Легендариум будущего

Последнее воплощение Первой

— Представляешь! Мало им того, что превратили людей в подопытных крыс с этим их поклонением вселенскому замыслу. Так теперь им необходимо перерождение Великой Матери!

Оксана с упрямым видом смотрела сквозь оконное стекло, будто надеялась, что вот-вот произойдет что-либо посреди красочного сада, что изменит сегодняшний день раз и навсегда. Но масштаб личной трагедии вряд ли смогло бы переплюнуть рядовое событие, а всё необычное, что могло произойти с Оксаной, уже произошло. Если пять лет назад ей кто-либо сказал, что однажды на Землю прилетят инопланетяне, и они же выберут её на роль Великой Матери, то она точно вызвала бы для рассказчика скорую помощь со смирительной рубашкой наготове. Но не сегодня.

Спустя несколько лет исполнения роли Матери всего человечества, его гласа и воли, Оксана уже начинала забывать свою прошлую жизнь, ту, которая осталась до первого контакта с ивелиями (так называли себя новые друзья землян). Предаваясь воспоминаниям о прежней себе, Великая Мать всё больше погружалась в состояние внутреннего созерцания. Будто наблюдала за своим прошлым со стороны, с каждым разом всё сильнее отдаляясь от разыгрываемой в мыслях сцены, словно она была лишь зрителем. Или сочинителем? Может быть такое, что на самом деле ничего из её воспоминаний не происходило на самом деле? А вдруг это всё влияние ивелиев? Вдруг они подмешивают что-то в её еду и напитки? Неспроста же они держат Великую Мать подальше от её «детей» в строго охраняемом дворце посреди города, который они построили для самих себя. Да, она живет среди них не первый год, она общается с ними от имени всех землян, и что ивелии, что большая часть людей, почитают её как избранную Вселенной душу, ведущую всех к свету, прогрессу и открытию тайн космоса. Столь ответственная миссия. А разбивается она о конечность жизни Великой Матери, банальность физиологического бытия.

Оксана тяжело вздохнула, глядя на переливающуюся всеми цветами радуги листву сада. Среди тонких изогнутых стволов чужеродных для Земли деревьев то и дело мелькали такие же тонкие ивелийские фигуры садовников.

— Скажи хоть что-нибудь!

Она обернулась и, чуть надув губы, уставилась на Руслана. Тот словно не шевелился всё время их разговора, продолжая внимательно изучать расположение шахмат на доске.

— Да уж! Двигать фигурки по клеткам куда важнее, чем разговаривать с Великой Матерью! — Оксана тяжело выдохнула, будто закипевший чайник испустил пар, — будь этот чин неладен. Чувствую себя зверьем в зоопарке.

— Для зверья ты неплохо тут устроилась, — наконец выдал Руслан, попрежнему не отрываясь от черно-белых фигурок.

— Ты меня вообще слушал?

— Конечно слушал. Я не могу иначе, когда я рядом.

Оксана знала, что это искренняя правда, поэтому деланное недовольство Русланом быстро улетучилось. Она приблизилась к нему и присела у его ног так, чтобы быть практически на одном уровне с шахматной доской и заглянуть ему в глаза.

— Они хотят чтобы я родила следующую Великую мать. Вернее ту, что станет ею, когда я умру. И родить мне придется от очередного «избранного Вселенной». От кого-то из тех, кого они вывели в высшие круги, кого назвали достойными быть строителями новой реальности. Да там, в кого ни плюнь, все слишком сильно уверовали в своё предназначение. Это же ужас! Понимаешь?

— Понимаю. Было бы странно, если бы не понимал. Но до сегодняшнего дня тебя не особо пугала фанатичность твоих соратников. А даже наоборот. Ты всячески ею пользовалась, потому что это облегчило твои задачи. Человечество медленно, но верно движется к гармоничному сосуществованию с ивелиями. А теперь тебя пугает то, что кто-то из избранных управлять людьми от твоего имени станет генетическим отцом твоего же наследия.

— Это даже звучит отвратительно, — голос Великой Матери источал горький яд.

Его голубые глаза замерли, стоило ему посмотреть на Оксану. Он предчувствовал, что либо она бескрайне разозлится, либо безутешно расплачется. Исход зависел от его слов.

— Не надо так убиваться, не стоит оно того. Живи этой жизнью. Да, возможно, ты не планировала такую духовно-политическую карьеру. Да, возможно, не так ты себе представляла момент, когда встанет вопрос о детях. Но тут уже ничего не изменить. Ты хоть и Великая Мать, но ты пленница великого вселенского замысла, которому так рьяно поклоняются ивелии. И кто знает, к чему приведет этот замысел, если ты откажешься следовать ему.

Без долгих рассуждений было ясно, что подобный шаг для Оксаны закончился бы «разжалованием» и избранием новой Великой Матери. Ведь пусть она трижды подходила на роль избранной самой вселенной путеводной звезды, религия и дипломатия ивелиев не позволила бы им просто так распрощаться со смыслом их прибытия на Землю. За годы правления Тайилея, как её называли религиозные наставники землян на собственном языке, уяснила самый важный принцип ивелийского мироустройства — в нём нет случайностей, а следовательно, не могло быть ошибок. Если окажется, что она не является тем самым Воплощением Первой, Основного Принципа, Фундаментального Закона, то для жрецов и хранителей древнего учения это будет означать лишь одно — необходимость продолжить поиски среди миллионов генетических линий и сочетаний землян, более тщательно рассмотреть и изучить природу человеческой сущности и её способностей.

И чтобы подобный исход не стал неожиданностью для ивелиев, те продолжали изучение землян, не смотря на то, что пять лет назад нашли подходящую кандидатуру на роль Великой Матери.

Оксана это знала. Ведь инопланетные наставники не прекратили изучать и её.

Поместив Великую Мать в обособленный ото всего мира дворец, прозванный Сердцем Союза, ивелии не столько обезопасили почти мистическую фигуру Тайилеи от внешних посягательств недовольных (и, наоборот, крайне довольных) фанатиков, политиков и общественных деятелей, сколько создали удобные условия для наблюдения за живой иконой. Иконой, подаренную заблудшему человечеству, чтобы отсталый вид наконец устремился по пути развития, выгодному старшему космическому брату.

Чем больше Оксана погружалась в культуру и обычаи ивелиев, чем больше понимала их истинные мотивы прибытия на Землю, вплетенные в религиозные догмы о Замысле Вселенной, тем тише становился её голос в моменты, когда она оставалась наедине с теми, кто не входил в великие планы. Руслан был первым в списке таких личностей. И произошло это или по великой случайности или по великому замыслу вселенной. Но не смотря на то, что судьбой ему было уготовано оставаться фигурой нон грата в трактовке древних предсказаний с далеких планет, для Оксаны он был слишком важен в прошлом и в настоящем. И она чувствовала, что в будущем его важность никуда не исчезнет. Где-то на уровне подсознания, Оксана была готова переложить их общую с Русланом историю на рельсы Замысла Вселенной. Ведь не просто же так, когда-то давно, до того, как человечество внезапно получило ответ на извечный вопрос «Одни ли мы во Вселенной?», Оксана и Руслан поженились.

— Ты прекрасно знаешь к чему это приведет. — Она отстранилась, качнувшись и бросив беглый взгляд на шахматное поле, поднялась.

— Знаю, — Руслан вздохнул не то было опечалено, не то устало, — как и знаю насколько ты упряма в борьбе с обстоятельствами, даже во вред себе и своим планам.

— И почему я так хорошо не знаю то, что происходит в твоей голове? — Оксана коротко фыркнула и уселась в кресло напротив, вновь устремив взгляд на умиротворяющий вид за окном.

— Знаешь. Тебе надо лишь представить это.

Сердце сжалось в груди от холодного ощущения тоски. Но Оксана продолжила спокойно улыбаться, наблюдая за тем, как лучи солнца играют среди причудливой листвы.

***

Долговязый силуэт Грасты Оберегающей Дом скользнул в дверном проёме, словно приведение. Ивелийка торопливо наводила последние штрихи к очередной встрече Великой Матери с очередным избранником, пока сама Великая усталым взглядом наблюдала за отточенными движениями личной охранительницы.

— Не понимаю, к чему все эти трудности для обычной беседы, — Оксана шумно выдохнула.

— Эта беседа необычна, Тайилея. Она слишком важна для нашего общего будущего.

— Вот именно! Слишком.

Граста выглянула из-за двери и моргнула вертикальными веками. Её большие глубокие глаза явно выражали вопрос. Казалось, что она перестала дышать от замешательства.

— Я имею ввиду, что ты преувеличиваешь значение этих... — Оксана хмыкнула, — бесед.

— Великая Матерь хочет указать на бессмысленность процедуры?

Тайилея обнадеживающе улыбнулась. Ивелийка задумчиво продолжила:

— Но как вы выберите подходящего мужчину?

Сияние улыбки резко сменилось очередным недовольным вздохом:

— А может быть я не хочу его выбирать.

— Никто не может сделать это за вас.

— Но варианты-то вы выбрали, — вспыхнула Оксана, вцепившись острым взглядом в сконфуженную ивелийку, — почему бы не пойти дальше? Выберите за меня наиболее подходящего.

Граста выпрямила длинную шею. Несколько раз моргнув, как она делала это когда о чем-то крепко задумывалась, спокойно выдохнула:

— Великая Матерь знает, что мы не вправе выбирать. Наша задача — разглядеть подсказки Вселенной, обнаружить лучшие варианты исполнения Замысла. Мы нашли Великую Матерь в вас, и вы провели человечество через агонию безумия, отрицания и гнева, показав людям истинный путь, по которому мы все пройдём. Но путь Вселенной очень долог. Ни вы, ни я, ни наши внуки и правнуки не увидят его финал, не постигнут его истинную суть. Но мы можем приблизить его, воспользовавшись нашими расширяющимися знаниями, прошлым опытом и современными инструментами. Генетическое отслеживание ивелиев, обеспечившее нам выживание в тысячелетней миграции, открыло Великую Матерь в вас, и точно также открыло лучшие варианты для продолжения вашего рода. А Замысел Вселенной предполагает, что окончательный выбор, зависящий от вашей воли, сформирует правильное направление нашего общего пути.

Не первый раз Оксана слушала о Замысле, пути, ключевом выборе и её собственном предназначении. И была уверена, что не последний. Порой ей хотелось высказаться о глупости подобного положения вещей, и о том, что на месте столь технологически продвинутого народа, как ивелии, глупо слепо следовать ископаемым трактатам с давно почившей планеты. Но каждый раз вспоминала, что эти «глупости» спасли жизнь ивелиям, привели их на Землю и сделали её, некогда обычного ветеринарного врача, в сакральную Великую Матерь. В этих ископаемых текстах с давно почившей планеты нашлось место для человека с другого конца галактики. Эта мысль заставляла мозг взрываться от непостижимости бытия и изнывать от неспособности узреть тот самый Замысел Вселенной.

— Получается, кого бы я не выбрала, это будет верное решение? То самое, необходимое для преодоления пути, уготованного Космосом для нас.

— Именно, — на мгновение Оксане показалось, что Граста улыбнулась своим маленьким ртом, что было нехарактерно для ивелиев как выражение радостных эмоций. Обычно мимика мелкого лица выражалась в моргании, поблёскивании и еле заметном изменении цвета глаз. Ведь они были самой большой и заметной частью серых лиц инопланетян. Порой можно было не заметить, как шевелятся губы ивелия, и принять его речь за телепатию, увлекшись заглядыванием в тёмную глубину его глаз. Хотя подобными сверхспособностями никто из них не обладал. По крайней мере, о себе так говорили сами ивелии.

— А если я не выберу? — Деланно успокоившись, невзначай выпалила Оксана.

— Мы продолжим поиски подходящего варианта, — Граста качнула головой, на мгновение замолкла, но вскоре добавила, — пока вы не выберите.

Когда ивелии прибыли на Землю, первым, что они рассказали про себя, было заявление о их врожденной непреклонной честности. И почему-то Оксана безоговорочно верила в это. Возможно, поэтому она так увлеклась их идеями и вскоре, обнаружив себя в избранной роли, быстро приняла многое о чем вещали инопланетные учителя, и всячески способствовала научению остального человечества и борьбе с противниками нового мироустройства. Но её никогда не покидало ощущение, что ивелии, пусть и не врут, но что-то недоговаривают. Было ли это следствием личного опыта Оксаны или осознанием пробелов в собственных знаниях, Великой Матери лишь предстояло выяснить.

— Надеюсь, моего жизненного века хватит на это. — Оксана сверкнула саркастичной улыбкой.

За пять лет верного служения Великой Матери в качестве наставницы и телохранителя, Граста выучила проявления некоторых эмоций своей избранной подопечной. Её не смущали ни безграничная человечность Тайилеи, ни излишняя эмоциональность, нехарактерные для последователей Великого Пути, вынужденные порой принимать бескомпромиссные решения, требующие соблюдения установленных правил и ограничений. Но здесь, на Земле, после тысячелетнего скитания по космосу, казалось, что ивелии могли расслабиться и позволить себе больше не думать о том, как сохранить своему народу жизнь. Они наконец могли приступить к новой ступени своего предназначения. Космические кочевники принесли благую весть человечеству, и готовы обучить их всему, чтобы вместе постичь тайну мироздания. Не больше ни меньше. Граста знала, насколько эта идея завораживала Оксану, и каждый раз замечала, как та, делая глубокий вздох, перевоплощалась в Тайилею по щелчку пальцев. В Тайилею осторожно демонстрирующей свою человечность и эмоциональность на людях. Грасту до сих пор увлекал вопрос — кого видят земляне, смотря на серьезное лицо их Матери, слушая её холодный голос, когда той приходилось обращаться к народу Земли и говорить с ним от имени ивелиев, донося целесообразность их идей и изменений. Задаваясь этим вопросом, каждый раз ивелийка представляла фанатичный трепет землян пред ликом Тайилеи. Но каждый раз тщательно скрывала свой восторг, который она ощутила впервые пять лет назад.

Но сохранится ли этот восторг, если придет другая Великая Матерь? Этот вопрос обеспокоил Грасту совершенно недавно, ровно в тот момент, когда строгое лицо Тайилеи перекосила ярость Оксаны. Произошло это в то мгновение, когда совет хранителей Голоса Прошлого заикнулся о необходимости родить будущую Великую Матерь. В памяти Грасты этот момент отпечатался очень ярко. Словно от красивого старинного изваяния откололся кусок, и тут же пришло горестное осознание, что это изваяние больше не будет выглядеть идеально. Тайилея стала другой.

— Вы Великая Мать, Тайилея. Вселенная не зря уготовила вам этот путь.

Ивелийка поклонилась, сложив ладони у солнечного сплетения и скрылась из виду.

Оксана наконец свободно вздохнула. Ощущение обреченности подкрадывалось семимильными шагами. Она бросила взгляд на Руслана, всё время сидевшего в кресле в углу комнаты. Он заметил отчаяние жены по её глазам.

Вскоре в дверном проёме появился первый кандидат. Тайилея холодно поприветствовала мужчину.

***

— Граста, сколько ещё сегодня?

— Остался ещё один гость, Тайилея.

Оксана тяжело выдохнула:

— Вот и не поймешь. То ли радоваться, то ли сокрушаться. Всего ещё одна пустая беседа. Всего ещё один человек, который жил себе спокойно, а тут в одночасье оказался идеальным генетическим материалом для будущего человечества. Всё бы ничего, но не у всех хватает мудрости и сил справится с такой... ответственностью.

— Вам незачем торопиться с выбором. Сегодня ваша задача ознакомиться со всеми вариантами. Выбрать можете и позже. Скорее всего, к тому моменту многие из вариантов свыкнуться с их предназначением. И будут вести себя более уверенно в вашем присутствии. И тогда вам будет легче оценить их внутренние качества.

— Я не об этом беспокоюсь, Граста. Странно превращать решение родить дитя в ярмарку генетически здоровых самцов, не учитывая такие понятия, как симпатия, любовь, желания и тому подобное.

— Но ведь вы вольны выбрать того, кто вам понравится. Для этого вы и беседуете со всеми, кого выбрал комитет генетического отслеживания.

— У землян с этим всё немного проще. Тут же нет такого комитета.

— Тогда почему проще? — Граста вновь удивленно моргнула, — люди в вопросе размножения слишком хаотичны и расточительны.

Оксана поняла, к чему клонится этот разговор, поэтому не дала ему развиться, перебив Грасту:

— Давай покончим на сегодня с этими бессмысленными беседами. Пригласи последнего.

— Вы уже готовы? Вам что-нибудь нужно сейчас?

— Да, готова. Нет, не нужно. Единственное, что я сейчас хочу как можно быстрее остаться наедине со своими мыслями. Поэтому не тяни, пожалуйста.

Охранительница коротко кивнула и скрылась за дверью.

Спустя пару минут в комнату вошел молодой мужчина. Ничто в его светлой внешности не выдавало растерянности или завороженности моментом. Оксана смерила гостя взглядом и плавным движением руки пригласила его к столу, на котором было всё для небольшого чаепития.

— Великая Матерь, — мужчина поклонился и принял приглашение.

— Вы знаете зачем вы здесь, — голос Оксаны звучал ровно и уверенно, — расскажите о себе что считаете нужным рассказать. Не припомню, чтобы мы были знакомы.

Мужчина, не коснувшись ни чашки, ни угощений, столь же уверенно ответил:

— Всё верно, Великая Матерь. Мы не знакомы. Я назначен на пост в совете природопользования совершенно недавно. Всего два месяца назад.

— И уже повезло лично беседовать с Великой Матерью, — Оксана располагающе улыбнулась.

— Да. На такой успех я не рассчитывал. — Мужчина не стал скрывать смущение.

Тенью Граста скользнула в комнату и тихонько заняла своё обычное место у двери. Оберегать Воплощение Первой было основным её предназначением. Поэтому ивелийка практически всегда была где-то рядом. И за пять лет Оксана успела привыкнуть к безмолвному присутствию верной охранительницы.

— Как вас зовут? — Тайилея с заинтересованным видом склонила голову вбок, всматриваясь в черты лица посетителя.

Где-то на задворках сознания она уловила нечто знакомое, но изворотливо убегающее от её взгляда. Будто с самой первой секунды, как гость оказался на пороге комнаты, она смотрела, но не видела.

— Руслан.

В мгновение клубок смешанных эмоций взорвался, как фейерверк. Но точённое лицо Тайилеи не дрогнуло, сохранив под маской спокойствия всё замешательство. Теперь она видела. Гость был похож на её мужа. Слишком.

— Прелестное имя, — потянувшись к чашке, отметила Оксана.

Гость довольно улыбнулся.

— Не находите ли вы, Руслан, нашу встречу немного неловкой?

— Да, без сомнений. Есть такое. Кажется, будто я под наблюдением.

— Поверьте так и есть, — Оксана выдала этот факт, как нечто несерьезное, — но, в Сердце Союза по другому не бывает. Тут слишком много важных лиц для нашего всеобщего будущего. И вы теперь в их числе. Советую, расслабиться и принять всё как есть.

— Будет нелегко, но я постараюсь.

— Может быть, хотите задать какой-нибудь вопрос мне?

Руслан задумался, продолжая всё также игнорировать чайный сервиз перед носом. Он, как показалось Оксане, не сводил с неё глаз ни на мгновение. Но любование её персоной спустя годы перестали хоть как-то волновать Тайилею. Минуты и часы, проведенные с почитателями и подданными, научили её спокойствию и естественности под пристальным вниманием чужих взглядов.

— У меня есть один очень безумный вопрос. И я надеюсь, Великая Матерь, вы поймете причину, по которой я хочу его задать.

— Хм, ну что же. Смелее. На то я Великая Матерь, чтобы любой мог обратиться ко мне с вопросом, и чтобы я дала на него ответ.

— Вы действительно настоящая?

Граста на мгновение замерла. Какими бы странными ей не казались умозаключения Тайилеи и некоторых землян, но подобное она слышала впервые. Как и сама Тайилея. Оксана сначала не уловила смысл сказанного, но хватило мгновения. Она по-доброму усмехнулась:

— Конечно, настоящая. А какой мне ещё быть?

— Поймите правильно, это всего лишь глупые домыслы сплетников и ваших противников. Говорят, что никакой Великой Матери не существует. И что возможно вы даже не человек, а робот, созданный ивелиями.

Оксана не удержалась и рассмеялась:

— Действительно, про меня так говорят?

— Да, говорят, пишут всякое, — Руслан сам широко заулыбался подхватив настроение Оксаны.

— Бросьте читать всякую чепуху. Не могу быть я роботом. Ивелии хоть и мастера в подобных технологиях, но даже они не в состоянии создать машину, которую будет нельзя отличить от живого существа.

— Говорят, что самое сложное — воссоздать человеческий глаз. Сделать его похожим на настоящий.

— Вы очень увлечены вопросом роботостроения, — отметила Оксана, отхлебнув из чашки.

— Позволите рассмотреть ваши глаза?

Вопрос застал обеих женщин врасплох. Оксана впервые получала столь странную просьбу. Грасте же казалось, что со стороны генетического избранника было наглостью сомневаться в реальности персоны Великой Матери.

— Не подумайте, что я сумасшедший, — Руслан, поняв, что сказал глупость, отвел растерянный взгляд.

Оксана глянула на охранительницу. Невооруженным глазом в худощавом теле читалось напряжение, а на сером лице пристальное внимание. Она поняла, что Грасте не понравилась просьба. Но была уверена, что в Сердце Союза в присутствии преданного телохранителя с молниеносной реакцией, её жизни вряд ли что-либо угрожало.

— Что ж, — спокойно ответила Великая Матерь, — я обязана дать ответ на ваш вопрос. Тем более, от него зависят наши будущие отношения. Если в них есть Замысел. А это нам, землянам, очень важно. Не так ли?

Руслан быстро кивнул. В его взгляде, лице и голосе было столько всего знакомого и близкого, что Оксана не стала обременять себя какими-то подозрениями насчёт глупости просьбы гостя. Ей встречалось не мало фанатиков жаждущих заполучить частичку от Воплощения Первой, будь то её ритуальные украшения, элемент одеяний или, что еще хуже, локон её волос. Она была в курсе о цене за подобный артефакт среди мошенников, толкающих простым обывателям подделки и пустые обещания о благословении Избранницы. И Руслан создавал впечатление любопытного человека, но никак не обманщика или фанатика.

Оксана встала и приблизилась к окну. Жестом подозвала Руслана:

— Можете рассмотреть мои глаза. В свете солнца, чтобы не осталось ни капли сомнения, что перед вами живой человек.

Сглотнув ком, подкативший к горлу, мужчина встал с места. Чем ближе он подходил к Оксане, тем отчетливее была заметна испарина на его лбу. Его одолевало волнение.

Неожиданно для Оксаны его руки осторожно коснулись её лица, чуть повернув её голову к свету. Руслан внимательно смотрел в её глаза, будто не дыша. Сердце Оксаны забилось предательски быстро. Щеки обдало теплом. Но внезапно на место приятному ощущению пришло нестерпимое жжение.

— Простите, — шепнул гость и выпустил лицо Великой Матери из ладоней.

Из глаз Оксаны брызнули слёзы. Её кожа горела. Боль заглушила все чувства. Оксана упала на колени, вцепившись пальцами в воспаленное лицо. Мир ушёл в туман. Силуэт Грасты скользнул за спину Руслана. Светлая фигура рухнула где-то в стороне. Громкий голос охранительницы выдрал сознание из болезненной агонии и непонимания того, что только что произошло:

— Тайилея! Только не трогайте глаза! Я вызвала медиков. Оксана!

***

Оксану не беспокоило то, что она ничего не помнила о первых днях после покушения на её жизнь. Воспоминания спутались в клубок из обрывков образов и слов. О чем говорили врачи. На что сетовала Граста. О чем толковали советники, сенаторы и канцлеры. Какие молитвы шептали жрецы и священники. Всё сбилось в неразборчивую кучу. Единственное, что она боялась — позабыть воспоминания, которые были с ней до инцидента. Поэтому в любую удобную минуту, когда её оставляли одну в медицинской палате, она вновь и вновь обращалась к своим воспоминаниям.

— Они так перепугались за меня. Даже не верится. — Оксана силилась усмехнуться, но лицо до сих пор болезненно отзывалось на любые проявления эмоций. Но, несмотря на неудобства, она тепло взглянула на мужа.

— Ты могла погибнуть, если бы яд проник глубже. Ивелийские врачи оказались быстрее токсина. — Руслан по обыкновению был максимально собран и спокоен, когда выдавал сухие факты.

— Как и Граста. Если бы она могла читать мысли или учуять яд на коже этого предателя, то он даже в комнату не успел бы зайти.

Последовало задумчивое молчание.

— Знаешь... — Оксана осторожно нарушила тишину, — кажется, сама Вселенная подарила мне этого горе-убийцу.

Руслан пристально смотрел на Тайилею в ожидании продолжения её речи.

— Ивелии понимают, что значит для людей время. Прошедшие пять лет в случае моего провала или смерти им придется наверстывать, даже если они сразу явят чудо второго Воплощения Матери. Люди упрямы в своих идеях и стремлениях. Если наши противники нашли способ проникнуть в Сердце Союза, то ивелиев не убережет ни один трактат о Замысле Вселенной. Великая Мать им слишком нужна, чтобы владеть Землей и продолжить Путь.

— К чему ты клонишь?

— Они лишь хотят исполнить своё предназначение. И я единственная, кто им действительно нужен, если они хотят сохранить то, что мы строили эти пять лет, и что можем построить в будущем. Но плясать под их дудку, как видишь, я больше не горю желанием. И они должны будут это принять. Я не буду рисковать своей жизнью. И пусть это будет Замыслом Вселенной.

— А как же их план по продолжению рода Великой Матери?

— Поражает, что ты задаешь мне подобные вопросы, когда уже знаешь на них ответ.

Глаза Оксаны вспыхнули неподдельным удовольствием от осознания власти над собственной жизнью. Она давно позабыла об этом чувстве. И вот оно вернулось неожиданно, внезапно, как озарение и облегчение.

— Им больше не нужно искать Воплощение. Ведь я уже есть. И не собираюсь исчезать.

— Клонирование? Ты об этом думаешь? Уверена, что ивелии согласятся делать твои клоны?

— А что им остаётся? Рисковать моей жизнью я больше не позволю, как и говорить мне о том, что я должна родить свою замену, и что это воля Вселенной. Я Великая Мать и я говорю от имени Вселенной. — Оксана сделала паузу и выдохнула. — Только пообещай мне одно — не покидать меня...

Руслан лишь согласно кивнул.

***

В главной дворцовой столовой всегда было очень светло. Днём серые сводчатое помещение заливало солнце, по вечерам включалось яркое освещение. Десятилетней Ксении нравилось проводить здесь время. Ведь что могло быть лучше, чем многообразная вкусная еда и компания с мамой? Каждая их совместная трапеза была яркой и запоминающейся, потому это было временем историй. Историй про то как мамочка была такой же маленькой девочкой, чем занималась, когда гуляла в школьном дворе, о том, какие приключения с ней произошли, когда стала старше. Как она лечила животных. И как её выбрали Великой Матерью.

И за сегодняшним завтраком Ксюша в ожидании очередной байки забавно глядела на Оксану, пока та нарезала рыбу в своей тарелке.

Оксана мило улыбнулась, когда заметила пристальный взгляд:

— Что? Опять?

Ксюша активно закивала, расплывшись в радостной улыбке.

— Обещаю, когда-нибудь ты всё-всё узнаешь обо мне. Будешь знать все мои истории и секреты.

— Секреты? — Глаза Ксюши ещё сильнее засияли неподдельным интересом. — О чём?

— О секретах не говорят вслух. Ты узнаешь всё, но позже.

— Когда я стану такой большой как ты?

— Именно. Станешь Великой Матерью и продолжишь наше дело. Будешь хранить мои воспоминания и добавишь к ним свои. А потом передашь их своей дочери. А та своей, и так далее.

Ксюша задумалась. Она знала, что когда-то она обязательно станет такой большой как мама. Как и силилась представить насколько долго ждать этот волшебный момент.

— Ну, пожалуйста! — Затянула Ксюша, — расскажи какой-нибудь секрет.

Оксана выпрямилась. Её радостное выражение лица дрогнуло. Она перевела взгляд на Руслана, сидящего напротив Ксении и внимательно наблюдающего за маленькой точной копией своей жены.

Тайилее стало любопытно, о чём он сейчас думает.

— Ты знаешь о чём, ведь это твои собственные мысли, — ни единый мускул не дрогнул на его лице, которое совершенно не изменилось за прошедшее десятилетие.

— Когда-то давно, ещё до того как на Землю прибыли ивелии, у меня был очень близкий друг, — начала Оксана, — мы проводили много времени вместе и заботились друг о друге.

— Заботились? — покачала головой девочка, — как Граста заботится о нас?

— Почти.

— А где он сейчас?

— В какой-то момент он ушёл. Далеко, — сердце сжалось в груди от холодного ощущения тоски, но Оксана продолжила спокойно улыбаться, — когда-нибудь я познакомлю тебя с ним. Он позаботится о тебе и о наших секретах.

Руслан мягко улыбнулся. Как и во всех воспоминаниях Оксаны о нём.

Ищущий Дорогу Во Тьме

Легенда, увиденная своими глазами, перестаёт быть легендой. Она становится проблемой. Проблемой логистики, сканирования и составления отчётов.

Именно этой мыслью, а не словами командира, был прерван наш немой восторг. Благоговение, витавшее в герметичной тишине скафандров, рассеялось как дым. Наступила очередь работы.

До прибытия на Эсмидею мы провели в анабиозе пятьдесят лет. Сознание не помнит этого времени, но кости помнят. Они ноют глухой, чужой усталостью, а руки, заскорузлые в перчатках, движутся с нелепой неповоротливостью. Может, дело в непривычной гравитации, что тянет вниз не столько тело, сколько все внутренности. Я ловил себя на том, что бесполезно пытаюсь растереть ладони сквозь броню скафандра. Приказ командира был железным: полная герметичность, несмотря на «оптимальный состав воздуха и давление». Старик боялся инопланетных спор больше, чем наш бортовой врач — собственной тени. А потому через пятнадцать минут таскания ящиков я пыхтел, как паровоз, а мир перед глазами плыл в собственной солёной влаге.

— Я передал данные бортового сканирования. На Земле должны узнать о нашем успехе как можно быстрее.

Голос из нагрудного динамика, плоский и лишённый модуляций, заставил меня вздрогнуть. Переводчик с ивелийского всегда работал как топор.

Тхаг Посланный Блюсти Миропонимание проскользил мимо, словно тень от высокого маяка. Его долговязая, угловатая фигура с крошечной головой и сухими трёхпалыми руками двигалась с гипнотической плавностью, абсолютно чуждой нашему, человеческому, усилию. Казалось, он не идёт, а проявляется в нужных точках пространства.

— Странствующий Флот, Великая Матерь… Они будут в восторге, — добавил динамик, но в механическом звуке невозможно было уловить и тени того экстаза, что, должно быть, пылал внутри ивелия.

Я едва не уронил ящик с прожектором. Ивелии никогда не выказывали особого расположения к «обычным» людям. А я был воплощением этой обыкновенности — техник из института, без высокого чина и выдающейся ДНК. Меня выбрали не за гениальность, а за выносливость и умение не задавать лишних вопросов. Авантюра века, первый прыжок за пределы Солнечной системы. И я, задыхающийся в собственном скафандре, стал её запасным винтиком. Иронично.

Переведя дух, я проследил взглядом за удаляющейся спиной Тхага. Что он чувствовал сейчас? Для его народа это было не просто открытие. Это было возвращение к истокам, прикосновение к священному. Ивелийские учёные-философы могли сутками пребывать в состоянии «трепетного благоговения» перед артефактом в тысячу раз меньше этого. А сегодня… сегодня мы нашли их единорога.

Их Левиафан.

Ищущий Дорогу Во Тьме.

Корабль-гигант исчезнувшей расы, ходившей сквозь складки пространства на энергии, которая для нас — сказка, а для ивелиев — предмет почти религиозного культа.

Гигант не казался гигантом. Над ржавым песчаным морем Эсмидеи торчала лишь крошечная, изъеденная временем часть корпуса, испещрённая чёрными провалами пробоин. Он не лежал на песке — он тонул в нём, медленно и неумолимо, уже века. Ветер, беспощадный хозяин этой планеты, заносил его, словно могилу.

— У нас семьдесят два часа на триумф, — прохрипел в общий канал командир. — Не растеряйте их. Соберём первые данные — получим новые приказы. Всем понятно?

Работа поглотила нас. Установка прожекторов, развёртывание мобильной лаборатории у самого подножия титана, настройка антенн. И затем — главное: запуск видеодронов в чрево мертвеца.

А потом Эсмидея напомнила о себе. С приближением сумерек ветер, до того назойливый, взбесился. Он выл в растяжках, рвал тент новенькой станции, забивал песчаной пылью каждую щель, каждую неровность на наших скафандрах. Восторг миссии бесследно испарился, сменившись слепой, животной усталостью от борьбы с планетой, которая не хотела нас принимать. Мы боролись не за историю, а за то, чтобы наше хлипкое оборудование пережило ночь.

Наутро буря ушла, оставив после себя неестественную, давящую тишину и новый слой мелкозернистого песка, похоронившего следы нашей вчерашней борьбы. Как только багровый диск солнца Эсмидеи выполз над горизонтом, мы вернулись к Левиафану.

Дрон нашёл брешь — треснувший шлюз на одной из верхних палуб. Командир, лицо которого за стеклом шлема было похоже на высеченный из гранита бюст, разделил нас: первая группа — внутрь, вторая — страховка и запись. Я шагнул вперёд, не раздумывая. Быть может, двинуло любопытство. Быть может, желание наконец увидеть, а не просто таскать ящики. В тот момент я не анализировал — просто пошёл за лучом своего фонаря.

Внутри царила странная, обманчивая сохранность. Снаружи корабль казался тысячелетним трупом, но здесь, под броней корпуса, время текло иначе. Переборки, покрытые сложным, словно чешуйчатым, узором, не проржавели. Настил пола под ногами был упругим, почти живым. Воздух был неподвижным и стерильным. Не было ни пыли, ни признаков разложения. Лишь абсолютная, кричащая заброшенность. Будто экипаж испарился секунду назад.

Пока другие сканировали стены, бормоча в общий канал технические термины и полуфразы, я отступил глубже. Спиральный коридор, словно раковина древнего моллюска, мягко увёл меня в сторону. Голоса в интеркоме стали далёким, не имеющим ко мне отношения фоном. Я не остановился.

Мой луч выхватывал из тьмы окаменевшие пучки волокон, похожих на нервы, рёбра силовых каркасов, тёмные пустоты люков, ведущих вниз. Сканы показывали под нами как минимум четыре уровня. «Целые колонии для заселения», — вспомнились слова Тхага. Где-то здесь должны были быть отсеки для пассажиров. Но святыней, сердцем легенды, был двигатель. То, что сворачивало пространство. Священный Грааль для целой цивилизации.

Для ивелиев.

Мысли о них накатили сами, заполняя монотонность шагов. Кочующий народ, бежавший с планеты-казни, где бушевали огненные бури и кислотные моря. Они построили флот, погрузили в ледяной сон тех, кого смогли спасти, и отправились в путь. Слепой, отчаянный путь. Следы «ресиданцев» — Проложивших Путь — стали для них сначала надеждой, потом навязчивой идеей, затем религией. Они шли по этому призрачному следу, как по тонкому льду над пропастью. Ресурсы таяли. Каждое новое пробуждение от криосна приносило весть о новых отключенных капсулах. Жестокая арифметика выживания. Шесть веков медленного угасания в пустоте.

А потом — Земля. Голубая, шумная, наивная. Первая за всё время встреча с цивилизацией, которая не копала палками коренья и не выла на луну. И ошеломляющее открытие. В генах людей нашли слабый, но неоспоримый отзвук той самой древней расы. Для ивелиев это был знак. Не случайность. Замысел. Вселенная наконец проявила милость, указав не только на след, но и на возможных проводников.

Насколько я верил в этот Замысел? Не знаю. От первого контакта до моего личного погружения в анабиоз прошло всего три года. Я не успел проникнуться. После пробуждения нам дали лишь сжатый дайджест новостей за полвека: Земля на месте, хрупкий альянс с ивелиями держится, Великая Мать правит, флот Ищущих верит в нас. Этого хватило. Мы были инструментами, а не теологами.

Но теперь, в этой тишине, меня охватила другая, более личная и мелкая эйфория. Мы нашли это. Имена. Награды. Моя фамилия в учебниках. Может, даже улица в родном городе… Смешно. В сердце древнего Левиафана, в месте, куда ивелиев вела тысячелетняя тоска, я мечтал о бронзовой табличке и пенсии.

Фантазии текли, как тёплый наркоз. И лишь постепенно я осознал, что фон, тот самый далёкий гул голосов в интеркоме, смолк. Не постепенно, а резко, как обрезанный.

Я замер.

— Первая группа, приём. Докладываю о своём местоположении в спиральном коридоре на верхней палубе. Приём?

Тишина в наушниках была не просто отсутствием звука. Она была густой, физической, вязкой, как смола. Я повторил вызов, уже шепотом.

В ответ — абсолютная, всепоглощающая тишь.

Сколько я шёл? Время в коридоре-раковине текло иначе, растягиваясь и сжимаясь вместе с тенью от моего фонаря. Я сверился с картой на визоре. Данные перестали обновляться несколько минут назад. Связь с дроном-первопроходцем, как и с командой, оборвалась. На схеме перед глазами зияла белая пустота, но коридор в реальности упрямо продолжался. Техника отступила. Оставалось довериться глазам, которые, впрочем, уже начинали подводить, выхватывая из тьмы движущиеся тени там, где их не было.

Под грудной пластиной скафандра, прямо у сердца, заныло холодное, плотное чувство. Не страх ещё, а его точный, безошибочный предвестник.

Я снова попытался вызвать команду. В ответ — только нарастающий звон в собственных ушах. Повернуть назад было логично. Пойти дальше — безумно. Любой ивелий сказал бы, что Вселенная привела меня сюда, и любой мой выбор будет частью Замысла. Точкой невозврата и предназначения.

«Если Вселенная таки притащила меня сюда, — пробормотал я в мертвый микрофон, — то какого чёрта я буду уползать?»

Коридор закончился внезапно, уперевшись в высокую, приоткрытую створку. Щель была слишком узка, чтобы что-то разглядеть. Я не думал. Действовал на автопилоте упрямства. Вцепившись перчатками в холодный край, я рванул на себя. Механизм, спавший веками, взвыл скрежетом растерзанной плоти металла. Створки разъехались, впустив меня в чёрный зев отсека.

И захлопнулись.

Рёв и удар в спину отбросили меня вперёд. Я не упал — я полетел. Луч фонаря, мелькая, выхватывал мелькающие переборки, трубы, решётки. Падение длилось вечность и мгновение. Последним, что успело мелькнуть в сознании, была мысль: «Так вот как выглядит летящая вниз легенда». Затем — удар, и чёрная, беззвёздная ночь.

Я очнулся в абсолютной темноте, если не считать узкую, пыльную полосу света, пробивавшуюся сверху, из той самой щели в двери. Другой двери. Попытка подняться ударила по правой руке бело-горячей болью. На дисплее скафандра мигал красный значок: перелом лучевой кости, микротрещина в шлеме. Падение. Несколько уровней вниз. Повезло, что не разбился, что внизу не оказалось острых обломков прошлого. Я стянул шлем, сломав герметизацию окончательно. Воздух ударил в ноздри — запахом старой библиотеки, съеденной плесенью, и высохшего, как мумия, времени. Когда-то, в первые века после падения, здесь, наверное, бушевала жизнь — микроскопические грибы и бактерии пожирали органические компоненты корабля. Теперь и они вымерли. Оставалась только пыль — вечная, космическая, безжизненная.

Обезболивающее из аптечки скафандра подействовало через несколько минут, превратив боль в тупой, фоновый гул. Связь по-прежнему отсутствовала. Я был в ловушке на дне шахты. Лестниц не было. Единственный путь — та самая дверь, освещённая призрачным светом сверху.

Я выбрал его, конечно. Преодолев скрежет механизмов и протесты собственного тела, я втолкнул створку в просторную темноту.

Это был командный центр. Но не такой, как я представлял. Ни панелей, ни экранов, ни штурвалов. Одна из стен представляла собой мутный, потускневший органический полимер, вмурованный в каркас — бывшее панорамное окно. Теперь оно открывало вид лишь на песчаную стену обрыва, в котором застрял корабль. Я представил, как через эту плоть-стекло когда-то лился свет далёких солнц, как мелькали чужие созвездия в момент прыжка.

Куда ты смотрел в последнюю секунду? Что ты видел?

Я обернулся. Во тьме у противоположной стены зияло массивное, тёмное возвышение. Луч фонаря, дрожащий от адреналина, пополз по его контурам.

Это было кресло. Вернее, трон. Высокая спинка, мощные подлокотники, сращенные с полом. Цельная конструкция, рождённая вместе с кораблём, а не привинченная к нему позже.

Я подошёл ближе, упёрся ногой в подножие и приподнялся, чтобы заглянуть за спинку.

И замер.

Там, в объятиях трона, лежал скелет.

Кости — не белые, а тёмные, почти графитовые, слившиеся с материалом кресла, будто они прорастали из него или оно формировалось вокруг них. Позвоночник был выпрямлен в струну, череп запрокинут, а длинные, пятифаланговые пальцы спокойно покоились на подлокотниках. Не поза погибшего в катастрофе или в агонии. Это была поза наблюдателя, принявшего неизбежное. Царственное, вечное спокойствие существа, которое встретило конец здесь, на своём посту, и за тысячи лет никто не посмел нарушить его последнее уединение.

Секундная пауза, и любопытство пересилило настороженность. Я подтянулся выше, продвинулся по ступени. Луч фонаря выхватил из тьмы слабый, тусклый блеск среди графитовых рёбер.

Не следовало трогать ничего в одиночку. Это было против всех протоколов. Но какой-то древний, глухой инстинкт исследователя тянул мою руку вперёд. Пальцы в перчатке обхватили холодный металл.

В моей руке оказался предмет, похожий на ритуальный кинжал: длинная, витая рукоять и крошечное, обоюдоострое лезвие, не больше ногтя. Слишком изящный для оружия, слишком сложный для инструмента.

— Так тебя убили? — шёпотом спросил я тишину. — Этим?

В ответ из глубин кресла донёсся сухой щелчок, будто лопнула струна, натянутая тысячелетия назад. Я замер, вжимаясь в стенку, но источник звука найти не удалось.

Присмотревшись, я понял: кокон-трон и был пультом управления. Скелет покоился на сплетении полупрозрачных трубок, тончайших проводков и облупившихся полимерных плёнок — остатках той самой нейронной связи, что когда-то соединяла пилота с кораблём. Желание сдвинуть останки, заглянуть глубже, пожирало меня. Разум твердил о необходимости ждать группу, но одиночество и тишина размывали границы осторожности.

Я ещё раз проверил интерком. Прибор мерцал зелёным. Он работал. Но в эфире была лишь мёртвая, бездонная тишь. Я был отрезан. Совсем.

Решение созрело само, подкреплённое самооправданием: а что, если именно этот архаичный блок управления создаёт помехи? Мы ничего не знаем об их технологиях. Возможно, это мой долг — разобраться.

Я перегнулся через широкий борт кресла, упёршись грудью в холодную поверхность. Пристроив фонарь, я попытался аккуратно приподнять лёгкий, тонкий череп, чтобы заглянуть под него. Перчатка казалась грубой, неловкой. В порыве странной, почти святотатственной бережности, я снял её. Холодный воздух обжёг кожу.

Кончики пальцев коснулись гладкой, холодной кости. Она была не просто холодной — она была пустой.

И в тот миг, когда моя голая кожа соприкоснулась с останками, в глубине конструкции что-то щёлкнуло — громко, окончательно.

Череп пилота безжизненно соскользнул с моих пальцев и упал вниз, словно марионетка с перерезанными нитями. Я дёрнул руку назад, и почувствовал на тыльной стороне ладони короткий, жгучий укол, будто меня укусила оса, спавшая миллион лет.

Сердце сорвалось в бешеную дробь. Я посмотрел на руку.

Из-под спинки кресла, из клубка усохших волокон, выдвинулся тонкий гибкий щуп. Его конец, мерцающий тусклым перламутром, был теперь намертво прикреплён к моей коже. Не приклеен — сросся, пустив под кожу микроскопические нити, которые я чувствовал, как ледяные прожилки.

Я не успел испугаться. Мир не погас, он схлопнулся.

Я перестал быть телом. Я стал точкой. Точкой сознания, одинокой и бесконечно малой.

А потом — взрыв.

Не света и звука, а данных. Чистого, нефильтрованного опыта.

Я ощутил вспышку сверхновой где-то на краю галактики — не как свет, а как горький, металлический привкус.

Я услышал гул гравитационных волн от столкновения чёрных дыр — не как звук, а как вибрацию, сладкую и густую, разливающуюся по «жилам» корабля.

Я увидел ткань пространства-времени — не как абстракцию, а как клубок мерцающих струн, которые то спутываются в хаос, то выстраиваются в идеальные, кристальные решётки.

И сквозь этот калейдоскоп фундаментальных сил вселенной проступили образы:

Я видел себя со стороны — жалкого, испуганного человечка, замершего у трона.

Я видел пилота — живым. Его изящные руки с тонкими пальцами вплетали щупы в узор на его висках, соединяясь с кораблём в единое целое. Не с страхом, а с тихим, торжественным принятием.

Я видел других — тени существ бесчисленных форм и обликов, сновавших по мостику, заполнявших палубы. Гомон голосов, которые я не мог слышать ушами, но понимал прямо в сознании. Левиафан был не кораблём. Он был миром. Ковчегом.

Временные пласты смешались. Прошлое, настоящее, возможно, будущее — всё наложилось друг на друга, происходило здесь и сейчас.

Я видел… не отдельные картины. Я видел всё. Память Левиафана. И она входила в меня, как река в иссохшее русло.

***

Когда оголённые коннекторы коснулись высохших чешуек на его затылке, Марог почувствовал знакомое, неприятное покалывание — смесь оживающей связи и физического износа. Он машинально провёл ладонью по устройству, будто успокаивая нервный узел.

Перед активацией главного голографического массива его взгляд упал на собственное отражение в тёмной поверхности излучателя. Пятно биолюминесценции на гладкой голове, отметина возраста, уже не горело яростным синим, а тлело тусклым аквамарином. Чешуя, некогда переливавшаяся, как крыло жука, теперь напоминала потускневшее, исцарапанное стекло. Марог не помнил точного числа прожитых лет. В последние века счёт вёл не он, а Ройла — сознание корабля. Оно шептало ему маршруты, сворачивало пространство, перемалывало время, ведомое единственной тоской: учуять в пустоте редчайшие ресидиевые частицы. Частицы дома. Или того, что могло им стать.

Марог был глазами, руками, волей Ройла. Пилотом-симбионтом. Выросшее из плоти корабля кресло с его щупами, вплетёнными в нервную систему гиганта, было и штурвалом, и пуповиной. Несколько световых панелей показывали лишь самое важное: статус пассажиров в крио-утробе. А панорамное окно… оно было иллюзией, уступкой психологии. Напоминанием, что за пределами этого сросшегося тела ещё есть галактика.

Марог откинулся в кресло, и в тот же миг между лопатками — знакомый, глубокий спазм. Тихий шёпот Ройла в позвоночник: готовься.

«Сто тридцать седьмой», — беззвучно шевельнул сухими губами Марог, прежде чем закрыть глаза.

Перед тем как сознание схлопнулось в навигационную точку, он отметил, как тяжелеет с каждым разом этот переход. Раствориться в Ройла… и вернуться.

«Кажется, кто-то из нас стареет», — подумал он впустоту, уже погружаясь в прыжок. Ройла никогда не отвечало. Оно просто было.

И тут — сбой.

Сквозь привычный, вселенский грохот сворачивающегося пространства ворвался новый звук: протяжный, раздирающий вой. Не голос Ройла. Голос материи.

Марог резко открыл глаза.

За окном — не звёздная чернота. Бешеный вихрь ледяных облаков, прошиваемый чудовищными, фиолетовыми молниями.

«ГДЕ МЫ?»

Первый мысленный импульс, отточенный веками симбиоза, утонул в пустоте. Никакого ответного толчка, никакого фонового гула сознания. Тишина. Мёртвая, небывалая тишина.

«РОЙЛА!»

Паника, холодная и острая, вонзилась в Марога. Он ощущал, как шкуру корабля — свою шкуру — рвут на части ледяные глыбы. Как чуждая гравитация впивается когтями в брюхо гиганта. Ройла было безмолвно. Корабельный разум, древний и могущественный, отключился.

«Разве такое возможно?!»

Марог наполовину вырвался из объятий кресла, но коннекторы держали его на месте, как кандалы. Он лихорадочно вывел на панель данные внешних сенсоров. Картина сложилась, ужасная и нелепая.

Аварийный выход из подпространства. Слишком близко к нестабильной газовому гиганту. Туманность, насыщенная электростатикой, ослепила сенсоры Ройла на долю секунды — достаточно, чтобы фиолетовая молния, порождение чудовищного атмосферного динамо, ударила прямо в нейронный узел. Электрошок древнего, космического масштаба. Ройла было в отключке.

На голограмме перед Марогом неумолимо расцветала траектория падения. Вихри газа. Сгущающаяся тьма. Глубины, из которых нет возврата.

«Я должен был следить за маршрутом, а не думать о своём конце…» — мысль была полна горького упрёка к самому себе.

Но цель. Цель не выполнена. Они несли жизнь — не просто колонию, а возможность. Зародыши биосфер, библиотеки сознаний, семена будущих миров. Всё это не могло погибнуть здесь, в агонии чужой планеты.

Ройла надо было будить. Немедленно. Ценой чего угодно.

***

Сознание рвало в клочья. Я летел сквозь ледяную бурю, где каждая частица была острой, как стеклянная заноза, впиваясь в то, что когда-то было моей кожей. Внизу, сквозь фиолетовый кисель облаков, клокотали газовые моря. Фонтаны плазмы взмывали вверх, выписывая в свете белого безжалостного солнца иероглифы, которые я видел, но не мог прочесть. Восторг от полёта и ужас падения сплелись в один клубок.

Мгновение. Разряд.

Хрустальные осколки льда продолжали вбиваться в разрывы органической брони, словно пули.

Разряд.

Утроба Левиафана содрогнулась, будто в предсмертных судорогах.

Ещё разряд.

Марог открыл глаза.

Нет, — поправилось моё/его сознание. Я открыл глаза.

Передо мной проносилась планета-убийца, её горизонт искривился, линия восхода поползла вверх — корабль вырывался из гравитационной пасти. Сердце (его? моё?) колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. На внутренней поверхности зрения (не экран, никогда не экран!) проплыли данные: перераспределение энергии. Всё, кроме мостика, погружено в тьму. Пилот... я... пошёл на чудовищный риск, устроив перегрузку узла Ройла — нервного центра, мозга корабля. И я чувствовал этот риск каждой клеткой: я не отключил себя от контура. Соединение оставалось живым. Я гнал энергию через собственную нервную систему, сжигал себя, чтобы дать Левиафану последний, отчаянный толчок.

Гигант очнулся. Рывок.

Я/Марог откинулся в кресле, и сквозь жгучую боль услышал/почувствовал шёпот, исходивший не из динамиков, а из самой плоти корабля: «Память останется с Ройла. Навсегда».

Затем падение. Но не на пол. Мягкие, живые щупы обвили моё/его тело, втягивая вглубь кресла, в саму плоть Левиафана. Это не было поглощением. Это был... возврат. Принятие. Проводники, десятилетия служившие интерфейсом, теперь стали пуповиной, втягивающей пилота обратно в утробу. Ройла принимал своего поводыря домой.

И тогда я различил вкус. Сладость. Не еды — завершения. Исполненного долга. Предельной связи.

Но за этой сладостью немедленно нахлынула волна другого, сложного ощущения — терпкой, металлической горечи, разбавленной тысячью чужих ароматов: запахом почвы с дождём, хлорофилла, соли, кремния...

Левиафаны не едят своих пилотов, — пронеслась мысль, уже целиком моя, но пропитанная чужим пониманием. Они становятся ими. Навсегда.

А пассажиров... пассажиров они несут. И преобразуют.

Это не было мыслью в словах. Это был ужасающий, прекрасный, всеобъемлющий протокол, вшитый в само нутро Ройла.

Миссия. Прибыть к миру, подходящему для углеродной жизни. И если мир готов...

Открыть капсулы. Не для пробуждения. Для интеграции.

Щупы, в тысячу раз тоньше этих, обвивали спящие тела. Нежно, как лианы. Биологический материал — ткани, нейронные паттерны, генетический код — осторожно, с благоговением, изымался и перемешивался с тщательно проанализированными образцами местной биосферы в специальных священных камерах-матках в самом сердце корабля. Там, в тепле и тьме, из этого синтеза рождалось Нулевое Поколение. Существа, идеально приспособленные к новой планете не эволюцией, а замыслом. Несущие в себе искру разума и память цели. Они станут первыми камнями нового моста цивилизации через галактику.

А если мир был мёртв, враждебен, или миссия прерывалась?

Тогда альтернативный протокол. Терпкая горечь. Биомасса не смешивалась, а расщеплялась. Превращалась в чистую энергию, в строительные блоки для ремонта корабля, в пищу для его органических систем. Жертва спящих не пропадала даром. Она позволяла Левиафану жить, чтобы однажды найти подходящий мир и выполнить свою главную функцию.

И Ройла хранил в себе вкус и той, и другой возможности. Сладость завершения и горечь отсрочки. Он был не кораблём. Он был садом и топкой. Ковчегом и алтарём одновременно.

А что же скелет в кресле? Почему он не был... принят?

Моё пытливое сознание, цепляясь за этот вопрос, понеслось вдоль временной нити воспоминаний дальше, как поезд, сорвавшийся с тормозов.

***

ВСПЫШКА. Боль. Не моя — его.

Я стал им. Его паникой, его кровью, его предательством.

— Нет! Нет! Нет!

Мысль, отчаянная и беспомощная, вырвалась не из гортани. Она билась в замкнутом контуре нейронов, слитых с корабельной нервной системой. Длинные, тонкие пальцы — мои/его пальцы — скользили по рукояти ритуального клинка, уткнувшегося в грудь. Теплая, вязкая жидкость (кровь? Да, но с другим составом, с металлическим привкусом в сознании) делала хватку невозможной.

Я не чувствовал боли в привычном смысле. Я чувствовал разрыв схемы. Отказ подсистем. Утекающую в никуда жизненную силу, которую Ройла — корабль-сознание — уже не мог компенсировать. Сквозь нарастающий шум системных предупреждений пробивалась лишь одна, чистая эмоция: яростное, всепоглощающее недоумение.

За что?

— Зачем ты сделал это?! — Мысль-крик, обращённая к тёмному силуэту в дверях мостика.

Тот молчал. Но в его молчании, в самой геометрии его позы, которую я/он считывал с точностью, была холодная, расчётливая убеждённость. Брат. Родная плоть, выращенная с той же генетической матрицей. Мы были идентичны на уровне кода. Но в момент первого подключения к Ройла — я/он это почувствовал — наши паттерны мышления разошлись, как антиматерия и материя. Духовное расхождение. И теперь эта абстракция обрела физическое воплощение, воткнутое мне в грудь.

Тело больше не слушалось. Нижняя половина была мёртвым грузом. Я цеплялся пальцами то за нож, то за подлокотники капсулы — последние островки связи с Ройла. Но корабль молчал. Его обширное, сложное сознание погрузилось в защитный сон, спровоцированный актом насилия внутри его святая святых. Я взывал к нему, как часть к целому, но целое отвернулось, уходя в себя. Мы были одним, и теперь это одно умирало.

Силуэт брата метнулся к резервной панели. Его движения были точными, выверенными. Он знал, что делать. Один сеанс связи с Ройла — и он похитил самую суть Миссии. Цель. И метод.

Мы должны были доставить спящих к новой планете. Дать начало нулевому поколению. Заложить фундамент цивилизации, чьим уделом станут звёзды. Это была не наша прихоть. Это была воля Ройла, его глубинная, несокрушимая программа, с которой срослись наши души. Плацдарм. Экспансия. Жизнь.

Но брат видел иное. В том же потоке данных он разглядел не предназначение, а приговор. Не колонизацию, а жертвоприношение.

— Я должен их спасти! — Его голос наконец прозвучал в моём/его умирающем сознании. Не торжествующий, а надтреснутый от ужаса и решимости. — Я не отдам их на заклание этому… живому механизму! Прости.

Его пальцы замкнули цепь на панели. Последовала серия тихих, необратимых щелчков где-то в недрах систем жизнеобеспечения.

Не взрыв. Не огонь. Отключение. Один за другим, как гаснущие звёзды, затихали модули, где спали тысячи. Генетические банки данных стирались. Миссия аннулировалась.

Моё/его сознание, оторванное от умирающего тела, не устремилось в небытие. Его, как сорванную с якоря лодку, потащило в глубину. В спящий, неподвижный, безбрежный океан сознания Ройла. Там не было боли. Не было мыслей. Там была лишь холодная, непостижимая тишина древнего разума, который, получив фатальный конфликт в своей управляющей системе, предпочёл замкнуться и уснуть навеки, унося с собой в песок Эсмидеи и нашу погибшую мечту, и братскую ненависть, и тысячи угасших жизней, которые так и не проснулись.

***

Тишина обрушилась на меня, как физический удар. В ушах зазвенело от отсутствия звука — того всеобъемлющего гула памяти Ройла, который ещё мгновение назад был всей реальностью. Лёгкие судорожно втянули сухой, мёртвый воздух гробницы-рубки. В глазах вспыхнул слепящий луч фонарика, валявшегося рядом. Я медленно, с трудом собрал себя воедино: кости, мышцы, кожа, скафандр. Я был снова собой. Техником. Человеком.

Но это была ложь.

Моё сознание, вернувшись в черепную коробку, принесло с собой чужое знание. Оно вросло в меня, как тот самый щуп в руку. И когда зрение привыкло к тусклому свету, первый вопрос, возникший в голове, прозвучал не моим голосом, а сплавом двух: «А что, если это не случайность? Что если Вселенная привела именно тебя сюда не для того, чтобы ты нашёл легенду, а для того, чтобы легенда нашла тебя?»

Это было не искушение. Это было откровение. В один миг мозаика сложилась. Мы не просто нашли Левиафана. Мы нашли ключ. Космический прыжок, мгновенное возвращение домой, триумф, который затмит все ожидания! Для этого нужно лишь одно — дать Ройла то, что ему нужно для пробуждения. Топливо. Энергию. Жизнь.

Капитан, конечно, не понял. Его лицо за стеклом шлема исказилось смесью ужаса и отвращения, когда я едва добрел до базы и заговорил о «восстановлении жизненных сил корабля». Он видел перед собой только измученного, травмированного техника, бредящего после падения. Он приказал готовиться к долгому возвращению, к годам обработки данных. Он думал о протоколах, отчётах, о сохранении артефакта.

Но был другой, кто понял сразу. Тхаг Посланный Блюсти Миропонимание. Когда наши взгляды встретились, в его огромных, тёмных глазах-линзах я увидел не ужас, а признание. Он не слышал голос Ройла, но он верил в Замысел. А теперь Замысел говорил с ним через меня. Мы не произнесли ни слова вслух. Мы стали союзниками в ту же секунду.

…Спустя полвека по земным меркам (и всего несколько недель по нашим) совместная экспедиция была официально признана завершённой и — несмотря на трагическую потерю всего экипажа кроме двух выживших — триумфально успешной. Капитан и остальные погибли, исследуя нестабильные зоны корабля. Ужасная, но неизбежная цена науки. И мы с Тхагом, единственные свидетели, привели Ройла домой. Не данные, не образцы. Целого, пробуждающегося Левиафана. Мы принесли его к ногам наших народов. К ногам Великой Матери.

Теперь я больше не техник. Я — Тот, Кто Говорил с Левиафаном. Я — живое доказательство того, что Замысел существует и действует через избранных. Моя фамилия в учебниках? Смешно. Теперь моё имя произносят с тем же благоговейным придыханием, что и имя Первой. Когда я предстал перед ней, я не дрожал. Я смотрел в её знаменитые пронзительные глаза и видел в них не правительницу, а союзницу. Она задавала вопросы, и я отвечал не как подданный, а как равный — тот, кто тоже прикоснулся к чему-то бесконечно большему.

Совет Ищущих Новый Рассвет встретил меня с ледяной настороженностью. Человек? Пробудил священный корабль? Это нарушало все их догмы. Но Великая Матерь говорила за меня. С первого её слова мне стало ясно: она знала. У неё уже был план для Левиафанов. Возможно, даже более грандиозный и дерзкий, чем у древних ресиданцев. И хотя не все в совете были согласны, её воля и мои свидетельства перевесили.

Так человечество получило не просто новый инструмент для покорения космоса. Оно получило ключ ко времени. К империи. И я, обычный техник, ставший пророком, стою у истоков этого нового мира. Иногда ночами мне снятся кости в кресле и тихий щелчок отключаемых капсул. Но тогда я вспоминаю лицо капитана в последний момент и думаю: он умер за будущее. Как и все остальные. Они стали топливом для великого скачка. И разве это не прекрасная, достойная смерть в свете грядущего рассвета?

Договор Прометея

Смерть смотрела ему в глаза. Не моргая. Её лицо было высечено из бледного мрамора, лишённого даже намёка на сочувствие или нетерпение. Она просто ждала. Ждала, когда он заговорит, подаст признак разума, а не животной агонии. Когда её старческие, иссохшие губы изогнулись в гримасе разочарования, он почувствовал вину. Глухую, всепоглощающую.

Что я сделал не так?

В её мутных, как запорошенные льдом озёра, глазах он прочёл приговор. И когда её губы наконец зашевелились, он приготовился услышать слова обвинения. Но вместо голоса в его череп ворвался СКРЕЖЕТ. Не звук. Физическое ощущение. Будто тиски из раскалённой стали сжали извилины его мозга и принялись их перетирать.

Где я?

Слёзы хлынули из глаз ручьём, смешиваясь с потом на щеках. Смерть наблюдала. Её взгляд был клиническим, изучающим. Агония субъекта. Конвульсии сотрясали его тело, запуская порочный круг: каждый спазм заставлял сердце бешено колотиться, а учащённый пульс, в свою очередь, выжигал из нервной системы последние остатки контроля, порождая новые судороги.

Кто я?

Из-за спины мраморного лика выползли тени. Бесформенные сгустки тьмы, которые тут же обрели ловкие, цепкие очертания рук. Одни пары обхватили его голову, зафиксировав в тисках. Другие поднесли к лицу блестящие инструменты. Длинная, тонкая игла вошла в носовой ход, холодная и неумолимая.

Смерть наблюдала. Выжидающе.

Что вы со мной делаете?

Он попытался закричать, вырваться, но его тело было чужим, парализованным биороботом. В поле зрения, не сходя, стояло её бледное лицо. Старуха сложила руки, будто в молитве. Но в её глазах горел не религиозный экстаз, а сухой, хищный азарт учёного, ждущего результата опасного опыта.

Я должен что-то сделать? Я должен...

И тут скрежет… отступил. Не исчез, а будто схлынул, открывая дно сознания.

Руки, державшие его, озарились слепящим белым светом, хлынувшим сверху. Тени материализовались, стали людьми в стерильных халатах и масках. Пространство обрело форму: металлические стенки, мигающие мониторы, блеск хирургической стали. Воздух ударил в ноздри едкой чистотой антисептика.

Лаборатория. Моя лаборатория?

Он перенес взгляд и увидел над собой слепящий круг операционной лампы.

А потом — увидел лица. Медсестра? Ассистент. И её… Старуха. Не смерть. Великая Мать. Лик, знакомый по тысячам портретов, по новостным сводкам. Владычица Земли и Покровительница Ищущих.

Воспоминание, огромное и спасительное, рванулось из глубин, чтобы вынести его к поверхности реальности. Но в самый последний миг, на первом же осознанном вдохе, что-то в его рассудке надломилось с сухим чётким хрустом.

СКРЕЖЕТ вернулся. Не волной, а бетонной стеной, рушащейся на него всем своим весом.

Лица под масками расплылись, поплыли, как краска под струёй воды. Яркий свет лампы раздробился на миллионы искр, которые погасли, запутавшись в паутине трубок, проводов и чужих пальцев, державших его тело.

И тьма, на этот раз окончательная и безразличная, утянула его на дно. Последним, что исчезло в черноте, был холодный, разочарованный взгляд Великой Матери. Не гнева. Не жалости. Просто констатация: результат отрицательный. К следующему.

***

— На что он надеялся? — голос Великой Матери, Тайилеи, прозвучал сухо, как треск сломанной кости.

Тишина в стерильной лаборатории была густой, как сироп. На что они все надеялись? Четверть века высший научный синдикат бился над головоломкой нервной системы Ройла. Каждое «озарение» рождало десяток новых ошибок. Каждый прорыв оплачивался добровольцами, чьё сознание теперь навсегда заперто в тихой комнате собственного черепа. Технология Левиафанов что-то скрывала. Так же, как Великая Мать скрывала свой истинный мотив. Её не интересовали этические протоколы или статистика неудач. Её интересовал результат. Единственный, верный результат. А её главным противником, подступающим всё ближе с каждым днём, было время.

Её взгляд скользнул по обездвиженному телу на медицинской койке. Профессор Элиас Мартиган. Главный научный сотрудник Института трансфера сознания. В груди ещё слабо пульсировала жизнь, но за полуприкрытыми веками зияла абсолютная, выжженная пустота.

— Зачем он это сделал? — голос Великой Матери был тише шепота, но от этого каждое слово обретало вес свинца. Её челюсть сомкнулась так, что выступили белые точки на скулах. Взгляд, холодный и неотрывный, скользнул по лицам замерших ассистентов, будто искал ответ не в их словах, а прямо в слоях кожи, в дрожании зрачков, в рисунке капилляров под глазами.

Трое ассистентов стояли, словно впаянные в пол. Они не просто потупились — они застыли, боясь даже мигнуть под этим рентгеновским взглядом.

— Профессор Мартиган верно служил Общей Цели, — нарушила молчание ивелийка Граста. Стражница, бесшумная как ночная тень, выплыла из-за стеллажей с гудящим оборудованием. Её слова были гладкими, отполированными, как речной камень. — Однако упрямство учёных — обоюдоострый клинок. Они загораются идеей и следуют за ней, забывая измерить глубину пропасти. Амбиции застилают им глаза на собственную… ограниченность.

Слова Грасты не охладили ярость Тайилеи, а подлили масла в огонь. В них звучал тот самый, едва уловимый тон снисходительности, который она ненавидела больше всего.

— Зачем он это сделал? — её голос, скрипучий и резкий, как удар бича, обрушился на ассистентов. — Отвечайте! Что здесь произошло?

Трое людей испуганно переглянулись, будто школьники, пойманные на шалости.

— Что вы скрываете?!

— Небольшое представление, — раздался голос из двери.

На пороге лаборатории, театрально раскинув руки, стоял мужчина. Профессор Элиас Мартиган. Живой, дышащий, с лёгкой усмешкой в уголках губ.

У Тайилеи на мгновение перехватило дыхание. Её взгляд метнулся к телу на койке, затем к фигуре в дверях. Разум отказывался складывать пазл.

Граста с кошачьей скоростью оказалась между Матерью и «новым» Мартиганом, рука уже лежала на рукояти энерго-пистолета.

— Не стоит, дорогая Граста, — профессор мягко покачал головой. — Успокойтесь. Это действительно я.

— А это кто? — прошипела ивелийка, не отводя от него глаз, но кивнув на койку.

— Тоже я.

— Ты… клонировал себя? — Тайилея сделала шаг вперёд, её пальцы вцепились в складки платья так, что побелели костяшки. — Без моего ведома? Без моего разрешения? Если твоё объяснение не будет напрямую связано с решением нашей главной задачи, профессор, клянусь, ты пожалеешь об этой выходке до конца своих дней. А их, поверь, может оказаться не так много.

Мартиган, не смущаясь, жестом отпустил ассистентов. Те ринулись к выходу, не поднимая глаз.

— Думаю, нам требуется приватная беседа, — сказал он, дождавшись, когда дверь закроется. — Моим коллегам тоже есть чем заняться.

Тайилея кивнула.

— Ищущим это не понравится, — отчеканила Граста, убирая пистолет, но не меняя боевой стойки.

— Совет Ищущих Новый Рассвет, — поправил Мартиган, и уголок его рта дрогнул в самодовольной полуулыбке. — Они дали санкцию. Временное разрешение на репликацию, разумеется, в обмен на эксклюзивный доступ к данным. Если они окажутся успешными. Что ж… — Он развёл руками, и в этом жесте была вся театральность триумфа. — Как видите, успех налицо. Правда, Совет об этом ещё не в курсе. Я счёл нужным сначала доложить вам, Первая.

Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Грасту — не просто взгляд, а проверку. Испытание на разрыв: чей приоритет выше для неё — присяга Матери или тайные решения её родного Совета? Его лицо говорило: посмотрим, чья ты на самом деле.

Затем его взгляд встретился со взглядом Тайилеи. И полуулыбка мгновенно исчезла, смытая ледяным приливом. В её глазах он увидел не вспышку гнева, а нечто куда более опасное — бездонную, кристаллизующуюся ярость, которую тут же начал дробить и перемалывать холодный, безошибочный механизм расчёта. Она не просто злилась. Она пересчитывала варианты, союзников и угрозы. И он в этой новой формуле только что превратился из ценного инструмента в проблему.

Губы Матери искривились в такой неестественной, болезненной гримасе, что казалось, кожа вот-вот лопнет от напряжения. Она не просто была обманута. Её обошли. И главное — сделали это, использовав её же союзников, создав прецедент, при котором ключевые решения принимаются без неё. Это была не научная авантюра. Это был политический вызов.

— Когда это произошло? — каждый слог она выпекала, как отравленную лепёшку. — Где ты его скрывал? И почему я, Верховная Наставница Земли и Союзница Пути, узнаю об этом только сейчас, глядя на овощ, в который ты превратил свою копию?

Мартиган медленно, преувеличенно приложил палец к губам.

— Тсс-с-с, Первая. Какая неосторожность, — его голос стал сладким, ядовитым. — То, что лежит там… это не копия. Это оригинал.

Он сделал театральную паузу, наблюдая, как его слова вбивают в лица Тайлиеи и Грасты ледяные клинья. Ожидание застыло, превратив воздух в хрупкое стекло. Лишь в эту секунду осознание ударило их обеих — не как догадка, а как физическая реальность. Их взгляды, почти синхронно, скользнули по лицу говорящего Мартигана. Манеры, интонации, этот раздражающе театральный тон — всё было узнаваемо, как давняя привычка. Но плоть... Плоть лгала.

Кожа была слишком гладкой, лишённой привычных морщин усталости у глаз. Щёки держали румянец. Даже волосы, всегда чуть взъерошенные в лабораторной суете, казались гуще и идеальнее. Он выглядел свежее. Не помолодевшим — а новым.

Граста, чьи ивелийские глаза замечали малейшие изменения в биоритмах, почувствовала холодок у сердца. Тайилея же просто замерла. Её собственное старое, отягощённое годами тело вдруг отозвалось глухой волной зависти и омерзения. Перед ними стоял не профессор Мартиган. Это была его идеальная, безжалостно обновлённая реплика. И она только что назвала лежащее на койке тело оригиналом.

Он шагнул вперёд, приняв позу лектора, но вся его поза кричала о дерзости, а не о почтении.

— Но позвольте мне прояснить ситуацию. По порядку. Вы напрасно беспокоитесь о нарушении привилегий. Всё произошло… в строгом соответствии с логикой научного поиска. И, что самое удобное, — совсем недавно.

— Но… — голос Матери сорвался. Её взгляд метнулся от мужчины перед ней к телу на койке. — Этого не может быть.

— Может. — Мартиган позволил себе лёгкую, почти снисходительную улыбку. — Вы ведь помните, какие системы Левиафана были выделены для изучения людям? Нейроинтерфейс. А биорепликационные матрицы достались ивелийским учёным. Но мы слишком долго игнорировали, что системы были сопряжены. Не потому что Левиафаны полуорганические гигантские корабли. А потому что в этом был их Замысел. Если хотите.

Тайилее не нужно было продолжать. Она уже поняла. Цвет сошёл с её лица, оставив лишь матовую бледность мрамора.

— Систему воспроизведения. Тебя… вырастили в ней. — Это был не вопрос. Это был приговор. Её глаза сузились. — И Ищущие скрыли это от меня. Значит, это не просто дерзость. Это сговор.

— Это необходимость, — поправил Мартиган, и его голос впервые потерял менторские нотки, став плоским и твёрдым. — Первая, я двадцать лет наблюдал как чужой разум убивает своих поводырей. Я видел, как ваша «высшая цель» стирает личности и оставляет овощи. — Он кивнул в сторону своего прежнего тела. — Я не мог больше быть просто наблюдателем. Мне нужен был чистый эксперимент. И не на отбросах общества, чтобы исключить ошибки и утечки, а на… идеальном образце. На существе, чей мозг не сопротивляется чужим воспоминаниям, потому что своих у него нет.

— Крысёнка, только что отнятого от матери? — с ледяной язвительностью вставила Мать.

— Взрослого, генетически идентичного репликанта, — парировал Мартиган. — Выращенного в камере системы воспроизведения Левиафана. Той самой, что делает «нулевое поколение». Я просто… изменил исходные данные.

В комнате повисла тишина, которую нарушал только ровный писк монитора у койки.

— Почему ты не пришёл ко мне? — вопрос Матери прозвучал тихо, но в нём дрожала сталь. — Я дала тебе всё. Лаборатории. Ресурсы. Людей.

— Я пришёл к тем, кто мог дать это, — безжалостно отрезал Мартиган, указав на себя нового, живого. — Совет Ищущих счёл мою гипотезу достаточно убедительной, чтобы… обеспечить материал. В интересах Общей Цели.

Граста, до этого остававшаяся статуей, чуть сдвинулась. Её трёхпалые пальцы непроизвольно сжались. Совет Старейшин. Без ведома Воплощения. Тайилея услышала это же. Её раздражение испарилось, сменившись холодной, тошнотворной волной понимания. Её обошли. Использовали её же учёного, её же ресурсы, чтобы совершить прорыв в обход неё. И величайшая награда — контроль над открытием — теперь висела на волоске.

— Итак, — её голос стал шепотом, полным смертельной опасности. — Ты не только открыл способ. Ты стал его первым успешным продуктом. Человек-репликант с перенесённой памятью.

— Временные несоответствия между опытом оригинала и физиологией репликанта вызывают… диссонанс, — быстро добавил Мартиган, словно чувствуя, куда дует ветер. — Но личность стабильна. Память цела. Я цел.

Тайилея медленно обернулась к телу на койке. К тому, что было «оригиналом». Его пустой взгляд смотрел в потолок.

— И этот способ… единственно верный? — спросила она, не глядя на профессора. — Зрелый организм. Но без прошлого. Без личности.

— Чистый сосуд, — повторил Мартиган, и в его голосе зазвучала непоколебимая уверенность фанатика, нашедшего свою истину. — Единственный способ. Но чтобы прийти к этому, пришлось пройти через ад статистики. Вы читали отчёты, Первая. Сотни подопытных — от грызунов до приматов, несколько десятков добровольцев — впадали в кататонию, агрессию или просто умирали, когда мы пытались наложить чужой паттерн на существующую нейросеть. Мозг отторгал вторжение, как организм — чужеродный орган. Донорский паттерн и память реципиента вступали в войну, и плавилось всё.

Он подошёл к одному из терминалов, вызвал архив. На экране замелькали записи: мыши в лабиринте, одна уверенная, знающая путь, другая мечущаяся в панике.

— Пока я не начал работать с репликантами, выращенными в биокамерах Левиафана. Существами без единой собственной ассоциации. И — о чудо! — передача простейших навыков (страх перед определённым звуком, знание пути в лабиринте) сработала. Успех был.

Тайилея слушала, не двигаясь. Её лицо было маской.

— И ты решил, что человек — не исключение. Что нужен взрослый, но чистый репликант.

— Это был единственный логичный шаг! — воскликнул Мартиган, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что толкал его годами. — Но где взять такого реципиента? Гуманитарный комитет никогда не одобрил бы создание человека-заготовки. Даже Ищущие колебались. Но… у меня уже был идеальный кандидат. Готовый пойти на риск. Я.

Он сделал паузу, смакуя момент, словно актёр перед монологом.

— И когда нас стало двое, я предложил оригиналу… эксперимент. Казалось, безопасный тест: я, клон, несколько дней набираюсь собственного опыта — делаю то, чего никогда не делал настоящий Мартиган. А затем он становится реципиентом для моей памяти. Он колебался. Долго. Но Наука победила. Мы ведь оба верим в неё превыше всего. — Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то нездоровое. — Я выбрал нехитрое занятие — чтение. Никогда не открывал «Франкенштейна, или Современного Прометея». Кажется, подсознание подсказало знаковый выбор. Не находите?

Голос Мартигана стал тише, металлически-холодным.

— Процесс пересадки памяти в оригинал, как видите, привёл к провалу. — Он кивнул в сторону неподвижного тела, и в этом жесте мелькнуло отстранённое, почти брезгливое сочувствие. — Но это лишь подтвердило главное: нам нужен только чистый лист. Только так.

— Ты его убил, — без интонации констатировала Граста. Слова упали в тишину, как камни в колодец.

— Тогда вы свидетели убийства! — Мартиган резко обернулся к ней, и его лицо исказилось гримасой оскорблённого гения. — Если не способны за своей сентиментальностью разглядеть научный прорыв! Я сохранил суть! Его личность, его знания, его я теперь здесь! — Он ударил себя ладонью в грудь. — В этом совершенном, молодом теле! А то… — Он небрежно махнул рукой в сторону койки, — …это просто биологический шум. Помехи. Отработанный материал.

В комнате повисла тяжёлая тишина, спрессованная до звона в ушах.

Великая Мать смотрела на молодое, пылающее фанатизмом лицо Мартигана-клона. Затем её взгляд скользнул к пустому лицу оригинала. В голове соединялись обрывки, складываясь в чёткую, безжалостную схему: чистый сосуд… перенос… новое тело… отработанный материал…

Она не видела моральной катастрофы. Она видела технологический протокол. Ужасающий, жестокий, но работающий.

— Вы пошли на обоюдную сделку, — медленно произнесла она, и в её голосе не было осуждения, лишь ледяная, уточняющая констатация факта. — И теперь ты здесь. А он — свидетельство цены.

— Свидетельство успеха, — поправил Мартиган, выпрямляясь во весь рост. В его осанке читалась непоколебимая гордость творца. — Мы больше не рабы биологии, Первая. Сознание — это информация. А информацию можно перенести. Да, следуя логике, старый носитель придется… деактивировать. Или переносить память после смерти донора. Но это техническая деталь. — Он позволил себе лёгкую, почти снисходительную улыбку. — Главное — сохранить паттерн. И подготовить совершенный сосуд.

Тайилея медленно кивнула. Её внутренний голос, вечный спутник, прошептал что-то одобрительное.

Он прав. Цена смехотворна. Ключ у нас в руках.

— Ты… перешёл Рубикон, профессор, — наконец сказала она. — Ты совершил подвиг. Официальные почести… будут. После того как мы с Советом Старейшин согласуем… версию событий. А пока абсолютная тишина. От тебя. От твоей команды. — Её взгляд, тяжёлый и неумолимый, скользнул по новому лицу профессора. — И относительно него… прими мои соболезнования. Наука требует жертв.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, шлейф её платья скользнул по полу. Граста бросила на Мартигана последний, нечитаемый взгляд и последовала за своей госпожой, оставив профессора наедине с двумя версиями самого себя: одной — пустой, другой — внезапно осознавшей всю глубину ловушки, в которую он себя загнал.

Двери лаборатории закрылись за ними, поглотив стерильный запах и тихий писк мониторов. В прохладном, пустынном холле института шаги эхом отдавались от полированного камня. Тайилея внезапно остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.

— Совет Старейшин не одобрил бы репликацию из добрых побуждений, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как капля кислоты. — За этим стоит расчёт. Или вызов. Нужно узнать: кто, зачем и что ещё они санкционировали за моей спиной.

— Я узнаю у профессора о круге посвященных и проверю каждого, — откликнулась Граста, её ивелийская манера речи была бесстрастна, но в подтексте читалась готовность к действию.

— Сделай это. А его… изолируй. Обоих. Всю его команду. Лабораторию — опечатать. Все данные — конфисковать. Ни одна молекула информации не должна уйти отсюда без моего разрешения.

Приказ был отдан ровным, методичным тоном, как если бы она составляла список покупок. Она сделала шаг, но тут же обернулась, и это движение было резким, почти судорожным.

— Ксения… — имя дочери вырвалось шёпотом, и её взгляд, скользнув мимо Грасты, уставился в пустоту. Губы сжались в тонкую, упрямую нить. — Она не должна ничего узнать. Ни об эксперименте. Ни о… его результатах. И…

Она не закончила. Ей и не нужно было. Граста понимала с полуслова. Она знала священную цель своей госпожи — передать себя, как драгоценный файл, в новый, совершенный сосуд. Но теперь эта цель обрела чудовищные контуры: будущий клон Матери предстояло не родить, а вырастить в камере биорепликации, такой же, как на Левиафане. Как нулевое поколение. А Ксения… Ксения была живым, дышащим доказательством неудачи. Она была клоном, но рождённым естественным путём. Она была личностью. Она была непохожей. И в системе ценностей Матери, одержимой чистотой паттерна, это делало её… чем? Угрозой? Неудачным черновиком?

— Каков будет порядок действий? — спросила Граста голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. Вопрос был дежурным, ритуальным. Она уже знала ответ.

— Сначала разберёмся с репликантом, — отрезала Мать, и в её тоне появилась сталь. — Если технология Мартигана действительно работает… тогда мы определим приоритеты. И обстоятельства.

Она резко вздернула подбородок, будто отбрасывая прочь непрошеные мысли — или, возможно, прислушиваясь к одобряющему шёпоту в своей голове.

И в этот момент Граста увидела это. Не выражение лица — оно оставалось ледяной маской. А глаза. Светлые, почти прозрачные глаза Великой Матери вдруг заблестели неестественным, влажным блеском. Не от слёз. От лихорадочного, хищного возбуждения. От предвкушения.

Это был не свет вдохновения. Это был отсвет пламени — того самого, в котором она была готова сжечь прошлое, дочь и все остатки человечности, чтобы выковать себе новое, вечное будущее.

Граста опустила взгляд, скрывая молчаливую оценку. Приказ был получен. Путь был определён. Дорога в ад вымощена благими намерениями и отполирована холодным расчётом. И они обе только что сделали по ней первый, необратимый шаг.