Марсианский сборник

Марсианский сборник

СОЛНЦЕ

Какое оно тут маленькое. Маленькое и голубое. Как мелкая монета, подброшенная высоко в розовое небо. Оно совсем не греет. Это просто маленький жестокий глаз, смотрящий на одинокое крошечное существо, затерянное в песках Сидонии. Чужое солнце чужого мира. Человек, прибывший сюда вчера, только что вылез из люка спасательного модуля.

Спасательного. Какая злая ирония. Как можно считать спасением высадку на планету, где нет воздуха, воды и пищи? Где нет ни одного живого существа, способного протянуть руку помощи? Спасение. Какая несусветная глупость.

Лучше бы он сгорел в атмосфере. Но нет. Как будто назло, техника в этот раз не подвела. Двигатели скорректировали угол, вовремя раскрылись парашюты, надувные посадочные платформы смягчили удар. Даже люк не заклинило. Всё прошло идеально. И, в довершение всего, работал передатчик. Человек мог говорить с Землёй через спутник. Говорить. С Землёй. Зачем? Какой смысл? Никто не прилетит его спасать. Это слишком долго и слишком дорого. Ради какого-то одного несчастного? Нет. Никакого смысла нет звать на помощь. Даже, исходя из того, что на Земле у него нет ни семьи, ни жены, ни детей. Он один не только здесь, он один ВООБЩЕ. И всё что у него есть, это небольшой запас кислорода, воды и пищи. А теперь ещё это высокое розовое небо и крошечное голубое солнце. И скорая смерть.

Смерть не страшила его. Пусть боятся те, кто цепляется за жизнь.

Те, чей уход у кого-то вызовет сожаление. Те, кто, сидя у окна, ночь напролёт ждут. Те, кто в мыслях видят родной образ. Ничего этого у человека не было.

Только песок, ветер и низкие бурые горы на горизонте. Ему стало спокойно и легко.

Он снял шлем и глубоко вдохнул смертоносный воздух прекрасной Сидонии.

*****

«АЭЛИТА» ***

Год на этой планете. Всего лишь год. Целый год. Вечность. Целая жизнь ожидания, что вот-вот прилетит ракета с живыми людьми. Настоящими, из плоти и крови. Живыми людьми, с которыми можно поговорить. Которых можно молча послушать. Живыми, а не теми каменными истуканами, которые он выдолбил из песчаника на дне долины. Выдолбил, чтоб не сойти с ума. Изваял из камня себе подобных. Он не был скульптором, не был художником. У него никогда не было таланта. Скульптуры получились уродливые и, лишь издали, при большом воображении они слегка напоминали людей. Но у него не было даже воображения. Но он привык к ним. И разговаривал с ними. И звал их в гости. Но они почему-то никогда не приходили. Он спрашивал их, но они всегда только вежливо молчали.

Его дом был в миле от долины. У подножия старого, потухшего миллиарды лет назад, вулкана. Его дом. Если конечно можно назвать домом две громадные лежащие на боку бочки-модули, соединённые между собой трубой перехода. Чуть в отдалении стояла вертикально бочка поменьше. Ядерная установка, обеспечивающая его жилище электричеством. Ещё был небольшой вездеход, который, в - прочем, вышел из строя ещё полгода назад.

Ночью, когда температура опускалась ниже ста градусов, он пил горячий кофе. Утром, когда всходило крошечное синее солнце, он завтракал. Днём он собирал образцы породы и колдовал над ними в крошечной лаборатории, расположенной в нежилом модуле. Он искал. Он искал то, чего здесь не могло быть в- принципе. Он искал жизнь. Но в сухом камне он находил лишь сухой камень. В выжженном ультрафиолетом песке – лишь песок.

Полгода прошло в однообразной работе без какого-либо результата. Но однажды ему повезло, в срезе песчаника он увидел нечто похожее на кусочек металла. Блестящий, гладкий, ярко-жёлтый кусочек металла. Приборы показали, что это золото. Чистое золото. Маленький, почти невесомый слиток настоящего золота, которое так ценят всякие чудаки на далёкой Земле. Золото, которое здесь совершенно бесполезно. Которое нельзя съесть, им нельзя дышать, его нельзя пить. На этой планете золото было как песок. Оно не годилось совершенно ни на что. С каждым новым выходом на поверхность он приносил всё больше и больше золотых самородков. Попадались и очень крупные. Размером с кулак или около того. Уродливые блестящие камни. Сначала он складывал их в лаборатории. Пытался нумеровать, сортировать. А потом просто вываливал их у входа в жилой блок. Применения этим бесчисленным богатствам он не видел. И вскоре, перестал их собирать. Просто откидывал в сторону, когда искал интересные геологические образцы.

За полгода не было найдено ничего полезного. И тогда пришла тоска. Неизбывная извечная тоска одиночества. Когда он работал, тоска отступала. Но ночью. Когда кофе без кофеина не мог усыпить его, когда завывания ветра за стенами модуля раздражали, вместо того чтобы успокаивать. Тогда приходила она. Тоска. Одиночество. Безысходность. И мысли. Мысли. Мысли о том, что ни через год, ни через два, ни позже, никто не прилетит к нему. Никто не поговорит с ним. Никто не заберёт его на Землю. Тоска становилась всё сильнее. А порой, становилась совсем невыносимой. Вот тогда-то он и решил создать свои скульптуры. Создать себе компанию. Создать «людей», чтоб не сойти с ума. Он недолго искал место. В миле от базы имелась долина, где ветер уже создал заготовки будущих скульптур. К тому- же, место было так недалеко, что носимого запаса кислорода как раз хватало на путь туда и обратно и на час работы в долине. А если взять с собой запасной баллон, то и на два часа работы. Прекрасно!

Он принялся за свои творения с радостью. Тем более что его научные изыскания не принесли никаких ощутимых плодов. За год, проведённый на Марсе он ни нашел, ни воды, ни пищи, ни каких-либо признаков жизни. Он решил бросить научную работу и заняться работой творческой. Благо геологические инструменты у него были в избытке.

Работал он с упоением. Насколько хватало кислорода. Насколько позволяла изменчивая погода. Работал не переживая особенно о солнечных бурях и резких порывах ветра. Две недели пролетели как один день. Потом ещё две. Месяц. Потом пришла апатия.

Фигуры из песчаника выглядели уродливо. Коряво. И лишь издали напоминали силуэты людей. Сказывалось отсутствие таланта. Но он не привык отступать. Отлежавшись пару дней, он снова с рвением взялся за работу. В долину он перетащил небольшой регенератор кислорода и вырыл в склоне небольшой горы что-то типа грота. Перетащил он и запас еды и драгоценной воды. Воды, которой он не нашёл пока. Воды, запас которой постепенно подходил к концу. Воды, которая на Марсе воистину дороже золота. Но ему было уже всё равно. Работа захватила его, и он уже не думал ни о чём, кроме творчества. Когда прошло два месяца, на него снизошло озарение. И появились некоторые проблески таланта. Или виной тому возросшее мастерство и понимание материала? Кто ведает? Только скульптуры всё более и более стали походить на людей. Черты лиц постепенно утрачивали грубость и резкость. Фигуры постепенно обретали правильность. Особенно ему удалась одна. Аэлита. Он назвал её так в честь героини одного древнего романа про Марс.

Аэлита - принцесса Марса. Сделанная из грубого песчаника, она вышла лучше остальных. Лицом она немного напомнила ему его первую школьную любовь. Возможно, подсознательно он и ваял её образ? Как знать? Но черты лица, фигура…. Нет. Это невозможно. Он не скульптор. Он простой астрогеолог, единственный уцелевший после аварии посадочного модуля. Он, конечно, много знает о минералах, но совершенно лишён художественного таланта и художественной памяти. С восемнадцать лет его готовили к полёту. С восемнадцати лет учили искать воду, полезные ископаемые и признаки жизни на других планетах. Его учили пользоваться скафандром, регенератором воды, кислорода, учили подолгу обходиться без еды, воды, дышать разреженным воздухом, терпеть боль, холод и жару, переносить невесомость. Но его совершенно не учили живописи и скульптуре. Это не требовала программа подготовки. Это было совершенно лишнее.

Ему пришлось постигать эту науку методом проб и ошибок. Несколько скальных выступов просто рассыпались от ударов геологического молотка. Несколько скульптур разбил он сам, видя их явное уродство. Осталось только три. Более или менее они походили на людей. Издали можно было принять их за группу людей, стоящих лицом друг к другу. Но только издали. Вблизи было явно видно, что это лишь грубо и нелепо отёсанные каменные глыбы. Лишь одна скульптура явно выделялась на фоне остальных.

Ясно было, что «скульптор» уделял ей больше внимания. Было даже видно, что это скульптура молодой женщины. Про остальные фигуры трудно было сказать что-либо определённое.

Сегодня он не пошёл в долину. Болела голова. Сегодня солнечная радиация пронизывала жилой модуль особенно сильно. Всё тело болело. Он почти ничего не ел. Только лежал без сил и смотрел в потолок. За стеной модуля неистово выл ветер, гоняя мелкий песок и пыль по пустыне. На Марсе наступил сезон ветров. В иллюминатор были видны огромные пыльные дьяволы. Хорошо, что они были далеко от долины. Иначе они могли-бы повредить скульптуры. Астронавт беспокоился за свои творения, как будто они были живыми людьми. «Как там моя Аэлита?»- иногда думал он. И его не удивляло, что он думает о ней, как будто она живая и может чувствовать. Его уже трудно было-бы чем-то удивить.

Прошли сутки. Погода не менялась. Самочувствие становилось всё хуже. Голова раскалывалась, тело было, как будто налито свинцом. Закрывая глаза, он видел мелькание ярких точек за закрытыми веками. Солнечные частицы непрерывно пронизывали его тело.

Тонкая оболочка жилого модуля потеряла своё магнитное поле при аварийной посадке, а атмосфера Марса не задерживала солнечный ветер.

Через некоторое время горлом пошла кровь. Он принял лекарство. Кровотечение остановилась, но сильнее разболелась голова, и заныли суставы. Побочное действие антирадиационного препарата. Обычное дело. «Хоть не умру пока, и то хорошо»- подумал он - «Может ещё раз увижусь с Аэлитой?». С этими мыслями он смог уснуть. Ему снилась Земля. Родные места. Он снова школьник. И светит яркое майское солнце. И мир полон звуков, радостного смеха людей и счастья. И он снова влюблён. В самую прекрасную девочку в классе, которую, кажется, звали….. Аэлита.? *******************

**************************** Я долго ждал этого дня…..

Я долго ждал этого дня. Долгих десять месяцев, сидя в тесной бочке жилого отсека, я мечтал поскорее добраться до места. Я считал дни, часы и минуты. Мне ужасно надоело всё время болтаться в невесомости, как тряпичная кукла, которую бросили в стиральную машину. Меня постоянно тошнило. Я постоянно ударялся головой, руками, коленями о стены модуля, о приборы, о кислородные баллоны. Порой мне хотелось открыть шлюз и глотнуть свежего воздуха. Эта идея была такой навязчивой, что я чуть было не сделал этого. Я летел на Марс. Вокруг была Пустота. Вселенская ледяная Пустота. Бесконечная, молчаливая и безразличная. Выглядывая в крошечный иллюминатор, я видел только её.

Я смотрел в бездну, а она смотрела в меня. Проникала в самую душу, вызывая неимоверную тоску и ощущение ничтожности. Десять месяцев это долго. Это ужасно долго. И скучно. Я перечитал все книги, что были на компьютере, пересмотрел все фильмы раза по три. Даже написал небольшой рассказ. Но перечитав его, удалил.

Как надоела тошнота. Говорили, что к ней можно привыкнуть. Это неправда. Она постоянна. Она всегда с тобой. Она ощущается не только физически, она часть меня самого. Моя назойливая спутница на пути к Марсу. Я даже привык к ней. Когда тошнота немного стихала, я даже настораживался. Не заболел ли я? Смешно, правда?

Раза четыре за полёт были метеорные угрозы. Тогда я надевал скафандр и прятался за бронированный щит. Глупо. Щитом закрывалась только одна стена модуля. Остальные стены были из алюминия и пластика. Глупо, но тогда я действительно верил, что метеор ударит именно в район щита. Долгие часы висел я держась за ручки щита и ожидал разгерметизации. Повезло. Только однажды метеор сделал крошечную сквозную пробоину. Мне удалось её заклеить герметиком. Остальные метеоры пролетали мимо.

Только визг радара предупреждал об их приближении. Повезло. Я остался жив. Заканчивались десять месяцев вынужденного заточения. Скоро выход на орбиту, и вот он, Марс. Я с нетерпением вглядывался в темноту космоса. И не видел ничего, кроме далёких холодных звёзд. Я и сейчас не вижу его, хотя судя по приборам, он рядом. Я чувствую его.

Он здесь, за тонкой стенкой модуля. Он ждёт меня. Он смотрит на меня, как злобный, налитый кровью глаз. И я знаю. Он не очень-то рад моему визиту.

Выход на орбиту прошёл штатно. Тормозные двигатели отработали положенное время и отключились. Через пять минут раскрылся парашют. Модуль со страшной силой рвануло вверх. Я чуть не переломал себе все кости. Спасибо скафандру. Он несколько смягчил удар. Секунд тридцать я спускался на парашюте. Модуль мотало ветром. Кидало в разные стороны, как воздушный шарик с привязанным спичечным коробком. На тридцать пятой секунде вверху что-то щёлкнуло, раздался треск. На краткий миг вернулась невесомость. Потом меня резко прижало к потолку модуля.

А потом был удар, взрыв и…. Пустота.

*********

ПЕСОК

Песок. Мелкий, как пепел. Острый, как наждачная пыль. Жгучий, как пыльца ядовитого растения. Бурый на склонах гор. Красный- под ногами. Струящийся, как вода в руслах высохших рек. Песок. Он везде. Он хозяин этого мира. Им пропитано всё вокруг. Даже сама атмосфера на треть состоит из песка. Он забивает поры скафандра. Портит коленные и локтевые шарниры. Портит подшипники у самоходных аппаратов. Проникает в жилище, через воздушный шлюз. Им приходится дышать. Фильтры не справляются. Фильтры захлёбываются в бесконечной борьбе с ним. Сдаются, устают, умирают. Песок вездесущ и всемогущ.

Он один только может свести на нет все потуги слабого человека покорить эту планету.

И он знает это. Он чувствует свою силу. Он ждёт. Ждёт, когда и этот человечек в белом смешном скафандре выйдет на поверхность. И тогда… Песок взметнётся ввысь, соберётся в тучу и обрушится сверху на жалкое слабое существо. Окружит его бурым облаком и будет терзать податливую плоть скафандра, снимая слой за слоем, пока не образуются микротрещины, и воздух не станет выходить наружу…. Тогда жалкий пришелец задохнётся. Погибнет. Его тело будет ещё долго лежать на камнях. А Песок полетит дальше, подгоняемый попутным ветром, собираясь в тучи и осыпаясь на поверхность бурым сухим дождём.

****************************************

Небольшая ошибка

(Пустяк, Чепуха, Мелочь)

Посадка прошла немного не так, как было рассчитано. Компьютеры немного ошиблись. Чуть раньше включились тормозные двигатели, чуть-чуть не та орбита. Небольшое отклонение курса. Посадочная скорость чуть больше расчётной. Как сказали бы с ЦУПе - в пределах среднестатистической погрешности. Не стоит принимать во внимание. Пустяк. Мелочь. Ерунда. Чепуха. Так сказали бы в ЦУПе. Махнули бы рукой и пошли наливать себе кофе. Однако в этот раз отклонений, ошибок и просчётов было чуть-чуть больше, чем «ерунда, пустяк, мелочь и среднестатистическая погрешность». Посадочный модуль, послушно исполнив все команды компьютера, проложил курс к Фобосу. Вместо того, что - бы приступить к посадке на Марс. Пустяк, что посадочная скорость в десятки раз превышала допустимую. Ерунда, что тормозные парашюты, которые открылись строго по команде компьютера, в безвоздушном пространстве Фобоса бесполезны. Мелочь, что удар при посадке был так силён, что посадочный модуль, ударившись о каменистую поверхность с силой удара молота по наковальне, разлетелся на тысячи мелких обломков в радиусе километра.

В безвоздушной среде Фобоса пожарища от пролившегося топлива не возникло. Топливо мгновенно превратилось в лёд и теперь постепенно испарялось в Космос.

Не было слышно и отголосков удара, не было эха. Ни один звук не нарушил тысячелетней тишины.

Капсула с марсонавтом чудом осталась неповреждённой. Она была специально сконструирована с огромным запасом прочности, с защитой от космических лучей, от ударов микрометеоритов и прочих неприятностей, которыми грозит длительное путешествие. Марсонавт спал. Гибернатический сон, в который он был погружён, должен был закончиться на поверхности Марса. Уже после посадки. Время ещё не пришло. Таймер капсулы отсчитывал последний час. Последний час, когда придут в движение механизмы и сдвинут бронированную крышку капсулы. Тогда марсонавт проснётся, откроет глаза, вдохнёт вакуум и снова заснёт. На этот раз навсегда.

********************************** ПОСАДКА

Посадка была довольно жёсткая. Совсем не такая, как предсказывали в ЦУПе. Шар спускаемого аппарата так сильно ударился о каменистую поверхность, что я потерял сознание. Сколько лежал без чувств я не помню. Наверное, долго. Когда я пришёл в себя, всё тело болело. Похоже, сломана правая рука. Нет. Просто сильный ушиб.

Я подполз в темноте к иллюминатору. Попытался открыть заслонку и выглянуть наружу. Не удалось. Видно механизм повредился при посадке. Приподняв стекло шлема, я прислушался. Тихий свист явственно говорил об утечке кислорода. Герметичность нарушена. Я быстро опустил стекло и проверил все соединения скафандра. Датчик кислорода на правой руке показывал восемьдесят процентов. Нормально. Для выхода на поверхность и установку флага этого должно хватить. Только бы открыть люк. А вдруг его тоже заклинило? Что и говорить, удар был не шуточный. Странно, что я вообще остался жив. Я на коленях подполз к, свёрнутому в рулон, флагу. Он был укреплён с правой стороны от люка (если у шара вообще есть правая или левая сторона). Но в данный момент было именно так. Многомесячная невесомость исчезла, и теперь я понимал, где верх, где низ, где право, а где лево. Вместе с исчезновением невесомости пришла неимоверная слабость.

Я еле-еле передвигался на четвереньках. Неведомая сила давила на меня, на мою спину, на мою голову в тяжёлом, будто сделанному из свинца, шлеме. Каждое движение давалось с трудом. Я ощущал себя скорее водолазом на дне морском, чем космонавтом.

Рука нащупала рычаг открытия люка. Я навалился на него всем весом и повернул.

Щёлкнули запоры. Сквозь шлем я не слышал щелчков, только лёгкая вибрация донесла до меня происходящее снаружи. Серию мелкой дрожи корпуса ощутил я под своими коленями. А потом более сильный удар. Это взорвались пиропатроны, отстреливающие крышку люка. Всё. Можно выходить, точнее, выползать на поверхность. Выполнять свою задачу, пока не закончился кислород. С большим трудом, с рулоном флага в руке, на четвереньках я выполз из отверстия люка и упал на камни. Прямо на правую руку. Больно.

Ужасно больно. А что, если она действительно сломана? Впрочем, какая разница? Мне надо успеть установить флаг, сфотографировать его на фоне поверхности и спускаемого аппарата и отправить фото в ЦУП.

Датчик кислорода показывал шестьдесят процентов. Надо торопиться. Надо попытаться встать на ноги. Это трудно. Это ужасно трудно. Опираясь на титановое древко флага, так похожее на лыжную палку, я медленно стал вставать. Десять месяцев невесомости и тесноты в конец доканали меня. Мышцы и кости практически атрофировались. Стоять было больно. Болело всё. Особенно болела шея, которая вынуждена была удерживать голову в тяжеленном шлеме. Болела поясница, болели колени, болела правая рука. Я сделал первый шаг в сторону от спускаемого аппарата и упал. Тело не слушалось меня. Ноги разучились ходить по поверхности. Надо вставать. Надо делать дело. Я снова воткнул заострённый конец древка флага в грунт и, собрав все силы, встал. Датчик кислорода показывал пятьдесят процентов. Времени мало. Я снова сделал шаг. Но на этот раз я опирался на флаг, как на костыль. Этакий инвалид космоса. Ещё шаг. Ещё. Пять шагов. Странно, я был так сосредоточен на вставании и ходьбе, что совершенно не осмотрелся. Даже не взглянул на планету, к которой летел так долго. Я просто шёл и падал, падал и шёл. Наконец я остановился. Что есть силы, налёг на древко. Вогнал его в песчаный, но удивительно твёрдый грунт. Развернул флаг. Ярко-красное полотнище подхватил ветер. Удивительно, что на этой планете тоже есть ветер. Надо сделать фото. Камера на правой руке рядом с датчиком кислорода. Есть первый кадр. Второй, третий. Соединение со спутником. Отправка. Подтверждение с ЦУПа придётся ждать сорок минут. Жаль, что у меня их нет.

А так было бы приятно узнать, что фото доставлено, что задание выполнено, планета покорена. Я посмотрел на датчик кислорода, он показывал двадцать процентов. Это примерно двадцать минут жизни.

Целых двадцать минут жизни.

Целая вечность на то, что - бы отдохнуть и посмотреть вокруг.

Какая же всё-таки тут красота!

******************************************

Продолжение? Следует ли?