Маяк

Маяк

Я приехал в горный Китай в мае 1923 года с уверенностью в том, что эта поездка, пусть и не столь долгая, станет завершающей частью моей научной работы относительно религии китайско-тибетского нагорья, а уехал оттуда со страхом, который вряд ли способны принести обычные поверья или легенды. Мое имя здесь не столь важно, как сама история, ибо я всего лишь профессор университета Мискатоник, что в Аркхеме. Идея моего проекта зародилась ещё в то время, когда я только учился, ведь отдаленные и изолированные места зачастую рождают уникальные истории, аналога которым не найдешь нигде более. Разумеется основная часть работы, её тело, было сделано мною ещё в Штатах. И разумеется библиотека университета была для меня отличным подспорьем: всё от энциклопедий до собраний легенд имелось в избытке, но безусловно, самым главным моим источником были пять запретных свитков великого мудреца Тянь Лярь, которые хранили в не меньшей сохранности, чем сам проклятый Некрономикон. Именно эти свитки стали нерушимым фундаментом моей работы, ибо древне-китайский сумасброд не скупился на описания и подробности культов, богов и главное ритуалов, иной из которых вызывал дрожь по всему телу. Поездка же должна была стать внешним обликом, кожаным и волосяным покровом моего проекта. В отдаленных деревнях этого богом забытого края, где в живых остались лишь согбенные старики, должны были остаться исконные предания тамошних мест, которые им рассказывали ещё прародители рода. Я владел языком на порядочном уровне, чтобы этого хватило для взаимопонимания, и поэтому проблема оставалась только за финансированием. Благо, мои родители и один из других профессоров, Филлип Уоррен, нашли подходящую сумму, однако все же обязав меня вернуть ее.

Мой корабль отправлялся с западного побережья спустя пару недель, что незамедлительно заставило меня покинуть родные края. И прошел не единый десяток дней, прежде чем морская гладь на горизонте начала превращаться в холмистые долины Китая. Мы пристали в одном из небольших прибрежных городков, которые на моей родине называют деревнями, откуда верхом на лошадях я в сопровождении местного отправились вглубь континента. Наш путь был далек и большую часть времени караван следовал вдоль великой реки Янцзы. Уже спустя неделю, ближе к горам, высящимся впереди непроходимой стеной, мы начали делать первые остановки в небольших деревнях, чтобы опросить местных жителей про их веру. Но, как нетрудно было догадаться, здесь, вдали от заснеженных пиков, ещё имели огромное влияние конфуцианство и буддизм, заглушающие первобытные обряды и поверья. А те редкие слухи, что мне порой все же удавалось вытянуть из сторожил поселения, были известны широкой аудитории и разумеется уже были мною отмечены. Однако подобное положение дел ничуть меня не смущало, ибо мне, как человеку с высшим историческим образованием, были предельно ясны причины подобного невежества местных. И я и не рассчитывал получить хоть сколько нибудь интересную информацию до поднятия хотя бы на две-три мили.

Тем временем бамбуковые леса и рисовые поля начали встречаться все реже, и перед нами открылась дикая, не заселенная сторона Китая, где в зарослях травы лениво перекатываются панды, а на отвесных утесах борются за свою жизнь снежные барсы. Вскоре после этого мы начали свое восхождение. Сменив в ближайшей деревне лошадей, хороших для равнины, но совершенно неприспособленных для гор, на пару коренастых ослов, мы вышли на основную торговую дорогу, ведущую ввысь, и ещё долгие дни шли вперед, теперь уже останавливаясь в каждом небольшом поселении. В здешних местах менее чувствовалось влияние глобальных религий, и практически в каждой деревне можно было услышать какое нибудь предание, однако стоит ли мне говорить насколько они были примитивными и похожими на сотню других. Я же искал другое, более грандиозное, иную культуру в забытых горах. На моем пути встречались еще многие места, однако искомого нигде не находилось. Каждый день мы шли среди каменных великанов, на которых практически не было растительности, по огромным долинам или приземленным перевалам. Не раз копыта наших ослов, не знавших отдыха уже более нескольких недель, соскальзывали в зияющую пропасть под тяжестью провизии и человека, но каждый раз возвращались в колею, оставляя в наших сердцах невольный страх. Мы ушли высоко в горы, где следов цивилизации вовсе не было и каждая ошибка могла стоить нам жизни.

Признаться, со временем я начал терять надежду найти стоящий материал. Разумеется известные каждому дураку историю о драконах и великих войнах могли стать оберткой моей работы при должной гиперболизации. Более скажу, большая часть университета и общества приняла бы подобное без толики сомнения, однако мое внутреннее чувство долга само бы не позволило мне выпустить проект без того, ради чего я сюда приехал. Поэтому мне уже приходилось подумывать о свертывании экспедиции и возвращении в Соединенные Штаты. Именно тогда наш караван остановился в небольшом поселении чуть южнее Пумори.

В самой этой деревне не было ничего примечательного, ровно так же, как и в её жителях. Она носила очередное непроизносимое название, которые я уже позабыл, и в ней даже находился буддийский монастырь, что вовсе не внушало нам надежд. Опрашивая жителей одного за одним, я было подумал, что эта деревня станет очередной из тысячи ей подобных, до того момента, пока мне не повстречался старый погонщик ослов. Человек на редкость плохо сохранившийся со временем, ибо в его пятьдесят лет, он выглядел не менее чем на восемьдесят. Спросив его, не знает ли он каких нибудь легенд или историй, связанных с этими горами и их обитателями, я уж собирался уходить после молчаливого покачивания головой, как вдруг тот окликнул меня и на ломаном китайском рассказал, что за соседним хребтом есть одна деревня. Предки погонщика жили в этих местах уже более шестисот лет, но в каждом поколении передавался слух, что это поселение было до первых местных жителей. Оно настолько старое, что даже караванщики, вот уж те кому пойдет любой повод ради наживы, предпочитают обходить те места стороной. По молодости горец захаживал в ту деревню, пася ослов, и говорил, что жители ее вовсе на людей и не похожи. Они понимали его диалект и даже разговаривали на нем. Скотопас поведал, что жители не имеют малейшего понятия ни о Будде, ни о других святых вещах, они поклоняются странным статуям ускоглазых божеств с длинными мочками. Лишь услышав подобное, я загорелся, вот оно! То что я искал, собственная религия, да ещё и настолько древняя! Однако стоило мне поинтересоваться дорогой туда, выражение лица погонщика резко сменилось, и тот резко перестал понимать мою речь, махнув рукой в северном направлении. Мне тяжело объяснить его нежелание содействовать мне, тем более после того, как все подробности были уже рассказаны, может он хотел уберечь меня или же ему была известна та история…

Несмотря на это, мы с провожатым, ослепленные возможной удачей, в этот же день покинули деревню и отправились в направлении, что нам указал старик. На севере, к нашему несчастью, высились самые непроходимые горы здешней области, что значительно осложняло наш путь. В ту сторону убегала одна еле заметная дорога, превращающаяся в серпантин уже через пару сотен ярдов. Однако движимые идеей, мы решительно двинулись вверх. Спустя полторы мили, я не без удивления начал замечать изменение в горах, ибо ранее исключительно каменные и припорошенные небольшим слоем земли, теперь на них все чаще встречался песок. Чем выше мы поднимались, тем чаще начинались попадаться странные пещеры, уходящие отвесно вглубь земли. И когда один раз нам навстречу шел торговец, я заметил на его лице нескрываемый ужас, когда тот смотрел на эти пещеры. Возле вершины хребта, до которого оставалось уж совсем ничего, старинные отверстия и вовсе испещрили скалу, а из их недр веяло странным духом тлена. Наконец, когда восхождение было совершено, моему взгляду предстала широкая долина между нашей скалой и каким то невероятно большим плато, располагающемся на высоте не менее пяти миль над уровнем моря. Видимо ранее его скрывала вереница высоких гор. Стоит ли говорить, что оно было мне незнакомо, хотя перед поездкой я основательно изучил местность. По моим скромным подсчетам плато было не менее тысячи квадратных миль, ибо его другую сторону отсюда даже нельзя было увидеть в дымке. На всем северном окаеме этого плато еле заметно возвышалась вереница гор, чьи вершины были скрыты дымкой. Однако несомненно самым удивительным было то, что плато полностью состояло из песчаника и было усеяно огромными глыбами этого податливого камня.

У самого подножья горы, в полу миле от нас, раскинулось поселение, и оно точь-в-точь соответствовало описаниям погонщика ослов. Круглые домики из песчаника были беспорядочно разбросаны по долине, и по одному виду становилось ясно, их строили явно не на нашем веке. И с каждым футом я все лучше видел трещины в стенах, раздробленную временем дорогу. В ней шевелились силуэты, однако они не казались мне вычурными, ибо подобное я видел уже не раз прежде. Пожалуй единственной причудой, замеченной мною, была походка, словно их ноги сгибались не только в коленном суставе, но еще и в районе голени, подобно козам или другому мелкому рогатому скоту. Мы спустились к деревне, когда луна уже поднялась над горным окаемом. И уже вблизи покосившихся домов местные жители открылись мне совершенно с другой стороны. Для меня было удивительно что в лачугах вокруг не горел свет, да и само поселение, прежде освещенное закатным солнцем, теперь оставалось полностью темным, разве что в самом его центре горел костер. Люди, несмотря на поздний час, все ещё бодрствовали, каждый раз бросая косые взгляды на пришельца из-за гор. Огромные складчатые тюрбаны покрывали их головы, что в один момент напугало меня, уж не имел ли над ними влияния индуизм? Однако мое сомнение тут же развеяли идолы, стоящие здесь на каждом углу, и уж точно не напоминающие Брахму или Шиву. К слову эти статуи как никогда лучше совпадали с описаниями погонщика. Они были сделаны столь искусно, что лишь немногим уступали великим скульптурам античности. Но даже несмотря на это, мне не удалось определить к какой расе принадлежали их боги, ибо те или иные черты ставили меня в тупик каждый раз, как мой взгляд скользил по ним. Длинный мощный подбородок являлся именно тем, что заставляло меня изумляться, ибо эта черта вовсе несвойственна жителям дальнего востока.

И когда мы с моим провожатым вышли на главную площадь, в центре которой горел огромный костер, меня впервые пробрал беспочвенный страх, который после этого момента не покидал меня и нашел свой апогей и свое объяснение всего лишь спустя пару часов. Приблизившись к пламени, от которого веяло странным запахом, к нам вдруг подошел один из местных. На мое удивление он обратился на чистом китайском, хотя пока мы шли между домов, я отчетливо слышал иной говор. Незнакомец поинтересовался какова цель нашего визита, и когда я ответил, что мы собираем легенды и поверья, в его глазах загорелся огонек. Тот поспешил проводить нас в свой дом, заверив что может сполна исполнить наше желание.

Под неказистой, низкой крышей покосившейся хибары горел один светильник, сделанный из топленного жира какого то животного. Ещё до начала разговора начались первые странности. Когда мы уселись на пол перед приземистым столом, в дверь вдруг вбежал другой житель деревни, крича что то на своем языке, однако только гость заметил меня, как тот сразу же перешел на китайский. Меня это заставило насторожиться, да ведь и я давно заметил, что мой проводник был тоже особенно обеспокоен. Но на тот момент все ожидания стоили своих мучений. После того, как мы вновь остались наедине, местный начал рассказ, который сам по себе был достоин отдельной научной работы. То, что он говорил было не просто удивительно, но совершенно уникально и неповторимо! Их пантеон делился на разных богов, Тех, что властвовали в космосе и на земле. Земные боги были здесь в особом почете, им приносились жертвы из числа животных и в их славу проходили десятки обрядов. Однако поселенцы настолько боялись рока космических божеств, что не осмеливались даже вырезать их статуи, не то что тревожить молитвами. Меня до сих пор поражает та легкость, с которой хозяин дома поведал мне обо всем, ибо обычно в подобных местах к пришельцам относятся настороженно. Я могу сколь угодно долго рассказывать вам о мифологии, которую за долгие тысячелетия создало племя. И о ужасных Гниф-Хаках, волосатых гигантах, обитающих в горах; и об алых пауках, которые жили на плато за деревней и с которыми у жителей раньше шла жестокая борьба; и даже об огромных птицах Шетак. Однако последним откровением, которое заставило меня спешно покинуть и это проклятое поселение, и древнейшее из нагорий, что таит в своем пределе тайны, одно существование которых угрожает всему здравомыслящему миру, стал рассказ, ещё на середине коего мне стало мерзко смотреть на тюрбан моего собеседника…

Уже было за полночь, когда низкорослый хозяин вспомнил об истории двух альпинистов. Его монолог дословно отразился в моей памяти, однако возможно не произойди того, что заключало мой рассказ, я бы и выпустил свою работу. Однако мир не достоин знать тех откровений, которые, похоже, вовсе не являлись вымыслом…

«Их было двое из числа вашего белого племени. Они пришли с юга в поисках новых вершин, которые ещё не были покорены земными порождениями, но мы сразу предрекли им ужас и смерть. Наши предки верили в великие горы, возвышающиеся на севере, и что были скрыты самыми страшными силами, известными людям. Старейшины поведали им об этом, однако в очах путешественников не отразилось и толики благоговейного страха, который должен возникать при любом упоминании о тех вершинах. Ибо они скрывают в себе тайну и величие, которым мы посылаем молитвы. Двое ступили к отвесной стене, отделяющей плоскогорье от нашей деревни рано утром, но вернулся только один спустя несколько дней. Его тело было живо, но душа уже давно покинула пустую оболочку, и потому к следующему утру он испустил дух. Однако за те часы человек успел поведать историю, которая произошла с ними на чудовищном плоскогорье, и история эта, о путник, заставила нас молиться в тишине долгие дни, ибо отразила она в себе все те страхи, о которых мы предпочитаем вовсе не думать.

Когда они, представившиеся как Уэндл и Филлипс, подошли к песчаной скале, каждый из них закрепил в стене веревку, и, хватаясь за малейшие уступы, полез вверх. Им легко дался первый подъем, как говорил выживший Уэндл, и не более чем через половину ши они уже стояли на продуваемом всеми ветрами проклятом плато. Тот день выдался облачным, потому вначале им не удалось разглядеть ничего вдали, лишь подножия гор, начинающихся за северным окаемом плоскогорья. Они, груженые тяжелыми рюкзаками, двинулись дальше, проходя тысячи ли (Ли — единица измерения в древне-китайской системе исчисления. Тысяча Ли — около 500 метров.) на своем пути. Им не страшны были ни бураны, ни ветра, что в особенности разыгрались в тот день, словно предупреждая их о грядущей опасности.

Ночь Филлипс и Уэндл провели в тени одной из проклятых скал, так как сбились с пути в облаках и шли по краю ужасного плоскогорья. Они разбили маленький лагерь и улеглись в странных мешках на землю, но ветра завывали так громко в ту ночь, что им долгое время не удавалось уснуть. Уэндл первым погрузился в сон, и потому сказал, что не может гарантировать слов, изреченных тем, вторым. Уэндл неспокойно спал, когда его разбудил взбудораженный Филлипс. Взволнованным голосом он прошептал:

— Уэндл, Уэндл! Проснись Уэндл, там город! Я вижу его! Да не спи ты, туман наползает с гор. Там горит свет на башне. Это, это маяк! Да проснись же ты, Уэндл!

После этих слов Уэндл все таки раскрыл глаза, но к тому моменту, как он поднялся в своем мешке, то увидел, что Филлипс покойно спит, а все слова, изреченные им, были сказаны во сне. Уэндлу стало не по себе, он посмотрел вглубь плоскогорья и увидел, что над ним действительно сгустился совсем непроглядный туман. Однако ни города, ни света на маяке тот не заметил. Уэндл лег обратно в ту ночь, но до самого утра его не покидало чувство того, что где то в глубине плоскогорья стоит еле видимое зарево, пробивавшееся сквозь его веки.

На утро он спросил о произошедшем Филлипса, который на удивление сказал, что ему в эту ночь и вовсе ничего не снилось. Случившееся же однако не смутило Уэндла, ибо он далеко не в первый раз брал штурмом коварные вершины. Ему было известно о том, что на высоте организм испытывает ужаснейшие нагрузки, которые могут стать причиной даже бреда или галлюцинаций, а простые разговоры во сне дело и вовсе житейское. В то утро они решились на рискованный переход через центр плато, так как со временем ветер успокоился. Они посчитали, что огибать плато по краю займет не менее пяти дней, а на это у них не было ни сил, ни провизии. Уэндл и Филлипс выдвинулись рано, ещё затемно, и отправились блуждать в сошедшей с западных гор ночью молочной дымке. Они полагались на компас и шли в северном направлении долгое время. Двоя миновали странные пещеры, откуда доносился стрекот и щелканье, и где, стоит полагать, жили древние враги наших предков. Им повезло, что эти алые создания не показали себя, ибо ничего кроме ужаса и отвращения они не несут…

Через несколько ши из-за восточных гор показалось тусклое солнце. Оно предстало белым шаром и едва светилось в густой дымке, медленно выплывая из-за горизонта. Они шли в сумерках, не теряя темпа, долгое время, минуя даже запланированный обед, когда с севера вдруг начал подниматься ветер. Вначале Уэндлу показалось, что это были разовые порывы, которые и в прошлый день возникали, мешая их продвижению. Однако спустя два кэ вместе с ветром небо начали застилать черные облака, солнце скрылось и на плоскогорье опустилась кромешная тьма. Началась страшная буря, даже в нашей деревне разрушились загоны, и ослы в ужасе от стихии разбежались восвояси. Уэндл же говорил, что им двоим и вовсе приходилось падать вперед, чтобы сделать шаг, и ветер не унес их к острым скалам, где они бы уже не нашли спасения. Об ориентации не могло идти и речи, они хотели найти укрытие и сбились с пути едва не сразу, как тучи заволокли небосвод.

То был кошмар наяву, сказал нам Уэндл, ни разу в его жизни он не встречал таких ураганов в горах. Он уверял, что такие ветра способны разрушить целый город и разорвать на куски не подготовленного должным образом человека. И был, скажу я вам, прав… История помнит многое, но о горе Цорх почему то предпочла… Ах, прошу прощения, я отошел от темы. Они блуждали во мраке около половины ши, уже потеряв надежду на спасение. Силы были на исходе, а без сопротивления ветру их бы сдуло либо к скалам, либо к крутым склонам, на которых их судьба была предрешена. Уэндл уже хотел было покориться стихии, приняв поражение в том числе от своей глупости, как вдруг Филлипс схватил его за плечо, и вытянул вторую руку куда то в темноту. В тумане и тьме кисть сразу пропала из вида Уэндла, но он уловил направление и устремил свой взгляд в то место, куда показывал Филлипс:

— Это солнце, Уэндл? Не может Быть! Тучи все еще над нами! Но что тогда это за зарево?

Уэндл не поверил своим глазам: на северо-востоке во мраке действительно что-то светилось. Источник был круглым, как солнце, однако свет отдавал больше желтым или даже зеленым. Он прорезал темноту и слегка колебался, словно пламя свечи, однако Филлипс и Уэндл готовы были поклясться, что раньше ничего подобного на плато они не видели. Двоя собрались с силами и двинулись в сторону света, едва превозмогая ужасный ветер, который только и норовил, что сбить их с ног. Со временем зарево поднималось ввысь, будто бы оно горело на вершине башни, и Филлипс, завороженный свечением, не отводил от него глаз. Уэндл говорил, что свет словно поглотил его напарника, приказывал следовать к нему, как мотыльки слетаются на костер. Он подарил Филлипу надежду, но только цена за нее была высока…

Вдруг Уэндл, шедший впереди, запнулся о что то ногой. Он не предал этому значения, но через три шага ударился головой о появившуюся из мрака стену. Кладка была из песчаника и совсем не напоминала ту, что использовалась в нашей деревне. Кирпичи выкладывались по спирали, исходя из центра, и Уэндла удивила эта странная техника, подобной которой он нигде раньше не видел. На одной стене как правило было несколько точек начала, откуда раскручивалась спираль, таким образом кладка делилась на несколько секций, отделенных друг от друга узкими частями, где кирпичи укладывались по привычной технологии. Уэндл не мог поверить своим глазам, на первый взгляд стена казалась настолько древней, что люди просто не жили здесь в те времена, когда кирпичи были уложены на их места. Да и само существование поселений на такой высоте и в таких местах, где дуют ветра, способные унести человека, озадачивало его. Он точно помнил, что когда они с Филлипсом поднялись на плоскогорье, они не видели никаких деревень или хотя бы руин вдалеке. Да и мы их об этом не предупреждали.

Пока Уэндл приходил в себя от изумления, Филлипс, казалось, не замечал их окружения. Он шел на свет, который к тому моменту практически перестал двигаться, что свидетельствовало об их приближении к источнику. Филлипс перешагнул валявшиеся кирпичи и двинулся дальше, а Уэндл только и поспевал за ним. В дымке и тьме тяжело было различить, что находилось по сторонам. Во мраке проплывали еле заметные силуэты циклопических руин, разрушенных гнетом времени, и основания башен, которые терялись в черном тумане. Уэндл хотел было окрикнуть Филлипса, что им мол двоим тут не место. Он вспомнил некоторые истории, которые мы им поведали, и испугался. Однако Филлипс, подобно остальному окружению, растворился в дымке, стоило Уэндлу остановиться на мгновение. Тогда им овладел настоящий ужас: остаться одному в такой ураган на миром забытом плато было сродни смерти. И он бросился вперед, еле как перебарывая ветер, в ту сторону, где потерял из вида своего друга. Разумеется Филлипс шел по направлению к мая… — Заговорился местный, на секунду растерявшись , однако сразу поправился, — свету. Таинственное свечение завораживало его, и Уэндла это заставляло переживать. Он сам понимал, что источник света свидетельствовал о жизни и возможном спасении от неминуемой гибели. Однако что то Уэндлу подсказывало, что в таких отдаленных местах, среди доисторических развалин, слишком уж подозрительным казалось наличие этой волшебной помощи.

Перед ним из тьмы появились две лестницы, которые искривлялись и уходили обратно в туман, соединяясь наверху на одной площадке. Уэндл увидел как тень его друга скользнула с невиданной резвостью по одной из них, словно никакого ветра и не было. Опираясь всем телом на резные перила, чтобы не соскользнуть вниз, он медленно поднимался, и на середине пути увидел громадный обелиск из черного камня, вздымавшийся между двумя лестницами. Его основание окружали фигуры странных птиц с головами, похожими на лошадиными, а сами они были размером со слона.

Рассказав до этого места, хозяин попросил передохнуть. Я сидел в оцепенении, ибо не в малой мере был знаком с оккультными трудами. Сомнения начали зарождаться ещё в тот момент, когда хозяин сказал о древних врагах своего племени, живших в пещерах, и я больше не мог без отвращения смотреть на громадные тюрбаны, венчавшие головы местных. Слишком много я знал о пяти свитках Тянь Ляря, в которых говорилось о чудовищном городе Ян-Хо. Слишком хорошо мне были известны предания об трехгранном обелиске в этом городе незапамятного прошлого, окруженном двумя лестницами, ведущими к… Впрочем не стоит. Будет лучше если я поведаю вам все так, как это стало известно мне. Хозяин казалось заметил мое беспокойство и насторожился сам. Мужчина напрягся, от чего мне сделалось ещё менее комфортно, и я начал считать минуты, проведенные в этой покосившейся хибаре. Он вернулся после того, как выпил непонятной жидкости из расписанного графина. Хозяин сел перед нами и продолжил свой рассказ, но на сей раз более грубым тоном.

— Так вот, Уэндл долго поднимался по закрученной лестнице, по которой Филлипс взбежал как ребенок. На последних ступенях у него едва хватало сил, чтобы не упасть, и когда он наконец встал на площадке, окруженной перилами, то заметил впереди очертания ещё одной башни. Она была куда шире остальных, её искривление едва было заметно в их обстоятельствах. Свет исходил с вершины башни и хоть немного, но разгонял окутавший плоскогорье мрак. Уэндлу это напомнило, как маяк освещает черное покрывало тьмы, нависшее над ночным океаном. У её подножья копошился силуэт человека, в котором он узнал Филлипса. Уэндл подошел к своему другу, шарящему руками по стене, словно в поисках входа, и положил кисть ему на плечо. Однако тот казалось этого и не заметил: он продолжал судорожно водить ладонями по кладке, шепча себе под нос странные слова. Уэндл плохо их различил, ибо не только Филлипс говорил тихо, но и ветер задувал по прежнему. Он запомнил лишь несколько несуразных и бессвязных звуков, услышав которые Уэндл испугался, не сошел ли его товарищ с ума от продолжительного нервного напряжения и ужаса перед стихией.

«Ян-Х, Я-Хо, развалины на Лэнг, желтая маска, Кадат»

Воспроизведя слова Филлипса, хозяин настороженно посмотрел на меня. Я же в свою очередь старался как мог держаться в высшей степени спокойствия, не подавая виду, будто бы это что то мне говорит, после того, как неконтролируемая дрожь пробежала по моему телу, когда мною было услышано слово «Кадат». Я попытался это скрыть, но хозяин сузил глаза, пристально всматриваясь в меня. Что то мне подсказывает, что мужчина начал до чего-то догадываться, и потому рассказал не все, что в бреду нес Филлипс, возможно, то и к лучшему. Мне же не оставалось ничего кроме как собрать все самообладание и досидеть до конца повествования в надежде на то, что хозяин ещё не подал никаких скрытых знаков другим жителям деревни.

— Уэндл отошел чуть в сторону и смотрел за тем, что делает его друг. Казалось, он что то знает и ищет секретный ключ или вход, хоть представлялось очевидным, что стена была гладкой, без единого намека на проход. Так минуло около кэ, Уэндл наконец пришел в себя после изнурительного перехода, отдохнув, оперевшись на колонну, и уже хотел было во второй раз подойти к Филлипсу, чтобы успокоить его, как вдруг послышался щелчок, а позже и возглас радости. Из отполированной стены показалось огромное кольцо двух чи длину. Уэндл стоял в полном оцепенении: откуда его друг мог знать все это? Из какой преисподней у него в разуме появились эти чудовищные познания о вещах запретных и намеренно забытых людьми? Он вспомнил о бредовых словах Филлипса, сказанных им во сне, и ужаснулся, обнаружив, что они сбылись с пугающей точностью. Филлипс сразу же попытался потянуть за кольцо, словно то была дверная ручка, но это действие не взыскало никакого успеха. Если это действительно были врата, они должны быть слишком тяжелыми для одного человека. Тогда оторопевший Уэндл услышал оклик друга, призывающий его на помощь, и в странных раздумьях подошел к маяку.

Двоя схватились за кольцо и потянули изо всех сил, но добились малого. Стена перестала быть идеально гладкой, в ней показались очертания огромной двери, однако та не открылась даже до той степени, чтобы в нее могла протиснуться крыса. Ещё по меньшей мере кэ они пытались отодвинуть каменную плиту, а Уэндл даже слегка успокоился, подумав, что Филлипс просто искал место для убежища. Под гнетом титанических усилий дверь все же поддалась: двое изнеможенных людей проползли сквозь образовавшуюся щель и оказались внутри песчаной цитадели, где, вопреки домыслам Уэндла, царил странный сумрак, а вовсе не кромешная тьма. Едва оказавшись внутри, Уэндл без сил упал на пол, в надежде на долгожданный отдых. Ветер задувал по стенам башни, и хоть более не оглушал своим воем, но отдавался нагнетающим звуком во всех ее уголках. Уэндл не рассматривал окружение, которое, несомненно, было достойно пера величайших шижэней, и ожидал от своего напарника того же, однако Филлипсом, казалось, вело какое то странное чувство. Он не остановился ни на мгновение, и только протиснувшись, бросился вглубь здания, вверх по спиральной лестнице, вращающейся вокруг центра цитадели. Филлипс, очевидно, направлялся по направлению к свету, и это вновь разбудило волнение Уэндла. Похоже, Филлипс все таки помешался. Его крепкая воля пала под натиском первобытных стихий, неподвластных ни единому смертному, и теперь сравнение с мотыльком не казалось таким уж странным.

Филлипс скрылся за поворотом лестницы, и Уэндлу, осознавшему всю ответственность, выпавшую на него, ничего более не оставалось, как встать и последовать за напарником. Ступени были низкими и широкими, Уэндл преодолевал их без той сложности, с которой столкнулся на лестнице в городе. Он опирался на стену и хоть не быстро, но неумолимо стремился наверх. Со временем Уэндл заметил, что центральная ось была слишком уж толстой, куда толще чем следовало бы, диаметром в пятнадцать чи (чи — в древнекитайской системе счисления 32 см). Один раз по ходу подъема путника повело, он едва не упал, но ударился о ту самую ось, которая, в отличии от остального здания, оказалась бронзовой, и по башне разлетелся звонкий удар, словно внутри металлическая труба была полая. Уэндл поднимался уже больше кэ, когда спиральная лестница закончилась, и перед ним начиналась другая, в шестьдесят чи длинной, поднимавшаяся к проходу, из которого и струился свет.

Он было хотел взойти и по ней, как вдруг в ранее немой цитадели послышался оглушительный крик Филлипса. Он исходил из глубины прохода и полнился одновременно торжеством, ужасом и отчаянием. В нем не было никакого смысла, Филлипс говорил то, что уже бормотал у подножья башни, но теперь куда более разборчиво:

«ЯН-ХО, ЯН-ХО, РАЗВАЛИНЫ ГОРОДА НА ЛЭНГЕ, ЖРЕЦ В ЖЕЛТОЙ ШЕЛКОВОЙ МАСКЕ, ЖЕЛТЫЙ ЗНАК, НЕВЕДОМЫЙ КАДАТ»

Он непрестанно повторял и повторял эти звучащие рвано слова, и со временем в его голосе начали нарастать нотки страха. Филлипс замолчал, но тишина длилась не долго. Уэндл не смел сдвинуться с места, парализованный нечеловеческим ужасом, когда на крик Филлипса словно бы послышался ответ. Ещё дальше из глубины провала послышалась заунывная песня флейты, она постоянно меняла тональность, однако в основном была пронзительно высокая, что Уэндлу захотелось заткнуть свои уши. Потом, параллельно игре флейты, раздались звуки, напоминавшие колебание ткани, которые вместе с песней начали медленно приближаться. А спустя еще несколько мгновений вновь послышался дрогнувший голос Филлипса, и Уэндл вовсе перестал что либо понимать:

— Беги Уэндл! Беги и не оглядывайся! Уноси ноги скорее и не думай спасать меня! Это бесполезно! Боже эта отвратительная лапа в желтом одеянии! А этот смрад! — Вдруг голос Филлипса стал сдавленным, будто бы кто то или что то схватило его за горло, и он прокричал последние слова, — Желтый знак, Уэндл, Желтый знак. Беги от этого проклятого места и не верь теням, которые будут тебя преследовать…

А после раздался булькающий звук и Филлипс утих. Потом послышались гулкие удары, с таким звуком капли поочередно падают на пол, и вновь заиграла флейта. Она вышла на самый край человеческого слуха, остолбеневший Уэндл едва мог слышать её стоны, которые проникали в самые отдаленные части мозга. Из прохода донеслось ещё несколько странных звуков, с какими лопаются надувшиеся кровью ткани, и вдруг в бронзовую трубу упало что то большое, несчетное количество раз ударившись о её края. Эти удары отдалялись и слышались все глубже и глубже, и Уэндл мог поклясться, что продолжались даже под землей. Тогда он впервые почувствовал влечение, которое заставляло его проследовать в ту залу, где исчез Филлипс. Уэндл не мог его объяснить, оно шло изнутри, и было столь маниакальным, что поражало само сознание, однако не вызывало никаких видимых внутренних противоречий для него. Невероятным усилием воли оцепеневший от страха Уэндл не сдвинулся с места. Ужас не давал ему ни спасаться бегством, ни всходить по ступеням, он заставлял его смотреть на струящийся из прохода свет, в котором через несколько мгновений появились очертания фигуры, облаченной в складчатые одеяния…

И только тогда Уэндла словно бы пронзило молнией. Он напрочь забыл об усталости и бросился вниз по ступеням, лишь бы не видеть того, кто вот вот должен был показаться на лестнице. Уэндл не проронил ни слова во время своего бегства и потому отчетливо слышал звуки быстрых хлюпающих шагов, преследовавших его все время, пока он слетал вниз по цитадели, словно издававший их был сложен из жижи. Он и не заметил, как гул ветра, ранее вечно стоящий в башне, стих. Уэндл выбежал из маяка, и его ослепило яркое солнце, озарявшее ныне весь чудовищный город, который, несомненно, больше ему нравился под покровом тьмы. Уэндл не думал останавливаться, он сбежал по лестнице, обогнув монолит, и бросился по широкой улице прочь из мертвого города, в окнах домов которого ему чудились самые фантастичные и нереальные образы. Он не мог понять как Земля, прежде милосердная к людям, могла не разрушить этот отвратительный ковчег древности и доказательство человеческой немощности и безрассудства. Теперь, при свете дня, Уэндл замечал то, что не должен был, и что ранее тучи и туман милосердно прятали от его взора.

Он выбежал из города, но этот образ остался перед глазами до скорого конца его жизни. По положению солнца Уэндл определил, где должна была находиться наша деревня, и побежал в нужном направлении по плато. Бедняга, наверное тогда он подумал, что ужасы оставили его… Бегство длилось долго, однако он не смел остановиться, ведь в его душе все еще оставались те невыносимые образы, одно наличие которых поглощало разум целиком, не разжевывая. Уэндл бежал до самого вечера и, как он сказал, когда вдали показался обрыв, за которым лежала наша деревня, выдохнул с облегчением. Он сбавил темп, когда вдруг из-за спины послышался дикий крик птицы. Его накрыла огромная тень, одни очертания её, в которых угадывалась лошадиная голова и исполинские размеры, вновь пробудили в нем угасший ужас. Эту тень мог бы отбрасывать слон, а она только росла по мере того, как птица, приближалась к земле, чтобы схватить Уэндла. Он не решался обернуться, чтобы увидеть своего нового преследователя, ибо понял, кем тот был, вспомнив обелиск в центре Ян-… города. Вопль птицы был настолько пронзительным, что Уэндл закричал сам, чтобы перебить эту чудовищную какофонию и не потерять рассудок. Он сделал последний бросок к обрыву и, не прикасаясь к снаряжению, которое Уэндл с Филлипсом оставили для спуска, спрыгнул с него.

Мы нашли его изнеможенного и полностью переломанного возле стены спустя половину ши. Лишь чудом он остался живым и успел нам поведать эту историю, после чего едва ли не сразу испустил дух. Поверь путник, пусть этот рассказ и звучит странно, но ты не видел гримасы ужаса, которая не покидала лица Уэндла до самого конца. Только смерть принесла ему покой.

Этими словами хозяин закончил свой рассказ. По моей спине лился холодный пот, но я нашел в себе силы превозмочь себя и поблагодарить мужчину за всё, поведанное им. Я заверил, что этого с лихвой хватит для моих изысканий, и не забыл сказать, что нам уже пора уходить. Но какой бы крепкой не была моя воля, когда я покинул дом, а после и деревню, я не смог сдержать выдоха облегчения. Все эти легенды были мне знакомы, и услышать их повторно здесь, в сердце Тибета, до куда они не могли дойти иным путем, кроме как путем истины, означало только одно. Этот чудовищный вывод напрашивается сам собой, и я не желаю его произносить для целостности собственного рассудка. Он и так пережил многое.

Ведь когда мы взбирались на пики, отделявшую деревню и это чудовищное плато, чье название теперь мне было известно, от остального, разумномыслящего, небезумного мира, я обернулся в один последний раз. Туман и облака развеялись, открыв плоскогорье и окружающие его горы для взора. Не знаю, сыграла ли это природа злую шутку, или судьба в действительности властна над каждым из нас. Да и столь ли это важно?! Боже, эти сокровенные тайны, которые не должны были раскрываться. Секрет, коему надлежало умереть вместе с Уэндлом в ту ночь! Чертов Лэнг и те, кто живут подле него и танцуют безлунными ночами возле костров на своих козлоподобных ногах! Я правда хочу принять то за бред, и каждый день и каждый час уговариваю себя в это поверить. Но это невозможно. Я видел это. Тот горящий зеленоватым светом маяк в глубине плато, более не сокрытый от моих глаз молочным туманом. Это странное зарево, на которое я завороженно смотрел, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как тот зовет меня. А в последнюю секунду, когда плоскогорье уже должно было скрыться за хребтом, я посмотрел за маяк, на те горы, что являлись северным окаемом. И даже несмотря на то, что я лишь бросил взгляд высоко в небо, мне так и не удалось увидеть вершину ни одной из них, ибо они терялись в густом черном эфире бесконечно далекого космоса…