Sandra Z. Hiberna

Между волнами Экспансии (сборник коротких романов и рассказов)

Дипломатический приём на Пределе не удался. Вместо гостей — магические зомби со стреломётами. Вместо партнёра — дикий псионик с янтарными глазами. А вместо ужина — древние призраки, которые считают их «достойной парой». Хорошо, что у неё с собой всегда есть заколки… и анализатор ядов.

Глоссарий

Не стать

Прохладный вечер в роще на краю обрыва, на планете Предел. Воздух пропитан запахом цветущих деревьев бьори — резким, сладковатым, будто гниющая амбра. Три луны поднимаются над горизонтом: одна — красная от пыли старых орбитальных станций, другая — бледная, как обломок кристалла, третья — едва заметная, будто истёртая временем. Небо над ними — фиолетовое не от заката, а от излучения, оставшегося после Экспансии. Даже спустя сотни лет атмосфера помнит, как её выключали.

Под ногами — чёрные стволы бьори, тонкие, как обожжённые провода, но кроны их пушистые, с лилово-серебряными листьями, что шелестят без ветра. Говорят, эти деревья пьют последние капли магии из земли. Ниже, у подножия обрыва, плещется не вода, а жидкий кристалл — полупрозрачный, тягучий, поглощающий свет, а не отражая его. Вдалеке ржавеют остовы кораблей, пришедших сюда не как завоеватели, а как санитары: «Магия несовместима. Подлежит отключению».

И тишина. Не полная — листья шепчут, блокиратор на шее Амеры потрескивает, луны дышат. Но это та тишина, в которой слышен пульс того, что уходит.

Амера стоит на краю, спиной к обрыву. Её руки скованы магнитными браслетами, шею обвивает ошейник с глухим блокиратором — не для удержания, а для сокрытия. Она не боится, что её поймают снова. Она боится, что не успеет.

— Говорят, здесь магия держится дольше, — говорит она, не оборачиваясь. — Но сегодня… будто её высосали до дна. И оставили оболочку.

Тайрон, наблюдатель из Архива Памяти, стоит в нескольких шагах. На нём простая серая одежда, пояс подхвачен ремнём с пряжкой в виде треснувшего кристалла — артефакт, а не знак. Он не делает резких движений. Только пальцы сжимают край пояса.

— Итак… что привело тебя сюда, в место, где даже камни помнят, как пахла магия до Экспансии? — спрашивает он. — Ты пришла как гостья… или как та, кто уже не может вернуться?

Амера поворачивается. На губах — насмешка, но глаза — сухие, как пепел.

— Ты оказался быстрее всех, наблюдатель Тайрон, − Она показывает руки в браслетах, откидывает голову, обнажая ошейник. — Или твои товарищи не сказали тебе, что я, Амера, ушла от них сама?

Тайрон молчит. Его взгляд скользит по оковам, по её осунувшемуся лицу, по пальцам, что чуть дрожат — не от страха, а от голода. Того самого, что он не может назвать, но чувствует, как пси-импульс на грани сбоя.

— Амера… Они предупредили. Но не сказали самого главного — как пленнице удалось не просто уйти, а найти именно меня.

Он делает шаг в сторону, оценивая дистанцию.

— Поглотитель… и при этом насмешка на устах. Либо ты обрела невероятную уверенность, либо… — его взгляд задерживается на браслетах. — …это не побег. Это приманка. Для кого?

— Кто кого ещё нашёл? — Амера отворачивается, глядя вдаль. — Смотри, какой красивый пейзаж, правда?

Тайрон не отводит глаз от её спины. Он знает: красота здесь — последний обман. Как и её спокойствие.

— Красота часто скрывает опасность. Как и спокойный голос — истинные намерения, − Он делает шаг ближе, но остаётся вне досягаемости. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что магесса, которую мы едва вернули с края, остановилась полюбоваться закатом? Или ты проверяешь, насколько псионик способен видеть не только угрозу перед собой, но и мир вокруг?

Амера смеётся.

— Разве я не восхитительно смотрюсь на фоне этого пейзажа?

— Восхитительно? Пожалуй. Как зарячок, притаившийся в кроне яффи. Та же обманчивая безобидность. Та же смертоносная сущность. − Тайрон скрещивает руки на груди. − Но если хочешь комплимент — да, роща стала… значительно интереснее с твоим появлением. Хотя и неизмеримо опаснее.

— Разве опасность не будоражит твою кровь, наблюдатель? Разве сейчас твоя рука не дрожит, побуждая вызвать Архив?

— Дрожь? Нет. Это пульсация пустоты. Она предупреждает, а не побуждает к вызову. Мы не рабы своих страхов, Амера. В этом и есть разница между нами.

Он отступает на шаг.

— Но ты права в одном — да, я чувствую опасность. Так же чётко, как и твою попытку сыграть на этом.

— Ты так спокоен. А ведь достаточно одного сигнала — и сюда прилетит полк из Архива. Но ты молчишь. Почему? Надеешься, что я сама всё расскажу?

Легкая улыбка касается его губ.

— Потому что некоторые пути рассчитаны только на двоих. И потому что я ещё не решил — ты моя пленница, гостья… или нечто третье.

Ветер треплет прядь волос на его лбу.

— Вызов Архива был бы концом этого разговора. А мне ещё не наскучил наш танец.

Амера приподнимает бровь.

— Вижу, ваш Архив — действительно скучное место, раз даже магесса подходит для беседы.

Она проводит ладонью по рукаву — там, где когда-то был узор из рун, теперь только потёртость. Потом, не дожидаясь ответа, делает шаг вглубь рощи.

Тайрон не зовёт её назад. Просто следует — на два шага позади, как будто боится, что она растворится в воздухе, если он отведёт взгляд. Он следует не как страж, а как тот, кто всё ещё верит, что можно что-то спасти.

Амера чувствует это. И знает: он ошибается.

Ночью, в укрытии Архива, она ловила себя на мысли: как было бы легко прикоснуться к его шее, почувствовать пульс пси-энергии под кожей… выпить. Этот голод — не её. Он чужой, но уже живёт в ней. Именно поэтому она ушла. Не чтобы сбежать. А чтобы не стать тем, кого ненавидит.

— Скука — лучший учитель внимательности, — говорит Тайрон, догоняя её голосом. — А вот твоё появление… сложно назвать скучным. Скорее, поучительным.

Он сохраняет дистанцию.

— Куда ведёт наш танец, Амера? Или ты просто решила проверить, как далеко псионик последует за загадкой?

— Учитель внимательности? И чему можно научиться, глядя на магессу в цепях? — Она поднимает скованные руки. — Дай угадаю…

— Ах, нет. Кто знает, какие сказки вы рассказываете своим стажёрам. «Маги — как падающие звёзды: упали и исчезли».

Она трясёт наручниками.

— Мой танец ведёт туда, куда эта тропа. Куда мы всё же идём? Я тут всё-таки гость.

Тайрон останавливается, жестом приглашая её идти первой.

— Мы идём к Кругу Белого Камня. Месту, где, по старым записям Архива, магия не исчезает — она рождается заново.

Его взгляд задерживается на её оковах.

— Иронично, не правда ли? Что туда ведёт пленница в оковах.

— А сказки… Мы учим стажёров видеть не миф, а след.

Он идёт следом.

— Голод — это ещё не Исса. Так же как и молчание — ещё не пустота.

— Ты ведёшь меня к тем камням впереди. Думаешь, там я вспомню, кем была? Или надеешься, что камни вытянут из меня правду, которую я не хочу говорить?

Тайрон молчит. Значит, угадала.

— Нет ничего более настоящего, чем сам конец пути. — Она кивает на каменные арки впереди. — Ты хочешь, чтобы я вошла туда?

Он смотрит на расступающиеся деревья, за которыми виднеются древние камни.

— Ты говоришь, что идти некуда? Позволь не согласиться. Ты сама выбрала эту тропу. И сейчас ведёшь нас обоих.

— Я разве отрицаю, что выбрала этот путь? Просто всё имеет начало и конец.

Они доходят до Круга. Двенадцать камней, но не все на месте: один упал, другой треснул посередине, третий покосился, будто устал стоять. Они разной высоты — от пояса до плеча, — выточены не резцом, а временем и руками, которые давно превратились в пыль. Поверхность — шероховатая, с прожилками серого и розового, как застывшая вена. В центре — плита, отполированная веками. На ней — ни рун, ни имён. Только следы ладоней.

— Хотеть — не моя привилегия, — говорит Тайрон. — Это твой выбор. Но да. Войди. Посмотрим, что скажет камень тому, у кого не осталось ничего, кроме конца.

Он складывает руки в рукава.

— Или боишься, что в тишине услышишь собственные мысли?

— Скажи, как действует круг?

— Он не действует. Он… проявляет. Здесь затихают все импульсы — пси, магия, даже жажда. Остаётся только то, что ты принесла с собой.

Он указывает на центр.

— Многие псионики не выдерживают этой встречи с самими собой. Что уж говорить о магессе… Взгляд его становится тяжёлым, − Готовься услышать не магию, а эхо собственной сущности.

— Что я принесла с собой, говоришь? Давай посмотрим, мне тоже интересно.

Амера входит в Круг.

Воздух застывает. Шум леса, пение птиц — всё стихает, будто кто-то опустил стеклянный колпак.

— Это не я буду говорить, — говорит Тайрон приглушённо. — Камень лишь возвращает то, что ты принесла. Твой гнев… твою боль… ту пустоту, что ты называешь концом.

В центре круга воздух начинает мерцать. Никаких видений — только нарастающее давление.

— Что ты слышишь, Амера?

Давление в голове нарастает. Она уже не может дышать. Неужели он думал, что Архив мог «сохранить» её? Её привезли сюда, потому что Исса почти выпили её досуха. Но они не знали главного: когда маг падает до нуля, он не умирает. Он начинает жаждать. Жаждать магии других. И эта жажда уже шевелится внутри — ночами, в тишине, в снах. Она боится проснуться и потянуться за силой Тайрона, как за ручьём. Поэтому она пришла сюда. Чтобы остановиться. Чтобы остаться собой до самого конца.

Боль пронзает виски. Она падает на колени.

Тайрон делает резкий шаг вперёд, но останавливается у самой границы. Его голос срывается.

— Вот что скрывалось за насмешками… Не пустота. А страх стать тем, кого ты ненавидишь.

Он опускается на одно колено снаружи.

— Амера… ты не должна уйти так. Не позволю этому месту стать орудием самоубийства.

Она поднимает на него взгляд.

— Каждый должен пройти свой путь.

И падает в круге.

Тайрон замирает. Воздух перестаёт вибрировать. Тишина становится абсолютной. Он медленно разжимает пальцы.

— Да. Каждый должен пройти свой путь. Но я не позволю, чтобы твой путь закончился здесь, в одиночестве.

Он снимает с пояса жетон Архива и кладёт его на землю у границы круга — жест отказа от роли. Потом садится на холодный камень, скрестив ноги, и закрывает глаза — не в медитации, а в простом человеческом присутствии.

Тишина держится долго. Дольше, чем должен держаться человек.

Потом Тайрон открывает глаза. Взгляд спокоен, но в глубине — усталая печаль. Он поднимается, забирает жетон. Амеры больше нет. Что караулить её теперь?

— Нет. Не караулить. Отдать долг.

Он активирует коммуникатор на запястье. Короткий сигнал: «Объект утрачен. Причина — естественное истощение. Архиву — закрыть дело».

Затем достаёт резец и высекает на одной из арок три строки:

Здесь легла магесса, Чью суть хотела украсть чужая воля. Пусть камень хранит её имя.

Последний взгляд на круг.

— Прощай, Амера. Надеюсь, ты нашла свой конец — не тот, что тебе уготовали, а тот, что выбрала сама в последний миг.

Он уходит, не оглядываясь. Но в тени деревьев останавливается, оборачивается к пустому кругу.

Он остановился в тени деревьев, оборачиваясь к пустому теперь кругу.

Не побег. Не ловушка. Просто последний шаг. Она использовала священный круг не как оружие… а как последний жест воли. Потому что уже не могла доверить это никому.

Роща замирала в безмолвии.

Без мыслей

Она обедала в пункте питания станции Рубеж-7 — грязном, шумном, пропахшем озоном и старой едой. Стены — серый композит с трещинами от вибрации двигателей. Пол — решётчатый, под ним — гул труб и шорох обслуживаемых дроидов. На стенах — только табличка «Санобработка каждые 72 часа» и погасший экран с расписанием рейсов. За соседними столами — грузчики с модифицированными руками, пустышки в рваных комбинезонах, двое псиоников в тихом споре — их мысли, как острые иглы, пронзали воздух. Она не закрыла глаза. Не сжалась. Просто провела ладонью по столу — и поела.

Она была в удобном костюме и высоких сапогах. Её лицо опоясывали чёрные непрозрачные очки, скрывающие глаза и переносицу. Волосы — чёрные, кроме одной белой пряди. На столе обед из её чаши ели две летучие мыши: внешне похожие на обычных, но активные днём, а не ночью.

У входа в кантину остановился мужчина. Не стукнул сапогом — шаг бесшумный, будто пол его не касался. На нём — тёмная одежда без знаков, плащ с изношенными краями. В воздухе — запах пыли и чего-то старого, не от времени, а от отсутствия. Ни имплантов на шее, ни пси-меток на висках. Просто... пустота.

Его взгляд скользнул по очкам, белой пряди, мышам у её чаши. Уголки губ дёрнулись. Он сел за соседний столик, заказал воду. Не глядя прямо на неё, он следил за тем, как её пальцы лежат на столе — готовые коснуться поверхности и услышать её.

— Они едят твой суп... потому что ты делишься с ними не едой, а впечатлениями? Или потому, что они — единственные, чьи мысли не режут тебя?

Она не ответила. Она была телепатом — слышала мысли всех в вокруг. И знала: кто-то сел рядом. Она легко коснулась поверхности его сознания — и встретила пустоту. Ни одной мысли. Мыши продолжали есть, но она уже отставила свою чашку.

Он смотрел на мышь, что изучала его. Его лицо оставалось нейтральным, но воздух вокруг начал петь — тихо, как вибрация разорванной струны.

— Путешественник? — спросил он. — Судя по мышам и очкам — коллекционер тишины.

Она снова погладила одну из мышей.

— В свободном поиске, так сказать.

Вторая мышь доедала её обед.

Он замер, но лицо осталось невозмутимым.

— В свободном поиске... Обычно такие искания приводят к руинам, а не к кантинам с... ручными мышами.

Он кивнул на вторую мышь.

— Они питаются тьмой? Или просто воруют еду, потому что знают — ты занята?

— Между поиском руин нужно кушать. В кантине, например.

Она перестала гладить одну мышь — та сразу начала есть. Затем погладила другую. Та повернула голову к нему.

— Они так мало едят, от меня не убудет.

Она потерла виски, будто от головной боли.

— А что привело тебя сюда?

Он следил за её движениями. Когда она потёрла виски, его пальцы повторили жест в воздухе, будто ощупывая невидимую стену.

— Меня привело... эхо. Не в поле, а в его отсутствии. Как будто кто-то вырезал кусок реальности и зашил пустотой.

Он наклонился ближе.

— А твоя головная боль... от шума вселенной? Или от того, что моя тишина слишком громкая?

— Ты знаешь, что я? — улыбнулась она. — А что сразу не сказал?

Он откинулся на спинку стула.

— Сказать? Что я чувствую, как ты слышишь вибрацию каждой молекулы в комнате? Что твои мыши жуют не еду, а отголоски чужих снов?

Его взгляд стал тяжёлым.

— Я ждал... увидишь ли ты разницу между тем, у кого нет мыслей... и тем, кто является дырой в самой реальности. И, кажется, ты это поняла.

— Я сразу поняла. Я знала, что ты придёшь. Чужие мысли говорили это.

Она улыбнулась.

— Скажи прямо, чего ты хочешь?

Он медленно положил на стол монету. Она зависла над поверхностью, вращаясь беззвучно.

— Я хочу тишины. Не отсутствия звука. Той, что предшествует бытию. Ты слышишь мысли... А я ищу то, что было до них.

Монета превратилась в пыль.

— Твои способности — ключ. Ты можешь услышать... ничто. И я хочу знать, что будет, если ты прикоснёшься к нему сознанием.

— Ты говоришь загадками. Мне трудно их понимать. Ты хочешь нанять меня?

— Нанять? Нет. Я предлагаю эксперимент. Ты ищешь покой от шума... я ищу ответ на вопрос, который нельзя задать словами. Мы можем помочь друг другу.

Он наклонился ближе, и её очки отразили его лицо — вернее, его отсутствие.

— Попробуй. Коснись стены через меня. Услышь, о чём молчит пустота. Если испугаешься — я исчезну. Но если останешься... ты услышишь музыку, от которой родились звёзды.

— Я не ищу покой от шума.

Она покачала головой, но не пояснила почему. И это было очевидно: она бы не взяла с собой мышей, если бы не нуждалась в их присутствии – в присутствии шума их мыслей.

— У меня болит голова. Говори проще. Как ты хочешь, чтобы я помогла?

Он отодвинулся. Метафоры исчезли из его голоса.

— Есть место в горах Предела — «Сад Безмолвных Зеркал». Там реальность... тонкая. Я могу провести тебя туда. Твоя роль: прикоснись к зеркалам и скажи, что «слышишь» по ту сторону. Моя роль: обеспечу безопасность. То, что живёт там, не должно проснуться. Плата: если выживем — я научу тебя фильтровать шум. Не заглушать... а настраивать, как радио. Договор?

— Другая цена, — ответила она. — Я хочу узнать у тебя определённую информацию. Согласен?

Он впервые выглядел искренне заинтересованным.

— Информацию? Спрашивай. Но знай: некоторые ответы могут стоить дороже, чем ты готова заплатить. Что ты хочешь узнать?

— Позже. Когда всё будет сделано. Сначала я должна понять, владеешь ли ты этой информацией. Когда вылетаем? Я последую за тобой на своём корабле.

Он встал, оставив на столе кредитный чип.

— Мой корабль «Безмолвный зов» уже заправлен. Вылетаем сейчас. Координаты: сектор Х-13, граница Туманности. Держись моего хвоста — пространство там нестабильно.

На пороге он обернулся, когда она неожиданно произнесла:

− Зови меня Молчание.

— Молчание... — произнёс он. — Подходяще. Можешь звать меня Без Имени. − В его глазах на секунду мелькнуло что-то почти человеческое. — И да... приготовься: твои мыши услышат нечто, что заставит их забыть о еде.

Он остановился у выхода. Ветер вокруг них замер. Затем он направился к докам, больше не смотря на неё.

— Мой корабль — тот, что похож на обломок ночи. Запускай свой... Молчание. И помни — в Саду Зеркал даже твои мыши услышат то, что не должно быть услышано.

Она вошла в свой корабль — не в грузовик, не в боевую машину, а в живое гнездо. Сотня мышей уже поднялись с мест при звуке её шагов: одни — с консоли навигации, другие — с подлокотников кресла, третьи — из вентиляционных шахт, где спали, свернувшись клубками. Дроиды-уборщики, привыкшие к их присутствию, методично сметали шерсть с панелей, не задевая ни одной мышиной тропы. Она коснулась руля — и корабль отозвался тихим гулом, будто вздохнул от облегчения. Потом последовала за его кораблём — не как преследователь, а как тот, кто знает: путь уже начат.

Его корабль скользил вперёд, не оставляя следа на сканерах. Из комлинка донёсся голос Без Имени — будто рождающийся прямо в сознании:

— Входим в туманность. Приглуши сенсоры — здесь пространство видит. И... не слушай стены своего корабля. Они могут начать слушать в ответ.

На визоре её корабля мигнул сигнал: «Сад Зеркал в 3 парсеках. Готовься к отсутствующему отражению».

Она гладила мышь, управляя кораблём.

— Скажи, Без Имени, сколько тебе лет?

— Лет? Время вокруг меня течёт иначе. Последнее, что я помню как «возраст» — это то, что когда пало Отражение, я уже был тем, кем являюсь сейчас. А ты, Молчание? Твои мыши... они видели, как гасли звёзды?

— Мыши недолго живут. Что такое Отражение? Где это?

— Там был первый удар Экспансии. Целый мир, выжженный до основания. Остался только пепел и молчание.

Затем он добавил:

— Готовься. Здесь даже вопросы начинают отражаться.

Она молча кивнула. Ей было достаточно этой информации.

Его корабль плавно вошёл в док-станции Сада Зеркал. Она выключила двигатели, и сотня мышей сразу поднялись — будто почуяли, что впереди не космос, а нечто иное.

Он уже ждал у шлюза, силуэт чёткий в тусклом свете аварийных ламп.

— Тогда вперёд. Зеркала ждут. Помни: если увидишь своё отражение без очков — не верь ему.

Он вышел первым, активировав энергетический клинок — не для боя, а как фонарь в вечной темноте станции. Она последовала за ним по коридору, где стены покрывали трещины, будто сама реальность пыталась удержать форму. На ней висело с десяток мышей — в волосах, на плечах, на одежде.

В конце пути, за массивной дверью с оплавленными краями, открылась бесконечная галерея зеркал — каждое отражало не её, а версию из иной реальности.

Он уже стоял перед первым зеркалом, но в нём не было его отражения — лишь мерцающая пустота. Когда она приблизилась, мыши замирали, уши направлены вперёд.

— Они чувствуют это... Зеркала отражают не свет, а сущность. Твои мыши сейчас увидят... что они такое на самом деле.

Одно зеркало показало её отражение без мышей — но с кровавыми следами от их лапок на плечах.

Она повернулась к нему, гладя мышь.

— А я, оказывается, хорошо выгляжу. Особенно без мышей.

Он впервые выглядел испуганным.

— Это... не ты. Оно показывает... ту, кем ты могла бы стать, если бы никогда не нашла их.

Он указал на следы.

— Мыши не просто сидят на тебе. Они закрывают раны, которые иначе истекли бы шумом.

Она погладила мышь.

— Но мыши со мной. Они говорят со мной. Каждый день, каждый час. Они простые и честные. Мне нравится их шум.

Зеркало с «иным» отражением рассыпалось в пыль.

— Тогда они не фильтры... они переводчики. Они превращают хаос вселенной в язык, который ты можешь принять без боли.

Одна из мышей повернулась к нему. Он замер.

— Они видят во мне не пустоту. Потенциального слушателя.

— Они видят не пустоту, а тебя. Они видят мир честно и без прикрас.

Он опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне мышей.

— Они видят... меня. Не пустоту. Не аномалию. А того, кто стоял здесь до того, как пространство забыло своё имя.

— Спроси их... что они во мне видят. Пожалуйста.

Она улыбнулась, гладя двух мышей.

— Они видят, как ты выглядишь, как пахнешь, как двигаешься. Они видят твои эмоции или их отсутствие. Я не могу читать твои мысли. Но знаю, что думают мыши. Поэтому знаю, какой ты.

Он замер. Впервые за столетия воздух вокруг него вздрогнул.

— Значит... я не пустота для них.

Он поднял руку. Ближайшее зеркало отразило не его, а рой мерцающих огоньков — словно мышиный взгляд, материализованный в свете.

— Тогда скажи... что они думают обо мне сейчас?

— Они думают, что ты вкусно пахнешь. Что ты тёплый. Что на тебе удобно висеть.

Он остановился. По лицу пробежало изумление.

— Тёплый... Удобно... висеть.

Он медленно снял с плеча воображаемую пыль.

— Значит, я для них... место. А не угроза. Не дыра.

В его глазах впервые появилось что-то похожее на нежность.

— Это... важнее, чем любой ответ от зеркал.

Она сняла очки. Глаза были слепы.

— Мыши — мои глаза. Они всегда думают обо мне. Они мои уши, когда другие не думают обо мне... или когда ты не имеешь мыслей, чтобы думать обо мне.

Он замер, увидев её слепые глаза.

— Так вот почему... Ты не слышишь мысли... ты слышишь заботу. А когда её нет — остаёшься в тишине.

Он поднял руку. В ладони возникла светящаяся нить — не поле, а нечто древнее.

— Дай мне стать тем, о ком твои мыши будут думать... даже когда я молчу.

Она протянула ему одну из мышей.

Он осторожно принял её. Впервые за столетия почувствовал тепло крошечного существа.

— Она... не боится. Я буду охранять её сны.

Он поднял на неё взгляд. В его глазах — отражение её доверия.

— Теперь у меня есть о ком думать.

— Хорошо. Тогда я могу идти?

— Иди. Но теперь у нас есть общая мысль. Она будет связывать нас, даже когда галактики сменятся. Возвращайся, когда захочешь услышать... как я думаю о тебе.

— Мышь расскажет мне.

Она дала ему вторую мышь.

— Та — мальчик, а это — самочка. Мыши недолго живут.

Она ушла. Так и не спросила его о той информации. Потому что поняла: он не знал.

Он стоял с двумя мышами на ладонях. Пустота в нём впервые пульсировала — ритмично, как сердце.

— Они расскажут. А я... научусь помнить.

Когда её корабль исчез в гиперпространстве, мыши тихо пищали. Пространство вокруг него больше не молчало. Оно пищало — тихо, по-мышиному.

30%: точка невозврата

Сигнал бедствия пришёл три часа назад. Не маяк, не SOS — а шифрованный архивный код, известный только узкому кругу. Такие не посылают просто так. Её учитель... послал бы такой, если бы хотел, чтобы его нашли. Она задержала курсор над кнопкой подтверждения.

Операция была назначена на следующий день. Управление уже давалось тяжело. Реакция замедлялась. Но если это он... Если он жив... Она нажала «подтвердить маршрут» — и её юркий истребитель направился к «Оракулу»

Она проникла на станцию через аварийный стыковочный узел в седьмом ангаре — на корабле, который не значился ни в одном реестре.

Станция когда-то была передовой обсерваторией Архива Памяти, изучающей Неизведанные Регионы. Теперь — пустая оболочка: коридоры в кромешной тьме, сквозняки гуляют по вентиляции, будто призраки забытых миссий, а из треснувших панелей доносятся обрывки голосов — следы старых записей, не стёртых даже волнами Экспансии.

Она знала: кто-то ещё получит его.

Поэтому, когда её энергетический клинок вспыхнул в главном компьютерном зале, а в дверном проёме возник силуэт в тёмной форме наблюдателя — она не удивилась.

Он уже стоял у терминала, пытаясь взломать доступ. Его энергетический клинок − активирован. Она — с другой стороны.

Их корабли — в разных анграх. Выходы — перекрыты.

И сигнал… явно был приманкой.

Вопрос был лишь в одном: для кого?

Свет её энергетического клинка (ярко-красного свечения) отражается в тёмных экранах терминалов, освещая пыльный зал. Она не принимает боевую стойку, но и не гасит клинок. Её взгляд скользит по его силуэту в дверном проёме.

Поворачиваясь к ней, наблюдатель говорит:

− Сигнал был приманкой. Для кого из нас — ещё предстоит выяснить. Предлагаю временное перемирие, пока мы не поняли, что здесь происходит. Судя по помехам в пси-поле, мы здесь не одни.

Она выходит на свет. На ней доспех независимого оператива, боевая маска скрывает лицо, объёмный плащ — фигуру. Из-за маски непонятно, кому принадлежит голос — мужчине или женщине.

— Наблюдатель, — говорит она, — какая приятная встреча. Я смотрю, ты человек дела. Предлагать перемирие оперативу с порога.

Он не отступает, но его клинок (ярко-зелёного цвета) слегка смещается, переставая быть направленным прямо на неё. В его позе читается не боевая готовность, а сосредоточенная оценка.

— Приятность встречи — вопрос спорный. Но я практик. А практик понимает, что есть угрозы, превосходящие старые распри.

Он кивает в сторону темного коридора, откуда доносится отдаленный, металлический скрежет.

— Сигнал использовал коды, известные лишь архивариусам. А ты здесь. Это делает тебя либо моей целью... либо ключом к разгадке. И пока я не вижу причин для вражды, я предлагаю выбрать второй вариант.

— Кто спорит, наблюдатель? — Она развела руками. — Галактика — опасное место. Для кого встреча приятна, а для кого — нет. Но я вижу, ты напуган... чем-то, раз предлагаешь мне союз. О, или ты предполагаешь, что этот сигнал послан мной? — Она неопределённо повела рукой в воздухе. — Я не прочь заманить наблюдателя на отдалённую станцию, конечно...

Уголок его рта чуть дрогнул — не улыбка, а скорее признание её мастерства в словесной дуэли.

— Напуган? Нет. Осторожен. Разница, как мне кажется, тебе хорошо знакома.

Его взгляд скользит по её маске, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

— Сигнал был слишком... чистым для оператива. Слишком точным в деталях, которые ценят архивариусы, а не воины. Если бы это была твоя ловушка, — он делает паузу, — здесь уже пахло бы кровью, а не пылью.

Скрежет в коридоре повторяется, теперь громче. Он инстинктивно поворачивается к звуку, открывая ей свой фланг — то ли по неосторожности, то ли в качестве демонстрации доверия.

Она сразу активирует свой энергетический клинок — в правой руке. Левая рука согнута в виде когтистой лапы. Она может выпустить пси-волну в того, кто первым двинется. Она тоже смотрит в сторону звука.

— Тогда это может быть твоя ловушка. Сам же говоришь: чистенько и точненько. — Она напряжена, будто перед прыжком.

Он не отшатывается от её зажжённого клинка, но его собственный клинок мягко смещается, образуя защитную дугу между ними и источником звука. Его голос понижается до шёпота, полного напряжения.

— Если бы это была моя ловушка, я бы не выбрал место, где тени шевелятся без моего приказа.

Из темноты коридора вырывается искажённое, механическое рычание. На свету клинков появляется искорёженная фигура — дроид-служка, чьи серво-приводы неестественно вывернуты, а корпус покрыт странными органическими наростами, похожими на блестящую чёрную смолу. Он движется рывками, его оптические сенсоры горят нездоровым багровым светом.

Наблюдатель замирает на мгновение, и она слышит его тихий, осознанный выдох:

— Техно-вирус... или что-то похуже. Архивы предупреждали о таких экспериментах. Раста? Нет... что-то новое.

Он бросает на неё быстрый взгляд, его голос становится жёстким и деловым:

— Перемирие?

Под маской её губы кривятся.

— Сегодня ты очень красноречив, милый наблюдатель. — Мне придётся с тобой согласиться. Я не знаю, что это. Но я чувствую, как оно поглощает пси-волны вокруг себя.

Он кивает, его внимание приковано к искажённому дроиду. Его клинок описывает в воздухе плавную дугу, готовясь к защите.

— «Милый» — это лишнее. Но «временный союз» звучит адекватно угрозе.

Дроид издаёт пронзительный визг и делает резкий выпад в её сторону. Наблюдатель движется не атакуя, а подставляя свой клинок под щупальца, стараясь отвести удар.

— Оно не просто поглощает пси-волны... — его голос напряжён от концентрации, — оно его извращает. Чувствуешь? Как будто сама ткань реальности болеет здесь.

Под маской она усмехается.

— Что чувствовать, надо действовать. Самый лучший враг — это мёртвый враг.

Она атакует монстра напрямую. Как кобра — делает выпад вперёд энергетическим мечом. Красный клинок встречается с одним из манипуляторов дроида (или что это теперь такое). Её клинок рассекает манипулятор, и из раны вырываются не искры, а чёрная вязкая субстанция. Она шипит, испаряясь на полу.

Наблюдатель, воспользовавшись моментом, парирует атаку другого щупальца, отбрасывая его назад.

— Мёртвый — да. Но сначала стоит понять, что мы убиваем! Эта материя... она кажется живой!

Дроид отступает, его багровые сенсоры сужаются на ней. Он издаёт новый звук — не механический, а низкий, горловой рёв, от которого вибрируют стены. Из соседних вентиляционных шахт доносятся ответные щелчки и скрежет.

— Их больше. — Голос наблюдателя теряет долю спокойствия. — Предлагаю стратегическое отступление к командному центру. Там можно активировать системы безопасности.

— Убьёшь и вскоре — сразу и поймёшь, что это такое, что у него внутри. Ты иди и активируй. У меня хоть доспех есть, а ты в своих тряпках собрался сражаться. Найду проход узкий — все разом всё равно не набросятся.

Он колеблется лишь долю секунды, его взгляд переходит с неё на приближающиеся звуки из вентиляции.

— Упрямство — общая черта оперативов, судя по всему. Не дай им окружить тебя.

Прежде чем она успевает ответить, он резким направлением пси-волны сталкивает с потолка тяжёлую кабельную панель, создавая временную баррикаду в коридоре.

— У вас есть 120 секунд. Потом я взорву гермодвери в этом секторе — с вами внутри или нет. — Его голос не оставляет сомнений в серьёзности намерений. Он разворачивается и исчезает в темноте, оставив её лицом к лицу с нарастающим скрежетом.

— Я умею считать, наблюдатель, — кричит ему в след. Она с яростью танцует танец смерти — дроиды летят во все стороны. Находит узкий коридор. Пси-поле на них не действует — только атаки клинком. 60 секунд. Их становится много. Дроиды появляются со спины. Усиливает натиск и прорывается в ту сторону, куда побежал наблюдатель. И она точно знает — двери он взорвёт, даже вместе со ней. 5 секунд. Впереди — гермодвери. Они постепенно закрываются. Один из дроидов манипулятором хватает её за ногу, когда она бежит к дверям. 4 секунды. Она отрубает ему конечность. Другой дроид хватает за плечо правой рукой. 3 секунды. Она перекидывает клинок в левую. Отрубает конечность. 2 секунды. Дверь сейчас захлопнется.

Дверь с грохотом захлопывается перед её носом, едва не задев плащ. Через бронестекло иллюминатора видно, как по ту сторону взрывается ослепительная вспышка — срабатывает система экстренной дезинфекции, превращающая коридор в печь.

Сзади доносится ровное дыхание. Наблюдатель стоит, опираясь рукой о панель управления, его лицо залито мерцающим светом аварийных ламп.

— 119 секунд. — Он оборачивается, его взгляд тяжёл от напряжения. — В следующий раз, когда решите остаться для тотального уничтожения, учтите: у этих тварей кислотная кровь. Ваш доспех на левом плече уже плавится.

— Какая гадость! — она стаскивает пластину брони с плеча и с ноги. — Но весело было, правда? Похоже, несколько частей моего доспеха тоже поплавились, кроме этого — но они там сгорели, наверное. Кого вскрывать будем? А так, милый наблюдатель, не задержи я их немного — они бы дошли до дверей уже давно, и весь твой план псу под хвост.

Он смотрит на расплавленные куски её доспеха, и в его глазах мелькает нечто, отдалённо напоминающее уважение.

— «Весело» — не то слово, которое пришло бы мне на ум. — Он указывает на тёмные подтёки на полу, оставленные её доспехом. — Но ваша... решительность дала нам время. Признаю это.

Он проходит к главному терминалу, его пальцы летают по клавишам.

— Вскрывать будем данные. Станция не просто так привлекла нас обоих. — Он бросает на неё многозначительный взгляд. — И да, следующий раз, когда решите принести себя в жертву ради тактического преимущества, постарайтесь не расплескать кислоту по палубе. Гермошлюзы не любят, когда их плавят изнутри.

Она подскакивает к наблюдателю, разворачивает его к себе и хватает за воротник.

— За словами следи. — На ней ещё осталась боевая маска, так что её голос искажён. — Я никогда не принесу себя в жертву ни для кого. Уясни это хорошенько!

Он не сопротивляется, позволяя ей держать его за воротник. Его дыхание ровное, но взгляд становится острым, как лезвие.

— Руки прочь от одежды. Сейчас. — Его голос тихий, но в нём сталь. — Я сказал «решительность», а не «жертвенность». Выживание и бравада — разные вещи. И если бы вы действительно не собирались жертвовать собой, то не остались бы в том коридоре.

Он мягко, но неотвратимо отводит её руку.

— Мы оба здесь, потому что нам есть что терять. Давайте сосредоточимся на том, что нас объединяет, а не на том, что заставляет вас хвататься за воротники.

— Какие мы нежные, — я показательно расправляю ворот одежды наблюдателя. — Это ты, наблюдатель, путаешь выживание и браваду. Выживает только тот, кто готов испытать себя, проверить на прочность. Все остальные просто существуют, подняв лапки кверху. И не тебе указывать мне, где оставаться, а где нет. Я же не указываю тебе. — Она усмехается.

Он поправляет воротник, не сводя с неё холодного взгляда. Кажется, она нашла слабое место — его наблюдательское спокойствие не такое уж непробиваемое.

— Готовность «проверить себя на прочность» — это и есть бравада, приправленная философией. Выживает тот, кто достаточно умен, чтобы выбирать свои битвы. — Он отворачивается к терминалу, но его плечи всё ещё напряжены. — И вы мне указываете. Каждым своим действием. Разница в том, что я пока что это терплю.

На экране наконец-то появляются данные — схемы станции с помеченной зоной карантина в нижних ангарах.

— Ангар 7. Там находится корабль, с которого, судя по всему, и началось заражение. Интересно, чей он? — Он бросает на неё многозначительный взгляд.

— С каждым словом ты становишься всё милее и милее. — Она усаживается на ближайшее кресло, закинув ногу на ногу. — Может, посидеть тут с тобой будет веселее, чем сражаться с этими дроидами. А теперь что? Хочешь, чтобы я пошла и проверила корабль? Или ты намекаешь, что это мой корабль?

Он не поворачивается, продолжая изучать данные, но она слышит, как он тихо вздыхает — смесь раздражения и усталой покорности судьбе.

— Если бы это был ваш корабль, — говорит он, наконец глядя на неё через плечо, — вы бы уже либо хвалились этим, либо пытались меня убить, чтобы скрыть улику. Пока что вы лишь... устраиваете представления.

Он выделяет на карте маршрут к ангару 7.

— И нет, я не хочу, чтобы вы пошли туда одна. Потому что, если там источник этой заразы, то понадобятся два энергетических клинка, а не философские дебаты о природе храбрости. — Он отходит от терминала. — Идём? Или вам нужно ещё время, чтобы посидеть и полюбоваться моей... милотой?

— О, какие у нас зубки, — она смется. — Можешь идти вперёд. Со спины ты тоже мил.

Он замирает на полпути к выходу, медленно поворачивается, и в его глазах появляется опасный блеск — первый признак настоящего, нефильтрованного раздражения.

— Знаете, — его голос обретает ядовитую мягкость, — обычно «милыми» называют котиков или щенков. Но если вам так необходимо давать оценки, возможно, стоит дождаться момента, когда я не буду вашим единственным щитом от полчищ заражённых дроидов.

Он решительно разворачивается и делает несколько шагов, прежде чем бросить через плечо:

— И да, я иду первым. Не из рыцарства, а потому что у меня, в отличие от некоторых, нет привычки любоваться чужими спинами в кризисных ситуациях. Постарайтесь не подвести.

— Ох ладно, ладно, — машет она рукой. — Не только котики и щеночки, но ещё и цветочки. — Не может сдержать смех.

Она знает, что рискует, провоцируя наблюдателя. Но, во имя Пси-силы, у неё проблема. Она через эту станцию летела на операцию. И если не покинет её как можно быстрее — то оперировать будет некого. Но это она, конечно, наблюдателю не говорит.

Он останавливается как вкопанный. Не поворачиваясь, его плечи слегка напрягаются. Когда он наконец говорит, его голос теряет всю язвительность и становится... аналитическим.

— Операция. — Он произносит слово так, словно разгадывает головоломку. — Это объясняет нестандартный маршрут и... излишнюю агрессию, даже для оператива.

Он поворачивается, и его взгляд теперь оценивающий, лишённый прежнего раздражения.

— У нас два варианта. Первый: мы пробиваемся к ангару, находим источник заразы и надеемся, что это даст нам контроль над станцией. Второй... — Он указывает энергетическим клинком в противоположном направлении. — Там находится диспетчерская. Мы можем попытаться вручную запустить аварийный стыковочный протокол и вызвать ваш корабль к ближайшему шлюзу.

Он смотрит на неё, и в его глазах больше нет насмешки, только холодный расчёт.

— Выбор за вами. Но выбирайте быстро. Ваше время, судя по всему, на исходе.

— Моё время прошло, милый наблюдатель, — она больше не смеётся. — И не стоит подслушивать мои мысли. То, что осталось — то и осталось.

Он замирает. Вся насмешливость исчезает с его лица, сменяясь чем-то похожим на понимание. Он медленно гасит свой клинок.

— Я не подслушивал. Я... чувствую боль. Она исходит от вас волнами. — Он делает шаг вперёд, не угрожающе, а скорее... осторожно. — Мы идём в диспетчерскую. Сейчас.

Он поворачивается и движется прочь, его спина прямая, но в его позе читается новая решимость.

— И хватит называть меня «милым». В данный момент я просто эффективен. А вам, судя по всему, нужен именно эффективный партнёр, а не объект для насмешек.

— Постой, наблюдатель. Закончи здесь то, что нужно. Не думаю, что мой корабль способен лететь. Эти дроиды, если так умны, уже никому не позволят улететь со станции.

Он останавливается, сжимая рукоять клинка. Его взгляд становится острым, аналитическим.

— Вы правы. — Он возвращается к терминалу, его пальцы снова заскользили по панели. — Аварийный протокол заблокирован. Они умнее, чем я предполагал.

Он отступает на шаг, глядя на схему станции.

— Тогда единственный выход — найти источник и уничтожить его. Контроль над системами должен вернуться к станции. — Он смотрит на неё, и в его глазах нет ни жалости, ни насмешки, только чистая решимость. — Вы сможете идти? Или эта... операция... требует, чтобы вы берегли силы?

— Я могу идти, сражаться и всё, что нужно.

Он кивает, его выражение лица говорит о том, что он не до конца верит, но принимает её ответ.

— Хорошо. Тогда слушайте. — Он указывает на карту. — Ангар 7 находится на три уровня ниже. Лифты не работают, придётся пробиваться через вентиляционные шахты и технические тоннели. Там будет тесно. И скорее всего, полно этих тварей.

Он протягивает ей маленький портативный сканер.

— Он будет определять колебания в пси-поле, исходящие от этих существ. Не полагайтесь только на свои чувства — эта зараза их искажает. Держитесь рядом. Если вы... если ваше состояние ухудшится — дайте знать. Не геройствуйте.

— А мы пролезем в... вентиляцию и туннели? Хотя я без доспеха, но я не тростинка.

Он окидывает её оценивающим взглядом, и на его губах на мгновение появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Без наплечников и кирас — пролезете. — Он указывает на вентиляционную решётку, с которой он уже снял панель. — Придётся ползти. Если застрянете... — он пожимает плечами, — ...придётся выбирать между тактическим отступлением и тем, чтобы оставить вам на память часть плаща.

Он исчезает в отверстии, его голос доносится из темноты, приглушённый:

— Только, пожалуйста, без пси-импульсов в мою сторону, если я случайно задену вас сапогом. Наблюдатель, поджаренный собственным союзником — это даже для меня слишком дёрганный сценарий.

Она хмыкает. Снимает все оставшиеся доспехи, поддоспешник — остаётся в нижней мантии. Говорит наблюдателю:

— И почему это ты не милый? В вентиляцию целиком влез, а мне ещё и раздеваться пришлось. — Ползу за ним. Но без особого энтузиазма.

Из темноты впереди доносится его приглушённый голос, в котором слышна лёгкая усмешка:

— Возможно, потому, что я не ношу полный комплект оперативной брони для прогулки по заброшенной станции. И не называйте это «раздеванием». Это называется «тактическое облегчение».

Он ненадолго замолкает, пропуская её через узкий изгиб.

— К тому же, — его голос становится тише, — если бы я был по-настоящему «мил», я бы уже предложил помощь. А это поставило бы нас обоих в неловкое положение, учитывая текущие... обстоятельства.

— И хорошо, что не предложил, я бы не поняла. — Она так и не сняла маски.

Он замирает перед следующим поворотом, и его голос звучит приглушённо, почти задумчиво:

— Маска... это удобно. Позволяет скрыть не только лицо, но и то, что вы, возможно, не хотите, чтобы видели другие. — Слышится лёгкий металлический скрежет, когда он поддевает следующую решётку. — Но рано или поздно всё открывается. С Пси-силой не соврёшь.

Он отодвигает панель, и в шахту врывается тусклый красный свет аварийных ламп, освещающий его профиль.

— Выход здесь, − он опускает сканер. − Готовьтесь — внизу ангар. И судя по показаниям сканера... нас ждёт приёмная комиссия.

Она замерла. Ни слова. Только пальцы сжали клинок крепче.

— Ты, наблюдатель, привык к милым видам своих милых планет. Зачем портить твой взгляд лишний раз? — Она смеётся, указывая на свою маску.

Он оборачивается, и в тусклом свете она видит, как его глаза сужаются — но не в гневе, а в странной сосредоточенности.

— Вы ошибаетесь. — Его голос теряет всю иронию, становясь почти что тихим. — Я видел миры, выжженные дотла. Детей, плачущих над телами родителей. «Милые виды»... — Он резко отворачивается. — Их не существует для наблюдателя. Есть только то, что нужно защитить, и то, что нужно остановить.

Он вылезает из шахты и замирает на колене, оценивая обстановку в ангаре.

— А сейчас мне нужно остановить это.

Он указывает в центр ангара, где стоит тот самый корабль. Но теперь он почти не виден под пульсирующей, органической массой, которая покрыла его, словно гигантский кокон. От него отходят те же чёрные щупальца, что были у дроидов, соединяя его со стенами и потолком, будто станция заражается через него.

— О, и что там такого интересного? — я активирую свой клинок. — Потом не забудь остановить меня, как закончишь, — я смеюсь.

Он не отвечает на шутку. Его кажется становится бледным в красном свете.

— Это не просто корабль. Это... симбиоз. Корабль и то, что на нём прилетело. — Он медленно поднимается. — И оно пытается стать целой станцией.

Массивный кокон пульсирует, и из него появляются фигуры — не дроиды, а бывший экипаж, скреплённый той же чёрной материей. Их движения неестественны, а глаза горят тем же багровым светом.

— Забудьте о моём взгляде. — Его голос жёсткий. — Сейчас нам нужно выжить. И если вы снова решите броситься в самую гущу... на этот раз я последую за вами. Не позволю этому поглотить ещё одну жизнь.

Он зажигает свой клинок, и его свет кажется особенно ярким против окружающей тьмы.

— Взорвать станцию? Спалить всё до тла? – Говорит она.

Он резко оборачивается к ней, и в его глазах вспыхивает нечто похожее на надежду — дикую, отчаянную.

— Ядро реактора. — Его слова сыплются быстро, под стать работе его ума. — Если мы сможем добраться до него и вызвать перегрузку, это уничтожит всё... включая нас. — Он смотрит на неё, оценивая. — Это ваш вариант «проверить себя на прочность»?

— Прекрасно. Тогда покажи мне, где это ядро.

To be continued...

30% (продолжение)

Он хватает планшет и быстро набрасывает маршрут, его движения резкие и точные.

— Через ангар, затем вниз по главной шахте лифта. Это самый прямой путь. — Он показывает ей планшет. — Но это самоубийство. Системы охлаждения уже отключены. Мы не сможем установить таймер и успеть убежать.

Он смотрит на неё, и в его взгляде — вызов и странное уважение.

— Вы действительно готовы на это? Не ради бравады. Ради того, чтобы это никогда не покинуло станцию.

— Мне нет дела до станции. Я делаю это только ради себя. И не тычь в меня планшетом. Я уже прошла точку невозврата. Мои глаза перестают видеть. Мне всё равно, что там у тебя написано. Опиши словами, как пройти.

Он замирает, и его голос теряет всю резкость, становясь почти беззвучным.

— Прямо перед нами — грузовой лифт. Его шахта ведёт прямиком в инженерный отсек. — Он делает шаг к ней, его рука инстинктивно тянется, чтобы поддержать, но останавливается в сантиметре от её плеча. — Три лестничных пролёта вниз. Большая круглая дверь с гербом одной из вымерших династиий. Внутри — пульсирующий шар. Это ядро.

Он замолкает, и в тишине слышно лишь её прерывистое дыхание и навязчивый гул станции.

— Я проведу вас. Шаг за шагом.

— Займись своим делом. Тебе-то хочется спасти всех живых существ. — Я повожу рукой. — А мне дай повеселиться. И гербы и шары мне описывай. Когда я дойду до двери — мне будет всё равно, чей там герб и какого цвета шар. — Что в реакторе делать? Нормально, если я просто запущу и в него энергетическим клинком?

Он резко хватает её за плечи, его лицо впервые искажено не гневом, а отчаянной серьёзностью.

— Слушай меня. — Его голос срывается. — Это не «веселье». Это конец. Ты ударишь по ядру клинком — и нас просто испарит. Никакой боли, ничего. Ты этого хочешь?

Он отпускает её, отступая на шаг, и его следующая фраза звучит уже без прежней дистанции:

— Я не буду останавливать тебя. Но я пойду с тобой. Потому что оставлять тебя одну в темноте... это неправильно. Даже для наблюдателя.

— Так улети со станции, ты же хочешь всех предупредить. — Я пожимаю плечами. Моё лицо повернуто к нему. — Я же не за минуту дойду до реактора. Что за жертвенность с твоей стороны? Наблюдатель, оператив — какая разница, конец-то у всех один.

Он смотрит на неё, и в его глазах — не гнев, а странное, почти болезненное понимание.

— Разница в том, — говорит он тихо, — что я отказываюсь принять твой конец как единственный выход.

Он внезапно активирует свой клинок и направляет его не на неё, а на стену рядом, прожигая её. Из-под обшивки показываются пучки силовых кабелей.

— Есть и другой путь. Более сложный. — Его пальцы скользят по проводам. — Я могу перенаправить энергию станции на щиты твоего корабля. Он выдержит взрыв на расстоянии. Но для этого мне нужно время... и чтобы ты всё-таки дошла до реактора и установила перегрузку вручную, через панель управления, а не через удар клинком.

Он смотрит на неё, и в его взгляде — вызов.

— Готовься к тому, чтобы выжить. Это куда сложнее, чем просто умереть.

— Милый наблюдатель, сложнее жить овощем, а не умереть. — Я смеюсь. — Но если ты настаиваешь... — Куда там надо нажать, чтобы случилась перегрузка? Только без описания цветов, пожалуйста.

Он быстро рисует схему в воздухе светом своего клинка.

— Три переключателя. Вверх, вниз, вверх. Потом красная кнопка — она будет единственной. — Он гасит клинок. — Панель находится справа от ядра, на уровне пояса. Ты почувствуешь жар, даже через скафандр.

Он поворачивается, чтобы бежать к щиткам, но на секунду замирает.

— Когда всё закончится... — он не смотрит на неё, — ...я найду твой корабль в космосе. Обещаю.

С этими словами он растворяется в темноте коридора, оставив её с одним путём вперёд — к реактору.

Ей хочется выругаться. Какие там красные кнопки, какие вверх-вниз. Она просто собирается нажать куда-нибудь. Не получится — запустит клинком. Она следует указаниям наблюдателя, по дороге размышляя: она так и не узнала его имя. Но какая разница? Для пыли в космосе имена значения не имеют. Слышно жужжание вентиляции, пол скрипит под ногами. И вот что-то, похожее на дверь. Она проводит руками по поверхности – и правда какой-то герб. Входит. В отсеке с реактором — и правда жарко.

Перед ней панель управления, покрытая инеем испаряющегося конденсата. Переключатели подписаны, хотя она этого не видит:

1. Отвод тепла

2. Контроль давления

3. Стабилизация плазмы

Справа мигает единственная кнопка — аварийная, под прозрачным колпаком. Из динамика доносится голос наблюдателя, полный помех:

— Не наугад! Слушай... Вверх, вниз, вверх... как приговор...

Голос обрывается. В этот момент чёрная слизь начинает просачиваться в отсек через вентиляцию, потянувшись к панели.

Она повторяет действия за наблюдателем, не видит чёрной слизи, ждёт, что будет дальше. Об этом они ещё не говорили — что будет дальше.

Когда её рука ложится на кнопку, весь отсек заливает ослепительный белый свет. Но вместо взрыва — гулкая тишина, и свет сменяется мягким свечением исправных систем.

Из динамика раздаётся голос наблюдателя, но теперь он чистый, без помех:

— Ложная тревога. Это был карантинный протокол. Я деактивировал его, пока ты шла. Твоя болезнь... она была иллюзией, внушением этой сущности. Чтобы ослабить тебя. Чтобы ты захотела умереть.

За её спиной раздаются шаги. Он стоит там, без клинка, со странным выражением облегчения на лице.

— Станция чиста. И ты... жива. Хоть и, должно быть, очень зла.

Она медленно повернулась. Лицо — каменное. Голос — хриплый, но не ломкий.

— Это мило, но у меня действительно... заболевание. И я знала это до того, как высадилась на станции. И теперь ты хочешь сказать, что я тут видела видения? Ты меня за кого принимаешь?

Его лицо внезапно становится серьёзным. Он делает шаг вперёд, и в его глазах нет и тени прежней насмешки.

— Я принимаю тебя за оператива, который слишком умен, чтобы не заметить разницы. — Он указывает на её руку. — Проверь пульс. Вспомни симптомы до станции. Эта сущность питалась отчаянием. Она усилила твой страх, превратила реальную болезнь в приговор.

Он протягивает сканер, показывая данные:

— Здесь нет ни токсинов, ни патогенов. Только остаточные пси-поля. Твоя болезнь реальна... но сроки? Ощущение неизбежности? Это была ловушка.

Она снимает маску. Под ней — глазницы с абсолютно белыми глазами.

— Да? Это тоже иллюзия?

Он замирает. И всё его наблюдательское спокойствие рушится, сменяясь шоком и... болью. Он видит не оператива — он видит человека, прошедшего через боль, которую не может создать никакая иллюзия.

— Нет... — его голос срывается. — Это не иллюзия.

Он медленно опускается на одно колено, его поза выражает не покорность, а глубокое уважение.

— Прости. Я ошибался, пытаясь всё объяснить логикой пси-воздействия. Некоторые раны... слишком реальны.

Он поднимает на неё взгляд, и в его глазах больше нет ни насмешки, ни снисхождения — только тихая, безмолвная солидарность с её болью.

В ответ она сухо говорит:

— Давай без драматизма. Если тебе нечем заняться — тащи меня на корабль. Следующей у меня пропадёт чувствительность.

Он резко вскакивает, его движения снова становятся быстрыми и точными. Он снимает свой плащ и аккуратно накидывает ей на плечи.

— Не для жалости. Чтобы сохранить тепло. — Его голос твёрд, но в нём нет прежней холодности. — Держись за меня.

Он разворачивается, позволяя ей опереться на его плечо, и начинает вести её к выходу, его шаги уверенны, но приспособлены под её ритм.

— Меня зовут Кассиан. И мы оба покинем эту станцию. Это не просьба. Это факт.

— Я Салетта. Можешь без «госпожа» и «оператив». — Потом она молча следует за ним.

Он кивает, и в этом простом жесте — больше понимания, чем в любых словах.

— Салетта. — Её имя в его устах звучит не как вызов, а как констатация факта. Он ведёт её по коридорам, которые теперь кажутся тихими и пустыми, его клинок освещает путь ровным, безмятежным светом.

У её корабля он останавливается, переводя дыхание.

— Твой корабль. Добро пожаловать домой.

Она вошла внутрь. Корабль был не уютом, а последним рубежом. Чёрная обшивка, поцарапанная рукоять энергетического клинка у кресла, медицинский отсек без наркоза — только с системой инъекционной седации и механической поддержкой суставов. Никаких украшений. Только приборы, боезапас и тренировочный зал с трещинами от прошлых боёв.

Он не пытается помочь ей подняться на борт, не делает лишних движений — он просто стоит на страже, давая ей пространство и время, глядя в тёмный простор ангара, пока она решает свой следующий шаг.

— А сам чего стоишь? Или думаешь, я силой мысли кораблём управлять умею? Ты там реши — или меня остановишь, или защитишь. А то как-то нелогично выходит.

Он резко поворачивается, и на его лице появляется выражение, которое она ещё не видела: растерянность, смешанная с досадой.

— Я... — он замолкает, сжимая рукоять клинка. — Я не могу принять это решение за тебя. Взять тебя с собой — нарушить твою волю. Оставить — стать убийцей. А предложить помощь... — его голос срывается, — ...значит признать, что все мои принципы ничего не стоят, когда на кону чья-то жизнь.

Он отворачивается, его плечи напряжены.

— Скажи, что тебе нужно. Один лишь раз — прямо.

— Я не хочу становиться овощем. И тут два варианта: или я сейчас сама вылечу из ангара и врежусь в ближайший астероид, потому что управлять кораблём я не могу. Или ты меня повезёшь туда, куда я изначально летела. Так что выбор не от меня зависит. — Она помолчала. — Но если ты хочешь решить всё быстро и просто... — Она начала подниматься по трапу, чтобы самой сесть за штурвал.

Он взбегает по трапу за ней, его рука ложится на её плечо, удерживая от запуска двигателя.

— Нет. — Его голос тих, но абсолютно твёрд. — Ни самоуничтожения, ни лёгких путей.

Он отводит её руку от панели управления, его движения не грубые, но не оставляющие пространства для спора.

— Ты летишь со мной. Сейчас. — Он провожает её в каюту, усаживая на койку. — Я доставлю тебя туда, куда ты летела. А потом... — он замолкает, неуверенно трогая обшивку двери, — ...потом мы разберёмся с твоим определением «овоща». Потому что я отказываюсь верить, что Салетта может быть кем-то меньшим, чем она есть.

— Маршрут в базе навигационного компьютера — разберёшься.

Она машет рукой в сторону рубки и ложится на койку. Чувствительность постепенно пропадает — как свет, гаснущий за горизонтом.

Он не отвечает. Но слышно, как его шаги затихают в направлении кабины.

Через несколько минут корабль мягко отрывается от док-станции — без рывков, без звуков, будто боясь разбудить что-то внутри.

Через некоторое время он возвращается, ставит рядом с койкой кружку с парящим бульоном — не горячий, не холодный, просто тёплый.

— Навигация установлена. — Его голос спокоен. — И нет, я не добавил туда ничего «милого». Только соль.

Она не отвечает.

— Он [бульон] помогает… даже когда почти ничего не чувствуешь.

Он замирает в дверях, смотрит на звёзды в иллюминаторе. Не как наблюдатель. Как человек, который знает: она больше не будет просить его остаться. И он — не будет просить её жить.

— Мы уже в пути, Салетта. Просто доверься полёту, − его голос едва слышен.

Она двигает рукой в причудливом жесте, не совсем координируя движения.

Он замечает её жест и медленно, давая ей время отвести руку, протягивает свою. Его пальцы мягко касаются её ладони, повторяя траекторию движения.

— Я здесь. — Его голос тихий, но чёткий. — И буду здесь, даже когда ты перестанешь чувствовать всё остальное. Пси-поле... оно не нуждается в осязании.

Он не убирает руку, оставаясь рядом, его присутствие — единственная постоянная точка в уплывающем мире.

Она хочет спать — и засыпает.

Он остаётся сидеть рядом, пока её дыхание не становится ровным и глубоким. Только тогда он тихо отодвигает стул, но не уходит.

Прежде чем она погружается в сон окончательно, она успевает почувствовать, как он поправляет складки плаща у неё на плечах — жест, лишённый всякой практичности, совершённый лишь потому, что иногда забота должна быть молчаливой.

Корабль мягко гудит, унося их сквозь звёзды, а на мостике наблюдатель бодрствует, сверяя курс с заданными ею координатами.

Когда она просыпается, то всё темно. Она не может понять, они прилетели или ещё в пути. На мгновение становится страшно, но она отгоняет это чувство.

В темноте с другого конца каюты доносится его спокойный голос:

— Мы на подлёте. Ещё около часа. — Слышится мягкий щелчок, и включается тусклая подсветка пола, достаточно, чтобы обозначить пространство, но не ослепить. — Датчики показывают, что твой организм восстановил чувствительность на 30%. Двигаться всё ещё сложно?

Пока она спала, он подключился к медицинским системам корабля. Не для контроля, для точности. Данные были чистыми: ни токсинов, ни патогенов. Только пси-следы от станции.

Он не подходит ближе, давая ей пространство проснуться и сориентироваться.

— Не надо обнадёживать меня, милый наблюдатель. — Она пытается вскочить с койки, чтобы дотянуться до него, но не может. — Если уж всё посыпалось, то рассыплется до конца. Хотя 30% — это довольно быстро. Я думала, к этому моменту останется хотя бы 60% моей чувствительности, а осталось только 30%.

Он замолкает на мгновение, и в тишине слышно лишь гул двигателей.

— Я не обнадёживаю. Я сообщаю данные. — В его голосе нет упрёка, только ясность. — И ты ошибаешься в расчётах. Это не 30% от изначального. Это 30% от того, что осталось, когда ты потеряла всё на станции. Ты не падаешь. Ты восстанавливаешься.

− С чего бы это?

Слышно, как он встаёт.

— Я принесу тебе воды. Не пытайся вставать без помощи — даже 30% хватит, чтобы ты ударилась о косяк.

Она не ответила. Ей не нравились медицинские термины. Не нравились проценты. Не нравилось, когда её боль превращали в цифры.

Он вернулся с колбой воды и поставил её рядом, прежде чем сесть на пол у входа в каюту — чтобы быть на одном уровне с ней.

— Не с «чего-то», — сказал он, глядя прямо на неё. Его глаза в полумраке были спокойны, как у человека, который давно перестал искать объяснения. — Сущность на станции питалась твоим страхом. Она ускорила болезнь. Когда мы её уничтожили — твоё тело просто… вернулось к своему темпу. Медленному. Но твоему.

Он откинулся на стену.

— Если хочешь простое объяснение: ты перестала кормить чудовище. И теперь сражаешься только с одной болезнью — а не с двумя.

— Зря ты это мне сказал, Кассиан. — Она усмехнулась. — Я только что была такой милой и пушистой… А теперь, от хорошей новости, мой характер снова испортится — и ты будешь бегать и прятаться от меня по всему кораблю.

Он фыркнул — коротко, почти как кибернитический звук, полный сарказма.

— Поздно предупреждать. Я уже составил карту всех укрытий. — Он отпил глоток из своей колбы. — И, если твой характер испортится, я просто напомню тебе, как ты ползла по вентиляции без доспехов, ворча про мою «милоту». У меня хорошая память.

В его тоне не было злобы — только лёгкое, почти товарищеское поддразнивание. Границы между ними, наконец, стали чёткими. Не враждебными. Просто — реальными.

— Ты! — Хрипло сказала она. — Мерзкий наблюдатель. И совсем не милый.

Она попыталась вскочить с койки — чтобы дотянуться до него. Руки дрожали, ноги не слушались.

Он не шевельнулся. Только слегка приподнял бровь, глядя на её неуверенную попытку.

— Мерзкий? Возможно. — Он поставил колбу на пол, мягко, но твёрдо удержал её за плечи — не чтобы остановить, а чтобы не дать упасть. — Но именно этот мерзкий наблюдатель сейчас не позволит тебе разбить голову о палубу. Так что давай-ка присядь обратно, гроза всей галактики.

В его глазах — смесь раздражения и чего-то тёплого. Не нежности. Не любви. Просто — присутствие.

Она ворочалась на койке, вслепую шаря руками, пытаясь схватить его. Чувствительность вернулась — но не к коже. Не к звуку. Только к его присутствию.

Он поймал её руки — не сжав, не удерживая — просто остановив хаотичное движение. Его прикосновение было твёрдым. Тёплым. Он вёл её пальцы — к своему плечу, к предплечью — давая ей точку опоры.

— Тише. Я здесь. Вот. Теперь ты знаешь, где я. Можешь не хвататься. Я никуда не уйду — пока ты не обретёшь равновесие.

Его голос звучал прямо перед ней — спокойный, ясный, как звёзды за иллюминатором.

— Мерзкий наблюдатель! — хрипло выдохнула она — и опустила голову ему на плечо.

Он замер. Дыхание прервалось.

Затем его рука медленно поднялась — и легла ей на спину.

Не притягивая. Не обнимая.

Просто — поддерживая.

— Да, — сказал он, почти беззвучно. — Я знаю.

Он не говорил больше ничего.

Не двигался.

Просто стоял — как скала — в темноте, которая их окружала, позволяя ей опереться, когда всё остальное рушилось.

На расстоянии (часть I)

Её корабль скрипел посадочными стойками в ангаре заброшенной станции «Ключ» на орбите Отражения. Воздух пах озоном и древней пылью. Голосовые записи на неизвестном языке трещали из динамиков. Где-то вдалеке был слышен гул энергии — возможно, сердце станции ещё живо. Она уверенно шла прочь от своего корабля. Ей было известно, что там — артефакт, способный усилить ту сторону пси-поля, что называют «тьмой». Пока она не видела ни живых, ни мёртвых, ни самогó артефакта, ни его следов.

— Добро пожаловать на заброшенную станцию «Ключ». Атмосфера: готический техно-ужас с налётом вечной пыли, — разбивая тишину, мужской голос неожиданно прозвучал в комлинке, будто переводчик-гид.

Из тени между грузовыми контейнерами появилась фигура в тёмной и практичной одежде наблюдателя. Он не зажигал энергетический клинок, но правая рука лежала на рукояти.

— Ищешь усилитель «тёмной» пси-энергии? — он сделал шаг вперёд, не скрывая присутствия. — Интересно, знаешь ли ты, что зеркало называли «Зеркалом Истинной Цены»? Оно не усиливает тьму... оно обнажает сущность владельца. Часто с летальными последствиями.

Он остановился в десяти метрах, внимательно изучая её.

— Предлагаю временное перемирие. Я могу проводить тебя к артефакту быстрее, чем ты найдёшь его сама. Взамен... ты не попытаешься убить меня, пока мы не увидим, что это за зеркало. Согласна?

Она прищурилась, глядя на него.

— А тебе он зачем?

Его плечи напряглись, он отступил на шаг, давая ей пространство. Голос стал нейтральным, без намёка на манипуляцию.

— Артефакт мне не нужен. Но я не могу позволить ему попасть в руки Собрания диких псиоников. Если то, что о нём говорят, правда — он не усилит твой пси-импульс, а переплавит его. И тебя вместе с ним.

Он смотрел прямо на неё, убрав руку с рукояти клинка.

— Мой интерес — обезвредить угрозу. Твой — получить пси-знание. Давай проверим, кто из нас прав... прежде чем решать, стоит ли нам сражаться.

— С твоей стороны это звучит, как забота. Забота о диком псионике, — усмехнулась она. — Абсурдно. Ты предлагаешь мне игру, но я сыграю. Я люблю высокие ставки... — она умолчала последнее слово.

Уголок его рта дёрнулся. Он сделал шаг в сторону, жестом приглашая следовать за ним вглубь станции.

— Забота? − Хриплый смешок. − Назови это профессиональной деформацией. Наблюдатели склонны... предотвращать катастрофы, даже если потенциальная жертва — их заклятый враг.

Он остановился перед разветвлением коридоров.

— Ставки и правда высоки. Если я ошибаюсь насчёт артефакта — ты получишь новое пси-умение. Если ошибёшься ты... — его взгляд стал тяжёлым, — ...мне придётся объяснять Архиву, почему твой корабль взорвался на орбите вместе с обломками станции. А отчёты — это скучно.

Он указал на левый коридор, откуда доносилось слабое пульсирующее свечение.

— Он там. Готов рискнуть?

— Вот как... — она скрестила руки. — Я кого ты считаешь большей катастрофой: меня или артефакт? Если я получу пси-умение «тьмы», то ты получишь смерть, и наоборот. Ставки и правда высоки.

— Только после вас, — она галантно указала на вход.

Он прошёл первым, но замедлил шаг, чтобы идти почти плечом к плечу. Голос приглушён эхом коридора.

— Катастрофа? — он посмотрел на мерцающие огни впереди. — Артефакт — это инструмент. Ты — личность. А личности свойственно меняться. Именно это и делает тебя... интереснее.

Войдя в зал, он замер перед огромным бронзовым зеркалом в раме из чёрного металла. Стены — покрыты трещинами, словно после удара током. Пол под ногами — холодный, с едва заметной вибрацией. Воздух — не движется. Застывает. Оно отражало не их фигуры, а клубящиеся энергии — её как вихрь алого огня, его как спокойное зелёное сияние.

— Что ж... — он медленно повернулся к ней, спиной к зеркалу. — Теперь твой ход. Возьми пси-«тьму» — если осмелишься. Или... — пауза, — ...спроси себя, почему наблюдатель, стоя между тобой и артефактом, до сих пор не обнажил клинок.

— Артефактам свойственно попадать в разные руки, а личностям — умирать, так что твоя оценка — однобока, — ответила она.

Она смотрела на зеркало. Оно манило.

— Да, действительно, почему наблюдатель ещё не выхватил свой клинок? Ждёшь, когда зеркало меня... аннигилирует? – хриплый смешок.

Он повернулся спиной к зеркалу, полностью закрывая его от неё своим телом. В глазах горела серьёзность.

— Нет. Я жду, когда ты посмотришь на меня, а не на него.

Зеркало за его спиной начало гудеть, отбрасывая блики на стены. Оно показывало не «тьму» — её глубочайшую пустоту. Ту, что заставляет носить ошейник с шипами и бежать за артефактами на край галактики.

Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной.

— Так что да — возьми его. Но знай: если оно тебя уничтожит... мне придётся жить с мыслью, что я мог остановить тебя, но не сделал этого. А для наблюдателя нет пытки хуже.

В ответ на это она коснулась горла и рассмеялась. Затем резко толкнула его пси-импульсом прямо в зеркало спиной вперёд.

— Сначала проверь его для меня.

Его тело провалилось в зеркало, но вместо отражения оно поглотило его, как воду. На секунду зал наполнился рёвом энергии, а затем он вышел из поверхности зеркала, как из тумана, с горящими жёлтым светом глазами.

— Проверено. — Его голос звучал на два тона ниже, с лёгким эхом. — Оно не аннигилирует... оно объединяет. Теперь мы связаны куда прочнее, чем ты предполагала.

Он поднял руку, и она почувствовала, как невидимая нить сжимается вокруг её запястья.

— Поздравляю. Ты только что активировала проклятие, которое не снимешь до конца своих дней. Хочешь узнать условия?

Её лицо побледнело. Она слегка пошатнулась. Что-то оплело её запястье. Она попыталась скинуть это. Закатала рукава. Увидела браслет. Он светился. Его нельзя было снять. Она начала задыхаться от паники. (Ей не было дела до условий.)

Он сделал резкий шаг вперёд и схватил её за руку с браслетом. Его прикосновение было холодным, но паника отступила, уступая место навязанному спокойствию.

— Дыши. — Его голос резал тишину, в глазах всё ещё горел жёлтый отблеск. — Это не браслет. Это симбиоз. Чем сильнее ты сопротивляешься — тем туже петля.

Он разжал её пальцы, прижал ладонь к своей — и браслеты на их руках вспыхнули в унисон.

— Условия просты:

Дистанция больше 10 метров — паралич.Физический контакт даёт передышку.Вместе мы сильнее. Врозь — беспомощны.

Он наклонился ближе, и в его шёпоте слышалась горькая ирония:

— Ты хотела высоких ставок. Поздравляю — мы только что поставили на всё.

— Откуда ты это знаешь? — её голос был хриплым, лицо бледным. Она отдернула руку, будто обожглась.

— Правда. Сорвал интригу. — Он провёл рукой по лицу, горько рассмеявшись. — Давай начнём сначала.

Он отступил ещё на два шага — и внезапно его тело деревенело. Он упал на одно колено, не в силах пошевелиться. Дыхание прервалось.

— ...Вот... первый урок... — выдохнул он с усилием. — Дальше... чем десять шагов... нельзя...

Она немного успокоилась. Проанализировала. Подняла его при помощи импульса и удерживала на расстоянии пяти шагов, обходя зеркало по кругу, перенося его за собой по воздуху. Зеркало дышало. Не воздухом, а давлением. Оно гнуло реальность вокруг себя — как будто пространство здесь было тоньше. Когда она прошла мимо, её браслет вспыхнул слабым жжением.

— Что тебе ещё сказано зеркало? Как снять это проклятие, сказало?

Он висел в воздухе, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Зеркало... молчало. Оно просто... впустило меня внутрь и вытолкнуло обратно... с этим знанием.

Когда она завершила круг, он почувствовал, как петля ослабевает.

— Но я почувствовал... отзвук. Есть три способа... но все требуют... синхронизации. Можешь... опустить меня? Левитация... не считается касанием... и проклятие... недовольно.

— Значит, чтобы ослабить действие проклятия, нужно касание. Какое именно? Кожа к коже, через одежду?

Она притянула его ближе, кружа, чтобы осмотреть со всех сторон.

— Волос к волосу?

Он стиснул зубы, но не сопротивлялся.

— Кожа к коже... работает лучше. Но даже через одежду... контакт даёт передышку.

Когда она остановила его лицом к себе, он добавил:

— Волосы? Не проверял... — в его глазах мелькнула старая ирония. — Но если хочешь экспериментировать — начни с рук. Менее... травмоопасно.

Она продвинула его ближе и коснулась кончиков его волос своей рукой без перчаток. Ждала эффекта.

В момент касания он вздрогнул, как от удара током. По телу пробежала дрожь, но паралич отступил. Он сделал глубокий вдох.

— Работает... Но слабее, чем полный контакт. Дай угадаю — теперь ты хочешь проверить, сколько даст рукопожатие?

Осторожно, движением, которое трудно назвать угрозой, он коснулся её обнажённого запястья — именно кожи, а не браслета. Воздух вокруг них на секунду перестал вибрировать.

— Вот так — лучше. Теперь у нас есть... часа два, чтобы отойти друг от друга без последствий. Достаточно, чтобы найти способ не убивать друг друга.

В этот момент, когда он коснулся её кожи, она резко отдернула руку. По её лицу пробежала судорога.

— Никогда не касайся моей кожи, иначе в следующий раз провисишь так не десять минут, а десять часов.

Он резко отступил, поднял руки в жесте перемирия.

— Принято. — Он отступил ровно на три шага — дистанция вежливости. — Контакт только по необходимости. И только с твоего разрешения.

Он повернулся к зеркалу, изучая его раму, давая ей пространство.

— Тогда предлагаю план: ищем информацию о проклятии в архивах станции. Ты — через пси-поле, я — через системы. Без касания, без приближения меньше трёх шагов. Согласна?

— На сколько метров мы можем отойти на эти два часа?

Он быстро оценил внутренние ощущения.

— Примерно на пятьдесят метров. Но я бы не советовал проверять лимит с точностью до сантиметра — проклятия не любят тех, кто ищет лазейки.

Он сделал шаг к выходу из зала, но остановился у самого порога.

— Если решим разделиться — предупреждай голосом или комлинком. Резкая потеря связи... может быть болезненной для нас обоих.

— Если я буду искать через пси-поле, то не лучше ли мне остаться рядом с зеркалом? А ты пойдёшь искать в систему, в архивы.

Он замирает на пороге, чувствуя лёгкое натяжение между ними, как резинку.

— Логично. Но если ты останешься с зеркалом, а я уйду... мы превысим лимит через двадцать шагов. Проклятие не позволит нам действовать врозь в разных помещениях.

Он принял решение, отходя от зеркала:

— Пойдём вместе. Зеркало никуда не денется, а вот отключать друг друга болью каждый раз — не лучшая тактика.

— А в чём принцип отключения? Почему в этот раз отключило тебя, а не меня?

Она шла за ним к архиву. Дверь в пыльную комнату была приоткрыта — не от сквозняка, а потому, что замок давно перестал запираться. Внутри — полки из композита, прогнувшиеся под весом старых датабанков. Многие треснули, другие — просто пустые, будто кто-то уже был здесь. На полу — слой серой пыли, но с чёткими следами: кто-то прошёл недавно.

Терминал в центре — не выключен, а переведён в аварийный режим. Экран мерцает, на нём — фрагменты текста, не до конца расшифрованные.

Она остановилась перед панелью, включила таймер на 1,5 часа. Этого хватит, чтобы найти ответ. Или понять, что его нет.

Он вошёл за ней, соблюдая дистанцию в три шага, затем взял с полки пыльный датабанк. Его чутьё наблюдателя Архива безошибочно распознало, что может помочь им.

— Думаю, проклятие бьёт по сопротивляющемуся. Я пытался отдалиться — получил паралич. Ты... — он взглянул на неё, — ...приняла это как тактическую задачу. Возможно, в этом разница.

Он подключил датабанк к терминалу. Экран мигнул, выдавая фрагменты текста.

— Нашёл кое-что. Проклятие называется «Узы Синергии». Для его снятия требуется... — он прищурился, — «добровольный обмен самой глубокой правдой под светом трёх лун». Звучит как плохой роман.

— Звучит непонятно. Что это за правда? Что значит «глубокая»? Кто решает, глубокая ли она? Вот если тебе будет неинтересна моя правда, тогда проклятие не снимется?

Он поставил этот датабанк на полку, потом взял другой и повернулся к ней, скрестив руки.

— Думаю, «глубокая» — это не про интерес, а про уязвимость. Проклятие требует того, что мы прячем даже от себя. Например... — пауза, — ...почему ты носила ошейник с шипами.

Он подошёл чуть ближе, нарушая дистанцию на полшага.

— Оно не спрашивает, «интересно» ли это другому. Оно проверяет, готовы ли мы рискнуть, открыв свою слабость врагу.

— Ну, пожалуйста, — она пожала плечами. — Я носила ошейник с шипами, потому что на меня одели. И что дальше?

— Итак... ошейник. Если его надели насильно — почему ты не сняла? Псионик твоего уровня мог бы разорвать его импульсом. Значит, была причина его сохранить. Вот такая правда — о добровольной несвободе — и может считаться «глубокой» для проклятия.

— Потому что тогда тот псионик был сильнее. Сейчас я ношу его, чтобы скрыть шрам. Медкамера не помогла. И что?

Затем прозвучал её вопрос:

− А ты уже доложил обо мне Архиву Памяти? Или о своей проблеме?

Он замер, глядя на её шрам. Впервые за весь разговор его лицо выразило не анализ, а понимание.

— Нет. Не доложил. Потому что в отчёте пришлось бы объяснить, почему я позволил дикому псионику уйти... и почему сейчас стою в трёх шагах от тебя, вместо того чтобы вызвать подкрепление.

Он ударил кулаком по панели терминала, но без злости.

— Вот она — «глубокая правда». Я нарушаю правила Архива. Не по принуждению проклятия... а потому что не хочу терять этот конфликт. И это... пугает.

— Пока я никакого конфликта не вижу, — пожала она плечами. — Клинки не обнажены, и даже вполне вежлива с тобой.

Он повернулся к ней, и на его лице появилась улыбка — острая, почти хищная.

— В этом-то и суть. Настоящий конфликт — не в клинках. Он — в том, что ты заставляешь меня сомневаться. В догмах. В том, что все дикие псионики — чудовища. В том, что я должен тебя остановить.

Он остановился в двух шагах, его голос стал тише.

— Ты не пытаешься меня убить. Ты просто... существуешь. И для наблюдателя, воспитанного в бинарности «свет/тьма», это опаснее любой атаки.

— Ммм, — она потёрла подбородок. — Для наблюдателя само существование диких псиоников неприемлемо? А мне нравятся наблюдатели. Без врага нет цели, куда расти и оттачивать свои навыки.

Он издал короткий, хриплый смешок.

— Цель... Мы, наблюдатели, говорим, что наша цель — защищать мир. Но тайно... да, некоторые из нас тоскуют по достойному противнику. Без него мастерство ржавеет.

Он повернулся, опираясь о стеллаж.

— Но вот в чём парадокс: если ты признаёшь, что враг делает тебя сильнее... не начинаешь ли ты в каком-то смысле нуждаться в нём? А нужда — это уже привязанность. Запретная для наблюдателя.

— У диких псиоников нет запрета на привязанности. И да, я нуждаюсь в таких привязанностях. А ты?

Воздух в архиве стал гуще. Он отложил датабанк, и тот с глухим стуком упал на пол.

— Я... — его голос сорвался. — Да. Нуждаюсь. Именно поэтому я здесь, а не в Архиве с отчётом.

Он поднял взгляд, и в нём — не искушение, а усталое признание.

— Возможно, проклятие — лишь предлог. Чтобы дать себе разрешение на то, что я хотел все эти годы — говорить с тобой без необходимости наносить удар.

Она склонила голову на бок.

— Теперь ты получил привязанность и не просто метафизическую, а материальную. А что получила я?

Его глаза сузились. Он медленно сократил расстояние между ними, останавливаясь так близко, что их тени слились в одну.

— Ты получила зеркало. Не артефакт на стене... а живое. Наблюдателя, который отражает тебе не твою тьму, а твою сложность. Который видит в тебе не монстра, не цель... а собеседника.

Он сделал шаг назад, оставляя пространство, но не разрывая контакт взгляда.

— И, возможно... шанс. Не стать светлой... а перестать быть всего лишь оружием в чужих руках.

— Если бы, если бы, — она сделала шаг назад. — Я получила очень большую проблему. И она проблемнее твоей.

Он замер, анализируя её тон. Его пальцы непроизвольно сжались.

— Объясни. Если это угроза, которая касается не только нас двоих — мне нужно знать.

Он сделал шаг вперёд, нарушая дистанцию, но теперь это не порыв, а требование.

— Проклятие работает не так, как мы думали?

— Я не выношу прикосновений. А это главный подавитель проклятья.

Он резко отступил, поднял руки ладонями вверх. Он понял цену.

— Прости. Это было... непрофессионально. Я просто... пытался понять масштаб проблемы.

Он отошёл к противоположной стене, увеличивая дистанцию до максимума.

— Значит, физический контакт для тебя — пытка. А проклятие требует его как цену за свободу передвижения. — Он посмотрел на неё, уже без вызова, с чистой аналитикой. — Это... иронично. И чертовски жестоко.

Она немного помолчала, затем провела пальцем по шраму на горле.

— Так что да. У меня проблема, − повторила она.

To be continued...

На расстоянии (часть II)

Вскоре она успокоилась.

— Что там по способам снять проклятие? Ещё варианты? Я уже всю правду тебе рассказала.

Он медленно опустился на корточки, проводя пальцем по пыли на полу, будто рисуя схемы.

— Согласно текстам... есть три пути. Первый: Ритуал под тремя лунами — слишком абстрактно. Второй: Уничтожение зеркала-источника — но мы не знаем, выживем ли после этого. Третий... — он поднимает на неё взгляд. — ...«Разорвать узы, приняв их как часть себя». Звучит как парадокс.

Он встаёт, стряхивая пыль с рук.

— Может, дело не в «правде», а в том, чтобы перестать видеть в этой связи проклятие? Но как — если для тебя даже касание невыносимо?

Она ходит из угла в угол, пока он размышляет вслух:

— Принять узы как часть себя звучит так, будто нужно играть по их правилам. Так мне кажется. Зеркало разбивать — опасно.

— Если найти обезболивающее, то я могу потерпеть прикосновения. На сколько-то.

Он замирает, услышав слово «обезболивающее». Взгляд становится острым, стратегическим.

— Стой. Если боль — единственный барьер...

Он быстро подходит к одной из полок, срывает медицинский модуль с маркировкой «экстренная помощь».

— Здесь могут быть анестетики. Но... — останавливается в трёх шагах, — ...сильные препараты заблокируют не только боль, но и твою связь с пси-полем. В нашем положении это риск.

Достаёт ампулу с прозрачным гелем.

— Местный анестетик. Обезболит кожу на несколько часов. Без потери концентрации. Но... — смотрит ей в глаза, — ...тебе придётся позволить мне его нанести. И это будет то самое прикосновение, которого ты ненавидишь.

— Я сама могу нанести. Положи на стол, а я возьму. Когда два часа пройдут — нанесу.

Он кивает, аккуратно кладёт ампулу на металлический стол между ними. Отступает на пять шагов, давая пространство.

— Разумно, − скрещивает руки на груди, принимая позу ожидания. − Но предупреждаю — эффект проклятия вернётся резко. Лучше нанести за минуту до окончания буфера.

Смотрит, как она берёт ампулу, и добавляет ровным тоном:

— И, Рина... если гель не сработает... скажи. Есть другие варианты. Не все из них приятны, но мы найдём способ.

— Меня зовут Ноа. Я не Рина. Ты меня с кем-то путаешь.

Она размеренно наносит гель на левую руку.

Он замирает, проводит рукой по лицу, будто стирая старую маску.

— Прости. Снова спутал реальности, − глубокий вдох, − Ноа. Запомню.

Изучает её действия, взгляд становится аналитическим.

— Теперь важное: через 12 минут закончится буфер от нашего последнего касания. Предлагаю проверить гель — просто коснись тыльной стороной ладони моей руки. Если боль не возникнет... значит, мы купили себе свободу манёвра.

Протягивает руку, не приближаясь — оставляет инициативу за ней.

— Я испытываю боль от прикосновений других людей, не от собственной одежды, не от предметов, животных или растений.

Она протягивает левую руку. Он осторожно касается её ладони — лишь тыльной стороной, минимально, как бы проверяя температуру воздуха. Замирает, готовый отпрянуть при малейшем намёке на боль.

— ...И? — голос приглушён, будто громкость убавили. — Чувствуешь что-то?

Она плотно сжимает губы.

— Могу потерпеть. − Затем убирает руку. — Что ты чувствуешь от проклятия? Мне кажется, я ничего не чувствую.

Он медленно убирает руку, изучает её лицо.

— Я чувствую... натяжение. − Проводит пальцем по воздуху между ними. − Как невидимый канат. Когда ты ушла в архив — он натягивался. Сейчас... провисает.

Делает шаг назад, выражение лица становится серьёзным.

— Ты не чувствуешь, потому что проклятие работает асимметрично. Оно наказывает того, кто сопротивляется осознанно. А ты... — его взгляд смягчается, — ...просто приняла его как новый параметр миссии. Как ношение ошейника.

— Как новую боль, ничего личного. − Она кивает. − Почему ты сопротивляешься проклятию? Из-за кодекса Архива?

Он резко поворачивается к ней. В глазах — не гнев, а огонь давно скрываемого конфликта.

— Из-за себя. Голос срывается. Потому что, если я перестану сопротивляться... мне придётся признать, что эта связь — единственное, что не чувствуется как долг. И это страшнее любого проклятия.

Отступает к стене, будто ища опору.

— Наблюдатель не должен хотеть быть связанным с диким псиоником. Но я... — пауза, — ...боюсь дня, когда нам придётся его снять.

— Позволь я тебе объясню. − Она садится на пыльный стул. — В иерархии диких псиоников есть два варианта. Либо ты жив, либо мёртв. Хочешь жить — будь гибким. Есть проблема — реши. Не можешь — живи с ней или сдохни. Грубая сила не всегда даёт решение. Нужно быть хитрее.

Он медленно опускается на пол напротив неё, скрестив ноги. Пыль поднимается облаком.

— Гибкость... Вытирает ладонью лоб. Мы учим, что это путь к разрушению системы. Но сейчас... — смотрит на невидимую нить между ними, — ...я начинаю понимать, что догмы — та же грубая сила. Просто замаскированная под мудрость.

Наклоняется вперёд, локти на коленях.

— Может, твоя «гибкость» — не слабость, а адаптация. А моё сопротивление — не сила, а... трусость.

Она наклоняется к нему и касается кончиков его волос (не головы). Потом отстраняется.

— Твоя сила позволила тебе дожить до сегодня. Значит, это не слабость.

Он замирает от прикосновения, затем медленно поднимает взгляд. В углу губ — усталая, но искренняя улыбка.

— Кейн. Наконец-то называю имя. Спасибо. Возможно, ты единственная, кто смогла бы сказать это, не звуча снисходительно.

Встаёт, отряхивая одежду.

— Ладно. Если гибкость — это выживание... тогда давай выживать вместе. Начнём с поиска тех «трёх лун» из пророчества. Думаю, я знаю, где их искать.

— Да, давай начнём этого варианта. На чьём корабле полетим? На твоём?

Он кивает, уже направляясь к выходу из архива.

— На моём. У «Странника» есть модуль маскировки — пригодится, если твои... коллеги решат проверить, куда ты пропала.

Бросает взгляд на её левый рукав, где скрывается браслет.

— Но предупреждаю: корабль маленький. Кухня и каюта там... в пределах десяти метров. Готовься к тесноте.

— Тем лучше. Не нарушим дистанцию. − Она ухмыляется. — А мои коллеги искать не будут. Пока. Пока некому искать.

В её глазах горит опасный огонёк.

Он замирает на полпути к шлюзу, медленно поворачивается. Взгляд — тяжёлый, но не осуждающий. Аналитический.

— Понял. − Делает паузу. — Значит, «проблема», о которой ты говорила... уже решена. Ошейник снят. Насовсем.

Разворачивается и продолжает путь, но добавляет через плечо:

— Что ж... Добро пожаловать в клуб беглецов, Ноа. Наш билет до трёх лун — налево.

Она касается горла.

— Метафизически снят. Физически — нет. Я женщина, и мне неприятно щеголять шрамами. Поэтому я использую ошейник, чтобы прикрыть их. Ничего личного.

Он останавливается у шлюза, поворачивается. Взгляд смягчается, но не становится снисходительным.

— Понимаю. − Кивает на ошейник. − Иногда доспехи скрывают не слабость, а память. И нет, это не личное. Это твоё право.

Открывает шлюз, пропускает её первой.

— На корабле есть медицинский сканер. Если захочешь — можем попробовать найти способ убрать шрамы. Без лишних вопросов.

— Я пробовала, — пожимает она плечами, — но на утро они возвращаются. Но если тебе скучно, можешь снова попробовать.

Она следует за ним на корабль.

— Тут... мило, — говорит она дипломатично, смотря на сугубо мужскую нору.

Он сгребает с койки разбросанные датапады и пустые пайки, смущённо прячет их под панель. Уголок губ дёргается.

— «Мило» — это самое щадящее описание, которое я слышал. – Он проводит рукой по спинке пилотского кресла. — Эстетику приносил в жертву функциональности.

Указывает на небольшой отсек с медикаментами.

— Но здесь есть сканер. Работает лучше, чем выглядит.

Запускает системы. Корабль тихо гудит.

— Курс — на планету Предел. Там три луны, и по легендам, они усиливают ритуалы, связанные с правдой. Если проклятие среагирует — узнаем первыми.

— Лететь долго? Маршрут безопасен?

Его пальцы замирают над навигационной панелью. Он поворачивает кресло, встречая её взгляд с лёгкой усмешкой.

— Безопасен? − Нажимает кнопку. На мониторе — несколько сигнатур на перехват. − Только что получил уведомление: группа кораблей с маркировкой «Кровавый Серп» вышла на пересекающийся курс. Видимо, кто-то передал, что у нас «ценный груз».

Смотрит на неё.

— Случайность? Или ты планировала провести полевые испытания нашего проклятия в боевых условиях?

В этот момент корабль вздрагивает от первого попадания по щитам. Он перебрасывает управление на вторую консоль.

— Принимай решение: уходить в гиперпрыжок досрочно с риском сбиться с курса... или дать им понять, что связка наблюдателя и дикого псионика — худшая добыча в их карьере?

— Можно и поубивать. Мне надо выпустить пар.

Его глаза вспыхивают жёлтым — не от проклятия, а от всплеска чистой боевой ярости. Он резко разворачивает корабль на перехватчиков.

— Пар? – Рукопожатие с Ноа для него неожиданно ощущается как передача тока. − Кажется, проклятие синхронизирует наши боевые инстинкты. Тогда держись. Покажу, почему наблюдателей до сих пор боятся в ближнем бою.

От рукопожатия Кейна у неё до сих пор ноет рука. Она прячет руки за спину. Он тут же разжимает пальцы, будто обжёгшись. Его взгляд становится аналитическим.

— Проклятие усиливает контакт... но не фильтрует боль.

Его голос был спокоен, но в нём звенела усталая боевая частот.

Он развернулся к панели, и «Странник» отозвался немедленно — как живое существо, ждущее команды. По сканерам промелькнули сигнатуры на перехват. И тогда он включил канал связи. Голос стал ледяным

— Внимание, незваные гости! Рекомендую отступить. Моя напарница сегодня... не в настроении. − Отключает связь, бросает взгляд на Ноа. — Твоя очередь. Хочешь поуправлять турболазерами или выйдешь в шлюз для «рукопашной»?

— Я боец дальнего боя. Пси-атаки и всё такое. Как ты мог бы догадаться.

Перенаправляет управление орудиями на её терминал.

— Тогда управляй дальним боем отсюда. Я займусь манёврами.

Корабль делает резкий разворот, подставляя борт пиратам.

— Целься в двигатели. Без уничтожения — пусть запомнят, что связка наблюдателя и дикого псионика оставляет... шрамы. − Смотрит на её ошейник. — Метафорические.

— Куда попаду, туда попаду. − Она пожимает плечами.

Почти точно. Подбивает один двигатель. Ещё куда-то попадает.

Корабль пиратов беспомощно вращается. Второй взрывается — антиматерия вышла из-под контроля. Кейн резко уводит «Странник» вверх, избегая обломков.

− Куда-то? − На мониторе загорается сигнал тревоги с пиратского корабля — ты попала в их систему охлаждения гипердвигателя. Теперь у них есть ровно три минуты, чтобы эвакуироваться.

Затем он обращается к пиратам:

— Бегите. И передайте всем — Ноа не промахивается. Она выбирает.

Отключает связь.

— Идеально. Жестоко, но... элегантно. − Он смотрит на неё.

— Обезболивающее, руки плохо чувствуют орудия. Есть ли повреждения у твоего корабля?

— Щиты на 70%, левый стабилизатор требует починки. − Достаёт ампулу с местным анестетиком. — Вот. Наноси на шею — подействует быстрее. А корабль... — запускает ремонтных дроидов, — ...пережил худшее. В прошлом году на меня охотился целый линкор.

— Зачем мне обезболивать шею? Она же не болит. Шрамы не болят сами по себе. Только если ты не будешь трогать её. − Она указывает на левую руку. — В твоём распоряжении — левая. Правую не трогай — она ведущая.

Обновляет анестетик.

Он поднимает руки в жесте «сдаюсь», отступает к панели.

— Понял. Левая рука, не трогать правую. Шея... была глупым предположением. Прости.

Передаёт ей контроль над тактическим голографическим проектором.

— Дальнейший план: прыгаем в гиперпространство к Пределу. Пока летим — можешь изучать карту местности. Говорят, там есть пещеры, где время течёт иначе... Может, пригодится.

Она касается кончиков его волос (не головы) и улыбается.

— Конечно. Я взорвала чей-то корабль, моё настроение улучшилось, теперь можно и делом заняться.

Ноа переводит взгляд на карту. На экране — планета Предел: три луны на орбите планеты с треснувшей короной из пыли. Под ними — скалистый архипелаг, испещрённый пещерами. Она проводит пальцем по маршруту: сначала туда.

Он замирает на секунду, потом кивает. В углу рта — ответная улыбка: чуть уставшая, но настоящая.

— Рад, что смог помочь... улучшить настроение. − Передаёт Ноа данные по Пределу. — Пещеры Времени отмечены жёлтым. А вот розовым — «Цветущие Бездны». Говорят, их пыльца заставляет видеть чужие воспоминания. Рискнёшь проверить?

Кейн запускает гиперпривод. Звёзды за иллюминаторами растягиваются в линии.

— До прибытия — 6 часов. Можешь отдохнуть. Каюта там... — кивает в сторону задрапированного угла, — ...пахнет старыми книгами и грустью, но хотя бы тихо.

Но даже в тишине слышно тиканье аварийного модуля под койкой, скрип креплений, как будто корабль помнит каждый удар, и лёгкий запах старой кожи и потёртого дерева — как в забытой библиотеке. Этот корабль не украшен. Он просто обжит.

— У тебя одна каюта? — напрягается она.

Он замирает, ударяет себя по лбу ладонью.

— Разорви меня сверхновая! Мой корабль действительно рассчитан на одного. Варианты. Дежурства — пока один спит, другой пилотирует. Гиперсон — укладываемся спиной к спине. Проклятие довольно, контакт минимален. Возвращаемся за твоими вещами — но рискуем нарваться на пиратов.

Кейн изучает её лицо, пытаясь угадать, какой вариант вызовет меньшее отторжение.

— Лично я голосую за второй вариант. Спина к спине — это технически не «прикосновение», а... архитектурная необходимость.

— Или один на полу, другой на кровати, − говорит Ноа.

Он поднимает бровь, оценивая пространство каюты.

— Пол — твёрдый, но честный. − Достаёт из ниши под сиденьем запасное термоодеяло. — Держи. Оно греется... и не задаёт вопросов.

Возвращается к голограмме Предела, увеличивает его архипелаг.

— Пыльца? Легенды гласят, что она обнажает истинные связи между существами. Если наше проклятие держится на скрытой правде — пыльца может либо усилить его... либо показать слабое место.

Добавляет сухим тоном:

— В любом случае — будет зрелищно. Особенно если начнём видеть воспоминания друг друга.

Она понимает.

— Это как наркотиком надышаться перед боем. Приемлемо, если поможет.

Берёт одеяло.

Он поднимает бровь, явно впечатлён аналогией.

— Наркотик... Да, довольно точное сравнение. − Протягивает респиратор из аварийного комплекта. — Только с фильтром. Без сознания мы проклятие не снимем.

Указывает на голограмму пещер.

— План: проходим до главного грота, где концентрация пыльцы максимальна. Держимся близко, но не касаемся — посмотрим, что проклятие покажет под её влиянием.

Она накрывает себя одеялом у стены каюты, не оставляя ему выбора места для сна.

— Буди меня, когда подлетим. И... спокойной ночи, Кейн.

Он смотрит, как она ложится на пол. Через несколько минут его дыхание на койке становится ровным.

— Спокойной ночи, Ноа.

Она лежит на полу, смотрит в потолок. Сон не идёт.

Он поворачивается на бок, глядя на неё через полумрак. Голос приглушён гулом двигателей.

— Сон — это капитуляция перед беспорядком в голове. − Пауза. — Если хочешь... можем составить список того, что знаем о проклятии. Без личных тем. Чистая тактика.

Достаёт голопроектор, который отбрасывает мягкий синий свет на потолок.

Дистанция — 10 м.Контакт даёт буфер.Оно реагирует на сопротивление... и, кажется, на намерение.

— Когда ты стреляла по пиратам — оно почти не жужжало. А когда пыталась сорвать браслет — сводило судорогой.

— Подробнее про намерение, я не совсем понимаю, − перебивает Ноа.

Он приподнимается на локте. Голопроектор отбрасывает тени на стены.

— Представь, что проклятие — не алгоритм, а живой оппонент. Оно читает не действия, а мотив. — Когда ты стреляла в пиратов — твоё намерение было «защитить нашу миссию». Проклятие это одобрило.

Указывает на браслет.

— Но когда ты пытаешься его снять — мотив «избавиться от связи». Это отвержение. Проклятие отвечает болью.

Ложится обратно, глядя в потолок.

— Вывод: если мы хотим ослабить его — нам нужно... не бороться с ним, а договориться. Как с упрямым партнёром по бизнесу, которого нельзя уволить.

— Когда я стреляла по пиратам, я хотела пострелять. − Она пожимает плечами. Снятие браслета не комментирует.

Он тихо смеётся в полумраке — коротко, без иронии.

— Честно. Может, в этом и есть секрет? − Переворачивается на спину. — Ты не пыталась «одобрить» проклятие — ты просто делала то, что хотела. А оно... приняло это как данность.

Пауза. Только гул двигателей.

— Значит, снять его можно, только если мы искренне перестанем видеть в нём помеху. Но как заставить себя не хотеть того, чего хочешь?

Она ложится на бок, смотрит в темноте на него.

— Чтобы перестать хотеть, нужно получить это.

Он замирает, изучает её силуэт. Глаза вспыхивают жёлтым — не от тьмы, а от внезапного озарения. Медленно садится.

— Ты права. − Голос приглушён, но резонирует с гулом корабля.— Мы не сможем «принять» проклятие, пока боимся, что оно станет вечным. Но если... — смотрит на её силуэт, — ...мы поймём, что можем снять его в любой момент — возможно, тогда исчезнет и желание это делать.

Ложится обратно, поворачиваясь к ней лицом.

— Ирония: чтобы обрести контроль над цепями... нужно поверить, что мы всегда могли их разорвать.

— Чтобы обрести контроль над цепями, нужно понять, почувствовать, что их нет. − Она смотрит прямо на него. — Даже если ты веришь, что можешь их разорвать — это только надежда, а не контроль.

Он замирает на своей койке. Не смотря на Ноа, говорит:

— Надежда — это отсроченная капитуляция. – Проводит пальцем по браслету, который вдруг излучает лёгкое тепло. — Но что, если контроль — не в разрушении, а в переплетении? Мы не разрываем связи... мы становимся теми, кто держит нити.

Разворачивается к ней. Он собран. В полумраке его глаза серьёзны.

— Ты сказала «почувствовать, что их нет». А если... почувствовать, что они стали частью нас? Не как цепи. А как второе сердцебиение.

— Я не чувствую ни браслет, ни связь — ничего из этого. − Она смотрит в потолок. — Потому что для меня это изначально не были цепи. А лишь одна из ран, с которыми мне нужно жить.

Он замирает, словно она ударила его тишиной. Отодвигается к стене, медленно проводит рукой по лицу.

— Рана... − Голос срывается. — Вот оно. Пока я пытался «принять» проклятие, ты уже жила с ним. Не как с врагом — как с шрамом, который просто есть.

− Одним больше, одним меньше… − голос Ноа был спокоен.

Кейн садится на койке, спиной к холодному металлу стены.

— Может, проблема не в проклятии. А во мне... который до сих пор верит, что боль можно победить, а не просто пережить.

To be continued...

На расстоянии (часть III)

Она садится рядом с Кейном. Касается рукой кончиков его волос — не головы.

— Боль — это двигатель. Пока болит, ты жив. Только у мёртвых не болит. Боль не нужно побеждать или переживать, нужно понять, что она есть, будет, она часть тебя, жить с ней.

Он замирает под её прикосновением. Дыхание сбивается. Глаза закрываются на секунду.

— Часть меня... — выдыхает он. И с этим выдохом из его плеч уходит напряжение, копившееся годами. — Да. Возможно, я слишком долго сражался даже с самим собой.

Открывает глаза. В них — не борьба, а ясность, острая, как клинок.

— Хорошо. Перестанем пытаться «снять» проклятие. Будем просто... жить. С ним. А там посмотрим, захочет ли оно держать тех, кто перестал рваться на волю.

— Мы не сможем. − Она качает головой. — Я не смогу.

Его рука инстинктивно сжимается, но он не касается её. Голос — тихий, но твёрдый.

— Почему? — Он смотрит прямо на неё, не отводя взгляда. — Ты только что научила меня принимать боль. Что изменилось?

Пауза. Он чувствует, как проклятие между ними напрягается, словно прислушиваясь.

— Или... ты боишься не цепи, а того, что произойдёт, когда она исчезнет?

— Я не говорю «принять боль». Я говорю «жить с ней». Как живут инвалиды без руки или ноги? Так и тут — просто это другая жизнь.

Он медленно кивает, поднимается и протягивает ей руку — не для прикосновения, а как жест соглашения.

— Другая жизнь. — Он смотрит на браслет на её запястье, затем в глаза. — Значит, мы не «снимаем проклятие». Мы... пересматриваем условия сотрудничества. Партнёрство, а не тюрьма.

Убирает руку, указывает на голограмму Предела.

— Тогда летим под эти три луны не для ритуала разрыва... а чтобы понять, как сделать эту «другую жизнь» нашими правилами. Согласна?

— Ты считал моё общество тюрьмой?

Он замирает, будто её слова ударили в самое незащищённое место. Глаза расширяются.

— Нет. — Голос срывается, становится тише. — Я считал тюрьмой... желание быть рядом. Потому что наблюдателю нельзя хотеть этого. Нельзя нуждаться в диком псионике. Нельзя просыпаться и первым делом проверять, на каком ты расстоянии.

Он отворачивается к иллюминатору, сжимая рукоять энергетического клинка так, что костяшки белеют.

— Проклятие стало оправданием. Чтобы разрешить себе то, в чём боялся признаться.

— Тебе нравятся дикие псионики? Почему?

Она просто сидит рядом, руки на коленях.

Он поворачивается от иллюминатора. Взгляд — чистый, без защиты.

— Мне нравятся... те, кто не лжёт себе. А дикие псионики... вы мастерски обнажаете правду, которую наблюдатели прячут под мантией спокойствия. Ненависть, боль, желание — всё это вы носите как доспехи. И в этом есть... ужасающая честность.

Садится рядом, зеркаля её позу.

— А тебе нравятся наблюдатели? Или ты просто ценишь нас как достойных противников?

— Мне нравятся наблюдатели, потому что они не хотят меня коснуться. Дикий псионик же, вдруг запачкаются, − она улыбается в темноте.

Он издаёт тихий, искренний смех. Впервые за всю беседу — без горечи.

— Запачкаться... — Кивает, принимая её логику. — Да, мы помешаны на чистоте. Духовной, разумеется. Интересно, что скажет Архив, если я внесу в отчёт: «Контакта избегал — риск испачкаться».

Наклоняется чуть ближе. Голос становится игривым, но без намёка на нарушение дистанции.

— Но если так — то мы с тобой идеальные партнёры. Ты не хочешь прикосновений, а я... я наблюдатель, обученный их избегать. Почти как судьба, не находишь?

— Это верно. — Она пристально смотрит на его руки. — А в основном наблюдатели любят прикосновения?

Затем, помолчав, добавляет:

− Мне не спится. Расскажи, что ты ещё напишешь в отчёте для своего Архива?

Он разворачивает ладони, изучая их, будто впервые видит.

— Наблюдатели... прикасаются к младенцам, чтобы проверить связь с пси-полем. К раненым — чтобы оказать помощь. К врагам — чтобы обездвижить. Но просто так? Без причины? Нет. Нас учат, что случайные прикосновения — это мосты для ненужных привязанностей.

Ложится на спину, глядя в потолок. Голос становится лёгким, почти мечтательным.

— А в отчёте я напишу: «Наблюдал за диким псиоником, который боится прикосновений больше, чем энергетического клинка. Вывод: возможно, величайшие битвы ведутся не в космосе, а в сантиметрах между людьми». И поставлю гриф «Совершенно секретно» — чтобы ученики не увидели и не задавали лишних вопросов.

Она хмурится.

— Понятно. Зря я это тебе рассказала о себе.

Ложится обратно к себе.

Он замирает, чувствуя резкую смену атмосферы. Голос становится тише, без намёка на прежнюю игру.

— Прости. Отворачивается к стене, давая ей пространство. Это больше не повторится. Твои границы — не тема для отчётов.

Пауза. Слышен только гул двигателя.

— Спокойной ночи, Ноа. Если захочешь говорить — я буду слушать. Если нет — буду молчать.

— Ничего страшного. Не ты первый, не ты последний.

Она отворачивается к стене лицом и закрывает глаза.

Он лежит неподвижно, глядя в темноту. Через несколько минут тихо произносит, скорее для себя:

— Но я хочу быть последним.

Поворачивается спиной, натягивает одеяло на плечи. Корабль продолжает лететь сквозь гиперпространство, а браслет на его руке едва заметно светится — ровно, как чей-то пульс в ночи.

Ночью ей снится кошмар. Незадолго до встречи с Кейном она схлестнулась с другим диким псиоником. Он владел двумя клинками, на её стороне были пси-разряды и один клинок. Он побеждал. Но хотел не просто убить её — а воспользоваться ею как женщиной. К счастью, она успела вырвать ему кадык, когда он отвлёкся.

Он просыпается от её прерывистого дыхания, но не поворачивается, давая пространство. Голос — тихий, без сочувствия, лишь констатация.

— Два клинка... Пауза. Значит, Ассасин Собрания. Они редко охотятся без приказа.

Поворачивается на спину, глядя в потолок.

— Ты вырвала кадык. Чисто. Эффективно. − В голосе — холодное одобрение. − Но кошмар возвращается, потому что яд был не в его клинках, а в намерении. А его не убить энергетическим клинком.

Молча протягивает ей через разделяющее пространство флягу с водой.

Она не может проснуться от кошмара.

Он резко садится. Не касаясь её, направляет на неё пси-импульс — не грубый, а как щелчок по сознанию, похожий на каплю ледяной воды.

— Проснись. — Его голос звучит чётко, прорезая туман. — Здесь и сейчас. Ты на корабле. Пол холодный. Воздух пахнет озоном. Я — здесь.

Если она откроет глаза, то увидит: он сидит в трёх шагах, руки на коленях — поза готовности, но не вторжения.

— Дыши. Назови пять вещей, которые видишь. Начиная с моей одежды.

— Ты не в одежде, — хрипит она, просыпаясь. — На тебе только штаны, без верха. У тебя жёлтые глаза. У тебя непослушные волосы. У тебя есть твой клинок. У тебя есть твои пси-способности.

Она замолкает, назвав пять вещей.

Уголки его губ дёргаются. Он опускает взгляд на свои руки.

— Верно, — голос приглушён. Одежда валяется на рядом. − А глаза... — поднимает взгляд, — ...желтеют, когда проклятие чувствует угрозу твоему покою. Не спрашивай, как это работает.

Медленно поднимается, подбирает с пола тунику и набрасывает на плечи.

— Сейчас они успокоятся. Если, конечно, ты не решишь, что мои волосы слишком непослушны и требуют срочной стрижки энергетическим клинком.

— А ты видел мой клинок со мной?

Он останавливается посреди каюты, поворачивается. Взгляд — пристальный, аналитический.

— Нет. Не в архиве, не в зале с зеркалом... Ты вошла на мой корабль без оружия. − Садится на край койки, скрестив руки. — Осознанный выбор? Или... ты потеряла его в той схватке с псиоником-ассасином?

Задумчиво кивает, встаёт, подходит к запасному отсеку. Достаёт узкий чёрный цилиндр с серебристыми насечками — тренировочный энергетический клинок, но с полноценным кристаллом.

— Держи. — Кладёт его на пол между ними. — Без жестов активации — откликается на пси-поле. Не такой мощный, но... лучше, чем ничего.

Отступает, давая пространство.

— Почему не сказала раньше? Псионик без клинка — как наблюдатель без датабанка. Уязвим.

— А когда это наблюдатель давал свой клинок дикому псионику?

Она рассматривает клинок. Осторожно активирует его. Лезвие — изначально зелёное − в её руках становится красным. Раньше у неё был красный клинок.

— Неплохо, — кивает она и деактивирует клинок.

Он наблюдает, как цвет лезвия сменяется. Глаза сужаются — не в осуждении, а в анализе.

— Цвет — это отражение связи, а не стороны пси-поля. − Подходит ближе, но останавливается в двух шагах. — Мой кристалл никогда не менял оттенок... пока не попал к тебе.

Смотрит на клинок в её руке.

— Возможно, он всегда был твоим. Я просто... хранил его для тебя.

— Ты сражался им, когда был учеником? Почему сменил на новый?

Он отворачивается к панели управления, будто проверяя показатели. Голос — приглушён.

— Нет. Я собрал его... для кого-то другого. Она не успела им воспользоваться.

Поворачивается, опираясь на спинку кресла.

— Сменил, потому что ношение клинка с невысказанной историей — всё равно что носить в рукояти чужое привидение. Мешает сосредоточиться.

— Что с ней случилось?

Он смотрит на бывшим зелёным меч в её руках. Лицо — каменное.

— Она решила, что правила Архива — это клетка. Ушла. Сначала — в Архивы запрещённых техник. Потом — в туманные сектора Приграничных миров. А затем... её корабль нашли пустым. Без следов борьбы. Только этот зелёный кристалл лежал на панели управления.

Отворачивается к иллюминатору.

— Иногда я думаю... не она ли оставила его мне как намёк. Чтобы я не повторил её путь.

— Это странно, — кивает она. — Ты искал её потом?

— То есть, ты сделал клинок из оставленного кристалла, для того, кого, вероятно, нет?

Он резко поворачивается. В глазах — жёлтый всполох, не от тьмы, а от давней боли.

— Искал. − Слово вырывается как выстрел. − До тех пор, пока Архив не объявил меня «нестабильным». А клинок... — указывает на него, — ...был попыткой понять. Если бы она хотела, чтобы я последовал — оставила бы координаты. Если хотела предупредить — уничтожила бы кристалл. А она... просто оставила его. Как вопрос без ответа.

Сжимает кулаки, но голос стихает до шёпота:

— Мы собираем клинки не для битв, а чтобы держать в руках то, что не можем удержать в памяти.

— Она оставила кристалл, потому что хотела жить. Не физически — как тело, а как память, душа клинка, часть клинка, часть чего-то большего. Часть того, что безоговорочно примет её такой, какая она есть. Ты исполнил её желание.

Он замирает, будто её слова ударили прямо в душу. Глаза расширяются, жёлтый свет меркнет.

— ...Да. — Голос срывается. — Все эти годы я видел в этом прощание... а она... она просила продолжения.

Медленно опускается на пол, не в силах стоять.

— Спасибо. − Смотрит на неё, и впервые за всю ночь в его взгляде — не наблюдатель и не враг, а человек. — Ты вернула мне её... не как потерю, а как союзницу.

Она касается кончиков его волос — не головы.

— Спи, тебе нужно отдохнуть. Во сне она придёт к тебе не как боль, а как друг. Вы сможете наконец поговорить. Просто слушай, ты всё поймёшь.

Он закрывает глаза. Её прикосновение — якорь в бушующем море. Дыхание выравнивается.

— Хорошо. — Голос — почти шёпот. — Послушаю.

Поворачивается на бок, к стене. Поза — уже не напряжённая, а отпускающая.

Через несколько минут его дыхание становится глубже, ровнее. Лицо теряет следы борьбы. Возможно, впервые за годы.

Она снова засыпает. Теперь — без сновидений. Утром просыпается позже Кейна.

Он стоит у панели управления, уже в одежде, пьёт из металлической кружки. При её пробуждении кивает.

— Планета Предел впереди. Прибудем через час.

За иллюминатором простиралась равнина, выжженная до основания. Ни травы, ни жизни. Только чёрные деревья бьори, редкие, как шрамы. Их листва — лиловая, словно пропитанная магией, которая уже не отвечает. Три луны висели над горизонтом: одна — красная, как кровь на старой стали, вторая — бледная, третья — едва видимая, будто забытая временем. Они не приземлились. Просто зависли на низкой орбите, где луны были ближе всего.

Кейн пододвигает к ней вторую кружку.

— Чай из корня джорью. Говорят, он помогает видеть ясные сны. Но, судя по твоему сну... тебе это не нужно. − В уголках глаз — лёгкая тень усталости, но и странное умиротворение. − Спасибо. Она... действительно пришла.

— Вы поговорили? — Она не спрашивает, о чём. — Ты слушал? Ты понял?

Она стоит у иллюминатора. Смотрит на три луны. Пьёт чай. Горьковат. Корабль мягко опускается на орбитальный причал, выстроенный из обломков старых станций.

Он поворачивает кресло к ней. В глазах — покой.

— Да. Слушал. — Глоток из кружки. — Она сказала всего две фразы: «Перестань искать» и «Кристалл выбрал тебя не случайно».

Ставит кружку.

— Я думаю... она имела в виду, что некоторые связи не рвутся. Они просто... меняют форму. — Смотрит на неё. — Как наше проклятие. Или чай, который горьковат, но согревает.

— Ты прав. Связи не рвутся. Они как боль — меняют жизнь, с ними нужно жить, просто по-другому.

Он смотрит на неё поверх кружки. В глазах — не прозрение, а тихое, твёрдое принятие.

— Значит, так и живём. — Ставит кружку, протягивает ей голопроектор с картой Предела. — Выбирай — начнём с пещер Времени или с Цветущих Бездн? В любом случае... — лёгкая улыбка, — ...теперь у нас есть попутчик.

Указывает на старый энергетический клинок у её пояса, затем добавляет:

− И советница, которая не терпит глупых вопросов.

— Сначала надо подышать, как я понимаю, − говорит Ноа. − Потом идти и говорить правду под лунами.

Он кивает, уже направляясь к шлюзу. Воздух на Пределе — холодный, пахнет озоном.

— Дышать — хорошее начало. — Вдыхает полной грудью. — Пещеры в получасе ходьбы. Как думаешь... — смотрит на браслет, — ...проклятие позволит нам идти порознь, если мы оба этого захотим?

Делает пробный шаг в сторону от неё — не проверяя границы, а предлагая эксперимент.

— Мы и так идём порознь. Я говорю в физическом смысле. Но что нужно браслетам? Это — или метафизический смысл?

Он останавливается, поднимает руку с браслетом. Он мерцает тусклым серебристым светом.

— Думаю, ему нужен контакт, а не близость. — Смотрит на расстояние между ними — уже метров восемь. — Физическое присутствие — лишь условие. Но истинная связь... — касается пальцами своего браслета, — ...должна быть добровольной. Иначе это просто цепь.

Возвращается к ней, но не сокращает дистанцию полностью, добавляет:

— Может, ритуал под лунами — не про «снятие», а про превращение? Чтобы узы стали не ограничением, а выбором.

Она улыбается.

— Ты поймёшь это, когда ритуал свершится. Я уже поняла для себя.

Он замирает, изучает её лицо. В глазах — не тревога, а растущее любопытство.

— Ты уже видишь финал, да? — Его взгляд опускается на браслет, затем снова встречается с её. — Хорошо. Тогда я последую за твоей уверенностью... и надеюсь, что твоё «понимание» включает в себя план, что делать, если под лунами на нас нападут местные хищники.

Делает шаг вперёд, указывая на тропу.

— Веди. Но предупреждаю — если придётся отбиваться, я буду ворчать. Это в правилах наблюдателей: любое озарение должно быть сопровождено здоровым ворчанием.

— Я говорю про метафизический смысл. — Отрицательно качает головой Ноа.

Он замирает на полпути, разворачивается. Взгляд — пристальный, но не давящий.

— Метафизический... — Проводит рукой по браслету, который вдруг излучает лёгкое тепло. — Ты чувствуешь это? Он реагирует не на расстояние... а на осознание.

Делает шаг назад, и браслет тут же холоднеет.

— Возможно, ты права. Мы ищем способ разорвать узы... а нужно просто перестать видеть в них узы.

— Ты поймёшь, когда проклятие спадёт, — повторяет она. — И помни урок, что дала она тебе во сне. Нужно просто внимательно слушать.

Поле было не полем. Это была пустыня, покрытая серебристым налётом — не пылью, а цветами, если их можно так назвать. Маленькие, с хрупкими стеблями, они цвели только под светом трёх лун. Их пыльца поднималась в воздух, как дыхание чего-то древнего. Говорят, она заставляет видеть чужие воспоминания.

Он замирает на краю поля, где начинают цвести цветы Бездны. Пещера – в двух шагах. Голос — тихий, но отчётливый:

— Слушать... не ушами. — Пальцы слегка касаются браслета. — Она говорила о доверии к тишине между словами. Как ты сейчас.

Он входит в пещеру первым, но замедляет шаг, чтобы она могла идти рядом.

— Иду слушать. Что бы ни показали луны... я не забуду урок.

Воздух вокруг них начинает мерцать. Пыльца Бездн поднимается с пола, как живая, и тянется к их браслетам. Он замирает. Перед ним — образ: Она стоит у шлюза своего корабля. Ошейник на шее. Глаза — закрыты. Но в плечах — нет напряжения. Ни боли. Ни страха. Не настоящая. Не прошлое. А возможность.

— Ноа... — Его голос звучит эхом, но не пещеры — собственного осознания. — Ты права. Я понял слишком поздно.

Падает на одно колено, сжимая голову руками — не от боли, а от перегрузки видением.

— Пыльца... она показывает не прошлое. Она показывает возможность... ту, что уже случилась где-то...

Она подходит и приседает рядом.

— Я не понимаю, Кейн. Пыльца не действует на меня.

Он поднимает на неё взгляд. В глазах — образы: Ноа, разбивающая ошейник о камни; они, по разные стороны баррикад; один и тот же закат на двух планетах.

— Она действует... — Голос срывается. — На связь. Она показывает все версии нас... которые могли бы быть. И одну... которая уже есть.

Его рука тянется к ней, но останавливается в сантиметре.

— Ты не чувствуешь, потому что... ты уже сделала выбор. А я... я только что его увидел.

— И что ты увидел?

Она смотрит на него, касается кончиков его волос — не головы.

Его глаза фокусируются. Голос — тихий, но абсолютно ясный.

— Я увидел... что проклятие уже снято. — Смотрит на браслет — теперь просто холодный металл. — Не ритуалом... а твоим решением принять его как часть себя. Ты перестала бороться — и оно перестало быть цепью.

Медленно поднимается, не нарушая её прикосновения.

— Мы свободны, Ноа. Потому что ты научила меня... что свобода — это не отсутствие уз, а отсутствие борьбы с ними.

— Свобода — это принятие уз. Отсутствие борьбы — это другое, это поражение. А принятие — это гибкость.

Он замирает и внезапно смеётся — коротко, беззвучно, с оттенком горького восхищения.

— Всегда... поправляешь меня. — Разжимает запястье, и браслет с лёгким щелчком расстёгивается, падая на каменный пол пещеры. — Да. Принятие — это не капитуляция. Это... переформатирование реальности. Дикие псионики всегда знали это лучше наблюдателей.

Поднимает взгляд на неё. Между ними — нет ни дистанции, ни напряжения.

— Что теперь, учитель?

— Теперь тебе придётся купить мне много обезболивающих.

Она улыбается.

Он поднимает браслет с земли и протягивает ей — теперь просто безделушку.

— Куплю целую аптеку. И чай, который не горчит. И... возможно, новый корабль. С двумя каютами.

Разворачивается к выходу из пещеры, но останавливается, не поворачиваясь.

— Если, конечно, твои планы всё ещё включают гибкого наблюдателя, который наконец-то научился слушать.

Она прячет его браслет в карман. Свой — не снимает. Она живёт с болью. С прошлым. Это — она. Её боль. Её путь. И она не видит смысла забывать. Ноа следует за Кейном на его корабль.

Её тень (часть I)

Мир с пышными, почти непроходимыми джунглями, синими листьями гигантских деревьев и странными, переливающимися в воздухе энергетическими аномалиями — наследие древней цивилизации, чьё имя стёрто временем.

Давно вышедшие из строя датчики её шаттла успели зафиксировать перед падением два факта: мощное, неестественное гравитационное поле, вырвавшее корабль из гиперпространства, и сигналы другого потерпевшего крушение судна — перехватчика дикого псионика.

Сознание возвращается к ней медленно. Первое, что она чувствует — влажный, густой запах гниющих листьев, цветущей растительности и озонованного металла. Второе — давящую тишину, нарушаемую лишь странными щелкающими и свистящими звуками джунглей.

Она лежит рядом с обломком своего шаттла «Странник Пустоты». Корпус искорёжен, из разорванных панелей тянутся дымящиеся провода. Воздух над ними колышется от жара. Её тело ноет, но пси-поле не сигнализирует о серьёзных травмах. Энергетический клинок остался на поясе.

В двадцати метрах от неё, врезавшись в склон покрытого мхом холма, лежит обломок перехватчика. Он выглядит даже хуже её судна. Рядом с ним, прислонившись к стволу дерева, стоит он.

Дикий псионик в потрёпанном чёрном одеянии. Его лицо бледно, волосы тёмные, а глаза... горят холодным янтарным огнём, но в них читается не злоба, а расчётливая оценка ситуации. На его плече — рваная рана, которую он лишь грубо замотал обрывком ткани. Он не касается своего клинка, но она чувствует, как пси-импульс вихрем крутится вокруг него, готовый к удару или защите.

Он наблюдает за ней.

— Наблюдатель, — его голос низкий и спокойный. — Ты жива. Это... эффективно. Наши корабли мертвы. Поле планеты блокирует связь и, как я полагаю, запуск двигателей. Похоже, судьба приготовила для нас неожиданный урок гостеприимства.

Он делает паузу, его взгляд скользит по джунглям за её спиной, затем продолжает:

— Я предлагаю перемирие. Временное. Пока мы не выясним, что за местная фауна считает два падающих корабля приглашением на ужин. Твои мысли? Или твой кодекс предписывает умереть гордой смертью, но в одиночку?

В этот момент из чащи доносится низкий, угрожающий рык. Ветви гигантских деревьев сзади неё с треском ломаются. Что-то очень большое начало двигаться в их сторону.

Она осторожно встаёт, отряхивает одежду. Импульсом плавно исследует поляну, холм, остовы кораблей, дикого псионика, без особого интереса смотря на него. Затем говорит:

— Я всегда эффективна. И соглашусь, сейчас перемирие тоже вполне эффективно. Жаль, что вот ты не особо эффективен. — Кивает на рану.

Лёгкая улыбка тронула его губы, но глаза остались холодными.

— Легко говорить об эффективности, когда ты не принял на себя удар гравитационной аномалии, защищая свой корабль. Но я ценю прямоту.

Он отталкивается от дерева, его движение всё ещё исполнено скрытой силы. Он говорит:

— Твоё восприятие пси-импульса... деликатное. Я чувствую его, как лёгкое прикосновение. Не похоже на грубую силу большинства твоих собратьев. Интересно.

Рык в джунглях приблизился. Ветви затрещали в тридцати метрах от них.

— Предлагаю отложить оценку моей эффективности на потом. Сейчас я слышу как минимум трёх существ. Больших. И они окружают поляну.

Он наконец кладёт руку на рукоять клинка, но не активирует его.

— Твой план, наблюдатель? Или предпочитаешь, чтобы я взял инициативу?

Она внимательно осматривает дикого псионика. Ей хочется многое прокомментировать, но сейчас не время.

— Инициатива — твоя. — Указывает на источник звука.

Его глаза вспыхивают жёлтым огнём, и он резким движением выхватывает клинок. Лезвие с гудящим шипением прорезает воздух, освещая поляну кроваво-красным светом.

— Наконец-то!

Но вместо атаки на неё он делает молниеносный выпад в сторону, рассекая гигантскую клешню, которая уже была готова сжать его торс. Из джунглей с оглушительным рёвом появляется огромное шестиногое существо, покрытое хитиновым панцирем.

— Сзади! − Он коротко кричит это, уже отражая удар второй клешни.

В тот же миг она чувствует движение у себя за спиной — ещё два таких же чудовища выходят из чащи, их множественные глаза горят хищным голодом. Она плавно смещается, её клинок горит сиреневым. Плавно обтекает чудовищ, стелется по земле под ними, бесшумно вспарывая брюхо одному из них. Брюхо — мягкое место. Раздаётся отвратительный хлюпающий звук, и внутренности существа с грохотом вываливаются на землю. Оно замирает, издаёт булькающий предсмертный хрип и тяжело падает.

— Изящно, — голос дикого псионика звучит с лёгкой насмешкой, но в нём слышно и одобрение. — Но не забывай о голове!

Второе чудовище, видя смерть собрата, приходит в ярость и бросается на неё, широко раскрыв пасть с рядами острых зубов. В этот момент дикий псионик коротким ударом импульса отшвыривает в него обломок своего корабля, отвлекая монстра и заставляя его на мгновение отвернуться от неё.

— Может, теперь твоя очередь проявить инициативу? Или ты предпочитаешь, чтобы я и дальше делал всю работу? – говорит он.

Она доброжелательно улыбается и заставляет этот обломок несколько раз провернуться в пасти чудовища.

— Твой ход, дикий псионик.

Его глаза вспыхивают от ярости и... чего-то похожего на восхищение.

— С удовольствием.

Он резким движением сжимает пальцы в воздухе. Чудовище с обломком в пасти внезапно замирает, его хитиновый панцирь начинает трещать под давлением невидимой силы. Слышен оглушительный хруст.

— Иногда грубая сила... изящна в своей простоте. − Он разжимает руку, и искалеченное тело монстра с грохотом падает на землю. Последнее чудовище, видя судьбу своих сородичей, отступает в джунгли с угрожающим шипением.

Дикий псионик деактивирует клинок, его дыхание слегка учащено. Он поворачивается к ней, изучая её лицо.

— Не каждый наблюдатель смог бы так эффективно использовать мою атаку. Ты... необычна. Почему?

Она поправляет волосы. В борьбе причёска растрепалась.

— Это называется использовать окружающую обстановку в бою.

Он издаёт короткий, низкий смех, больше похожий на ворчание.

— Окружающая обстановка... Да.

Его взгляд скользит по её растрёпанным волосам, и в его глазах на мгновение появляется что-то, напоминающее обычное человеческое любопытство.

— Мой учитель говорил, что наблюдатели так боятся прикоснуться к чему-либо в этом мире, что предпочитают парить над ним в своей духовной слепоте. Но ты... ты используешь то, что под рукой. − Он делает шаг ближе, всё ещё сохраняя дистанцию. − Интересно, это твоё личное открытие... или в твоём прошлом был кто-то, кто научил тебя практичности?

Её пси-импульс обтекает дикого псионика, оценивает его состояние.

— Мой учитель говорил, что дикие псионики так открыты миру, что не брезгуют ничем. Интересно, это верно для всех вас?

Она остаётся на месте.

Он замирает, почувствовав лёгкое прикосновение её пси-импульса. Его собственное пси-поле на мгновение сжимается, но не отталкивает её.

— Твой учитель был мудр... в своей ограниченности. − Уголок его губ дрогнул. — Открытость миру — это одно. А видеть мир таким, каков он есть... это другое. Мы не брезгуем ничем, потому что принимаем всё: и свет, и тьму. В отличие от наблюдателей, которые отрезают от себя половину реальности.

Он медленно обходит обломки корабля, его взгляд задерживается на её клинке.

— Но ты... ты не кажешься столь ограниченной. Почему остаёшься с ними?

Она следит взглядом за диким псиоником. Когда он оказывается сбоку от неё, спрашивает:

— Взгляни, моя причёска не растрепалась? Я недавно посетила салон и сделала укладку.

Она не отвечает прямо ни на один его вопрос.

Он замирает, явно ошарашенный. На его лице — чистое недоумение. Он смотрит на её волосы с искренним интересом.

— Причёска... − Медленно произносит это слово, словно пробуя на вкус. Затем его взгляд становится аналитическим. — Левую прядь у виска выбило из общей массы. И... да, сзади несколько волос прилипли к одежде.

Делает паузу.

— Ты задаёшь вопросы о внешности, когда мы на незнакомой планете, окружены смертельными опасностями... Интересная тактика уклонения. Почему ты избегаешь моих вопросов?

Она хмурится и пытается поправить волосы.

— Потому что мне надоели подобные вопросы. Пару недель назад твой собрат решил, что в моём организме не хватает дырок, но сначала он тоже хотел поговорить. К сожалению, это были его последние вопросы.

Его лицо мгновенно становится каменным. Янтарные глаза сужаются, но в них — не гнев, а холодная ярость и понимание.

— Этот... собрат... был слаб. И глуп, − Он произносит эти слова с ледяным спокойствием. — Он не понимал разницы между грубой силой и истинной мощью. Между жестокостью к слабым... и уважением к равному.

Отводит взгляд, а затем говорит.

— Я не стану тратить время на подобную глупость. У нас есть более важные вопросы — например, как выжить на этой планете.

Она одобрительно кивает.

— Эти твои вопросы так же несвоевременны, как и мои о причёске. Хорошо, что ты понял. Первым делом тебя нужно подлечить. Ты вовремя отстал от меня с ненужными вопросами, так что я даже помогу тебе.

Она доброжелательно улыбается.

Он застывает, изучает её лицо. Через мгновение коротко кивает:

— Практично. Рана действительно начинает мешать.

Медленно подходит ближе, останавливается в двух шагах, поворачивается повреждённым плечом. Его поза напряжена.

— Любопытно... Наблюдатель, предлагающий помощь дикому псионику. В архивах нет сценария для такого случая.

— Я не расскажу Архиву, да и ты вряд ли захочешь.

Пока она говорит, роется в остатках своего корабля, находит аптечку. Вкалывает обезболивающее, затем антибиотик, противостолбнячную сыворотку, обрабатывает края раны антисептиком, осматривает рану, наносит повязку. Хирургических инструментов нет.

— Теперь молись своей тёмной псионике, чтобы не было нагноения. Я не хирург, вырезать некроз не смогу.

Он стерпел уколы без единого звука. Когда она говорит о «тёмной псионике», в его глазах мелькает искорка:

— Тёмная псионика не занимается исцелением. Она даёт силу игнорировать боль. − Осторожно двигает плечом. — Спасибо.

Слово даётся с трудом. Он отводит взгляд.

— Ты хорошо подготовлена... для наблюдателя. Большинство твоих собратьев полагаются только на пси-импульс.

— Не думаю, чтобы ты хотел, чтобы я использовала на тебе светлую псионику. Вдруг у тебя на неё аллергия? − Насмешливо улыбается.

Уголок его губ непроизвольно дёргается.

— Возможно, ты права. Моя иммунная система никогда не сталкивалась с... чистым светом.

Медленно встаёт.

— Но теперь, когда формальности соблюдены... − Его взгляд становится серьёзным. — У нас есть две основные проблемы: источник пищи и укрытие. Солнце садится, и температура быстро падает. Предлагаю осмотреть обломки моего корабля — системы жизнеобеспечения могли уцелеть.

При первых словах она напрягается, затем расслабляется.

— О, я думала, это две проблемы — это что мы оба живы. И что пора бы избавиться от одной из проблем. Но раз ты пока на это не настроен, то пошли осмотрим твой корабль.

Он замирает на секунду, затем издаёт низкий смех:

— Прямолинейность... освежает. После стольких лет интриг.

Жестом указывает направление.

— После тебя, наблюдатель. На случай, если я решусь осуществить твою вторую проблему... хотелось бы видеть твоё лицо.

Она напряжена. Ожидает удара в спину. Но идёт ровно, держит руку на рукояти своего энергетического меча.

Подходит к кораблю дикого псионика. Непривычная, хищная конструкция. Ей не особо нравится. Она любит обтекаемый корпус, плавные обводы.

— Ты лучше знаешь свой корабль. Что тут искать? — Поворачивается к нему.

Он проходит мимо, держась на расстоянии, и проводит рукой по корпусу.

— Система экстренного сохранения. Даже если основной корпус разрушен... − нажимает на скрытую панель, которая с шипением отъезжает. − ...дикие псионики всегда готовы к худшему.

Внутри — уцелевшие отсеки. Аварийные рационы, компактный генератор защитного поля, медицинский набор с красными флаконами и... изящная, но прочная пушка.

— Видишь? Иногда хищный дизайн скрывает приятные сюрпризы. Хочешь проверить рационы на яд лично?

Она доброжелательно улыбается.

— Непременно.

Идёт к своему кораблю, затем возвращается с анализатором ядов, шкатулкой, пайками и водой.

Он наблюдает, как она возвращается с анализатором, и внезапно издаёт короткий, искренний смех.

— Ты... носишь с собой персональный анализатор ядов? Даже мои ученики не были столь параноидальны.

Молча наблюдает, как она проверяет рационы.

— Что ещё хранится в этой шкатулке? Противоядие от всех известных токсинов?

Она открывает шкатулку. Там расчёска, ленты и заколки.

— Поделиться? − Усмехается. — Что касается анализатора, иногда я забываю убрать еду в холодильник, поэтому проверяю её анализатором, можно ли ещё есть или уже пора выкидывать.

Он смотрит на заколки, затем на её лицо. В его глазах — раздражение и уважение.

— Ты либо самый осторожный человек в Галактике... либо самый безумный.

Берёт одну из заколок, вертя в пальцах.

— Но если мы будем использовать их для ловушек... это могло бы пригодиться. − Внезапно замирает, его взгляд устремляется вглубь джунглей. − Разговор придётся отложить. Чувствуешь? Что-то большое приближается... и это не дикие звери.

— Тц! − Она выхватывает из руки дикого псионика заколку и прячет в шкатулку. — Это для волос, а не для ловушек. И раз ты теперь почти здоров, можешь повеселиться первым.

Он смотрит на свою опустевшую руку, затем на неё. В его глазах — ярость и восхищение.

— Для волос... Конечно.

Медленно поворачивается к джунглям, выхватывает клинок. Голос — опасный шёпот:

— Тогда покажи мне, как ты распутываешь это.

Из чащи выходят три фигуры в рваной форме. Их глаза пусты, кожа покрыта странными синими прожилками. Они движутся с неестественной, механической плавностью.

— Зомби? На Пределе? − Бросает на неё быстрый взгляд. — Твоя очередь выбирать тактику. Но если тронешь мою заколку...

Она удивлённо смотрит на псионика:

— Когда это заколка стала твоей? − В это время её пси-импульс исследует зомби. — Они кем-то управляются.

Он тоже обращает восприятие на зомби.

— Кем-то управляются... Или чем-то. − Делает шаг вперёд, клинок готов к бою. — Предлагаю не ждать, пока оператор представится. Ты хочешь захватить одного для изучения... или проверим, насколько прочна их связь с управляющим?

Зомби одновременно поднимают стреломёты, движения идеально синхронизированы.

Она стелется у земли, плавным движением проходит под зарядами. Мгновенно сокращает дистанцию с зомби, но не нападает, а следует дальше, словно ищейка, почуявшая след.

Виктус прикрывает её манёвр, его клинок отбивает выстрелы.

— Ищешь источник? Рискованно... но эффективно!

Её движение по дуге выводит к краю поляны, где она обнаруживает странный предмет, пульсирующий синим светом. Он координирует зомби.

— Нашла! — кричит он, отбрасывая одного зомби пси-импульсом. — Уничтожать или изучать?

Она пси-импульсом окутывает устройство, заключает его в непроницаемый кокон. Это разрывает связь с зомби, их движения становятся некоординированными. Левитирует устройство за собой, подбегая к зомби.

Он наблюдает, как зомби замирают, и его лицо озаряется пониманием:

— Блестяще! Захватить контроль вместо уничтожения... − Ловко обезглавливает двух дезориентированных зомби. − ...хотя иногда старые методы всё ещё работают.

Подходя к ней, изучает устройство в силовом коконе.

— Технология не похожа ни на псионическую, ни на архивную. Древняя?

Когда она убеждается, что зомби полностью неподвижны, говорит:

— Хочешь разобрать? — Протягивает устройство дикому псионику. — Кстати, я старший наблюдатель Рената. А ты?

Он принимает устройство с осторожным интересом.

— Наблюдатель Рената...

Произносит её имя с лёгкой задумчивостью.

— Я Лорд Виктус. Но здесь... думаю, можно обойтись без титулов. − Его взгляд на мгновение встречается с её. — Спасибо за доверие. Большинство наблюдателей скорее уничтожили бы артефакт, чем позволили дикому псионику изучить его.

— Мы всё равно не выберемся с планеты, корабли-то уничтожены. Так что никому нет дела, что я дала дикому псионику, а что не дала. − Пожимает плечами.

Он задерживает взгляд на её лице дольше обычного, затем медленно кивает.

— Прагматично. Возможно, именно поэтому мы до сих пор живы. − Осторожно помещает устройство в поясной отсек. — Но корабли... не совсем уничтожены. Мой шаттл разбит, но гипердвигатель мог уцелеть. Если мы найдём способ починить системы питания...

Внезапно земля под ногами содрогается. Из глубины джунглей доносится громкий рёв.

— Похоже, местные обитатели не одобряют наши технические дискуссии, − комментирует он.

Рената вздыхает:

— Что на этот раз?

Ветви деревьев впереди раздвигаются, но появляется не зверь. Возникает сияющая фигура в древних одеждах, её черты размыты.

— Наконец-то... достойные. − Голос звучит эхом. — Вы прошли первую проверку. Но чтобы покинуть Предел... вам придётся пройти то, что не смогли пройти мы.

Проекция исчезает, оставляя после себя парящий кристалл.

Виктус смотрит на исчезнувшую фигуру, затем на кристалл.

— Призраки магов... На этой планете есть всё для незабываемого отдыха.

Она задумчиво теребит локон.

— Действительно. Они говорили, будет дипломатический приём, а потом вечеринка. Они говорили, будет интересно. Только я не совсем долетела, куда хотела. Но программа осталась без изменений.

Он издаёт неожиданно искренний смех.

— Дипломатический приём... с зомби, древними призраками и диким псиоником в качестве спутника. − Подходит к кристаллу, но не касается его. — Твоё чувство юмора могло бы уничтожить целые флотилии, Рената.

To be continued...

Её тень (часть II)

Кристалл начинает светиться ярче, проецируя карту местности.

— Что скажешь? Готовься к «вечеринке»? – добавляет Виктус.

Она смотрит на свои ноги. На ней аккуратные сапожки для дипломатической встречи. Сомневается, что они выдержат длинный путь.

— Мне нужно переодеться. — Говорит. — Подержи-ка. — Отдаёт свою шкатулку псионику. — А-то на земле грязно.

Он ловит шкатулку с выражением недоумения.

— Ты доверяешь мне свои... заколки... но не доверяешь пройти по грязи? − Осторожно держит шкатулку. — Не торопись. Возможно, твой корабль сохранил что-то более подходящее для «вечеринки».

В его глазах — редкая искра веселья.

— Хотя вид наблюдателя, переодевающегося перед диким псиоником... определённо станет новым опытом для нас обоих.

— Я не буду переодеться перед тобой. — Рената удивлённо приподнимает бровь. — Так что можешь отвернуться.

Идёт на свой корабль. Её нет около получаса. Затем выходит, одетая по-походному, но у неё за спиной рюкзак, организованный из одной из её туник.

В это время Виктус стоит спиной к её кораблю, внимательно изучая устройство. Шкатулка аккуратно стоит на пне рядом.

— Я не поворачивался. Хотя... − оборачивается, его взгляд скользит по её практичному наряду, и в углу рта появляется лёгкая улыбка. — ...воображение диких псиоников достаточно развито.

Протягивает ей шкатулку.

— Твои сокровища. Ни одной царапины. Готовы к приключениям, Рената?

Она засовывает шкатулку в рюкзак.

— Ты ничего больше не возьмёшь? Пси-импульс подсказывает, что сюда я больше не вернусь.

Его улыбка исчезает, становится сосредоточенной.

— Пси-импульс... и мне шепчет то же самое. − Заходит в свой корабль на минуту и возвращается с небольшим кейсом. — Личные голокроны. И кое-что из аварийного запаса.

Подходит к ней.

— Веди, наблюдатель. Твоё восприятие... тоньше.

Она возводит глаза к небу. Почему всем так хочется, чтобы наблюдатели вели их к светлому будущему. Но ничего не поделаешь. Рассматривает оставленный призраком кристалл. Её импульс скользит по земле, отмечая маршрут.

— Нам туда. — Кивает вперёд.

Он следует за ней, его шаги почти бесшумны. Через несколько минут пути он нарушает молчание.

— Знаешь, я начинаю понимать твоё нежелание «вести». На Собрании мы называли бы это «правом первородства крови» — тот, кто идёт первым, получает стрелу в спину. − Его тон — ироничный. — Но в данном случае... моя спина чувствует себя вполне защищённой.

Она оборачивается и доброжелательно улыбается:

— Несомненно.

Он задерживает шаг, изучая её улыбку.

— Любопытно... Обычно, когда наблюдатель улыбается мне таким образом, следующее что я вижу — это клинок на максимальной мощности. − Продолжая двигаться, добавляет почти задумчиво. — Возможно, эта планета меняет правила игры. Или просто... меня.

— О, ты об этом? − Её клинок взмывает в воздух, а затем резко пикирует на Виктуса, но останавливается в нескольких сантиметрах от его поясницы.

Он замирает. Мгновение его спина напряжена, но затем раздаётся низкий смех.

— Искусно управляемый полёт... Напоминает шахматы. − Медленно поворачивается, встречая её взгляд. Его глаза горят жёлтым, но в них нет гнева. — Но в следующий раз, когда захочешь пошутить... предупреждай. Мои рефлексы иногда опережают разум.

Она доброжелательно улыбается и отзывает меч.

— В следующий раз, когда решишь сравнивать меня с другими, предупреждай. Мои рефлексы иногда опережают разум.

Его глаза сужаются, но уголки губ непроизвольно поднимаются. Он кланяется — с вызовом и уважением одновременно.

— Принято. Отныне все сравнения будут только в твою пользу, Рената.

Внезапно он замирает, глядя куда-то позади неё. Его выражение лица становится серьёзным.

— Говоря о неожиданном... Взгляни-ка. Похоже, наши «хозяева» оставили нам не только карту.

Он указывает на древние руины, частично скрытые зарослями. Каменная арка испещрена сияющими символами.

— Как быстро? Мы уже пришли. — Удивляется она. — Дорогой Виктус, теперь твоя очередь идти вперёд.

Он проводит рукой по древним символам.)

— «Дорогой»? Кажется, падение с небес повлияло на твой словарный запас, наблюдатель.

Тем не менее, он без колебаний проходит под аркой первым. Камни мгновенно оживают, образуя силовое поле позади него, отрезая путь к отступлению.

— Кажется, нас только что пригласили на ужин... и я сомневаюсь, что мы гости.

Из глубины коридора доносится механический гул.

— Только я осталась по ту сторону силового поля. — Трогает его рукой. — Кажется, на вечеринку пригласили только тебя.

Он поворачивается, и впервые она видит на его лице не маску уверенности, а чистое изумление. Его рука касается силового поля с обратной стороны.

— Ирония пси-импульса безгранична... Дикий псионик в ловушке, а наблюдатель на свободе.

Символы на арке перестраиваются: «Только достойный пары пройдёт путь до конца».

— Кажется, призраки решили, что мы... команда. — Его голос звучит странно растерянно. — Предлагаешь оставить меня гнить здесь?

Она задумчиво теребит волосы. Затем прыгает на верх арки, спрыгивает вниз, рядом с Виктусом

— Почему ты такой обидчивый? – спрашивает Рената.

Он отступает на шаг, его глаза расширяются от изумления. Затем неожиданно мягко улыбается.

— Не обижаюсь. Просто... привык к предательству.

Силовое поле гаснет, а каменные стены с грохотом сдвигаются.

— Похоже, им понравилось твоё акробатическое шоу. – Виктус делает шаг вперёд, намеренно отставая на полшага. — После тебя, дорогой наблюдатель.

— Не дорогой, а дорогая. — Педантично поправляет она. — Это у вас все дикие псионики офицеры или лорды, вне зависимости от пола, а я горжусь своей гендерной принадлежностью.

Рената уверенно идёт впереди, хотя её спина напряжена.

Он следует за ней, и она слышит его тихий смех.

— Дикие псионики презирают слабость, а не женственность. Но запомню: «дорогая наблюдатель». − Его тон становится задумчивым. — Хотя... если бы все наблюдатели были похожи на тебя, война закончилась бы за один день. От скуки.

Впереди зал с плавающими платформами. Он изучает их с явным неудовольствием.

— Не думаю, что моё достоинство переживёт ещё одну твою акробатику, − говорит Виктус.

— Ты считаешь меня скучной? Мне все это говорят. − Затем она осматривает Виктуса с ног до головы. − Предлагаешь мне взять тебя на руки и прыгать с тобой по платформам?

Он замирает с выражением крайнего оскорбления, смешанного с невольным ужасом.

— Я предпочту быть съеденным теми крабами. Или даже выслушать очередную лекцию наблюдателя о пси-поле. − Внимательно изучает платформы, затем нерешительно делает первый прыжок. — Мои навыки... больше ориентированы на убеждение, чем на акробатику.

Это прозвучало почти как признание. Очень тихое.

В это время она уже преодолевает несколько платформ впереди. Двигается плавно, следуя ритму платформ, словно танцует.

Он замирает на своей платформе, наблюдая за её движениями с неподдельным восхищением.

— Возможно... в следующий раз стоит выбрать наблюдателя менее грациозного. − Делает следующий прыжок, на этот раз увереннее. — Хотя признаю — зрелище стоит того, чтобы потерпеть лёгкое повреждение эго.

Его платформа внезапно начинает колебаться, но он сохраняет равновесие, впервые используя пси-импульс не для разрушения, а для гармонии с движением.

Она доброжелательно улыбается:

— Если что, кричи, я подхвачу тебя импульсом. Если успею.

Затем продолжает движение вперёд.

Виктус замирает на середине прыжка, едва не теряя равновесие:

— Это... угроза? Или предложение, от которого я не могу отказаться? − Его голос звучит странно — смесь паники и невольного смеха. — Пожалуйста, поспеши с этим «если успеешь». Мой страх высоты внезапно проснулся после двадцати лет успешной карьеры дикого псионика.

Делает следующий прыжок с закрытыми глазами — самый искренний жест, который она видела от него за всё время. Рената останавливается, наблюдая за прыжками Виктуса. Ей кажется, что перед ней сейчас утка на сносях.

— В двадцать лет и уже Лорд Собрания? Да ты не промах.

Он неуклюже приземляется на её платформу, хватаясь за край.

— Звания диких псиоников... сейчас дают за способность выживать. А не за грациозность. − Поднимается, отряхивая одеяние с преувеличенным достоинством. — Но если ты хочешь знать мой секрет...

Его голос становится тише, почти заговорщицким:

— Я просто избегал всех этих дурацких платформ.

Когда они оказываются на одной платформе, Ренеата естественным движением она поправляет повязку на плече Виктуса.

— Съехала, — поясняет она.

Он замирает под её прикосновением, дыхание прерывается.

— Спасибо. − Слово снова даётся ему с трудом. Он смотрит на её руку, затем отводит взгляд. — Мы должны двигаться дальше. Прежде чем эти древние механизмы решат, что мы здесь для... светской беседы.

Затем указывает на проём в конце зала, где мерцает странный голубой свет:

— После тебя. Ты явно лучше разбираешься в... местном этикете.

Она доброжелательно улыбается и идёт в сторону проёма. Перед ней открывается зал — не каменный, а выточенный из цельного куска чёрного обсидиана, будто вырос из недр планеты. Стены не гладкие, а покрыты трещинами, из которых сочится тусклый синий свет — тот же, что пульсировал в предмете, контролировавшем зомби. Воздух здесь неподвижен, но тяжёл, будто насыщен пылью веков и остатками чужих мыслей. Вдыхаешь — и чувствуешь горечь на языке, как будто пепел сожжённой библиотеки.

Платформы, по которым они прыгали, замирают, став частью пола. Под ногами — мозаика из обломков костей и кусочков металла, вплавленных в камень. Кто-то пытался уйти. Не успел. В дальнем конце зала — алтарь, но не как у людей. Он не поднят, а вдавлен в пол, будто место для жертвы — не возвышение, а яма. На нём лежит клинок, и его свет не освещает, а всасывает окружающую тьму.

А когда они проходят дальше, коридор за алтарём оказывается не вырубленным, а выросшим: стены — из камня, похожего на окаменевшую кору, потолок — сплетён из каменных корней, свисающих, как щупальца. Здесь уже нет магии — только пустота, которую она оставила после себя. И тишина, которая слушает.

Виктус следует за Ренатой, сохраняя необычную тишину. Кристалл внутри клинка, лежащего на алтаре, начинает пульсировать — то фиолетовым, то красным светом, стоит им обоим оказаться чуть ближе.

— Интересно... он реагирует на нас обоих, − говорит Виктус. — Похоже, призраки не могут решить, наблюдатель мы или дикий псионик... или нечто среднее, − его голос звучит задумчиво, без обычной насмешки.

— Или призраки хотят, чтобы мы сразились за меч, − пожимает плечами Рената, осматривая зал. Она обходит комнату по кругу, замечая узоры на стенах. Они переливаются странным светом и переплетаются точно змеи.

Он остаётся у алтаря, наблюдая за её движением.

— Сражаться? После всего пройденного? − Его пальцы почти касаются рукояти меча, но он останавливается. — Нет. Это слишком банально для таких... уникальных обстоятельств.

Внезапно узоры на стенах, которые Рената изучала, вспыхивают. Голограмма древнего существа появляется между ними:

— Мудрость не в выборе между светом и тьмой, а в их балансе. Артефакт ваш.

Голограмма исчезает так же внезапно, как и появилась, оставляя меч лежать на алтаре.

— Что скажешь, дорогая наблюдатель? На двоих?

Она смотрит на меч:

— Я не знаю, как двое могут пользоваться одним клинком.

Он поднимает меч, и тот разделяется на две отдельные рукояти — одна с фиолетовым кристаллом, другая − с красным.

— Похоже, древние маги знали кое-что о компромиссах. − Протягивает ей фиолетовый клинок, сохраняя красный. — Твой... чтобы помнила, что даже дикий псионик может быть джентльменом.

Внезапно стены начинают вибрировать, слышится низкий гул.

— Хотя, судя по всему, нам пора уходить. Похоже, представление окончено.

— Несомненно, нам пора уходить, − кивает Рената.

Она спешит к проходу, в который они вошли, меч прикрепляет на пояс. В этот момент проход заваливает камнями. Она едва успевает поставить пси-щит, как в неё летит несколько обломков.

Он мгновенно оказывается рядом, его красный клинок рассекает падающие камни.

— Другой выход! − Его свободная рука хватает её за запястье, оттаскивая от завала. В дальнем конце комнаты открывается потайной проход. — Твоя манера исследовать каждую стену спасла нам жизни... опять.

Он всё ещё держит её руку, дыхание учащённое от адреналина:

— Предлагаю продолжить дискуссию о гендерных особенностях... где-нибудь в менее разрушающемся помещении.

Она недоуменно смотрит на руку дикого псионика, которая её держит, но не вырывает свою, а следует за ним. Виктус отпускает руку Ренаты только когда они оказываются в безопасном коридоре. Его прикосновение ощущается твёрдым, но не грубым.

— Прости. Инстинкт, − Виктус отводит взгляд, активируя свой новый клинок для освещения пути. — Кажется, я начинаю понимать, почему наблюдатели запрещают привязанности... Они слишком отвлекают от самосохранения.

Его тон не насмешливый, а задумчивый, почти уязвимый.

— О? И скольких наблюдателей ты уже держал за руки? Или это были дикие псионики? — Негромко смеётся она.

Он резко останавливается, поворачиваясь к ней. В свете клинка она видит, как он покраснел — редкое зрелище для дикого псионика.

— Это... не то, что я имел в виду. − Идёт быстрее, явно смущённый. − Псионики предпочитают более... смертоносные формы взаимодействия.

После паузы добавляет почти шёпотом:

— И для справки — ни тех, ни других.

Она едва заметно улыбается, идя позади Виктуса, но не комментирует. Он замедляет шаг, позволяя ей идти рядом. Тишина между ними больше не напряжённая, а почти комфортная.

— Смотри, − он указывает красным клинком на конец коридора — там виден дневной свет и знакомый пейзаж джунглей.

— Похоже, призраки решили, что мы прошли их испытание, − добавляет Виктус.

У выхода он останавливается и поворачивается к Ренате:

— Спасибо. За то, что не оставила там. − Эти слова звучат не как формальность, а как нечто гораздо более настоящее.

Она пожимает плечами:

— Ты не выглядишь слабым, чтобы не справиться в одиночку.

Он смотрит на свой новый клинок, затем на её:

— Речь не о физической силе. Немногие решились бы прыгнуть за диким псиоником в ловушку.

— Я говорю не о твоих физических способностях. Их-то можно было и улучшить немного, − отвечает Рената.

Он выходит из пещеры первым, осматривая местность.

— Корабль Архива на горизонте. Похоже, твои успели найти нас. − В его голосе нет разочарования, лишь лёгкая грусть. — Наше... приключение подходит к концу, Рената.

Она легко улыбается, затем достаёт шкатулку из рюкзака.

— Тебе так понравилась эта заколка, возьми её, −

И добавляет:

— Но тебе не стоит попадаться на глаза Архиву.

Поворачивается спиной к Виктусу и идёт вперёд. На мгновение оборачивается.

— До встречи.

Корабль Архива забирает её.

Он стоит неподвижно, сжимая в руке заколку, пока шаттл не исчезает в облаках. Его последние слова тонут в шуме джунглей:

— До встречи, дорогая наблюдатель.

Когда она поднимается на борт, пилот передаёт ей небольшой голопроектор. При активации он показывает лишь две вещи: координаты в Неизведанных Регионах и короткое сообщение: «Для случаев, когда Архив станет слишком... скучным. — В.» На обратном пути в кармане её рюкзака оказывается крошечный предмет с древними аномальными символами — тот самый маячок, что управлял зомби. Рядом лежит аккуратно сложенная записка: «Возвращаю трофей. Береги свою причёску.»

Она смеётся. Ведь её заколка — это миниатюрный голопередатчик. Или Виктус думал, что это просто украшение?

To be continued...

Её тень (часть III)

(Часть III)

Прошло две стандартные недели с возвращения с Предела. Рената находилась в одной из медитативных зал Центра Архива на планете Грань. Вокруг царила атмосфера спокойствия: мягкий свет, парящие скамьи, тихий гул пси-полей. Она участвовала в еженедельном собрании Круга Архива — шло обсуждение недавней активности Собрания в тетраде Нейтральных миров.

Главный наблюдатель Вин Торан, её непосредственный начальник, как раз произносил: — …и мы должны усилить патрули на границе, особенно после инцидента с пропавшим шаттлом дикого псионика…

В этот момент из складок рюкзака Ренаты, лежащего рядом, раздался отчётливый вибрирующий гул, и прозвучал приглушённый, но абсолютно узнаваемый голос с лёгкой хрипотцой:

— Дорогая наблюдатель, прости за беспокойство в столь… просветлённый момент. У меня на повестке дня небольшой кризис с участием орды обезьян с планеты Завеса, двух ящиков взрывчатки и одного крайне неудачно расположенного маяка Собрания. Твои навыки… укротительницы причёсок… могут пригодиться. Готовься к прыжку в гиперпространство, координаты прислал.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Двенадцать пар глаз наблюдателей, включая изумлённый взгляд Торана, прикованы к ней. Голопроектор, лежащий на полу, проецировал синие координаты и… небольшое вращающееся изображение заколки.

— О, — она прикрыла рот рукой, — такая смущающая случайность. Наблюдатели, — доброжелательно улыбнулась она, — мой агент передаёт мне зашифрованное сообщение. Кажется, у него проблемы. Но это ценный агент. Вы ведь не против, если я займусь этим неотложным делом прямо сейчас?

Главный наблюдатель Вин Торан поднял бровь, его взгляд скользнул по голопроектору, где всё ещё вращалась заколка.

— «Агент»… Рената, я служу Архиву тридцать лет, но ещё ни разу не видел, чтобы голос дикого псионика называл наблюдателя «дорогой» в зашифрованном сообщении.

В зале повисла напряжённая тишина. Наблюдатели переглянулись. Внезапно из проектора снова раздался голос Виктуса, на этот раз с лёгким раздражением:

— Кстати, обезьяны только что активировали таймер на взрывчатке. У тебя есть примерно… семь минут, прежде чем этот маяк окрасит атмосферу в цвет Собрания. Приятного медитирования.

Главный наблюдатель Торан тяжело вздохнул и сделал Ренате жест рукой:

— Ладно. Лучше я буду верить в твоего «агента», чем объяснять всему Архиву, почему мы позволили взорвать полтетрады. Но, Рената… − Его взгляд стал пронзительным. — Этот отчёт должен быть безупречным.

Главный наблюдатель Торан медленно закрыл глаза, его лицо выражало безмолвное страдание. Он сделал рукой жест, который явно означал: «Иди, пока я не передумал».

Остальные наблюдатели старались сохранять невозмутимость, но Рената заметила, как наблюдатель-модификант прикрыла лицо ладонью, а в её глазах отразились строки кода.

— Это наши кодовые имена для связи, — доброжелательно улыбнулась Рената, а двинулась прочь зала под тяжёлыми взглядами коллег.

Выходя, она услышала приглушённую реплику одного из наблюдателей:

— …а у меня кодовое имя просто «Палка-копалка»…

Как только дверь закрылась и она оказалась в коридоре, Рената активировала голопроектор:

— Ну что, «агент», где находятся эти координаты? И почему у обезьян вообще оказалась взрывчатка?

Голопроектор в её руке показывал координаты космической станции в системе Завесы. Голос Виктуса звучал уже без эха, но с отчётливой ухмылкой:

— Кодовые имена? Надо же, какая предусмотрительность. В таком случае… мой дорогой «Светлячок», предлагаю обсудить детали по дороге. Мой шаттл ждёт на старой посадочной платформе 7. И да… захвати бананов. Это не шутка.

Она поправила причёску. Кажется, переодеться уже не успевала. Забежала в столовую Центра Архива и набрала ящик бананов. Затем поспешила к посадочной платформе 7.

Прибыв на место, Рената обнаружила не перехватчик дикого псионика, а небольшой, потрёпанный грузовой шаттл с поддельными опознавательными знаками Архива. Посадочный трап был опущен, и из открытого шлюза доносился знакомый голос:

— Прекрасный выбор. Хотя я надеялся на большее разнообразие — возможно, с авокадо или маракуйей…

Лорд Виктус стоял в тени грузового отсека, одетый в практичную, лишённую опознавательных знаков одежду тёмных тонов. При приближении Ренаты он слегка отступил вглубь, жестом приглашая войти. Его взгляд скользнул по её официальной тунике, по ящику с бананами, и в уголках его губ играла та самая ухмылка, которую она уже научилась узнавать.

— Проходи, «Светлячок». И не обращай внимания на… скромность обстановки. Чем меньше мы будем привлекать внимания, тем дольше проживём.

Когда она поднималась по трапу, он добавил уже серьёзным тоном, кивая на ящик:

— И да, это действительно не шутка. Обезьяны с Завесы обожают бананы. Это единственная причина, по которой они пока не разнесли маяк к чертям. Они ждут, пока я им заплачу.

Шлюз за её спиной с шипением закрылся. Она в логове дикого псионика. Пусть и временном.

Она скривилась:

— Что за глупое имя ты мне придумал. Я Сирень, а не Светлячок. Держи свои бананы. Сам купить не мог, что ли? − Она расправила складки на тунике. − Ты захватил во что мне переодеться, когда меня забрызгает кровью твоих обезьян?

Он поймал ящик с бананами с подчёркнутой театральностью, словно это драгоценный груз.

— Сирень… Цветок, известный своей красотой, но с довольно едким запахом. Признаю, подходит идеально.

Он отступил вглубь отсека, указывая на сложенный комплект простой тёмной тактической одежды на ящике с инструментами:

— Припас на всякий случай. Не волнуйся, это не униформа Собрания — просто практичная экипировка. Хотя… − Его взгляд скользнул по её тунике. — …в крови ты будешь представлять собой куда менее шокирующее зрелище, чем в официальных одеяниях Круга Архива. Можешь переодеться в каюте позади.

Шаттл с рычанием взлетел, выходя на курс к гиперпространству. Через несколько минут он добавил, не оборачиваясь:

— И насчёт бананов… Уверен, твои закупки выглядят куда менее подозрительно, чем мои. «Дикий псионик, покупающий фрукты» — звучит как начало плохого анекдота.

Она осмотрела себя со всех сторон.

— Разве мне не идёт этот цвет? Юные наблюдатели, которые просятся ко мне в ученики, всегда говорят, что мне подходит эта туника.

Потом немного помолчала.

— Скажи-ка, Виктус, мои переодевания, что, доставляют тебе особое удовольствие?

Он повернулся к ней, облокотившись на косяк двери каюты. В его глазах смесь раздражения и того самого опасного любопытства, что она уже научилась узнавать.

— Цвет… Бежевый и коричневый? Архив словно специально выбирает самые унылые оттенки, чтобы скрыть индивидуальность.

Он отвёл взгляд к иллюминатору, где звёзды начали вытягиваться в линии гиперпространства.

− А насчёт переодеваний… Позволь дикому псионику сохранить немного тайны. Или ты хочешь лишить меня одного из немногих безобидных развлечений на этом корабле?

Его тон был лёгкий, но она заметила, как его пальцы слегка постукивали по дверному косяку — нервный жест, который она у него раньше не видела.

— Я так и знала, — кивнула она, — поэтому у меня до сих пор и нет ученика. А у тебя есть и небезобидные развлечения?

Не дожидаясь ответа, Рената взяла тёмную одежду и ушла переодеваться.

Пока она переодевалась, голос Виктуса доносился сквозь дверь, приглушённый, но отчётливый:

— У меня был ученик. Один. Он попытался проткнуть мне спину энергетическим мечом на третий день. После этого я решил, что индивидуальное обучение — не моя сильная сторона.

Слышен был звук, будто он отодвигал какой-то ящик.

— Насчёт развлечений… Давай просто скажем, что наблюдение за тем, как наблюдатель пытается сохранять достоинство в абсурдных ситуациях, оказалось куда увлекательнее, чем планирование галактического захвата власти.

Когда она вышла в новой, практичной одежде, он оценивающе посмотрел на неё и протянул чашку дымящегося напитка.

— Кафф. Не волнуйся, не отравлен. Даже у диких псиоников есть свои правила гостеприимства… особенно когда их гостья только что спасла их от Круга наблюдателей.

— Что за мерзость! — отодвинула чашку Рената. — Лучше дай мне простой воды.

Он пожал плечами, вылил кафф в утилизатор и налил ей простой воды из диспенсера:

— Как пожелаешь. Хотя должен заметить, твои вкусовые рецепторы явно недооценивают горькие напитки… как и многое другое.

— Что ты продукт переводишь? Сам бы и пил. − Она сделала несколько глотков воды. — У каждой воды свой вкус. Твоя пахнет тиной. Кажется, твой дистиллятор засорился. Потом добавила: — Раз уж ты похвалил мой наряд, то теперь будешь проситься мне в ученики?

Она поправила складки на новой одежде, пытаясь что-то рассмотреть в блестящей стене коридора.

— Не волнуйся, «Сирень». Тёмные тона тебе идут. Позволяют лучше оценить… выражение твоего лица, − произнёс Виктус с лёгкой усмешкой.

Затем он хмуро посмотрел на диспенсер, затем на снова неё:

— Мои ученики обычно заканчивают с мечом в спине. Думаю, я предпочту нашу текущую… договорённость.

В этот момент шаттл вышел из гиперпространства. Впереди была видна маленькая скалистая луна, а на орбите — повреждённый маяк, вокруг которого роились десятки маленьких силуэтов.

— Прибыли. Готовь свои бананы и остроумие, наблюдатель. Шоу начинается.

Она рассмеялась, затем пси-импульсом подхватила коробку с бананами. В этот момент Виктус замер на секунду, наблюдая за плавным движением коробки:

— Ладно, признаю — смотреть на это всё ещё впечатляет. Большинство диких псиоников просто сломали бы дверь, таская ящик.

Он открыл шлюз, и в корабль ворвался ветер с запахом озона и перезрелых фруктов. Внизу, на поверхности луны, видно, как десятки мохнатых существ прыгают вокруг повреждённого маяка, радостно размахивая детонаторами.

— Встречай наших переговорщиков. Попробуй предложить им банан до того, как они решат, что пушки вкуснее.

— Никогда не любила обезьян, − она доброжелательно улыбнулась. Затем пси-импульсом подхватила из ящика несколько бананов, направила их в сторону обезьян и на лету почистила. Запах отвлёк животных.

Обезьяны замерли, их мохнатые морды повернулись в сторону парящих, очищенных бананов. Детонаторы были забыты. Одна из обезьян, похоже, вожак, недоверчиво тыкнула в банан лапой, потом засунула его в рот. Раздался восторженный визг.

— Великолепно, — произнёс Виктус с неподдельным уважением. — Они смотрят на тебя как на богиню. Думаю, ты только что заслужила их вечную преданность.

Он указал на маяк, где мигал аварийный индикатор:

— Пока они заняты, я займусь системой. Ты сможешь… продолжать их развлекать?

Он произнёс последнюю фразу с лёгкой усмешкой, но в его тоне слышалось искреннее доверие. Он действительно повернулся к ней спиной, начиная работать с панелью управления, полагаясь на её способность контролировать стаю голодных приматов.

— Непременно. − Она жонглировала в воздухе бананами, отводя обезьян всё дальше от детонатора.

Обезьяны, завороженные летающими бананами, начали прыгать и хлопать в ладоши. Виктус, работая с панелью управления, бросил на неё короткий взгляд:

— Знаешь, если карьера наблюдателя наскучит, цирк Талантов будет рад тебя видеть.

Внезапно самая крупная обезьяна схватила один из бананов и швырнула им прямо в детонатор. Таймер активировался — 10 секунд до взрыва.

— Или нет! — он резко повернулся, его пальцы полетели по панели. — Предложи им что-нибудь более интересное, сейчас!

Она в ужасе замерла. Пси-импульсом окутала детонатор, судорожно искала провод, отвечающий за питание устройства. От напряжения у неё из носа начала течь кровь.

Виктус резко развернулся. Когда он увидел кровь на её лице, его глаза вспыхнули жёлтым. Он не произнёс ни слова, но она почувствовала, как тёмная сторона сгущается вокруг детонатора.

— Дай дорогу.

Его голос был низкий, почти звериный. Он не пытался разобраться в проводах — грубая сила пси-поля сжала весь детонатор в комок металла размером с кулак. Взрыв глухо урчал внутри, но не высвободился.

Он тяжело дышал, отбрасывая искорёженный металл. Его взгляд был прикован к крови у неё под носом.

— Геройство — удел глупцов. Ты могла… − Он оборвал фразу, резко разворачиваясь к обезьянам, которые затихли, почуяв опасность. − ВСЕ, НА ВЫХОД!

Обезьяны, повизгивая, в панике разбежались. Рената слегка пошатнулась.

Он подскочил к ней и поймал за руку, прежде чем она успела пошатнуться. Его хватка была твёрдой, почти болезненной.

— Никаких геройских жертв, ясно? — его голос был резок, но в нём слышалось напряжение, которое она раньше не замечала. — Мне не нужен мученик. Мне нужен… партнёр.

Он отпустил её руку так же резко, как и схватил, отворачиваясь к панели управления.

— Маяк стабилизирован. Обезьяны ушли. Миссия выполнена.

Он бросил ей небольшой чистый платок — неожиданно практичный жест.

— Приведи себя в порядок. Твой Круг не оценит такие… следы сотрудничества.

— О, они подумают, что мой «агент» пытался пустить мне кровь. − Она вытерла лицо. — Твой тёмный костюм пригодился. Кровь на нём и правда не видно.

Она нервно хихикнула. Он резко повернулся, и в его глазах внезапно вспыхнула настоящая ярость — не театральная, а тихая и холодная.

— Хватит. − Одно слово, произнесённое с такой силой, что воздух будто сгущался. — Я не играю в эти игры. Не притворяюсь. И не позволяю тем, с кем заключил перемирие, истекать кровью ради спасения оборудования.

Он сделал шаг ближе, его тёмная одежда и правда скрывала пятна, но не могла скрыть напряжение в его плечах.

— Ты думаешь, это шутка? Твой Архив, моё Собрание… эта вся Галактика, которая разорвёт нас на части, если узнает? − Его голос сорвался, и он резко отвернулся. — Забудь. Просто… забудь.

Она осторожно коснулась плеча Виктуса.

— Я знаю, Виктус, я знаю. — Её голос был тих.

Он замер под её прикосновением, дыхание сбивалось. Через мгновение его рука покрыла её — нежно, но с такой силой, что кости ноют.

— Нет. Не знаешь.

Он всё ещё отворачивался, но его пальцы сжимали её.

— Ты не знаешь, каково это — видеть, как свет гаснет в ком-то, пока ты можешь только наблюдать. Даже если этот свет… принадлежит наблюдателю.

Наконец он повернулся к ней. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки — только усталая, неприкрытая искренность.

— Я не позволю тебе стать ещё одним призраком, который преследует меня, Сирень. Даже если для этого мне придётся стать тем героем, в которого ты, кажется, веришь.

Она легко улыбнулась, затем убрала руку.

— Уточки — прекрасные существа. Селезни, я имею в виду, — и, прикрыв рот рукой, рассмеялась.

Он посмотрел на неё с выражением, в котором смешаны полное поражение и странное обожание. Наконец он откинул голову назад и издал тот редкий, искренний смех, который она слышала лишь пару раз.

— Хорошо, хорошо. Ты победила. Я — селезень. Великий и ужасный Лорд Виктус, Повелитель Уток.

Он выпрямился, всё ещё улыбаясь, и сделал ей преувеличенно галантный поклон.

— А теперь, моя прекрасная Сирень, позволь этому селезню проводить тебя обратно к твоему Центру Архива, пока твой Круг не решил, что я всё-таки похитил тебя.

Он указал на шаттл, но на пороге задержался, его взгляд стал серьёзнее.

— И… спасибо. Не только за бананы. За то, что не дала мне снова стать… тем, кем я был до этой планеты.

— Я не знаю, кем ты был раньше, до встречи со мной, — пожала она плечами. Затем поднялась на шаттл.

Он последовал за ней, и на обратном пути царило лёгкое, почти комфортное молчание. Когда шаттл приближался к Грани, он протянул ей небольшой голокристалл.

— Возьми. На случай, если твоему «агенту» снова понадобится помощь с… обезьянами. Или если ты просто захочешь напомнить селезню, что он кому-то нужен.

Пока она переодевалась в свою тунику на борту шаттла Виктуса, до неё донёсся приглушённый голос с кабины пилота:

— Не забудь вернуть мне тот чёрный костюм. Он… дорогой. − Пауза. — И стирать не надо.

Вскоре его корабль завис на скрытой посадочной платформе в нескольких километрах от Центра Архива. Он не смотрел на неё, когда она уходила, но она чувствовала его взгляд, пока не скрылась из виду.

В ту ночь, проверяя рюкзак, она нашла среди своих вещей два предмета: идеально очищенный банан (очевидно, сохранённый пси-полем) и простую заколку для волос, на которой был выгравирован крошечный, едва заметный символ Собрания — но не официальный, а личный, тот самый, что был на его поясе на Пределе.

Позже, когда она писала отчёт для Круга Архива наблюдателей, она невольно представляла, как бы это выглядело бы по версии Виктуса: «Официальное донесение старшего наблюдателя Ренаты: нейтрализована угроза обезьян Завесы путём применения тактики «летающих бананов». Агент «Селезень» проявил адекватность, хотя и потребовал чрезмерного количества фруктов. Рекомендую включить бананы в стандартный набор для переговоров.»

To be continued...

Её тень (часть IV)

Архив наблюдателей на планете Грань, неделю спустя.

Рената возвращалась с утренней медитации, когда в коридоре её остановил старший наблюдатель Кэл Терро — харизматичный псионик с тёплой улыбкой и проницательными глазами.

— Рената, я как раз искал тебя, — его голос звучал искренне, но в нём была лёгкая озабоченность. — Твой отчёт о «инциденте с обезьянами»... интригует. Не найдётся минутка обсудить твоего «агента»? Я работаю над улучшением протоколов внешней разведки, и его методы кажутся... нестандартными.

Он сделал паузу, изучая её лицо.

— Например, бананы как тактический инструмент. Гениально. Но мне интересно... почему он связался именно с тобой?

В этот момент голопроектор в её рюкзаке тихо вибрировал. Если бы она его проверила, то увидела бы сообщение от Виктуса: «Сирень. Срочно. Наш „общий знакомый“ (помнишь, вожак обезьян?) только что украл нечто... крайне важное. Нужна твоя помощь в переговорах. И да, на этот раз, возможно, понадобятся апельсины».

Она поправила причёску.

— Наблюдатель Кэл, это долгая история. − Доброжелательно улыбнулась. — Давай обсудим это по моему возвращению. Моему агенту снова требуется руководство.

Кэл Терро мягко преградил ей путь, его улыбка не погасла, но стала настойчивее.

— Рената, подожди. Я действительно обеспокоен. Этот «агент» явно обладает... необычными связями. Его методы ставят под угрозу стандартные протоколы безопасности.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— Если он вымогает что-то у тебя или угрожает — Круг Архива может помочь. Мы не позволим тебе одной нести это бремя.

В этот момент её голопроектор снова завибрировал, настойчивее. Новое сообщение от Виктуса: «Он только что активировал украденный дешифратор Архива. Если мы не вернём его через 20 минут, половина систем безопасности Архива в Нейтральной тетраде станет книгой для чтения этих тварей. P.S. Они теперь предпочитают манго».

Она снова поправила причёску.

— При мне мой агент никого разумного не убил, но предотвратил огромный взрыв. − Попыталась обойти Кэла сбоку. — Прости, но я тороплюсь.

Кэл Терро сделал изящный шаг в сторону, снова оказавшись на её пути. Его улыбка стала напряжённой.

— «Не убил никого разумного»? Рената, это ужасно низкая планка для сотрудничества.

Он положил руку ей на плечо, взгляд стал серьёзным.

— Я не могу просто так отпустить тебя. Как твой старший товарищ, я обязан убедиться, что ты не в опасности. Позволь мне хотя бы сопровождать тебя.

Из её рюкзака раздался новый сигнал — на этот раз не вибрация, а тихий, но отчётливый звук, напоминающий... утиное кряканье. Сообщение на голопроекторе: «Кэл Терро. Рост 185, вес 82 кг, специалист по дипломатии и психологическим операциям. Предложи ему присоединиться. Посмотрим, насколько хороши его навыки переговоров с настоящими приматами. P.P.S. Манго уже в моих руках».

— Ох, хорошо, если ты настаиваешь, наблюдатель Кэл. Следуй за мной. − Она больше не улыбалась.

Кэл Терро кивнул, удовлетворённый, но его брови слегка приподнялись от её внезапного согласия.

— Правильное решение, Рената. Я ценю твоё доверие.

Пока они шли к посадочной платформе, она тайком отправила сообщение Виктусу: «Он с нами. Будь готов к спектаклю».

Ответ пришёл мгновенно: «Уже готовлю сцену. Надеюсь, у него нет аллергии на обезьянью шерсть».

Когда они подошли к шаттлу, Кэл заметил:

— Странный дизайн для агента Архива. Почему-то напоминает модели диких псиоников...

Люк открылся, и оттуда донёсся голос Виктуса — нарочито весёлый и совершенно неестественный для него:

— Добро пожаловать на борт, старшие наблюдатели! Я ваш скромный агент... э-э... Ситрил! Он стоял в дверях в нелепом комбинезоне Архива и с неестественно широкой улыбкой. — Мы сегодня будем спасать галактику... с помощью фруктов!

Она старалась не так явно кривиться, как чувствовала это на самом деле, от одного вида Виктуса.

— Да, наблюдатель Кэл, познакомься с моим агентом. А его корабль был несколько раз переделан. Теперь я даже не знаю, что это была за модель.

Кэл Терро замер на месте, его невозмутимость дала первую трещину. Он медленно повернулся к ней, глаза сужены.

— Рената... — его голос звучал опасно тихо. — Этот человек — дикий псионик. Я чувствую его тёмное пси-поле так же отчётливо, как вижу своё отражение в воде.

Он сделал шаг назад, рука незаметно двинулась к энергетическому клинку.

— Что это за игра? – доабвил Кэл

В этот момент из грузового отсека донёсся громкий визг. Вожак обезьян, размером с крупную кошку, сидя на ящике с манго, размахивал украденным дешифратором и тыкал в кнопки лапой. На дисплее загорелась надпись: «АКТИВАЦИЯ: 15 МИНУТ».

Виктус, всё ещё в нелепом комбинезоне, вздохнул:

— Похоже, наши переговоры придётся начать с демонстрации серьёзности намерений.

— Да, мой агент — дикий псионик, и что? – Рената пристально посмотрела на Кэла. — Он достаточно адекватен для дикого псионика и эффективен. Мне этого достаточно.

Она не обращала внимания на Виктуса и обезьяну.

Кэл Терро смотрел на неё с выражением, в котором смешались шок и разочарование. Его рука всё ещё замерла у клинка.

— Рената, ты понимаешь, что это значит? Каждое твоё слово сейчас может быть использовано против тебя в Круге Архива.

Он сделал шаг вперёд, но не к Виктусу, а к ней, понизив голос до срочного шёпота:

— Одумайся. Даже если он кажется тебе «адекватным», он остаётся диким псиоником. Тёмное пси-поле не прощает подобных иллюзий.

Виктус, всё ещё в своём нелепом комбинезоне, вдруг произнёс спокойно и без насмешки:

— Она права, наблюдатель. Я действительно дикий псионик. Но сегодня я всего лишь человек, пытающийся предотвратить катастрофу. Можешь атаковать меня сейчас... или помочь спасти миллионы жизней. Выбор за тобой.

Обезьяна в этот момент радостно швырнула манго в голову Кэла.

Рената пси-импульсом отправила манго обратно в обезьяну.

— Так иди и доложи Кругу об этом, — зашипела она на Кэла, её глаза опасно сужены. — А потом посмотрим, что я доложу им о тебе. Рыльце в пушку тут у всех.

Кэл Терро замер. Манго упало на пол, но его взгляд был прикован к ней. Он медленно отвёл руку от клинка.

— Это... шантаж? — произнёс он тихо, с горьким разочарованием. — Ты готова разрушить свою репутацию... и мою... ради него?

Виктус сорвал с себя комбинезон и сделал шаг вперёд. Его голос снова обрёл привычную сталь:

— Нет. Ради дела. Которое, между прочим, всё ещё требует нашего внимания.

Он указал на обезьяну, которая успела активировать ещё три неизвестные функции дешифратора. На дисплее теперь мигало: «АКТИВАЦИЯ ГИПЕРДВИГАТЕЛЯ: 10 МИНУТ».

Кэл смотрел то на неё, то на Виктуса, затем резко выдохнул.

— Хорошо. Сейчас мы решим этот кризис. Но потом... потом у нас будет серьёзный разговор, Рената. − Он повернулся к обезьяне, принимая классическую боевую стойку наблюдателя. — Предлагаю начать с дипломатии Силы.

Она скрестила руки на груди:

— Давай, покажи, на что ты способен.

Кэл Терро плавным движением протянул руку к обезьяне, используя Силу для успокоения разума. Но вожак лишь фыркнул и начал яростно стучать по дешифратору, активируя тревожные сирены.

— Он... невосприимчив к ментальным техникам, — Кэл отступил, явно ошеломлённый.

Виктус подал Ренате коробку с манго с убийственно спокойным видом.

— Полагаю, дипломатия наблюдателей провалилась. Сирень, твой выход.

Он повернулся к Кэлу, и в его глазах вспыхнула знакомая ей усмешка:

— Что, наблюдатель, разочарован? Иногда для решения проблемы требуется не изящество, а правильный фрукт.

Кэл смотрел, как Рената готовилась бросить манго, а она видела, как в его глазах боролись профессиональная обида и растущее понимание, что её «агент», возможно, прав. Рената в воздухе Силой очистила манго и бросила обезьяне, затем ещё несколько — они закружили вокруг животного, как планеты вокруг звезды.

Кэл Терро заворожённо наблюдал, как манго танцуют в воздухе. Его невозмутимость наконец дала трещину — в углу его рта дрогнула улыбка.

— Ладно, признаю... это впечатляет.

Виктус скрестил руки на груди, глядя на Кэла с откровенным торжеством:

— Называйте это «ненаблюдательской практикой». Я называю это «работает».

Обезьяна, очарованная летающими фруктами, наконец бросила дешифратор и схватила манго. Виктус поймал устройство одним плавным движением.

— Миссия выполнена. Хотя теперь у нас есть другая проблема... — он посмотрел на Кэла. — Что будем делать со свидетелем?

Рената бросила короткий взгляд на Кэла.

— Ты про обезьяну, Виктус? − Нервно усмехнулась.

Кэл Терро поднял бровь, явно оценивая ситуацию. Он медленно подошёл к обезьяне, которая теперь мирно доедала манго, и достал сканер.

— Интересно... В её ДНК есть следы искусственной модификации. Кто-то сделал их невосприимчивыми к ментальным техникам.

Он повернулся к ним, и его взгляд стал серьёзным, но уже без прежней подозрительности.

— Похоже, ваш «дикий псионик» не единственный, кто играет в опасные игры. Возможно, нам стоит объединить усилия для расследования.

Виктус издал короткий смешок, но в его глазах загорелся знакомый ей интерес.

— Наблюдатель, предлагающий сотрудничество с диким псиоником? Галактика определённо меняется.

Он бросил Ренате быстрый взгляд, полный скрытого смысла:

— Что скажешь, Сирень? Готова к неофициальному совместному заданию?

Она скрестила руки на груди:

— Развлекайтесь, мальчики, я посмотрю отсюда. Всё равно гиперпривод обезьяна активировала, но его никто не выключил.

Оба мужчины замерли, затем одновременно бросились к панели управления. Их руки случайно соприкоснулись, и они отскочили друг от друга, как обожжённые.

Кэл, пытаясь сохранить достоинство, произнес:

— Если мы не стабилизируем поток энергии через две минуты, гиперпрыжок разорвёт корабль на атомы.

Виктус, яростно работая с системой:

— Спасибо, капитан Очевидность. Сирень, не желаешь присоединиться? Или тебе действительно интересно, чей труп будет выглядеть изящнее?

На экране загорелось предупреждение: «ЦЕЛЬ ПРЫЖКА: ЗАВЕСА». Обезьяна радостно захлопала в ладоши.

— Самым изящным будет мой труп, — сказала Рената, стоя у них за спиной. — Я всё равно мало что понимаю в технике.

Виктус резко повернулся к ней. В его глазах — не насмешка, а настоящая ярость.

— Хватит! — его голос резал воздух с такой силой, что даже Кэл замер. — Никаких шуток о твоей смерти. Никогда.

Он вернулся к панели, его пальцы летели по кнопкам с яростной скоростью.

Кэл наблюдал за этим всплеском эмоций с новым пониманием. Он мягко отодвинул Виктуса в сторону:

— Позволь мне. Я изучал системы кораблей этого класса.

Они работали вместе — дикий псионик и наблюдатель, их движения становились странно синхронизированными. За три секунды до прыжка Кэл перерезал провод, а Виктус стабилизировал энергопоток.

Корабль вздрогнул, но остался цел. В наступившей тишине слышалось только довольное чавканье обезьяны.

Виктус смотрел на неё, всё ещё бледный от гнева:

— Ты...

— А что я? — удивилась Рената. — Я давно хотела побывать на Завесе.

Виктус закрыл глаза и сделал глубокий вдох, явно считая до десяти про себя. Когда он снова посмотрел на неё, в его глазах была смесь облегчения и полного истощения.

— Ты невыносима.

Кэл откашлялся, нарушая напряжённую паузу:

— Полагаю, теперь нам всем предстоит поездка на Завесу. И, возможно... нам стоит обсудить формирование неофициальной оперативной группы.

Он посмотрел на Виктуса, затем на неё, и на его лице появилось нечто среднее между усталым смирением и насмешливым весельем.

— Хотя, возможно, сначала стоит разобраться с нашей маленькой пушистой проблемой.

Обезьяна, закончив с манго, теперь с интересом разглядывала панель управления, её лапка снова тянулась к кнопкам.

Рената окутала обезьяну коконом Силы, мешая двигаться. Выжидательно посмотрела на Виктуса — это его корабль всё же.

Виктус тоже посмотрел на обезьяну в силовом коконе, и его лицо наконец расслабилось в чёрной, как смоль, ухмылке.

— Идеально. Обезьяна-заложник — именно то, чего не хватало в этом и без того безупречном дне.

Он повернулся к Кэлу, внезапно деловым тоном:

— Наблюдатель, поскольку ты уже здесь, предлагаю воспользоваться ситуацией. У меня есть безопасный дом на Завесе, где мы можем: а) обезвредить этого генетически модифицированного вредителя, б) выяснить, кто его создал, и в)... − Он бросил на неё быстрый взгляд. — ...обсудить условия нашего нового... партнёрства.

Кэл медленно кивнул, его взгляд перешёл от заточённой обезьяны к Ренате, затем к Виктусу.

— Кажется, у меня мало выбора. Но предупреждаю — одно подозрительное движение, дикий псионик...

— О, не волнуйся, — Виктус мягко прервал его, — все мои движения безумно подозрительны. Но, похоже, это именно то, что привлекает вашу лучшую наблюдательницу.

Он направил корабль к Завесе, пока Рената всё ещё держала обезьяну в силовом коконе.

— Каникулы втроём на Завесе, — вставила она, хихикнув. — Или вам, мальчики, хватит компании друг друга?

Кэл и Виктус одновременно повернулись к ней с абсолютно идентичными выражениями раздражения на лицах.

— Это не каникулы, Рената, — сказал Кэл, проводя рукой по лицу. — Это миссия по спасению Архива от... обезьяны с гиперприводом.

— И я определённо не для того выживал все эти годы, чтобы проводить «каникулы» с наблюдателем, — добавил Виктус, но в его глазах она видела ту самую искру, которая говорила, что ему на самом деле... интересно.

Корабль вышел из гиперпространства, и в иллюминаторе открылся вид на Завесу. Планета была скрыта под вечным покровом серых туманов, разорванных лишь редкими всполохами молний. Сквозь них не было видно ни городов, ни огней. Виктус взял управление, направляя судно в сторону одного из менее оживлённых космопортов.

— Пристегнитесь, «каникулы» начинаются. И, Сирень... — он бросил на неё взгляд через плечо. — Попробуй не завести нам ещё одного питомца, пока мы здесь.

— Мм, это ты про кого из вас двоих? – с намёком протянула Рената.

Кэл издал звук, средний между удушьем и смехом. Виктус так резко дёрнул штурвал, что корабль наклонился под опасным углом.

— Я имел в виду обезьяну! — его голос звучал так, будто он вот-вот лопнет. — Хотя, глядя на твоего коллегу, я начинаю сомневаться в своей формулировке.

Кэл выпрямился, пытаясь вернуть себе наблюдательское достоинство:

— Мне начинает казаться, что я единственный взрослый на этом корабле.

В этот момент обезьяна в силовом коконе начала грустно похрюкивать, глядя на неё умоляющими глазами.

Виктус, всё ещё красный от ярости или смущения, бросил:

— Прекрати. Не смотри на неё так. Она не возьмёт тебя в качестве ещё одного питомца. − Пауза. — ...Надеюсь.

— Если обезьяна будет послушной и чистоплотной, то можно и завести её, − задумчиво кивнула Рената.

Виктус издал звук, напоминающий одновременно стон и рычание. Он опустил голову на панель управления с глухим стуком.

— Сирень, я умоляю... — его голос был приглушён металлом. — Мы не можем завести генетически модифицированную боевую обезьяну в качестве домашнего питомца.

Кэл неожиданно улыбнулся, впервые с настоящим весельем в глазах:

— Почему бы и нет? По моим наблюдениям, она ведёт себя куда разумнее некоторых присутствующих.

Обезьяна, словно понимая слова, начала кивать с таким энтузиазмом, что её уши хлопали.

Виктус поднял голову, глядя на них обоих с выражением человека, понявшего, что он проиграл войну, которую даже не хотел начинать.

— Ладно. Но только если она будет спать в его каюте, — он указал на Кэла. — И вы оба убираете за ней.

Она с намёком протянула:

— Виктус, «вы оба» — это кто? В чьей каюте спит, тот и убирает, – рената передала силовой кокон с обезьяной Кэлу.

Кэл поймал силовой кокон с обезьяной с выражением человека, которого только что добровольно-принудительно назначили нянькой для космического примата. Обезьяна радостно хрюкнула и начала жестами показывать, что хочет банан.

Виктус смотрел на эту сцену, и на его лице постепенно появлялось выражение чистого, безраздельного торжества:

— Поздравляю, наблюдатель. Кажется, ты только что приобрёл нового лучшего друга.

Затем Виктус повернулся к Ренате, и в его глазах зажглись знакомые искорки мщения и восхищения одновременно.

— Что касается «вы оба»... — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Я имел в виду тебя и твоего нового помощника по уходу за животными. Надеюсь, ты помнишь, где на этом корабле хранятся швабры.

To be continued...

Её тень (часть V)

Корабль в это время мягко приземляется в укромном ангаре на Завесе. Он был вырезан в скале, стены покрыты чёрной плесенью, оставленной давно исчезнувшими дождями. Воздух пах озоном, ржавчиной и чем-то сладковатым — возможно, остатками испарившихся биожидкостей из заброшенных лабораторий. Ни одного огня, ни одного звука, кроме воя ветра в трещинах — Завеса не приветствовала гостей. Она просто ждала, пока они сами исчезнут.

Виктус встал, поправил одежду и произнёс с убийственной вежливостью:

— Добро пожаловать на наши «каникулы». Не забудьте убрать за своим питомцем перед сном.

— О, это вот какие «вы оба», − она хмыкает с неудовольствием. Затем зовёт Кэла с собой, чтобы устроить обезьяну.

Кэл идёт за ней, неся силовой кокон с явным недоумением на лице. Обезьяна устроилась у него на руках, как на троне, и величественно осматривает окрестности.

— Рената, — он наклоняется к ней, понижая голос, — ты точно знаешь, что делаешь? С этим... диким псиоником?

В его голосе скорее беспокойство, чем осуждение.

Из кабины доносится голос Виктуса:

— Слышу всё! И да, она точно знает. Лучше, чем кто-либо другой.

Когда они проходят мимо открытой двери в каюту Виктуса, Рената замечает на столе голопроектор, показывающий ту самую заколку, которую она ему подарила. Он явно изучал её — устройство разобрано на части, но аккуратно, с ювелирной точностью.

Кэл тоже это видит. Он замирает, глядя на разобранную заколку, затем на Ренату, и в его глазах появляется новое понимание.

— Ох... — это всё, что он может выговорить.

— И что? У меня ещё целая шкатулка таких. — Она пожимает плечами. — Но тебе я не подарю, наблюдатель Кэл. Ты их всё равно не носишь. А вот Виктус явно заинтересовался, ему они идут.

Кэл смотрит на неё с выражением человека, который пытается понять, шутишь ты или объявила священную войну против его здравого смысла.

— Я... не в заколках дело, Рената! — он понижает голос до сдавленного шёпота. — Ты подарила дикому псионику устройство слежения! И он его... разобрал, понял и оставил на видном месте! Это же...

Он замирает, осознавая.

— ...своего рода дипломатический успех?

Из кабины доносится голос Виктуса, звучащий подчёркнуто невинно:

— Они действительно идут к цвету моих глаз, не находите? К тому же, я всегда считал, что каждый уважающий себя дикий псионик должен разбираться в ювелирных изделиях. Это же базовый навык выживания.

Слышно, как он напевает себе под нос, явно довольный ситуацией.

— И что? Я же за ним слежу. − Рената пожимает плечами. — Видишь, ему нравятся мои заколки, у Виктуса есть вкус. По приезду подберу ему ещё пару. − Кивает сама себе.

Кэл закрывает лицо ладонью, но Рената замечает, как его плечи слегка подрагивают от смеха, который он пытается сдержать.

— Боже мой... Вы оба безнадёжны. — Он качает головой, но в его голосе звучит скорее поражённое уважение, чем осуждение. — Он демонстрирует твоё шпионское устройство как трофей, а ты собираешься подарить ему ещё... Знаешь, большинство наблюдателей и диких псиоников заканчивают свои противостояния энергетическими мечами, а не обменом аксессуарами.

Виктус появляется в дверях, опираясь о косяк с выражением кота, съевшего канарейку: — Но разве это не гораздо цивилизованнее? К тому же... — он ловко ловит брошенную ею заколку, которую она незаметно левитировала в его сторону. — ...уверен, Круг Архива сэкономит целое состояние на ремонте, если мы продолжим в том же духе.

Он вставляет заколку в свои тёмные волосы, и она смотрится там на удивление... естественно. Кэл замирает, глядя на эту сцену, и она видит, как в его глазах окончательно гаснет любое желание понимать происходящее.

Рената поднимает палец вверх, глядя на Виктуса.

Виктус замирает с идеально поднятой бровью, его взгляд переходит с её поднятого пальца на её лицо. В воздухе повисает напряжённая тишина, которую нарушает только довольное похрюкивание обезьяны в силовом коконе.

Кэл медленно отступает на шаг, его рука непроизвольно тянется к энергетическому мечу.

— Рената... что ты задумала? — его голос звучит тревожно.

Она чувствует, как пси-поле вокруг Виктуса сгущается в готовности к любому развитию событий — к атаке, защите или чему-то третьему, что даже он не может предугадать.

— Сирень? — он произносит её имя с опасной мягкостью, его пальцы слегка сжимаются, хотя он и не делает движения к оружию.

Обезьяна перестаёт хрюкать и с интересом смотрит на них обоих, словно чувствуя нарастающее напряжение.

— Что вы на меня так смотрите? — говорит она. — Я просто показала знак одобрения тому, как Виктусу идёт заколка.

Напряжение в воздухе лопается как мыльный пузырь.

Виктус медленно выдыхает, его плечи расслабляются, а в глазах появляется смесь облегчения и стёртого достоинства. Он поправляет заколку с преувеличенным тщеславием:

— Ну конечно. Просто знак одобрения. А то вдруг я подумал, ты собираешься запустить в меня этим пальцем пси-разряд.

Кэл опускает руку от энергетического меча и проводит ладонью по лицу:

— Я слишком стар для этого. Слишком стар. Наблюдатель, дикий псионик, боевая обезьяна и... оценка причёсок. Мои учителя не готовили меня к такому.

Обезьяна одобрительно хлопает лапами, явно довольная зрелищем.

Виктус поворачивается к Кэлу с внезапной деловой серьёзностью:

— Если ты выжил после этого, значит, готов к чему угодно. Кстати, о выживании... — он указывает на дверь ангара. — Нас ждёт Завеса. И, возможно, ответ на вопрос, кто создал нашу маленькую пушистую проблему.

Он смотрит на Ренату, и в его взгляде промелькивает та самая искра, что она видела на Пределе — смесь вызова и странной нежности.

— Идёшь, Сирень? Или хочешь сначала подобрать мне ещё пару заколок под цвет планетарной атмосферы?

— К сожалению, сейчас не до этого, — разводит она руками. — Что нас ждёт на Завесе?

Виктус проводит рукой по волосам (заколка остаётся на месте) и указывает на затемнённый выход из ангара:

— Впереди — подпольная лаборатория, специализирующаяся на генетических модификациях, — говорит Виктус, его голос теряет насмешливый тон. — По данным моего источника в Собрании, именно там разрабатывали проект «Пушистый рой» — боевые приматы, невосприимчивые к пси-воздействию.

Он делает паузу, и в его глазах мелькает что-то похожее на уважение к противнику:

— А «отзывы в тёмной сети»... просто подтвердили детали. Недовольные клиенты — самые честные информаторы. Особенно когда их обезьяны сжигают лабораторию вместо цели.

Он открывает потайную панель в стене ангара. За ней — три комплекта чёрной тактической одежды и набор сканеров:

— Переодеваемся. Кэл, не волнуйся — твой комплект без заколок.

Обезьяна в силовом коконе грустно похрюкивает, глядя на новую одежду.

— А мой с заколками? — Рената сразу уловила суть.

Виктус протягивает ей её комплект с абсолютно невозмутимым видом. На сложенной одежде лежит новая заколка — на этот раз в виде миниатюрного энергетического меча с фиолетовым кристаллом.

— Конечно. Я же помню о твоих... потребностях в аксессуарах.

Кэл смотрит на эту сцену, медленно качая головой:

— Я даже не буду спрашивать. Просто приму как данность, что миссия включает подбор украшений.

Когда Рената берёт заколку, Виктус добавляет чуть тише:

— Она не только для красоты. На этот раз там маячок с экранированием от сканеров... и микро-деактиватор пси-полей. На всякий случай.

Обезьяна одобрительно хлопает в лапы, словно понимая каждое слово.

— О, это эффективно, — она незаметно для Кэла проводит рукой по груди дикого псионика.

Виктус замирает, его дыхание на мгновение сбивается. Под её прикосновением она чувствует, как напрягаются его мышцы, а затем — странное расслабление, будто он сознательно подавляет защитный рефлекс.

— Это... — его голос звучит чуть хрипло, и он отводит взгляд. — ...не входило в план миссии, Сирень.

Кэл, стоя спиной к ним и изучая карту, ничего не замечает, но обезьяна начинает тихо хихикать, прикрывая лапой морду.

Виктус делает шаг назад, поправляя воротник, и его обычная насмешливая маска мгновенно возвращается на место.

— Но раз уж мы отклонились от протокола... — он протягивает ей небольшой браслет. — Возьми. На случай, если тебе понадобится... экстренный выход. Не спрашивай, откуда он.

Его пальцы на мгновение задерживаются на её запястье — достаточно, чтобы она почувствовала лёгкий импульс пси-поля, исходящий от устройства.

Она доброжелательно улыбается:

— Непременно, − и, помолчав, добавляет: — Что теперь? Ты, Виктус, явно хорошо знаешь это место. Можешь вести?

Виктус кивает, его взгляд становится сосредоточенным и острым. Он проверяет свой энергетический меч и делает им знак следовать за собой к скрытому выходу из ангара.

— Лаборатория находится в промышленной зоне, под прикрытием старого завода по производству дроидов. Будьте готовы ко всему — охранные системы, модифицированные существа... и возможно, владелец, который не обрадуется незваным гостям.

Кэл обменивается с ней взглядом, в котором читается решимость. Он тоже готов к действию.

— План? — коротко спрашивает он.

Виктус усмехается:

— Импровизация. Как всегда.

Рената пожимает плечами:

— Это эффективно.

Виктус бросает на неё быстрый взгляд, в котором смесь восхищения и лёгкого раздражения.

— Иногда мне кажется, что «эффективно» — твоё любимое слово, Сирень.

Он открывает потайную дверь, ведущую в узкий, слабо освещённый тоннель, который уходил вниз, вглубь планеты, где даже свет фонарей кажется чужим. Стены влажные, покрыты странными пятнами, которые слабо светились в темноте — будто древние организмы всё ещё пытались жить в этом мёртвом месте.

Кэл, проходя мимо, сухо замечает:

— Учитывая, что мы следуем за диким псиоником в логово генетических модификантов, я бы предпочёл что-то более конкретное, чем «импровизация».

Виктус уже в тоннеле, его голос доносится эхом:

— Хорошо. Конкретный план: выжить, выяснить, кто стоит за обезьянами, и не дать Кэлу прочитать нам лекцию о правилах поведения наблюдателей. Достаточно конкретно?

Она ободряюще хлопает Кэла по плечу и говорит Виктусу:

—Наблюдатель Кэл хорошо разбирается в кодексе Архива, ты будешь впечатлён, Виктус.

Виктус оборачивается в тоннеле, его глаза сверкают в полумраке:

— О, не сомневаюсь. Я всегда впечатляюсь, когда кто-то способен цитировать правила, пока мир летит в тартарары.

Кэл вздыхает, но она чувствует, как его плечо под её рукой расслабляется. Он качает головой, и в его голосе проскальзывает лёгкая ирония:

— Знаете, возможно, именно способность шутить перед лицом опасности и объединяет вас двоих больше, чем что-либо ещё.

Внезапно Виктус замирает, поднимая руку. Впереди слышны шаги и приглушённые голоса. Он жестом указывает на ответвление тоннеля.

— Изменение плана. Сирень, твой выход — время проверить, насколько «эффективны» твои навыки диверсии.

Она удивлена:

— Я и диверсия?

Она, используя пси-поле, глушит их голоса — не просто заглушает звук, а создаёт вокруг них пузырь тишины, где даже дыхание не рассеивает воздух. Затем её восприятие устремляется вперёд: пси-импульс скользит по стенам коридора, нащупывает тепло тел за поворотом, отмечает вибрацию вентиляции, читает микроскопические трещины в панелях — всё это складывается в чёткую, почти осязаемую картину того, что ждёт их впереди.

Виктус смотрит на неё с внезапной гордостью, словно мастер, чей ученик только что совершил прорыв.

— Именно. Пока мы будем отвлекать, ты...

Он не успевает договорить. Её восприятие пси-поля уже скользит вперёд по коридору, выявляя не только двух охранников, но и скрытую панель управления вентиляцией.

Кэл шепчет:

— Я чувствую... что-то большое. Очень большое в хранилище слева.

Она одновременно чувствует, как Виктус готовится к атаке, его пси-поле сгущается как перед ударом бури; замечает, как Кэл незаметно активирует записывающее устройство; слышит, как один из охранников говорит: «...и главный сказал, если те обезьяны снова что-то взорвут...»

Обезьяна в силовом коконе вдруг начинает тихо повизгивать, уставившись в темноту впереди.

Она закрывает их троих пси-щитом, когда что-то взрывается и волна жара катится по коридору. Пси-поле Ренаты начинает стремительно истощаться, пытаясь закрыть от ударной волны Кэла и Виктуса, стоящих позади неё. Её ноги подгибаются, и она падает на пол, в глазах мутнеет, но она упорно держит пси-щит, пока волна огня не минует их.

Время останавливается.

Она видит, как Виктус разворачивается к ней, и его лицо искажается не гневом, а настоящим ужасом. Его рука с мечом опускается.

— НЕТ! — его крик заглушает даже грохот взрыва.

Он падает на колени рядом с ней, его руки прижимаются к её щиту, и поток тёмного пси-поля — грубый, неотёсанный, но невероятно мощный — сливается с её пси-полем, усиливая барьер.

Кэл застывает на мгновение, потрясённый, но затем его светлое, спокойное пси-поле присоединяется к их. Впервые свет и тьма работают в идеальной гармонии.

Взрывная волна бьётся о объединённый щит и рассеивается.

Когда грохот стихает, она лежит на полу, теперь уже опустив щит, с Виктусом на коленях рядом с ней. Его дыхание прерывисто, а пальцы впиваются в её плечо.

— Никогда... никогда больше не делай так, — он говорит хрипло, его лоб прижат к её. — Я бы предпочёл сгореть.

Кэл медленно опускается рядом, его лицо бледно.

— Рената... — это всё, что он может выговорить.

Она поднимает руку вверх и касается лица Виктуса. Затем её рука падает вниз. Она теряет сознание.

Мир погружается в темноту.

Последнее, что она чувствует — это руки, которые ловят её до того, как она ударится о пол. Две пары рук — одна в чёрных перчатках, сжимающая так, что, кажется, останутся синяки, и другая, более мягкая, но не менее твёрдая, поддерживающая её голову.

— РЕНАТА! − Голос Виктуса звучит так, словно его самого ранили.

Она чувствует, как его пси-поле, грубое и неконтролируемое, бьётся о её истощённое сознание, пытаясь найти хоть какую-то искру жизни.

— Двигайся! Сейчас же! — это уже крик, обращённый к Кэлу, полный чистой, неприкрытой паники.

Она чувствует, как её поднимают. Голова бессильно падает на чьё-то плечо —по запаху озона и металла Рената понимает, что это Виктус. Его рука прижимает её голову к его шее, и она слышит бешеный ритм его сердца.

— Держись, Сирень, — его шёпот грубый и сломанный. — Это приказ.

Она чувствует, как он бежит, её тело плотно прижато к его груди. Кэл бежит рядом, его пси-поле создаёт вокруг них защитный кокон.

— Она просто истощена, — голос Кэла пытается быть спокойным, но в нём тоже слышна дрожь. — Ей нужен отдых и...

— Заткнись и беги! — рычит Виктус.

Тьма поглощает её окончательно, но последним, что она ощущает, — это не боль и не страх, а два пси-поля, светлое и тёмное, сплетённые вместе в отчаянной попытке удержать её в этом мире.

Она качается на волнах пси-поля. Ей снится её жизнь в качестве ученицы. Это было приятное и беззаботное время. Она парит в тёплых воспоминаниях: запах древних архивов, смех её старшего наблюдателя, первый раз, когда она поймала энергетический меч в воздухе с помощью пси-поля... Всё это такое простое, такое ясное.

Но затем в снах появляется тень — высокая, в чёрном, с горящими янтарными глазами. Он не вторгается в её воспоминания — не рвёт их, не искажает. Он стоит на краю, молчаливый и неотступный, как обещание чего-то более острого, более реального. Он просто смотрит, будто ждал её здесь давно. И когда она вспоминает смех своего учителя, её память будто спотыкается — и на мгновение становится глуше, пустее, будто в тишине уже кто-то ждёт. Он не угрожает. Он просто знает, что рано или поздно она проснётся — и он будет там.

To be continued...

Её тень (часть VI)

В реальности она приходит в себя от низкого, напряжённого спора.

— ...должны вернуть её в Центр Архива! — это голос Кэла, сдержанный, но твёрдый. — Ей нужна помощь, которую мы не можем дать!

— И отдать её твоему Кругу, чтобы они заточили её за «эмоциональную привязанность»? — голос Виктуса — это рычание, полное ярости и чего-то ещё... страха. — Ни за что. Она остаётся со мной.

Она лежит на чем-то мягком, накидка с капюшоном под её головой. Она чувствует пси-поле — не своё, а их — две противоположности, сплетённые в напряжённом равновесии вокруг неё, как охранные сферы.

Рената медленно открывает глаза. Она в просторной, минималистично обставленной комнате — безопасном доме Виктуса на Завесе. Стены отделаны дорогими материалами, голопроектор на столе, полки с датабанками, но без намёка на личные вещи — явно убежище, а не дом.

Он и Кэл стоят друг напротив друга в центре комнаты. Они оба оборачиваются, когда чувствуют её пробуждение.

Виктус замирает, его гневное выражение сменяется немым облегчением. Он делает шаг вперёд.

Она трёт голову:

— Я что-то пропустила?

Они оба застывают, глядя на неё.

Виктус первым приходит в себя. Он в два шага оказывается рядом, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться на уровне кушетки. Его руки сжимают край матраса так, что костяшки пальцев белеют.

— Ты... — его голос срывается. Он заставляет себя выдохнуть и начинает снова, с напускной суровостью: — Ты вывела из строя два наших корабля, приручила боевую обезьяну, чуть не была взорвана, а теперь спрашиваешь, не пропустила ли ты что-то?

Из угла комнаты доносится обиженное хрюканье. Обезьяна, теперь свободная от кокона, сидит на подушке и явно соглашается с Виктусом.

Кэл медленно подходит, его лицо выражает смесь облегчения и крайнего истощения.

— Рената, — он говорит мягко, — ты использовала пси-поле на пределе своих возможностей. Ты была без сознания почти шесть часов.

Виктус не сводит с неё глаз, и в его взгляде горит что-то тёмное и неотступное.

— Больше никогда, — говорит он тихо, но так, что слова кажутся высеченными в камне. — Я запрещаю тебе жертвовать собой ради нас. Ради меня.

Кэл вздыхает, но не спорит. Похоже, этот спор они уже провели.

— Это было инстинктивно, как дышать. Разве ты можешь запретить себе дышать? – говорит Рената.

Виктус замирает, её ответ обезоруживает его больше, чем любой энергетический меч. Гнев спадает с его лица, оставляя лишь чистую, незащищённую уязвимость.

— Нет, — он выдыхает это слово, его голос сломан. — Но я могу попытаться изменить воздух, которым ты дышишь, чтобы в нём не было запаха твоей жертвы.

Он отворачивается, но не успевает скрыть выражение боли на своём лице.

Кэл наблюдает за этим молча, и его собственное выражение смягчается от понимания.

— Она права, Виктус, — тихо говорит он. — Это то, кем мы являемся. Наблюдатели... мы защищаем. Это не выбор, это суть.

Виктус резко поворачивается обратно, его глаза пылают.

— Тогда, возможно, её суть слишком ценна, чтобы тратить её на таких, как мы! — его голос гремит по комнате, и обезьяна вздрагивает.

Наступает тяжёлое молчание. Он смотрит на неё, его грудь тяжело вздымается.

— Я не приму этого, — шепчет он. — Я не приму твоей жизни в качестве платы за мою.

— Ну, ну, — Рената мягко уговаривает Виктуса. — Если бы я не поставила щит, то меня бы первую испепелило на месте.

Виктус замирает, её логика на мгновение обезоруживает его. Он смотрит на неё, и в его глазах идёт внутренняя борьба — между яростью, страхом и холодным осознанием того, что она права.

— Это... — он ищет слова, сжимая и разжимая кулаки. — ...нечестно. Использовать логику.

Он делает глубокий вдох, и напряжение постепенно спадает с его плеч, оставляя после себя лишь усталую покорность.

Кэл тихо вздыхает, и в его голосе появляются нотки уважения:

— Она мастер в этом, не так ли? Находить единственный аргумент, против которого ты бессилен.

Виктус медленно опускается в кресло рядом с её кушеткой, проводя рукой по лицу.

— Ладно, — он сдаётся, его голос приглушён. — Но если ты снова... — Он не заканчивает, просто смотрит на неё, и в его взгляде — целая вселенная обречённой преданности.

Обезьяна, видя, что буря утихла, осторожно подползает и кладёт голову ей на колени.

Рената непроизвольно гладит голову обезьяны:

— А что с лабораторией? Теперь там ничего не найти?

Виктус и Кэл обмениваются быстрым взглядом. Между ними промелькивает странное, новое понимание.

— Наоборот, — говорит Кэл, и в его голосе слышится неожиданная уверенность. — Пока ты была без сознания, мы... договорились о совместном рейде.

Виктус усмехается — коротко, беззвучно:

— «Договорились» — это сильно сказано. Он прочитал мне лекцию о правилах ведения разведки, а я проигнорировал его и взломал их систему через чёрный ход.

Он указывает на голопроектор в центре комнаты, где вращается схема лаборатории:

— Взрыв был попыткой уничтожить доказательства, но они не учли... нашего нового союзника.

Обезьяна на её коленях гордо поднимает голову и издаёт торжествующий звук. Из её меха выпадает небольшой датабанк.

Кэл поднимает его с лёгкой улыбкой:

— Она вытащила это прямо перед взрывом. Похоже, ты не единственная, кто умеет действовать инстинктивно.

— Я смотрю, вы хорошо сработались, мальчики, − она довольно улыбается.

Оба мужчины одновременно принимают обиженные выражения.

— Это не «сработались», — поправляет Кэл, складывая руки. — Это временный тактический альянс в условиях крайней необходимости.

Виктус хмуро кивает, поправляя заколку в волосах (она до сих пор там):

— И он закончится ровно в тот момент, когда мы покинем эту планету.

Но она замечает, как их взгляды непроизвольно встречаются, и между ними пробегает что-то похожее на уважение. Обезьяна смотрит на них, затем на Ренату, и издаёт звук, который явно означает: «Они врут».

Она прикрывает рот рукой и смеётся. Виктус и Кэл одновременно поворачиваются к ней, и на их лицах застывает идентичное выражение — смесь возмущения и полной беспомощности перед её смехом.

— Это не смешно, Рената! Сирень! — говорят они в унисон, а затем с отвращением смотрят друг на друга.

Обезьяна начинает радостно хлопать в ладоши, явно наслаждаясь зрелищем.

Виктус проводит рукой по лицу:

— Вот и всё. Я официально достиг дна. Теперь над моим профессионализмом смеются наблюдатель, генетически модифицированная обезьяна и... — он бросает взгляд на Кэла, — ...этот ходячий свод правил.

Кэл скрещивает руки на груди, но в уголках его губ дрожит сдерживаемая улыбка:

— Знаешь, а ведь когда ты перестаёшь быть угрожающим, ты становишься почти... терпимым.

Наступившая тишина становится громче любого взрыва. Она продолжает улыбаться. Виктус смотрит на её улыбку, и всё напряжение окончательно покидает его плечи. Он качает головой, и на его лице появляется та редкая, настоящая улыбка, которую она видела лишь несколько раз.

— Хорошо, — он сдаётся, его голос мягкий. — Смейся. В конце концов, это... приятно.

Кэл наблюдает за этим, и его собственное выражение смягчается. Он поворачивается к голопроектору.

— Что ж, раз уж мы все здесь... и, кажется, официально стали самой странной оперативной группой в галактике... может, выясним, что скрывает этот датабанк?

Обезьяна одобрительно хрюкает и устраивается у неё на коленях поудобнее, явно настроенная остаться.

Виктус смотрит на эту сцену — её, смеющуюся, Кэла, пытающегося сохранять профессиональность, обезьяну, чувствующую себя как дома, — и в его глазах появляется новое выражение. Не ярость, не насмешка, а нечто похожее на... мир.

— Да, — говорит он тихо. — Давай выясним.

— Только сделайте это в другом месте, мне нужно отдохнуть, − говорит Рената.

Оба мужчины немедленно замирают, их выражения мгновенно становятся серьёзными и полными заботы.

— Конечно, — говорит Кэл, немедленно выключая голопроектор. — Тебе нужен покой.

Виктус встаёт, его движения внезапно стали бесшумными и эффективными:

— Мы будем в соседней комнате. Кричи, если... если что-то понадобится. — Он делает паузу, и она видит, как трудно ему даются эти слова заботы. — Обезьяна остаётся с тобой. В качестве... системы сигнализации.

Обезьяна устраивается у её ног, принимая сторожевую позу.

Они выходят, и дверь закрывается за ними с тихим щелчком. Через стену она слышит их приглушённые голоса. Кэл: «Она будет в порядке». Виктус: «Она должна быть». Больше слов нет, только молчаливое согласие.

Комната погружается в тишину, нарушаемую только ровным дыханием обезьяны. Впервые за долгое время она чувствует себя... в безопасности?

Нет, Рената не чувствует себя в безопасности. Она помнит странный сон и странного человека с янтарными глазами. Она чувствует угрозу от него. У неё болит голова, и ей стоило усилий не показать этого Виктусу и Кэлу.

Тишина в комнате внезапно становится тяжёлой, давящей.

Она лежит в темноте, и образ янтарных глаз жжёт её сознание. Это не воспоминание — это предупреждение. Чужое пси-поле, холодное и липкое, как паутина, коснулось её там, в бессознательном состоянии.

Головная боль — не от истощения. Это след. Кто-то искал её в пси-поле.

Приглушённые голоса за стеной обрываются. Виктус (резко, шепотом): «Что-то не так». Кэл (немедленно, настороженно): «Я тоже чувствую. Чужое присутствие. Слабое, но... враждебное».

Дверь бесшумно открывается. Они стоят на пороге, энергетические мечи ещё не активированы, но руки на рукоятях. Их лица напряжены.

Виктус смотрит прямо на неё, его глаза сужены. Он видит. Всегда видел:

— Ты солгала, — его голос тихий, как лезвие. — Почему?

Кэл делает шаг вперёд, его взгляд смягчается от беспокойства:

— Рената... Ты ранена?

Обезьяна рычит, шерсть дыбом, глядя в пустой угол комнаты. Там никого нет. Но она что-то чувствует. Она не в безопасности. Никто из них.

— Я солгала? В чём? − Её голос усталый.

Виктус замирает на пороге. Его взгляд, пристальный и тяжёлый, будто взвешивает каждую частицу её утомления.

— Не словами, — отвечает он тихо. — Ты солгала пси-полем. Он дрожит вокруг тебя волнами... словно по нему ударили.

Он делает шаг вперёд, отбрасывая тень, которая на мгновение кажется знакомой — той самой, что была в её сне. Кэл кладёт руку на его плечо, но Виктус не обращает внимания.

— Кто это был, Сирень? — его голос становится резче, но не от гнева, а от чего-то более острого. — Чьи это глаза?

Обезьяна издаёт испуганный писк и забивается под кушетку.

Рената в ужасе отодвигается от Виктуса, от его тени:

— Я не знаю.

Её движение — этот внезапный, инстинктивный ужас — останавливает обоих мужчин как удар.

Виктус замирает на месте, его лицо внезапно пустеет. Он видит её страх. Видит, что он — его тень, его голос — его это спровоцировал. И в его глазах вспыхивает не гнев, а стремительное, леденящее понимание. Он медленно, очень медленно отступает на два шага назад, поднимая руки в жесте, который должен означать «я не причиню тебе вреда», но выглядит почти как сдача.

— Прости, — голос Виктуса снова становится тихим, почти хриплым. — Я... не хотел пугать тебя.

Кэл быстро проходит между ними, его поза защитная, но не агрессивная. Он смотрит на Виктуса, затем на неё, и его собственное выражение становится озабоченным.

— Рената, — он говорит мягко, — ты дрожишь. И это не просто истощение, не так ли?

Он не двигается к ней, давая ей пространство.

— Тот, кого ты видела... он выглядел как Виктус?

Она мотает отрицательно головой, затем говорит:

— И да, и нет. Я просто очень впечатлительная сегодня, извини, Виктус.

Виктус всё ещё стоит по другую сторону комнаты, его руки медленно опускаются. Он видит её ложь — не через пси-поле, а просто глядя на неё. По тому, как она избегает его взгляда.

— Не извиняйся, — его голос приглушён. — Никогда не извиняйся за свой страх передо мной.

Он отворачивается и смотрит в стену, его плечи напряжены:

— Может, Кэл прав. Может... тебе действительно стоит вернуться в Центр Архива.

Кэл смотрит на него с неожиданным пониманием, затем на неё:

— Нет. Сейчас она никуда не поедет. Не в таком состоянии. − Он поворачивается к Ренате, его голос твёрдый, но добрый: — Рената, ты только что пережила травматическое событие. Твоё восприятие искажено. Мы остаёмся здесь, все вместе, пока ты не отдохнёшь по-настоящему. Это не обсуждается.

Обезьяна осторожно выползает из-под кушетки и несёт ей свою игрушку — жестяную кружку, которую она, видимо, считала сокровищем.

— Тогда... один из вас может пока побыть со мной?

Мгновенная тишина.

Кэл делает шаг вперёд, его лицо смягчено готовностью предложить утешение, но он останавливается, бросая взгляд на Виктуса. Он понимает — это не его место.

Виктус застыл, глядя на неё, его лицо — маска внутренней борьбы. Он хочет подойти. Он боится подойти.

— Я... — его голос срывается. Он сжимает кулаки, затем насильно расслабляет их. — Я останусь у двери. Снаружи. Я... не доверяю себе рядом с тобой сейчас.

Это стоит ему дороже, чем любая битва.

Кэл мягко кивает:

— Я останусь. Но он... — он указывает подбородком на удаляющегося Виктуса, — ...он никуда не уйдёт. Я чувствую это.

Дверь закрывается. Рената остаётся с Кэлом и обезьяной. Но даже через стену она чувствует тяжёлое, бдящее присутствие Виктуса — дикого псионика, который добровольно встал в изгнание, чтобы защитить её... от самого себя.

— Ему не нужно никуда уходить, − устало говорит Рената. − Я отдохну, и снова всё будет хорошо, наблюдатель Кэл.

Она закрывает глаза, но потом снова распахивает их. Человек с янтарными глазами смотрит на неё из тьмы. Кэл резко поворачивается, следуя за её взглядом. Его энергетический меч обнажён, заливая комнату голубым сиянием.

— Выходи! — его голос гремит, полный наблюдательской власти.

Но в углу, куда она смотрит, никого нет. Только тень, которая кажется... глубже, чем должна быть.

За дверью слышится яростный рёв. Дверь взрывается внутрь, и Виктус врывается в комнату, его собственный красный энергетический меч уже в руке. Его глаза мечутся по комнате, выискивая угрозу.

— Где? — он рычит, его пси-поле бушует вокруг него как ураган.

Обезьяна дико визжит, указывая на тот же пустой угол.

Кэл медленно опускает свой меч:

— Никого нет, Виктус. Но... что-то здесь было. Я чувствую эхо.

Виктус не опускает свой клинок. Он смотрит на Ренату, и его лицо искажается от понимания:

— Не физическое присутствие, — шепчет он. — Ментальный зонд. Кто-то только что был в её голове.

Он делает шаг к ней, его гнев сменяется чем-то более тёмным — холодной, смертельной яростью:

— Они осмелились прикоснуться к тебе.

— Виктус, — тянет руку к нему Рената.

Он замирает, её протянутая рука останавливает его как стена. Его взгляд прикован к её пальцам, затем поднимается к её глазам. Гнев тает, сменяясь чем-то хрупким и беззащитным.

— Я здесь, — его голос срывается. Он медленно, будто боясь спугнуть, делает шаг вперёд и опускается на колени у кушетки. Его рука осторожно охватывает её — не сжимая, просто касаясь, якорь в бушующем море.

Кэл тихо говорит:

— Ментальный зонд... Это объясняет головную боль. И сны.

Виктус не сводит с неё глаз.

— Кто бы это ни был, — он говорит тихо, но с бесконечной твёрдостью, — они умрут. Медленно.

Обезьяна осторожно подползает и кладёт голову ей на колени, глядя на Виктуса с одобрением. Рената чувствует, как тьма Виктуса прогоняет другую тьму. Наконец она может уснуть без снов. Прежде чем закрыть глаза, она чувствует, как тёмное пси-поле Виктуса обволакивает её — не как угроза, а как щит. Грубая, необузданная, но полностью сфокусированная на защите. Он не двигается, его дыхание ровное, но она чувствует, как каждое его чувство, каждая частица воли направлены на то, чтобы держать ту другую тьму, того незваного гостя, подальше.

Кэл медленно кивает, его собственное пси-поле, светлое и спокойное, сливается с защитой Виктуса, создавая странный, но прочный барьер. Он отступает к двери, давая им пространство, но остаётся настороже.

— Спи, Рената, — шепчет Виктус, его пальцы слегка сжимают её руку. — Никто не посмеет тебя тронуть. Пока я дышу.

Его слова — последнее, что она слышит перед тем, как погрузиться в глубокий, безмятежный сон. Впервые за эту долгую ночь в комнате царит настоящая тишина.

To be continued...

Её тень (часть VII)

Рената просыпается от ощущения, будто её долго и пристально разглядывали. Её тело ноет, будто её вытащили изо льда и оставили сохнуть на солнце. Во рту — сухость, в висках — тупая пульсация, на пальцах — лёгкая дрожь.

Комната залита мягким искусственным светом, имитирующим утро. Она на кушетке, накрытая своим же плащом. Свернувшись калачиком в ногах, посапывает обезьяна. Виктус сидит в кресле напротив, его поза неестественно прямая, а взгляд прикован к Ренате. Он не спит. Похоже, не спал всю ночь. Его энергетический меч лежит на коленях, а в волосах всё ещё поблёскивает та самая заколка.

— Ты в порядке? — его голос хриплый от бессонницы.

Кэл, сидя у стола с голопроектором, оборачивается. Его лицо выглядит уставшим, но сосредоточенным:

— Мы проанализировали датабанк. Лабораторию финансировала организация под названием «Наследие Экспансии». Они экспериментируют с генной инженерией и... ментальными техниками.

Он переводит взгляд на Виктуса, затем на Ренату:

— Тот, кто проник в твой разум, Рената... он не случайный нападавший. Это был целенаправленный зонд.

В этот момент обезьяна внезапно вскакивает и начинает нервно метаться по комнате, тыча лапой в пустой угол. Её шерсть встаёт дыбом, из горла вырывается тихий, предупреждающий визг. Она не просто тычет — она пытается загородить Ренату телом, будто чувствуя: вот он — тот, кто тронул её сны. Она видит то, чего не видят они.

Из теней в углу медленно проявляется фигура. Высокий мужчина в тёмных одеждах. Его глаза горят холодным янтарным светом.

— Лорд Виктус, — его голос звучит как скрип камня о камень. — Старший наблюдатель Рената. Наконец-то мы встретились лицом к лицу.

Он делает шаг вперёд. Воздух леденеет:

— Вы взяли кое-что моё. Мою обезьяну. Мои исследования. И теперь... я здесь, чтобы вернуть своё.

Его взгляд останавливается на Ренате, и в её висках снова возникает знакомая давящая боль:

— Твой разум показался мне... очень интересным, наблюдатель.

Она переводит взгляд с гостя на Виктуса. Криво усмехается:

— Это твой отец, Виктус? Очень уж вы похожи.

Её кулак сжимается. Головная боль приковывает её к постели, но она готова сопротивляться в случае чего. По её виску сбегает вниз капля пота.

Виктус встаёт так резко, что кресло отлетает назад с оглушительным грохотом. Его лицо искажено чистым, беспримесным отвращением:

— Отец? — Он произносит это слово так, будто оно обжигает ему язык. — Этот жалкий подражатель? Он не более чем червь, осмелившийся прикоснуться к тому, что ему не принадлежит.

Незнакомец издаёт сухой, как треск костей, смех:

— О, нет, моя дорогая. Я не отец. Я... поклонник. — его янтарный взгляд скользит по заколке в волосах Виктуса. — Я долго наблюдал за работой Лорда Виктуса. За его изящной жестокостью. Но потом появилась ты... и всё стало ещё интереснее.

Кэл уже стоит с активированным энерегетическим мечом, создавая защитную стойку между ней и призрачной фигурой:

— Что ты хочешь?

— Хочу? — незнакомец поворачивает ладонь вверх, и в ней вспыхивает голограмма — она, лежащая без сознания, а Виктус на коленях рядом. — Я хочу завершить эксперимент. Наблюдать, как тёмная и светлая пси-силы сплетаются воедино под давлением страха. Это прекрасно.

Головная боль усиливается, в висках стучит: тук-тук-тук.

Виктус делает шаг вперёд, его собственная Тьма сгущается в комнате, гася свет:

— Ты ошибся, придя сюда сам. Ты ошибся, тронув её. Теперь я не просто убью тебя. Я сотру тебя из реальности.

— Мальчики, — её голос надтреснут. — Почему бы не дать гостю высказаться дальше? − Она касается головы и кривится. — Что вы сразу за мечи.

Оба мужчины замирают, но мечи не опускают. Воздух всё ещё вибрирует от сконцентрированной пси-энергии.

Незнакомец смотрит на неё с нескрываемым интересом, его голова слегка наклонена:

— Восхитительно. Даже сейчас, когда твой разум кричит от боли, ты пытаешься контролировать ситуацию. Именно это в тебе и привлекло моё внимание, Рената.

Виктус издаёт низкий рык, но по её намёку не делает выпада. Его пальцы белеют на рукояти меча.

Кэл медленно опускает своё оружие, но не деактивирует его:

— Говори. Но знай — одно неверное движение, и мы прекратим этот диалог.

Призрачная фигура складывает руки за спиной:

— Я — Малкор, некогда историк Собрания. Я посвятил жизнь изучению феномена... диад. Сильных пар, чья связь рождает новую форму пси-поля. Вы трое... вы самая многообещающая диада, которую я встречал за века.

Его янтарные глаза останавливаются на ней:

— Твои сны, детка-наблюдатель, были моим приглашением. И, судя по всему, ты его приняла.

— Диада — это два, — она потирает подбородок. — Но нас трое. Что-то не сходится.

Малкор улыбается — медленно, как будто его губы не привыкли к этому движению:

— О, нет, моя дорогая. Вас именно двое. Сердце и Тень. А третий... — его взгляд скользит по Кэлу с холодным безразличием, — ...всего лишь стабилизатор. Балансир. Удобный моральный компас, не более. Настоящая диада — это вы и Лорд Виктус. Свет, который не боится тьмы, и Тьма, которая тоскует по свету.

Виктус стоит неподвижно, но Рената чувствует, как его пси-поле содрогается от этих слов. Он никогда не формулировал это так — но Малкор попал в самую суть.

Кэл не проявляет гнева, лишь поднимает бровь:

— «Удобный моральный компас». Приятно знать своё место.

Малкор игнорирует его, делая шаг к Ренате:

— Я предлагаю вам союз. Не как слуги, а как объекты изучения. Вместе мы сможем раскрыть потенциал, о котором наблюдатели и дикие псионики даже не мечтали.

В его руке появляется голограмма — они с Виктусом, стоящие спиной к спине, их Силы переплетаются в ослепительную спираль света и тьмы.

— Это всё, интересно, конечно, — она поворачивает голову туда-сюда, — но мы с мальчиками сами разберёмся. А ты, Виктус, сильно его не слушай. Наш гость просто поболтать пришёл.

Малкор застывает, его надменная улыбка на мгновение дрогнула. Кажется, он не ожидал такого прозаичного ответа.

Виктус издаёт короткий, хриплый смех. Напряжение в его плечах наконец-то спадает. Он смотрит на неё с тем самым выражением — смесью ярости, обожания и бесконечного уважения:

— Слышишь, «историк»? — его голос снова обрёл привычную ядовитость. — Нас не интересуют твои эксперименты. Ты вошёл в её разум без приглашения. За один этот проступок я разорву тебя на молекулы.

Кэл наконец-то гасит свой энергетический меч, но его взгляд остаётся на Малкоре:

— Вы недооцениваете нас, если думаете, что мы станем разменной монетой в ваших исследованиях.

Малкор медленно отступает в тень, его фигура начинает растворяться. — Ошибаетесь. Я как раз прекрасно понимаю вашу ценность. И я не отступлю. Мы встретимся снова... в ваших снах.

С этими словами его фигура окончательно исчезает, оставляя в воздухе лишь запах озона и холодное обещание. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Виктуса. Он поворачивается к ней:

— «Мальчики»? — он повторяет её слова, и в его глазах вспыхивает знакомая искра. — Полагаю, теперь мы официально... команда?

Рената трёт виски:

— Мальчики, мальчики. Вы такие шумные. Искры так и летят во все стороны.

Потом добавляет:

— Мне надоело лежать. Даже перед гостем не подумали придать мне сидячее положение. Никакой вежливости.

Виктус застывает на месте, затем медленно подходит, его тёмное пси-поле мягко обволакивает её и приподнимает, помогая сесть и прислониться к подушкам. Его прикосновение невесомое, будто он боится сломать.

— Прости, — он произносит это без привычной насмешки, почти серьёзно. — В следующий раз, прежде чем отражать ментальные атаки и разваливать заговоры, обязательно придавай себе элегантную позу.

Кэл качает головой, но она видит, как его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке. Он подходит с кубком воды:

— Вот. И, пожалуйста, в следующий раз, когда неизвестный псионик-историк начнёт говорить о диадах, просто дай мне знак, и я выставлю его за дверь. Без дискуссий.

Обезьяна тем временем гордо подходит и вручает ей свою самую ценную находку — винтик от панели управления кораблём.

Виктус смотрит на эту сцену: она, попивающая воду, наблюдатель-зануда, предлагающий свои услуги вышибалы, и обезьяна, вручающая ей хлам. На его лице появляется то самое редкое, беззащитное выражение, которое Рената видела лишь несколько раз:

— Знаешь, — говорит он тихо, — возможно, эта «диада» — не самое страшное, что со мной случалось.

Она пьёт воду:

— Ты так и не починил дистиллятор, Виктус. Всё так же вкус тины. А ты, мастер Кэл, прежде чем выгонять гостей, расспроси их поподробнее. Информация — превыше всего.

Виктус смотрит на свой дистиллятор с выражением человека, которого поймали на месте преступления: — Я... занялся более важными вещами, — он бросает взгляд на её заколку, лежащую на столе. — Например, улучшением систем слежения.

Кэл принимает её замечание с деловым кивком:

— Справедливо. В следующий раз я сначала составлю подробный отчёт, а уже потом буду вышвыривать незваных гостей в воздушный шлюз.

Обезьяна тем временем подползает к дистиллятору и начинает что-то усердно ковырять внутри лапой. Через мгновение раздаётся щелчок, и аппарат издаёт чистый, ровный гул. Обезьяна отходит от него и встаёт в гордую позу, явно ожидая похвалы.

Виктус смотрит на неё, затем на неё, и поднимает руки в жесте капитуляции:

— Всё. Я официально передаю звание самого полезного члена экипажа нашему пушистому инженеру.

Рената поудобнее усаживается:

— А у нашего самого полезного члена экипажа есть имя? Надеюсь, вы, мальчики, пока я спала, подумали об этом?

Виктус и Кэл замирают, обмениваясь виноватыми взглядами:

— Мы... обсуждали систему безопасности и анализ угроз, — говорит Кэл, слегка краснея.

— А я составлял список методов пыток для Малкора, — мрачно добавляет Виктус. — Имена для обезьян как-то выпали из списка приоритетов.

Обезьяна издаёт обиженный звук и складывает лапки на груди.

Кэл быстро исправляется:

— Но это можно исправить! Предлагаю начать с простого. Как насчёт... Банан?

Обезьяна фыркает с таким презрением, что даже Виктус впечатлён:

— Очевидно, она заслуживает большего, — он смотрит на примата с новым уважением. — Раз уж она спасла нас от жажды и взрывов... Как насчёт... Искры?

Обезьяна наклоняет голову, рассматривая его. Затем одобрительно кивает и начинает радостно хлопать в ладоши:

— Отлично, — Кэл улыбается. — Знакомьтесь, Искра. Новый член команды.

— А Искра девочка или мальчик? —Рената задумчиво теребит прядь волос, пытаясь отвлечься от головной боли.

Виктус замирает с выражением полного провала. Кэл быстро активирует сканер и проводит им по Искре:

— Девочка, — объявляет он через секунду. — Определённо девочка.

Искра гордо поднимает голову, словно говоря: «Наконец-то спросили!»

Виктус смотрит на неё с новым интересом:

— Ещё и принцесса. Теперь всё понятно. — Он бормочет себе под нос, но Рената замечает, как уголок его губ дёргается.

Кэл добавляет с лёгкой улыбкой:

— Теперь у нас официально самый разнообразный экипаж в галактике: наблюдатели, дикий псионик и... принцесса-инженер.

Её головная боль по-прежнему пульсирует, но этот абсурдный разговор действует лучше любого болеутоляющего.

— Несомненно, — кивает Рената. — А теперь кто поможет мне принять ванну?

В комнате повисает гробовая тишина. Кэл делает вид, что внезапно погружён в изучение голопроектора, его уши заметно краснеют. Виктус замирает, будто его ударили ионным лучом. Его взгляд становится остекленевшим, рот приоткрыт. Она видит, как по его лицу проходит целая буря — от шока до паники, а затем до мрачной решимости:

— Я... — его голос срывается. Он делает шаг вперёд, сжимая и разжимая кулаки. — Я обеспечу безопасность коридора.

Искра радостно подпрыгивает и начинает тыкать лапой в сторону душевой, издавая одобрительные звуки.

Кэл, всё ещё не поднимая глаз от голопроектора, бормочет:

— Я... приготовлю чистую одежду. И, возможно, проверю системы жизнеобеспечения на другом конце корабля. На несколько часов.

Виктус уже стоит у двери, его поза выражает готовность сразиться с целым легионом коммандос, но не с этой ситуацией.

Она невесомо смеётся:

— Тогда хотя бы помогите мне дойти до душевой. − Она трёт виски. — Кажется, мне ещё трудно стоять на ногах. А в ванну со мной пойдёт Искра.

Виктус медленно выдыхает, словно готовясь к самой сложной битве в жизни. Он подходит, его движения вдруг становятся предельно чёткими и осторожными. Он не смотрит ей в глаза, его взгляд прикован к точке на стене позади неё:

— Только до двери, — говорит он, и в его голосе слышится лёгкая дрожь. — Дальше... Искра.

Он предлагает ей руку — не для того, чтобы обнять за плечи, а просто для опоры, как изысканный слуга, помогающий королеве. Его пальцы едва касаются её локтя, но она чувствует, как всё его тело напряжено, как струна.

Кэл лихорадочно роется в шкафу, доставая полотенца невероятных размеров:

— Вот! И ещё... э-э... шампунь от... статических разрядов в гиперпространстве! — он протягивает ей бутылку с явно самодельной этикеткой.

Искра важно шествует вперёд, указывая путь к душевой, как церемониймейстер. Она оборачивается и издаёт короткий, повелительный звук, явно подгоняя Виктуса.

Когда Рената, опираясь на его руку, делает первые шаги, он говорит тихо, только для неё:

— Если ты упадёшь... я никогда себе этого не прощу.

— Надеюсь, в твоей ванной не кафель. Обидно будет заляпать его кровью, — она улыбается.

Виктус резко останавливается, его пальцы непроизвольно сжимают её локоть:

— Не шути так, — его голос низкий и напряжённый. — Никогда.

Он отводит взгляд, и она видит, как напряглась его челюсть.

***

Ванная комната соответствует общему стилю. Стены и пол отделаны тёмным, отполированным до зеркального блеска камнем (не кафелем, к счастью), который кажется тёплым на ощупь — вероятно, с подогревом. В центре — просторная каменная купель, встроенная в пол, больше похожая на маленький бассейн. Освещение приглушённое, исходит из скрытых панелей, отражаясь в полированных поверхностях. Никаких лишних деталей, только функциональность и качество. Стеллаж с полотенцами из плотной тёмной ткани и несколько флаконов с простыми геометрическими этикетками.

Искра уже вовсю исследует помещение, с любопытством тыкая лапой в струи воды, льющейся в купель.

Виктус останавливается у двери, скрестив руки на груди. Он явно не намерен уходить дальше, но и отходить от двери тоже не собирается:

— У тебя есть 20 минут. Потом я... мы... проверим, всё ли в порядке.

Рената касается стены, ведёт по ней пальцами и говорит:

— Как раз пенка успеет собраться. Теперь ты можешь закрыть дверь с другой стороны, — она доброжелательно улыбается Виктусу.

Виктус задерживается в дверном проёме на мгновение дольше необходимого. Его взгляд скользит по её пальцам на камне, по бледному лицу, по тени усталости в уголках глаз. В его собственном взгляде — целая буря сдержанных эмоций:

— Двадцать минут, Сирень, — его голос звучит тихо, но с железной интонацией. — Ни секундой дольше.

Он отступает, и дверь беззвучно закрывается перед ним. Но Рената чувствует его присутствие — не физическое, а через Силу. Оно остаётся по ту сторону двери, тяжёлое, тёмное и неотступное, как скала. Он никуда не ушёл.

Искра, оставшись с ней, с важным видом проверяет температуру воды, тыкая в неё лапой, а затем начинает расставлять флаконы в идеальном порядке, как самый настоящий дворецкий.

Двадцать минут начинают свой отсчёт.

To be continued...

Её тень (часть VIII)

Рената осторожно раздевается, стараясь не тревожить голову. Искра помогает ей пройти к купели и сесть на дно. Она облокачивается спиной на бортики и кладёт голову на край. Закрывает глаза, позволяя воде обволакивать. Погружается в некое медитативное состояние. Головная боль притупляется. Её пси-поле пытается исцелить её, но практически безуспешно.

Вода мягко обволакивает её, приглушая мир снаружи. Головная боль отступает до терпимого, тупого гула. Её пси-поле, обычно ясный ручей, сейчас похоже на мутный поток, наталкивающийся на каменную плотину — повреждение, нанесённое зондом Малкора, не поддаётся простому исцелению.

Искра, сидя на краю купели, внимательно наблюдает за ней. Её умные глаза замечают напряжение на её лице. Она тихо поскуливает и осторожно протягивает лапку, касаясь её виска. От её прикосновения исходит странное, успокаивающее тепло — не пси-поле, но что-то врождённое, природное, что заставляет мышцы расслабиться чуть больше.

За дверью Рената чувствует Виктуса. Его присутствие — это не просто ожидание. Это сфокусированный, напряжённый шквал тёмного пси-поля, который он едва сдерживает. Он не просто ждёт — он охраняет, сканируя пространство вокруг на малейшую угрозу, его собственное пси-поле готово в любой миг разорвать любое вторжение.

Приглушённый голос за дверью, обращённый к Кэлу:

— ...если она не выйдет через восемнадцать минут, я вхожу.

Ответ Кэла, спокойный, но твёрдый:

— Дай ей время, Виктус. Ты лишь усугубишь её боль.

Рената погружена в воду и свои мысли, а снаружи идёт своя битва — между терпением и одержимостью, между светом и тьмой, объединёнными одной заботой.

Она растворяется в воде, сливается с ней. Невесомо шевелит пальцами в воде, очищая своё ментальное поле. Вода смывает грязь, пусть не всю, но хоть что-то. Она не замечает течение времени.

Время теряет смысл. Она — лишь сознание, парящее в тёплой, тёмной воде. Шевеление пальцев рисует незримые узоры, с каждым движением смывая клочья чужого ментального влияния. Это не исцеление, это... очищение. Словно стираешь грязь с оконного стекла, сквозь которое уже может пробиться свет. Но за каждой «вымытой» мыслью остаётся тень — обломок голоса Малкора, шепчущий в пустоте: «...диада... ты моя...». Пси-поле Ренаты дёргается, как раненая птица, пытаясь вытолкнуть это чужое.

Искра тут же прижимается ближе, её глаза широко раскрыты, а шерсть на холке встаёт дыбом — не от страха, а от узнавания: она чувствует, как внутри сознания Ренаты шевелится что-то чужое. Тело Искры напряжено, как у сторожевого пса. Она чувствует то же, что и Рената.

За дверью.

Виктус неподвижен, как статуя. Но его пси-поле — это буря в сосуде. Он не сканирует округу — теперь всё его внимание приковано к ней, к слабому мерцанию её присутствия в пси-поле, которое он яростно охраняет, как дракон — своё сокровище.

— Достаточно.

Его голос за дверью — не крик, а лезвие, рассекающее тишину. Обещание, а не просьба.

Слышен спокойный, но непоколебимый ответ Кэла:

— Виктус, подожди. Ей нужны эти минуты. Ты всё сведёшь на нет.

— Она не отвечает.

— Она не должна отвечать. Она восстанавливается. Дай ей закончить.

Шаг. Ещё один. Виктус прямо у двери. Рената чувствует, как его пальцы касаются поверхности двери — не физически, а пси-полем. Готовность взломать её в мгновение ока. В его груди — не ярость, а лёд, выкованный из страха. Каждая клетка его тела кричит: «Она в опасности», и ничто — ни Кэл, ни её просьба — кажется, не могут встать между ним и дверью.

Её движение, её вздох, малейший признак — и эта дверь перестанет существовать.

Её голос возникает в сознании Виктуса: «Подожди, не торопись. Мне нужно ещё время. Когда я буду готова, ты сможешь войти первым». Прикосновение его пси-поля к двери замирает. Она чувствует, как яростный поток его воли сталкивается с её просьбой, и — с почти физическим усилием — отступает.

В её сознании возникает его ответ — не слова, а сжатый, насыщенный образ: рука в чёрной перчатке, сжимающаяся на рукояти энергетического меча, но не выдёргивающая его. Обет сдержанности, данный через боль.

За дверью слышен его сдавленный голос, обращённый к Кэлу:

— ...У неё есть пять минут.

Кэл ничего не отвечает. Он понимает, что это ультиматум, вырванный у самой природы Виктуса.

Искра оборачивается и смотрит на неё, её умные глаза полны понимания. Она тихо подходит и снова кладёт лапку на край купели, предлагая своё молчаливое присутствие как опору.

Рената возвращается к своему очищению. Вода смывает остатки ментальной грязи. Головная боль наконец отступает, оставляя после себя лишь лёгкую, знакомую усталость. Она чувствует, как её пси-поле снова начинает течь свободно, пусть и медленнее, чем обычно.

Пять минут.

Она знает, что это лишь временная мера. Ментальное вторжение повредило что-то глубинное, до чего не достанет вода. Когда остаётся две минуты, она выходит из воды, с помощью Искры выбирается из купели и заворачивается в полотенце. Кажется, мальчики не оставили ей во что переодеться. Кожа мгновенно покрывается мурашками — тепло воды исчезло, оставив после себя сырую зябкость, будто её вышвырнули из укрытия в самую холодную ночь.

Ровно через три минуты дверь беззвучно отъезжает в сторону.

Виктус стоит на пороге, его взгляд сразу находит её. Его лицо бледнее обычного, а под глазами — тени, которые не смоет даже ночь, полная сна.

Он видит её завернутой в полотенце, с мокрыми волосами, и его глаза на мгновение задерживаются на капле воды, скатывающейся по её шее. Затем он резко отводит взгляд, его челюсть сжимается.

— Одежда, — произносит он хрипло, — на полке слева.

Он жестом указывает на скрытую нишу в стене, не делая ни шага вперёд, соблюдая её пространство, как и обещал.

Кэл остаётся в коридоре, деликатно отвернувшись, но она слышит его голос:

— Я подготовил медицинский сканер. Когда будешь готова... если захочешь.

Искра, как верный оруженосец, уже тянет к ней сложенный комплект просторной, мягкой одежды тёмно-серого цвета — явно из личного гардероба Виктуса, но без намёка на символику Собрания.

Виктус всё ещё стоит, как изваяние, в дверном проёме, его присутствие — плотный, тёплый щит между ней и остальным миром. Он дал ей время. Теперь он ждёт.

— Виктус, — она покашливает, — тебе всё же нравится смотреть, как наблюдатели переодеваются, не так ли?

Виктус замирает, и по его лицу проходит целая гамма эмоций: от шока до возмущения, а затем — до редкой, беззвучной усмешки, которая заставляет его глаза сверкнуть.

— Нет, — его голос низкий и насыщенный, — мне нравится смотреть, как ты выживаешь. А для этого мне приходится мириться с твоими... переодеваниями.

Он всё ещё не смотрит прямо на неё, но его осанка меняется — из напряжённого стража в нечто более... привычно-насмешливое. Затем он отворачивается.

— Одевайся, Сирень. Прежде чем Кэл там снаружи решит, что я совершаю здесь преступление против морали наблюдателей.

Из коридора доносится голос Кэла:

— Я просто надеюсь, что вы оба помните, что здесь есть и другие формы жизни! И что некоторые из нас пытаются сохранять хоть каплю профессионального достоинства!

Искра фыркает, явно находя всю эту ситуацию крайне забавной.

— Ох, ладно.

Она просит Искру подержать полотенце, пока за ним одевает комплект одежды. Мужской крой, ей великоват. Когда она заканчивает, Искра убирает полотенце. Это практичный костюм без украшений: плотная ткань, вшитые карманы для инструментов, запястья и лодыжки обтянуты эластичной тканью — всё для скрытности и свободы движений, а не для демонстрации статуса.

Она рассматривает себя в зеркало и спрашивает Виктуса:

— Ты носил это, когда был подростком?

Виктус издаёт звук, средний между удушьем и смехом. Он наконец поворачивается и, скрестив руки на груди, изучает её в его одежде.

— Нет, — его голос пропитан язвительной усмешкой, — я носил это вчера. Просто... наблюдатели оказались менее фактурными, чем я ожидал.

Его взгляд скользит по ней, и в углу его глаз появляются знакомые морщинки от улыбки.

Кэл, всё ещё стоя в коридоре, вздыхает:

— Если вы закончили обсуждение гардероба, может, перейдём к спасению галактики? Или я должен составить отчёт о предпочтениях диких псиоников в одежде?

Искра одобрительно хлопает в ладоши, явно считая, что она выглядит великолепно.

Рената вздыхает:

— Надеюсь, ты хотя бы постирал это после вчера.

Теперь Рената может идти сама. Она выскальзывает мимо Виктуса из ванной. Виктус пропускает её, и она чувствует, как его плечо слегка касается её, когда Рената проходит мимо. Он не пытается остановить или поддержать — просто стоит как скала, позволяя ей двигаться самостоятельно, но оставаясь в пределах досягаемости.

— Стирка, — произносит он за её спиной с убийственной серьёзностью, — для слабых.

Кэл при виде её в чужой, слишком свободной одежде слегка качает головой, но в его глазах читается облегчение — она на ногах, она говорит, она снова их дразнит. Это хороший знак.

Рената смотрит на сканер в руках Кэла и молча кивает, и тогда он включает сканер — тонкий луч света скользит по её вискам. На экране пульсирует зелёный пульс, но в глубине мозга — тёмное пятно, бьющееся в унисон с её болью.

— Ментальное вторжение оставило след, — говорит он тихо, — глубже, чем я думал.

Рената кивает, прижимая ладонь к виску — боль теперь тупая, но постоянная, как напоминание.

— Значит, действуем быстро, — говорит она. — Пока он не начал строить из меня свой следующий эксперимент.

Искра важно шествует за ней, словно церемониймейстер, провозглашающий её возвращение.

— Хорошо, — Кэл переходит к делу, указывая на голопроектор в главной комнате. — Пока вы... приводили себя в порядок, я отследил источник энергии, который использовал Малкор для своей проекции. Он находится в Зачарованном лесу, в семи километрах отсюда. На экране лес выглядит живым: биолюминесцентные грибы пульсируют, как сердца, лианы медленно извиваются, а туман над кронами деревьев клубится в чётких, почти разумных узорах. Это не джунгли — это ловушка, замаскированная под пейзаж.

Виктус, следуя за ней, добавляет своё:

— Зачарованный лес. Конечно. Почему бы и нет? Наверное, там живут единороги, которые плюются кислотой.

— А может, феи, — она пожимает плечами. − Садится рядом с Кэлом и рассматривает изображение. — Есть более точная информация об этом месте?

Кэл увеличивает изображение, показывая древние руины, почти полностью поглощённые гигантскими биолюминесцентными грибами и сплетением лиан.

— Судя по архитектуре, это храм периода Раннего Собрания, возможно, связанный с изучением пси-полей. Датчики показывают аномальные энергетические выбросы — идеальное место для такого параноика, как Малкор.

Виктус мрачно наблюдает через её плечо, его дыхание чуть касается её шеи:

— Защита?

— Естественные барьеры: токсичная флора, хищная фауна, — Кэл листает отчёты. — И... технические помехи, блокирующие связь и радиопередачу. Попадём внутрь — останемся без связи с внешним миром.

Искра вдруг начинает волноваться, тыча лапой в изображение гигантских цветов с синим свечением. Она издаёт тревожные звуки и прячется за Ренатой.

Виктус замечает это:

— Кажется, наша принцесса-инженер что-то знает об этом месте. Может, перед тем как бросаться в логово маньяка, выслушаем эксперта?

Рената откидывает голову назад и смотрит на Виктуса снизу вверх:

— Ты знаешь язык обезьян?

Виктус смотрит на Ренату, его глаза сужаются, а в уголках губ играет знакомая ухмылка.

— Нет, — он отвечает, слегка наклоняясь к ней. — Но я знаю язык угроз, боли и принуждения. Думаешь, это сработает?

Кэл закрывает лицо ладонью:

— Великолепно. Наш план А — допросить обезьяну с помощью методов диких псиоников. Я даже не буду это комментировать.

Искра, услышав это, фыркает и начинает яростно жестикулировать. Она показывает на цветы, затем хватается за горло и падает, изображая смерть. Затем изображает, как что-то невидимое обвивается вокруг её лап. Потом тычет лапой в свой лоб и испуганно вздрагивает.

Виктус медленно выпрямляется, его шутливое настроение исчезает:

— Психоактивные споры, силовые ловушки и... ментальное влияние. Похоже, лес сам по себе является оружием.

Он смотрит на Ренату:

— Готова к прогулке по самому опасному саду в галактике, Сирень?

— Несомненно, − затем Рената добавляет: — А говорил, что не знаешь язык обезьян.

Она возвращает голову в исходное положение. Виктус издаёт короткий, низкий смех — тот самый, что означает «ты меня поймала, и мне это отчасти нравится».

— Я знаю язык опасности, — поправляет он. — А он, как выяснилось, универсален.

Кэл, собранный и серьёзный, уже распределяет снаряжение, его наблюдательская эффективность возвращается на первый план:

— Средства защиты от токсинов, портативные респираторы... и, — он бросает взгляд на Искру, — запас бананов. На всякий случай.

Искра одобрительно хлопает в ладоши при слове «бананы».

Респираторы — компактные, с прозрачными фильтрами, висят на поясах как маски молчаливых стражей. А бананы — не просто фрукты, а упакованные в вакуум герметичные стручки, как боеприпасы для самой непредсказуемой осады.

Виктус подходит к оружейному стеллажу и протягивает ей компактную пушку:

— Возьми. Знаю, твой меч эффективнее, но против хищной флоры иногда нужна... точечная обработка.

Он смотрит на неё, и в его глазах нет и тени насмешки — только твёрдая решимость. Приключение начинается снова, но на этот раз они идут не слепо — у них есть цель, враг и... пушистый переводчик.

Рената вертит пушку в руках. Это «Страж-7» — компактная пушка с матовым чёрным корпусом и вогнутой рукоятью, точно под её ладонь. На стволе — царапины от частого использования, а в руке она ощущается не как оружие, а как её продолжение: лёгкая, но смертоносно точная.

— Как скажешь. − Она чувствует, что ментальное вторжение не прошло для неё бесследно, чувствует усталость и апатию, хотя голова пока не болит. — Ты, наблюдатель Кэл, за главного. Как голос нашего общего разума. А ты, Виктус, наша основная боевая единица. Я ваш балласт, а Искра — проводник. Все согласны?

Кэл кивает, его взгляд смягчается при слове «балласт»:

— Не балласт, Рената. Наш приоритет. Мы просто обеспечим периметр.

Виктус хмурится, явно недовольный распределением ролей:

— «Боевая единица»? Звучит как функция дроида. — Он подходит ближе, его голос становится тише, только для неё. — Я твой щит. Запомни это.

— Щит и меч, щит и меч, — кивает она Виктусу с улыбкой.

Виктус застывает на месте, её слова явно задели его глубже, чем ожидала Рената. Он смотрит на неё с странным выражением — смесью признательности и боли.

— Да, — его голос тише обычного. — Твой щит и твой меч. Всегда.

Искра важно выпрямляется и начинает деловито проверять респираторы, явно считая свою роль «проводника» самой главной.

Кэл активирует карту, и над проектором возникает маршрут:

— Двигаемся скрытно. Первая цель — руины храма. Вторая... выяснить, как остановить Малкора. − Он смотрит на них обоих, и в его глазах появляется редкая улыбка. — Самая странная команда в истории Галактики готова?

— Если все готовы, то в путь, − кивает Рената.

Кэл даёт последние указания, и они движутся к выходу. Воздух Завесы снаружи влажный и прохладный. Впереди — тёмная стена Зачарованного леса, где гигантские грибы отбрасывают синеватое свечение, а ветви деревьев шевелятся без ветра.

Лес не дышит. Он затаился, напрягся, как хищник перед прыжком — ветви застыли в немом угрожающем жесте, грибы перестали пульсировать, даже туман повис неподвижно, будто прислушивается.

Рената внезапно останавливается, прищурившись, всматривается в тьму между стволов — там, где свет не проникает, что-то шевелится. Не ветер. Не зверь. Ожидание.

Но наваждение быстро проходит, и Искра уже гордо шествует впереди, как настоящий проводник. Виктус идёт рядом с Ренатой, его присутствие в пси-поле — плотный, тёплый барьер между ней и угрозами этого мира. Кэл замыкает группу, его спокойное пси-поле сканирует округу.

To be continued...

Глоссарий

Из Архивов Памяти, отдел «Наблюдение за Экспансией». Последнее обновление: 315 г. Эпохи Экспансии

Миры:

Нейтральные миры (4, включая Предел, Грань, Завесу) — магия практически отсутствует. Население: люди, псионики, модификанты, пустышки.

Рубеж — под контролем Исса.

Забытый мир — исходный мир Исса. Название связано с древним изгнанием. Доступ ограничен.

Отражение — уничтожен. Магия = 0. Жизнь возможна только за счёт технологий.

Изначальный Мир — недоступен. Полностью защищён. Магия — в полной силе.

Вечная Ночь — недоступен. Защита неизвестной природы.

Мир Истока — последний карман чистой магии. Население: маги.

Приграничные миры (3) — остаточная магия. Население: выжившие маги и беженцы.

Остальные миры — либо в процессе захвата, либо не исследованы.

Организации:

Архив Памяти — не орден, не храм, не армия. Это — хранители знания, наблюдатели за балансом, те, кто помнит то, что другие стерли. Их цель — не управлять, а наблюдать. Не защищать — а предотвращать. Они не верят в «свет». Они верят в ясность. Их оружие — пси-импульс, но лишь как средство понимания. Привязанность — их слабость. Забвение — их враг.

Собрание диких псиоников — не братство, не школа, не культ. Это — те, кто выжил в разрывах между мирами, кто научился превращать боль в силу. Они не верят в «тьму». Они верят в реальность. Их оружие — пси-импульс, но как инструмент власти. Доверие — их роскошь. Архив — их тень.

Фракции:

Маги. Обладают магией как частью сущности. Слабеют с каждым поколением. Рождённые с даром, наследники утраченных линий.

Псионики. Обладают природным пси-даром. Не используют импланты. Люди с врождённой чувствительностью к пси-импульсам.

Модификанты. Люди с имплантами, улучшающими тело. Часто становятся киборгами. Пилоты, астронавигаторы, военные.

Исса. Существа или состояния, питающиеся магией. Включают обращённых магов и аномалии реальности. Бывшие маги, Эхо-типы, другие формы превращения.

Пустышки. Люди без магии, пси-дара и модификаций. Могут стать модификантами. Большинство населения нейтральных миров.

Контроль:

Маги: Мир Источника и Приграничные миры (фактически — в закрытых зонах).

Псионики, модификанты, пустышки: Нейтральные миры.

Исса: Рубеж, Забытый мир, руины Отражения.

Недоступные миры (Изначальный, Вечная Ночь): вне контроля всех фракций.

Примечание: данные собраны по показаниям наблюдателей и беженцев. Архив не несёт ответственности за полноту или точность информации. Последнее обновление перед утратой наблюдателя Тайрона.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Между волнами Экспансии (сборник коротких романов и рассказов)

Между волнами Экспансии (сборник коротких романов и рассказов)

Оглавление

Не стать

Без мыслей

30%: точка невозврата

30% (продолжение)

На расстоянии (часть I)

На расстоянии (часть II)

На расстоянии (часть III)

Её тень (часть I)

Её тень (часть II)

Её тень (часть III)

Её тень (часть IV)

Её тень (часть V)

Её тень (часть VI)

Её тень (часть VII)

Её тень (часть VIII)

Глоссарий