через ту же дверь. Никто не понимал, почему Джо ушла из жизни таким экстравагантным способом. Он знает. Наука – проститутка. Он поддался сооблазну и решил согрешить с ней, изменив Джоанне. Он тайно готовил статью о новом двигателе. Автор в ней был один... Джо случайно обнаружила черновик.

Больше он ее не видел.

Лесли Шривер знает, что его жена не вернется. Никогда. Ее остекленевшее в космическом холоде лицо наверняка обращено в сторону родной планеты. И Шривер знает, что на нем написана печаль. Не ненависть и ярость. Она не простила ему.

Но он все равно ждет.

Не сотвори дьявола

Мерседес сожгли в октябрьские иды.

Наряд жерманерос поймал ее у Сепульведы днем раньше.

Блики костра метались по стали кирас оцепления, багрили в кровь плюмажи на шляпах знати. Зря били барабаны гвардии. Колдунья-«фуейра» не проронила ни звука, пока не рассыпалась в тлен. Только тогда ее протяжный стон забился в тесноте окружающих площадь домов - и сгинул. Расходясь, гости столицы с досадой смахивали серый пепел с нарядов.

Граф Нейва повел плечами - то ли от холода, то ли от суеверного страха - и повернул скакуна домой. Он заполучил то, что хотел.

...Осень свистела в стылых каминных трубах Баха де Торрес. Кутаясь в меха, Нейва недобро прищурился, глядя на четыре фигурки из красного дерева. Чудноватые зверьки - талисманы, оставшиеся от колдуньи. Тот, кто завладеет ими после смерти фуейры, получит поддержку потусторонья, говорила ему нянька, кривоглазая Диана. Старая лгунья. Тщета надежд. Ни денег, ни власти, хотя мечты о них глодали графа заживо.

Восемь лап. Три пары глаз, шесть ушей, три рта. Неведомый мастер постарался: лапы зверей были словно живыми. Суетливо дергаясь в скупом свете огня, они метались, прикрывая рты, глазницы, ушные раковины.

Издевка! Граф гневно швырнул фигурки в огонь. Пламя жадно набросилось на дерево. Смрадный дым повалил из камина. Граф закашлялся; слезы застили глаза.

Одна из фигурок выкатилась на приступок очага. Нейва в бешенстве подхватил ее. Скрещенные на груди передние лапы зверя вдруг распрямились, а верхняя губа подпрыгнула в оскале, обнажив острые клыки. Жутко взвыв, адский фигурин подпрыгнул и впился в яремную вену графа.

Нейва захрипел и рухнул на пол. Кровь залила огонь камина.

- Сатана-а-а-а-аа! - эхо вопля фуейры запуталось в дыму.

Темные, удушливые клубы наполнили замок, поползли к городу.

Тело графа сотрясалось, покрываясь отвратительными нарывами, вздутиями; они лопались, изливая черную зловонную жижу. Та порождала тысячи тысяч чудовищных насекомых, которые тут же обращались в крыс...

Великая Чума вспорола брюхо грешной страны.

Немного о состояниях материи

Страх забился в мозгу хлипким тельцем совы-сплюшки.

Шерман подхватился, прошлепал в кухню и заелозил руками, стараясь нащупать барашек крана в темноте.

Вода была теплой, как сова. Он ощущал биение крохотного сердца в ладонях, сердца его еженощного страха.

Крылатая снилась ему с тех пор, как он сообразил – что именно неладно в мире.

Всё менялось.

Стены его дома разжижались и подрагивали, словно студень. Станция подземки съежилась и поникла навесом, как старый гриб-боровик, но по-прежнему глотала пассажиров, невзирая на то, что им приходилось вползать в ее нутро. Некогда стальной, а теперь желейный ажур знаменитой башни, гордости города, провис балясинами, словно елка гирляндами, и угрожающе накренился, под стать итальянской сестре.

Всё, что должно было быть твердым, всё, что с момента осознания мира Шерманом отождествлялось с незыблемостью и устойчивостью – всё плыло и таяло.

Да. Размягчалось, подумал он. Именно это слово подтолкнуло его к понятию происходящего.

Мир потерял твердость. Почему – мозг Шермана понять не старался. Он не предполагал, не выдвигал гипотезы, не представлял. Он Знал. Он просто видел – словно под невероятно мощным микроскопом - как в дальнопорядочной размеренности кристаллических решеток металлов и металлоидов, на которых покоилась твердь мироздания, образуются дырки на месте утерянных атомов…

...Сова не прилетела в его сон в тот жуткий день, когда, как понял Шерман, мир наконец ожижел. Пропал последний кристалл на планете - и Шерман проснулся в поту. Пыхтя, он пытался подняться с булькающей кровати: опереться было не на что.

Да, собственно, и нечем.

Он долго пялился на амебоподобные отростки вместо рук, и наконец, осознав, что всё кончено, гортанно завыл.

…Приснится же такое! Шерман всплыл над кроватью и засиял радужными переливами. Утро обещало быть свежим и безветренным.

Твердь. Дикость… Да и жидкость – в самом деле, кому такое в голову взбредет?!

Надуваясь конечностями, он влился в поток газоидов, спешащих на работу.