Вита Алая

Ледяная комета по имени Вальтер Дерен

Предисловие

Одно из первых моих любимейших произведений на литературном портале Автор.Тудэй — «Дурак космического масштаба» Кристиана Бэда.

Я пила его, как свежую воду после пустыни бессмысленных букв и просила ещё. Буквально. Выклянчила тогда у автора ещё не опубликованные вторую и третью части нынешней трилогии. И далеко ещё не в нынешнем виде.

Теперь это солидная серия, изданная в бумаге (первого тома у меня есть даже два варианта!), а также имеющая продолжение в виде цикла «Брат для волчонка».

С виду это добротная космическая фантастика о далёком будущем. В котором люди по-прежнему воюют. То есть, социальные и обще-этические вопросы. Научно-техническая часть весьма оригинальна. Но самое интересное то, что люди местами эволюционировали, обретая психические способности. Не как магия, а долго и нудно тренировать и опасно. Самые страшные те, кто работает напрямую с причинно-следственными связями в Паутине.

Первый цикл послеживает путь героя-самородка, Агжея Верена, от второго пилота до капитана крейсера, которого уважают и враги, и друзья. И это захватывающие приключения не только тела, но и духа, и души. С дружбой, от которой трещат эти самые причинно-следственные связи и любовью, которая не вязнет ни в суете быта, ни в кровище войны.

Так что особая свежесть этой воды для меня была в её кристальной чистоте. Чистоте сердца героя — его преданности, любви к жизни, искренности к людям, готовности стоять на своём насмерть. Которая привела к тому, что у него открылись эти способности и он буквально своей волей продавил «правильные» события, перелом хода войны вопреки разным шкурным интересам сторон. Но не о нём пойдёт речь в этом сборнике.

Цикл «Брат для волчонка» показывает нам, как вокруг того самого героя, возрождённого из мёртвых под именем Гордон Пайел, на его крейсере «Персефона» постепенно собираются точно такие же способные и верные себе больше чему-то или кому-то ещё люди, приличную часть которых даже свои считают «психическими отморозками». Но это асы своего дела, раз за разом совершающие невозможное. Не волей удачи или способностей, а на пределе напряжения сил, не щадя живота и всё в этом роде.

При этом они интенсивно растут над собой, с чутким сердцем, обжигающе честные и до слёз облегчения правильные на мой взгляд. Настоящие мужчины, короче.

Один из персонажей, возник ещё в старшем цикле и в младшем начал постепенно участвовать всё больше, две книги даже как бы полностью посвящены ему. Это Вальтер Дерен — пилот вне рейтинга (ас), истник (умеющий воздействовать психически), кровный наследник «ледяной аристократии» (работающей с Паутиной), наотрез отказавшийся лезть во власть, воспитанник тайного воинского союза с такой выстройкой, что...

В общем, безупречный воин, потенциально адская машина убийства. Но с золотым сердцем. Которое правда находится в некотором анабиозе со времён одной давней истории, описанной в рассказах по миру. И настолько это кажется неправильным, особенно на фоне того, что многие обитатели «Персефоны» обрели своё счастье с тоже очень непростыми, неслабыми и правильными женщинами из эйнитской общины (также работают с причинностью), что уже и читатели, и персонажи книги задались целью его женить.

Ну и я, конечно же, не могла не споткнуться об такою фигуру. Долго дёргала автора, но он решает другие, более глобальные задачи в продолжениях, чем душевный баланс одного героя, пусть и из главных. Так вто в конечном итоге у меня самой начали в голове рисоваться варианты, каким образом можно его «разморозить». Хочется же добра человеку!

Я очередной раз подступила канючить «Жени Дерена, а то я фанфик напишу», ну и договорились до того, что мол «Дерзай». Я и дерзнула, по дороге нащадно дёргая Кристиана Бэда вопросами, на которые он великодушно отвечал, читал получившееся и что-то объяснял. Но не сильно вмешивался, поскольку это же всё-таки фан-фикшен, то есть сугубо моя версия событий и моё их видение. Однако это подстёгивало мою мысль о том, как можно было бы сделать лучше, смелее, глубже.

В результате родились три варианта с очень похожим (не идентичным!) началом, но далее с совершенно разным прохождением этой самой «разморозки».

Первый — совсем игровой, не лезущий в дебри, только обозначающий канву, как это могло бы сработать, с открытым финалом. Попытка подражать по лёгкости повествования автору, которая с треском провалилась, потому что он работает иначе, чем я. Момент задуматься о том, как и мне повысить своё мастерство, чтобы писать и глубже и проще одновременно. Но это побочный «бонус».

Второй — максимально жёсткий по условиям (без шанса отвертеться), максимально разжёванный и максимально разгромный по части того, что люди обычно величают «любовью». Максимально далёкий от стиля автора и близкий к моему. Самостоятельно выруливший на совсем не ту концовку, к которой я вела, но зато катарсический с чистой ампутацией, что тоже очень по-моему. Тут у меня неожиданный бонус был в виде проработок своих личных травм.

Третий — наиболее отстранённый от меня, наименее объясняющий, ушедший почти полностью в метафорическое отображение тонких движений души, больше показывающий, чем рассказывающий. С хэппи-эндом, ради которых обычно и пишут фанфики, но как по мне наименее реалистичный и наиболее сахарный. А по мнению автора наиболее цельный. Хотя тут тёплое и мягкое друг другу совсем не мешают.

Но поскольку все три истории завершены и всё-таки по-разному, мне было бы очень интересно узнать, отличаются ли мнения читателей по этому поводу или им покажутся ближе разные версии.

В исходных данных всех трёх вариантов были несколько изменены женщины, которые работали с Дереном — как по внешним данным, так и по характеру. По их именам-то и названы рассказы.

Очень лично от меня в этих рассказах:

Во-первых, идея, прослеживающаяся в моём цикле «Женская сила», о том главном, что женщина может сделать для мужчины — исцелить его душу и заземлить в смысле связать с жизнью. Ибо, цитируя саму себя, «власть уравновешивает только любовь».

Во-вторых, давно запавший мне в разум образ (зацензурено чей): «Каждый мужчина и каждая женщина — это звезда. Катастрофы случаются, только когда они сходят со своих орбит», неожиданно подкреплённая последующим шапочным изучением учебника астрофизики. Но целиком параллель оформлена и отыграна только в последнем варианте.

Приятного чтения! Пищите, какой вариант понравился больше именно вам.

Лита

После удара мир погрузился во тьму. Точнее, Вальтер отдавал себе отчёт в том, что во тьму погрузился он сам, а не мир. Но ничего. Главное, ребята целы. А он... Он неудержимо падал в бескрайние глубины космоса. Настолько глубокие, что там не было ни единой звезды. Хотя так даже лучше. Полная пустота и забвение. Ледяное бесстрастие. Идеальный покой. Не о чем жалеть. И нечем.

Чем дольше продолжалось падение, тем больше оно напоминало полёт. Бесцельное и бесконечное движение в никуда. Простое и прямолинейное.

Однако в какой-то момент на краю восприятия возникло свечение. Постепенно оно разгоралось и спустя непродолжительное время ледяная комета по имени Вальтер Дерен осознала, что попала в гравитационную ловушку звезды.

Звезда была тёплая, ласковая, красивая. Какое-то время Вальтер ею любовался, как явлением природы. Но потом обнаружил, что лёд начал подтаивать. И обнажать какие-то воспоминания, какие-то заботы, какую-то боль... Стало неуютно. Но звезда не отпускала комету. А свои движки сдохли ещё до падения.

Ну что ж, хороший повод пересмотреть свою жизнь. Событие за событием. Слой за слоем. Комета теряла массу. Пока не остался крошечный по сравнению с исходным объёмом булыжник нетающего льда. Таять-то больше некуда. Если отпустить и это, что останется от него?

Патовая ситуация затянулась. Неуют нарастал. Наконец, стал нестерпимым, и Вальтер открыл глаза. Сначала не понял, что произошло. Он лежал на кровати в просторной деревянной горнице, сквозь открытое окошко проникали рассеянные листвой лучи солнца. Прозрачные занавески трепал лёгкий ветерок. Снаружи доносилось чириканье птиц. Пахло свежескошенной травой и нагретой землёй. Что за странную иллюзию наслала на него звезда?

Рядом с кроватью в кресле сидела относительно молодая, довольно красивая женщина с удивительно безмятежным лицом. Оба глаза закрывали бельма, но она всё же смотрела прямо на Вальтера и радушно улыбалась.

Мир в сознании перевернулся, становясь с головы на ноги. Это звезда была иллюзией, бредом. А сам Вальтер, видимо, всё это время лежал в эйнитской общине. Как он сюда попал?

Попытался приподняться на кровати. Но тело слишком ослабло. Сколько же он тут провёл? Женщина протянула руку, положила ему на грудь, и Вальтер рухнул обратно, а она сказала... нет, велела... или убедительно попросила?

— Лежи. Ты ещё не здоров.

Вот ещё! Кто не капитан, тот ему не указ. Надо было понять, что случилось. Вальтер дёрнулся, но невесомая рука придавила, словно гранитная плита, хотя от неё по груди растекалось тепло. Только оно не добавляло, а лишало сил. Да что за...

Сознание не выдержало нагрузки и снова погасло. Перед глазами сразу же возникла звезда, а ощущение «я» вернулось в нарезающую вокруг неё неторопливые бесконечные круги ледяную комету. И не было в космосе больше ничего. Эйнитская комната с эйнитской женщиной — лишь плод воображения.

Спустя ещё вечность, когда лёд снова нагрелся — но не растаял — дискомфорт от этого ощущения заставил Вальтера снова открыть глаза. И снова он оказался в той же комнате, рядом — та же женщина, только за окном — ранние сумерки и птичья трель. Тело словно каменное, губы пересохли...

— Воды, — просипел.

Слепая женщина тут же поднесла к его рту мокрую тряпку, словно только и ждала этой просьбы. Промокнула губы, потом легонько сжала ткань, выдавливая капли. Живительная влага оросила слизистую. И сознание снова выпало в космос. А там звезда выбросила протуберанец. Комета напряглась, но зря — не долетел. Только жаром обдал.

Скачки́ из реальности в реальность продолжались, постепенно увеличивая время нахождения в комнате. Там Вальтер узнал, что лежит второй месяц, был в коме, где застрял по непонятным для медиков причинам, в связи с чем капитан забрал его в эйнитскую общину. Женщину зовут Лита, она ухаживает конкретно за ним, видит только энергии и линии Эйи, и ему не о чем беспокоиться в плане покушений на свою свободу, о нерушимую скалу которой эйнитки разбивали свои ласковые волны уже не раз. Что не делало её мягкие ладони менее ласковыми, а порой даже нежными, или тихий грудной голос — менее чарующим. Но действительно без намерения очаровать.

В космосе же, куда Вальтер попадал каждый раз, закрывая глаза, особо ничего не менялось. И хотя Лита продолжала настаивать, что он ещё нездоров, пилот потихоньку разрабатывал мышцы, когда Литы не было рядом (хотя казалось, та жила в этом кресле, отлучаясь только чтобы принести ему бульона, воды или сходить в туалет).

Наконец, решив, что он теперь в состоянии пройти пару-тройку километров, Вальтер однажды попросил льда, за которым точно пришлось бы идти куда-то внутрь дома, а сам встал и двинулся к двери наружу. При этом у него возникло странное чувство, словно из груди выходит пуповина и соединяется с чем-то позади. Он решил, что сбросит эту пакость, как забытый страховочный фал на вылете из ангара, и ускорил шаг. Точнее попытался ускорить. Чёртова пуповина тормозила его.

Не успел Вальтер, обливаясь потом, пройти и половину пути по длинной террасе, опоясывавшей большой дом, где его палата занимала лишь шестую или даже восьмую часть, как позади послышался топот босых ног. Пуповина при этом ослабла. Вальтер обернулся и увидел Литу, спешащую к нему с выражением лица мамочки, потерявшей малолетнего ребёнка. Он нахмурился, забыв, что та не видит мимики.

Однако, эйнитка против ожидания не схватила его за руки и не потащила обратно, а остановилась в паре шагов напротив и спросила:

— Зачем ты так?

Сделав при этом такое движение рукой, словно дёрнула себя за торчащую из груди верёвку. То есть, это её пуповина?

— Я достаточно здоров. Дело дальше не движется. Мне надо идти.

Лита всё-таки взяла его за руку и молча приложила к своей «душе», а вторую положила на его грудину. Зрение поплыло и две реальности наложились. Вальтер понял, что эта женщина и была звездой.

— Отпусти, — попросил по-хорошему.

Лита уронила обе руки вдоль тела, но ладонь пилота почему-то не желала возвращаться к хозяину.

— Пусти! — с нажимом приказал он.

Точнее, попытался. Нажималка куда-то пропала. Странное ощущение, словно произносишь ртом слова, а связки не работают, и звука нет.

— Я больше не держу, — спокойно ответила Лита.

Вальтер разозлился и рванул руку на себя. Оторвал и упал, словно кукла, которой внезапно обрезали ниточки. Но не столкнулся с дощатым настилом, а снова полетел в пустой космос, удаляясь от звезды. Впрочем, та последовала за ним, но на вежливом расстоянии — так, чтобы не достала гравитация, только слабый свет.

Спустя вечность на пути возникла какая-то неодолимая преграда. Точнее, движение перестало производить перемещение. Словно свернулась клубком сама Пустота. И комета поняла, что вовсе не летела до этого никуда по своей воле, а падала всё глубже в небытие. Но кто-то её остановил. Надолго ли?

«Вернись, — сказала Пустота смутно знакомым голосом. Кто-то из старших эйниток? — Хватит бежать от себя. Твоя «масса причинности» возросла, но в тебе есть замороженная часть, как ребро жёсткости. Ты считаешь её стержнем своей личности, но на деле она не позволяет развернуться твоей мощи в полную силу. Туда, где контроль не только излишен, но губителен. Ты не сможешь очнуться окончательно, если не примешь себя целиком. Потому что мир тебя не выдержит. И ты сломаешься. Сожги стержень в пламени звезды. Откажись от себя, чтобы обрести себя целиком. Перестань бояться себя!»

Что за вздор? Он себя не боится. Он себя знает, и основа его личности в этом. Он сам — это всё, что у него есть. Если его не станет, то ничего не станет. Какой в этом смысл? Силой должен кто-то управлять.

Он хотел возразить, но у кометы нечем возражать. Оставалось только методично проанализировать услышанную речь.

Нет, бред какой-то. Сплошные логические противоречия. Впрочем, эйниты любят выражаться загадочно. Точнее, они делают это намеренно, чтобы отключить рассудок и обратиться к более глубинным слоям сознания. Но этот текст звучит просто тарабарщиной.

Хэд, почему он так безволен в этом пространстве? Вальтер ощущал себя потерявшей управление, обесточенной, мёртвой шлюпкой, оказавшейся на милости космических сил. Хотя... в действительности ведь наверняка именно это с его шлюпкой и случилось. Так может быть, обе версии реальности, которые он переживал в последнее время — галлюцинации повреждённого мозга?

А что? Это отлично объясняло бы его беспомощность. Если бы звезда не приблизилась робко в ответ на эту мысль, послав ему воздушный поцелуй красивым протуберанцем. Но замерла ровно так, чтобы он оказался в точке Лагранжа между ней и Пустотой.

Красивая всё-таки звезда. Все звёзды красивые. И страшные. Бесконечно переваривают плазму, увлечённые этим процессом. И нет им дела до образующихся вокруг планет, зарождающейся там благодаря отходам их деятельности жизни, людей-однодневок... Или есть?

Ещё один протуберанец.

И голос капитана: «Дерен, отдай шлюпку на луч!»

Пилот дёрнулся, но шлюпка-то потеряла ход. Он не мог выполнить приказ. Приказ родного капитана. Который дважды умирал и всё равно вернулся. Но не потерял себя, даже будучи собранным из кусочков чужой памяти и вражеских технологий. Капитана, который любил, был любим и потерял своё солнце. Но заботливо держал целый крейсер в ладонях против всех мыслимых и немыслимых зол...

В любом случае, если ситуация патовая, кто-то должен сдвинуть её с мёртвой точки. И других кандидатов нет. Все ждут решения инертного объекта. Оставаться дальше в пустоте без движения невыносимо. Варианта всего два: замёрзнуть навеки и уйти в небытие или сгореть в пламени звезды с надеждой на возрождение.

Откуда-то всплыла чья-то цитата: «Что отдал — то твоё, что утаил, то потерял». Была не была! Раз звезда слышит его мысли и обладает подвижностью... Забирай эту шлюпку, забирай этот лёд, забирай остатки меня.

Светило приблизилось деликатно — едва достаточно, чтобы захватить ледяную комету по имени Вальтер Дерен в свой гравитационный оборот. И комета эта медленно, круг за кругом падала на солнце, смирившись с тем, что от её ядра не останется ничего. Она отпускала лёд, который испарялся бережно, капля за каплей, вскрывая последнее затаённое и непрожитое, остро болезненное, как иссохшее дно соляного озера для стоптанных до мяса ног, только в сердце...

Вайшуг.

Изабелла.

Два конца одной палки: любовь и смерть. Губительная страсть и спасительное бесстрастие. Уравновесившие друг друга. Как протез компенсирует утерянный орган. Сохраняет функциональность. Но не проводит пульсации жизни. Лишь отягощает мёртвым грузом, не несущим более никакого смысла. Смысл был до, после и мимо: Агжей, Рэм, Сайко и ещё целый мир.

Пустота права — это не он, не Вальтер Дерен, не его стрежень. Никакого стержня вообще не нужно — достаточно зерна воли. Остальное — в топку!

Комета сдалась. Всё пожрал вечный термоядерный огонь. До последней невыплаканной льдинки. А под ними оказалась сверх-новая. Полыхнула своим, знакомым жаром. Только градус на порядок поднялся.

Вальтер очнулся от собственного крика. Щёки были мокрыми. На лоб легла ласковая тёплая ладонь и заставила выгнувшееся в судороге тело обмякнуть и шлёпнуться на кровать. Лита.

— Что ты со мной делаешь? — прохрипел он.

— Я тебя люблю, — ответила она.

И это прозвучало не признанием, а успокоительным объяснением процедуры врачом пациенту.

Кажется, по щекам ещё катились остатки ледяной кометы, но Вальтер был настолько измучен, что не смог даже обеспокоиться заявлением сиделки — тут же уснул. На этот раз нормальным человеческим сном.

На другой день Лита явилась весёлой, словно на дворе праздник. Даже напевала себе что-то под нос, устраивая ему завтрак. Вальтер заглянул в Паутину: что за сети вокруг него вьют? Но увидел лишь две параллельные ниточки, сияющие золотом. Впритирку. Его — пока послабей и мерцает, а её — как направляющий трос рядом.

Придётся словами. Не хотелось, конечно, портить доброй сиделке настроение, но и задвигать двусмысленные фразы в тёмные углы не годилось.

— Что ты вчера имела ввиду?

— Когда именно?

— Ну, когда я спросил, что ты со мной делаешь.

— А, ну я же сказала — люблю тебя, — нимало не смущаясь ответила женщина.

Похоже, Литу ещё и веселило, что сам Вальтер постеснялся повторить её слова.

— Ты можешь объяснить, что это значит?

— А разве тут нужны объяснения?

— Да. Мне нужны. Насколько я понял, меня сюда привезли бесчувственным бревном. Ты меня не знаешь. Как ты могла меня полюбить?

— Я пообщалась с твоей душой.

Вальтер поморщился — голова заболела от необходимости вытягивать осмысленный ответ клещами. Лита вдруг засмеялась и сжалилась над ним:

— Ты хочешь знать, обязан ли мне чем-то за это? Жду ли я от тебя чего-то в ответ? Мог бы так и спросить. Мой ответ — нет. Расслабься и позволь ещё немного себя полюбить. Пожалуйста. Ладно?

И что тут ответишь? Женщин вообще понять порой сложно. А эйниток, кажется, невозможно. Но у него сейчас не то чтобы имелся особый выбор. Даже плечами пожать невмоготу.

Этот короткий разговор Вальтера так утомил, что, поев, он снова уснул. Лёгкий обед ему принесла уже другая эйнитка, которая после заставила его делать реабилитационные упражнения.

Лита вернулась только под вечер, с ужином. От неё шло мягкое тепло — ну точно как от той звезды. На определённом расстоянии. И никакой гравитации.

— Как ты это делаешь? — поев, спросил Вальтер.

— Что именно? — снова переспросила Лита. — Можешь выражаться прямее?

— Просто отдавать, ничего не требуя взамен?

— А разве ты так никогда не делал? Как же твои воспитанники?

— Это другое.

— Да почему же другое? У тебя есть — ты отдаёшь. Я тебе ещё и благодарна, что принял. Вон на поправку идёшь. Знаешь, как мне приятно?

— Ну, я скорее...испытываю облегчение, если они что-то усваивают. Целее будут.

— Но ты же за них рад? Это то же самое. Только по-женски.

— И что, совсем-совсем, вот ни капельки не хочется взаимности? Если честно.

Лита посерьёзнела.

— Это мой урок. Видишь, мне глаза лечить не стали. Именно для того, чтобы я не надеялась, а научилась получать радость только от отдачи.

— Выходит, я для тебя — что-то вроде тренажёра?

Женщина снова залилась смехом:

— Нет, что ты. Ты далеко не первый. Просто когда я справилась с уроком, дар у меня такой обнаружился — исцелять любовью. Души исцелять.Вообще, всякая любовь исцеляет, но я, — она усмехнулась, — специалист по особенным случаям. По тем, чью судьбу нельзя связывать. Но я и получаю не меньше, чем пациент, проводя этот поток.

— Я правильно понял — это нечто безличное?

— Если бы! — на этот раз усмешка вышла с горчинкой.

— То есть... ты каждый раз... влюбляешься в «пациента»... и потом вынуждена его отпускать?

— Это... — впервые заколебалась Лита, и Вальтер вдруг ощутил, как задрожала связующая их пуповина. — Легче, чем кажется. Особенно, если изначально не вцепляться. Скоро сам всё увидишь.

Она внезапно засобиралась. Пуповина напряглась, но с каждым выдохом женщины натяжение ослабевало. Вальтер остановил её, ухватив за запястье. Лита замерла — и внешне, и внутренне.

— Научи меня, — хотел попросить, но получилось так требовательно...

Лита тут же уселась на место, успокоившись —пуповина не дала бы соврать — и спросила:

— Ты же умеешь создавать «солнышко» и гонять его по телу? Сможешь при мне?

Вальтер кивнул и прикрыл глаза. Лита невесомо положила руку ему на запястье.

Как ни странно, эта незнакомая в общем-то женщина его совсем не смущала. Хотя, чего уж стесняться после того, как она спалила дотла все его самые сокровенные боли, которые он спрятал даже сам от себя?

После длительного перерыва на сосредоточение ушло больше времени, чем обычно, но вскоре золотистый шарик света загорелся у него в центре груди. Ярче, чем раньше, и как будто плотнее. Озвучивать не потребовалось — Лита сразу сказала:

— Хорошо. А теперь можешь подарить его мне?

Она протянула в воздух вторую ладонь. Вальтер выгрузил на неё своё «солнышко». Лита прижала его к «душе» и расплылась в улыбке:

— Какое тяжёлое! И горячее! Ты такой хороший. Спасибо. Возьми моё.

Вальтер принял от неё большой оранжевый шарик и проделал похожую «операцию». Никогда не совал в себя чужую энергию, но раз так надо... Прислушался к ощущениям: дарёная энергия прокрутилась несколько раз в «духовном сердце» и растворилась в нём, оставляя медовое тёплое послевкусие.

Внезапно захотелось улыбнуться. Он так и сделал.

— Вот видишь, как просто? — сказала Лита. — Подарил и отпустил. Ну всё, мне пора. За тобой теперь ночью присмотр не нужен. Так что спокойных снов.

И только когда она ушла, Вальтер почувствовал, что пуповины больше нет.

На следующее утро кормила его уже другая эйнитка. Не явилась Лита ни к обеду, ни к ужину. На третий день он спросил о своей «путеводной звезде», и услышал в ответ:

— Лита выполнила свою задачу. Она тебе больше не нужна.

Золотой страховочный трос немного отошёл, но по-прежнему бежал рядом с его нитью, переставшей мерцать. Поэтому объяснений Вальтер требовать не стал. Забавно всё-таки, как опустела для него Паутина после пары месяцев выпадения из действительности. Или это из-за того, что он в эйнитской общине?

Мысль о Лите, однако, продолжала посещать ничем не занятую голову с назойливостью мухи. Например о том, как она говорила, что думала и чувствовала, напрямик, без нужды вычитывать это в лице... Для женщины — редкость.

Чтобы отвлечься Вальтер налёг на упражнения для восстановления мышечного тонуса. Подход — отдых — повтор. Чем быстрее он вернётся в строй, тем лучше.

Да и «солнышком» телу помочь не помешает. Всё-таки жар его изменился, стал жёстче. Но сейчас это воспринималось, как благо. Как более острое лезвие, быстрее и чётче отсекающее зёрна от плевел.

На следующее утро Вальтер первым делом невольно проверил Паутину и увидел, что страховочный трос начал отдаляться. А его собственная нить крепла, наливаясь светом. И в целом всё выглядело логично. Но внезапно возникло раздражение тем, что за него всё решил кто-то другой. Да и обоснование, переданное через третьих лиц, какое-то невнятное. Он настойчиво попросил о встрече с Литой.

Женщина явилась немного потухшей и притихшей. Присела на краешек стула.

— О чём ты хотел поговорить?

— Почему ты пропала?

— Разве тебе не сказали?

— Сказали, что ты мне больше не нужна. Но разве это определяю не я? Я мог бы ещё многому у тебя научиться.

— Нет, — слово упало, как камень на сердце. — В том-то и дело, что ты должен научиться этому без меня. Понимаешь?

Она наконец-то подняла глаза. И для его восприятия бельма вдруг растаяли, исчезли. Он смотрел мимо них, в душу. Там плескалось серое море. Не так, чтобы совсем безмятежное, но вполне осеннее, без капли тепла.

— Значит, ты уже отпустила? Так быстро?

Под поверхностью волн сверкнула вспышка. Огромная, золотая. Словно чудо-юдо-рыба-кит, проглотившая солнце. Но на поверхности не показалась.

Лита отвела взгляд, сделала несколько медленных вздохов и снова обратила на Вальтера своё море — уже не такое холодное и более спокойное.

— Ты. Боялся. Силы. Собственных. Чувств, — медленно проговорила она. — Боялся потерять то, чего страстно возжелал. И пока ты будешь бояться и страстно желать, тебе нельзя этого иметь. А излечиться можно лишь одним способом — позволяя и отпуская. Позволяя страсть и отпуская её.

Последние слова она произносила в такт дыханию, сопровождая демонстрацию схематическим движением рук: нарастающая волна и опадающая. Хотя Вальтер подстроился сразу и так.

Позволяя...

Он ухватил её за запястье и с неожиданным жаром спросил:

— Так почему не позволить сейчас? Ты же ещё не отпустила? Я вижу!

Лита накрыла его руку своей, на этот раз прохладной, сжала совсем легонько, но от этого пальцы сами ослабили захват. Потом снова посмотрела в глаза. Там было уже не море, а небо. Из-за тучек на минуту показалось далёкое зимнее солнце и она с улыбкой сказала:

— Я — плохой вариант. Потому что ты считаешь, что обязан мне жизнью. Слишком легко принять за любовь благодарность, жалость, тоску по теплу и ещё кучу разных вещей, которые толкают людей на близость с теми, кто лишь покажется им близким. А потом разочарование разъедает сердца. Тебе так нельзя — разрушишь не только себя, но и других.

И потом, у меня «солнышко» первого класса светимости, сверхгигант. На него многие залипают. Гравитация знаешь ли. Многим хочется бесконечной любви. Но у каждого есть своя масса. И когда они сильно не совпадают, меньшую звезду может просто размазать. Что уж говорить о планетах и спутниках?

Кстати, именно так я заработала свой урок. И именно поэтому даже не помышляю о взаимности, как бы мне ни хотелось. Ты должен знать по своей линии, что значит бремя более сильного. Вот и здесь примерно так же.

Не скрою, тебя отпустить мне труднее, чем прочих. Потому что ты обладаешь не только удивительной чистотой и ясностью, но и потенциалом, который мог бы не расплющиться от моей массы и не расплющить меня. А это... — её голос дрогнул, — равный союз. Мой Священный Грааль.

Но... тебе предстоит ещё долгий путь, прежде чем ты освоишь этот потенциал. Примешь как свою фактическую власть над реальностью, так и богатство чувств. Всё то, что, будучи подавляемо, било по твоим товарищам тяжёлой волной. И чтобы пройти этот путь правильно, тебе сейчас особенно не рекомендуется никуда залипать. Чувствовать — да, цепляться — нет. Ты прослушал ту часть, где «нельзя иметь».

Развитие чувств в чём-то подобно «пути дервиша», где ты должен пуститься в паломничество, полное аскез и добродетелей, чтобы обрести свободу от страстей. Чтобы не подавлять их из страха, что они будут тобой управлять, а научиться управлять ими самому. Так же, как ты сейчас управляешь шлюпкой. И только после этого ты сможешь органично встроить их в свою жизнь. А не зажать до полной деревянности — и пусть те, кто попал комете под хвост, пеняют на себя.

Вальтер и не заметил, когда зимнее солнышко снова скрылось за тучами. Речь отрезвила его, как холодный туман. Звучало логично: любое владение собой — мастерство, достигаемое упорным трудом. Только почему он раньше не переносил этого на эмоции? Признавал лишь один способ справляться с ними — гасить. Впрочем, ответ очевиден — его так учили.

Вальтер аккуратно забрал свою руку и постарался так же, как Лита, не закрыться полностью, но и не нависать. Равновесие. Равенство. Да. Звучит правильно.

— Я понял. Спасибо тебе за урок, Лита. И вообще, за всё.

И всё же, когда она ушла, он мысленно заорал. Полегчало. Правда, дежурная эйнитка заглянула из коридора с весьма скептическим выражением лица:

— Всё в порядке? У меня люстра над головой закачалась.

— Да. Простите, — Вальтер склонил голову, винясь. — Больше не повторится.

Позволишь себе на его месте, как же! Хотя... Лита права. Не разбегался ли народ на крейсере с его пути, когда он был «не в настроении» и не означало ли это «не настроение» подавленного раздражения, злости?

Вот, когда капитан злится, это сразу чувствуют все. Но он умеет сдерживаться, чтобы не передавить ненароком ташипов... Сдерживаться иначе, чем сам Вальтер, как он теперь понимал. И быстро остывает, сознательно выпустив пар.

А первый пилот, помнится, неделями ходил по кораблю, как грозовая туча с молнией наготове. Пока ему не втюхали Рэмку. Нашли, куда отвести дурную силушку. Ой, молодцы! Как только этот ташип к нему притерпелся? Хотя Рэмка добрее. Да и капитан тоже, раз сносил его закидоны и даже помог их сгладить. А Вальтер не давал спуска ни себе, ни другим.

И как бы он тогда поступил с «дамой сердца» на длинной дистанции? Да разве с ним возможно было бы жить? Нет, Лита права. Позволять всё же надо. Просто учесть «поправку на солнечный ветер». Но не иметь, а отпускать. Позволять и отпускать. Вдох — выдох. И спать.

Наблюдать, как страховочный трос в паутине отдаляется, всё же немного напрягало. Инстинктивно хотелось его удержать. Не потому, что Вальтер боялся положиться только на себя — его нить тоже крепла и наливалась светом. Да и остальной мир начинал смутно прорисовываться.

Нет, было здесь что-то другое. Как будто впервые отведал... да любой силы. От полётов до способности владеть собой и окружением. И внезапно без этих ощущений жизнь кажется неполной. Но бросаться в омут с головой и правда неразумно. А разумно сначала научиться плавать.

Через две недели, когда Вальтера Дерена сочли здоровым в том смысле, ради которого пилота отправили к эйнитам, и достаточно крепким для путешествия в космос, его мягко выжали домой, на крейсер. Перед отлётом он снова попросил о встрече с Литой. Возник у него ещё один вопрос, на этот раз не о себе:

— Скажи, если ты овладела искусством позволять и отпускать, почему до сих пор не вылечила глаза и не нашла себе пару? Да и глаза не помеха с таким сердцем.

Лита вздохнула и опустилась на лавочку в беседке, где им позволили встретиться. Выглядела женщина теперь гораздо спокойней и медлительней — ушёл из движений и осанки какой-то нерв.

— Я же говорила про звёздную массу...

— Помню. Но тебе самой не кажется, что это отговорки? Что ты слишком привыкла позволять и отпускать? И теперь боишься удержать?

Лита передёрнула плечами и опустила голову, словно в лёгком поклоне:

— Возможно. Я над этим подумаю. Спасибо, Вальтер.

Кажется, она впервые назвала его по имени. Сердце при этом сладко вздрогнуло. Всё же не так это легко — отпускать. Но лиха беда начало. Уже ведь почти получилось. Главное, не бросать попытки. Выдох. Вдох. Спонтанный порыв — поцеловать руку. Щёки обожгло краской — как юнец какой-то, неожиданно. Хорошо, что она незрячая! А впрочем... Выдох. Я сказал, выдох!

— Прощай, Лита.

— Прощай.

Виона

Рядом с кроватью в кресле сидела не очень молодая, но очень красивая женщина с удивительно безмятежным лицом. Она смотрела прямо на Вальтера и сияла улыбкой.

— Лежи. Ты пока не здоров.

— Воды, — просипел.

Женщина тут же поднесла к его рту мокрую тряпку, словно только и ждала этой просьбы. Промокнула губы, потом легонько сжала ткань, выдавливая капли. Живительная влага оросила слизистую. И сознание снова выпало в космос. А там звезда выбросила протуберанец. Комета напряглась, но зря — не долетел. Только жаром обдал.

Скачки́ из реальности в реальность продолжались, постепенно увеличивая время нахождения в комнате. Там Вальтер узнал, что лежит второй месяц, был в коме, где застрял по непонятным для медиков причинам, в связи с чем капитан отправил его в эйнитскую общину. Женщину зовут Виона, она его личная сиделка. С ласковыми мягкими ладонями и тихим чарующим голосом, который отдавался где-то в позвоночнике. Вальтеру это не нравилось — он помнил о периодических попытках эйниток растопить его сердце и глубоко недоумевал по поводу таких посягательств на чужую душу. Правда, обычно они скатывались с него, как с гуся вода, а сейчас защититься полностью не удавалось. Наверное, потерял хватку за время болезни, но пользоваться чужой слабостью... как-то низко. Хотя эйнитки, наверняка, считают, что творят добро, эпитэ а матэ.

В космосе, куда Вальтер попадал каждый раз, закрывая глаза, особо ничего не менялось. И хотя Виона продолжала настаивать, что он ещё нездоров, пилот потихоньку разрабатывал мышцы, когда сиделки не было рядом (хотя казалось, та жила в этом кресле, отлучаясь только чтобы принести ему бульона, воды или сходить в туалет).

Наконец, решив, что теперь в состоянии пройти пару-тройку километров, Вальтер однажды попросил льда, за которым пришлось бы идти куда-то внутрь дома, а сам встал и двинулся к двери наружу.

Тело сопротивлялось, словно его привязали невидимыми путами — то ли к кровати, то ли к сиделке. Но Вальтер решил, что сбросит эту пакость, как забытый страховочный фал на вылете из ангара. Хотя больше было похоже, что он пытается шлюпкой перетянуть на другой курс крейсер, идущий на маршевых. Ничего, и не таких подвигали! Правда, при помощи расчёта и точечных воздействий, а не грубой силы. Тут же физика процесса была непонятна. Оставалось лишь упрямо идти вперёд на чистой воле, которая не раз выручала Вальтера там, где физика не справлялась.

Не успел он, обливаясь потом, пройти и половину пути по длинной террасе, опоясывавшей большой дом, где его палата занимала лишь шестую или даже восьмую часть, как позади послышался топот босых ног. Натяжение «фала» при этом ослабло. Вальтер обернулся и увидел Виону, спешащую к нему, сверкая глазами сердито, но не по-настоящему зло: так могла бы гневаться мамочка на непослушного, но любимого ребёнка. Значит, якорь — всё же сиделкин.

Он нахмурился, уставившись на неё взглядом, который мог бы остановить и Линнервальда. Однако, эйнитка протаранила все заборы, даже не заметив. Остановилась в паре шагов и спросила:

— Куда ты, чучело? — так ласково пеняют неразумному котёнку.

Ледяное недоумение на лице Вальтера не оказало на Виону никакого видимого воздействия. Пришлось словами:

— Я достаточно здоров. Дело дальше не движется. Мне надо идти.

Виона бесцеремонно взяла его за руку и молча приложила к своей «душе», а вторую положила на его грудину. Зрение поплыло и две реальности наложились. Вальтер понял, что эта женщина и была звездой.

— Отпусти, — попросил по-хорошему.

Виона уронила обе руки вдоль тела, но ладонь пилота почему-то не желала возвращаться к хозяину.

— Пусти! — с нажимом приказал он.

— Я больше не держу, — спокойно ответила Виона.

«Вернись, — сказала Пустота смутно знакомым голосом. Кто-то из старших эйниток? — Хватит бежать от силы. Твоя «масса причинности» возросла, но в тебе есть замороженная часть. Ты считаешь её своим стержнем, а на деле этозапутавшаяся стропа. Она не даёт тебе развернуться и принять гармоничную форму. А ты знаешь, что бывает при потере космическим объектом симметричности. Ты не сможешь очнуться окончательно, если не примешь себя целиком. Потому что мир тебя не выдержит. И ты сломаешься. Откажись отсебя старого, чтобы обрести себя нового. Перестань бояться себя!»

Что за вздор? Он себя не боится. Он себя знает. Знает, чего хочет, а чего нет. И вправе выбирать.Основа его личности в этом. Он сам — это всё, что у него есть. Если его не станет, то ничего не станет. Какой в этом смысл? Силой должен кто-то управлять.

Он хотел возразить, но у кометы нечем возражать. Оставалось только попытаться понятьуслышанную речь.

А что? Это отлично объясняло бы его беспомощность. Если бы не своевольная звезда. Она робко приблизилась в ответ на эту мысль, послав ему воздушный поцелуй ярким протуберанцем. Но замерла ровно так, чтобы он оказался в точке Лагранжа между ней и Пустотой.

Красивая всё-таки звезда. Все звёзды красивые издалека. И страшные вблизи. Своей мощью. Бесконечно переваривают плазму, увлечённые этим процессом. И нет им дела до образующихся вокруг планет, зарождающейся там благодаря отходам их деятельности жизни, людей-однодневок... Или есть?

Ещё один протуберанец.

И голос капитана: «Дерен, отдай шлюпку на луч!»

Откуда-то всплыла чья-то цитата: «Что отдал — то твоё, что утаил — то потерял». Была не была! Раз звезда слышит его мысли и обладает подвижностью... Забирай эту шлюпку, забирай этот лёд, забирай остатки меня.

Вайшуг.

Изабелла.

Комета сдалась. Всё пожрал вечный термоядерный огонь. До последней невыплаканной льдинки. И не осталось бы ничего, если бы звезда не шепнула: «Гори!» И тогда из зёрнышка воли взорвалась сверх-новая. Полыхнула своим, знакомым жаром. Только градус на порядок поднялся.

Вальтер очнулся от собственного крика. Щёки были мокрыми. На лоб легла тёплая ладонь, и выгнувшееся в судороге тело обмякло, шлёпнулось на кровать. Виона.

— Что ты со мной делаешь? — прохрипел он.

— Уже ничего, — ответила она. — Всё позади. Ты молодец отдыхай.

И ласково погладила его по волосам. Странное, чуждое обращение. Маленький он что ли? Впрочем сейчас от этого почему-то полегчало.

Кажется, по щекам ещё катились остатки ледяной кометы, но Вальтер был настолько измучен, что не смог даже утереться — тут же уснул. На этот раз нормальным человеческим сном.

На другой день, проснувшись, он понял, что до этого приходил в себя не полностью. Очевидно, этим объяснялась невозможность воздействовать психически. Но возвращение ментальной силы, пусть пока и слегка «занемевшей» было хорошей новостью. А плохой — то, что теперь он с болезненной ясностью осознал, насколько же Виона была соблазнительна: не так, как Изабелла, конечно, но похожие формы, бьющие сразу в подкорку, мимо разума.

Кровь забурлила, совсем как тогда. Только не было ни меддиагноста на руке, ни афродизиака в крови. Голое тело против чистого разума. И подсознание пошло коркой в ужасе от былой и снова грозившей потери себя. Ситуации, когда выбора нет. Когда от кого-то другого зависит, жить тебе или умирать. Не по их воле, а по собственной...

Виона тем временем хлопотала вокруг него, подтыкая слюнявчик для завтрака, и делала вид, что ничего не замечает, весёлая, как на празднике. Даже напевала себе что-то под нос. Задевала руками его тело без всякого стеснения, посылая жгучие протуберанцы по венам. А он ничего не мог поделать, даже отстраниться. Сил едва хватало подтянуться на подушке, опёршись на руки. Видимо, недавняя попытка сбежать случилась не вполне наяву. Оставались опять лишь слова:

— Можно мне другую сиделку? — сказал глухо.

— Нельзя, — Виону этот вопрос развеселил ещё больше. — Терпи, пилот, капитаном будешь. Ам! — она поднесла к его рту ложку с бульоном.

Такое обращение, как с ребёнком, выбешивало донельзя. Но тяжёлый взгляд истника проходил сквозь эйнитку, как вода сквозь сито. Она держала ложку у его рта, а он упрямо сжимал губы. Наконец подняла взгляд ему в глаза — и такое там плескалось ласковое море в золотистых лучах заката, что челюсти сами разжались. Утонул котёнок.

Впрочем, напившись бульона, Вальтер решил, что на этот раз не поддастся. Тем более на такую явную провокацию. Он вправе выбирать! И выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет.

Универсальное правило — когда тонешь, нужно просто расслабиться, и тело всплывёт само. Он закрыл глаза, чтобы не видеть раздражителя, и ушёл в медитацию, потушившую пожар в крови. Да так и уснул — всё-таки тело не готово было к подобным переживаниям. К счастью, Виона, притихнув, оставила его в покое.

Проснулся три с половиной часа спустя. Один, если не считать пичуг за окном. Судя по свету, солнце стояло в зените. Разобрался с тем, что кровать только казалась первобытной, а на деле была оборудована и поилкой, и отводом отходов.

Ну что ж, самое время начать реабилитацию. Чтобы поскорее вырваться из этой золотой клетки. Пока хватит и последовательных сокращений разных групп мышц. Да, путь предстоит длинный, но дорогу осилит идущий.

Закончив подход, Вальтер заглянул в Паутину: что за сети вокруг него вьют? Но увидел лишь две параллельные ниточки, сияющие золотом. Впритирку. Его — пока послабей и мерцает, а её — как направляющий трос рядом. Забавно, как опустела для него ханер камат после пары месяцев выпадения из действительности. Или это из-за того, что он в эйнитской общине?

Когда Виона принесла обед в виде другого бульона, Вальтер с разбега, не глядя не женщину, взял быка за рога:

— Чего вы добиваетесь? — он кивнул в потолок, давая понять, что имеет ввиду всю общину.

— Чтобы ты встал на ноги, — спокойно ответила Виона, ставя поднос с миской на прикроватную тумбочку.

Вплыла в его поле зрения со слюнявчиком, снова вызывая бурю в крови, и окно чистого разума закончилось.

Вальтер попытался перевести возбуждение в злость:

— Это насилие над личностью.

— Кто бы говорил, — фыркнула в ответ Виона и протянула слюнявчик к его шее.

— У истников честная атака волей на волю, — Вальтер упрямо отвернул голову. — А это исподтишка.

— Ой, не смеши. Кто тебя атакует? — Виона развернула руки ладонями вверх, демонстративно выжидая: — Может, перестанешь ребячиться и дашь себя обслужить?

Внезапно раздражение спало. В самом деле, можно подумать, он боится. Да ещё и неблагодарность проявляет. Вальтер расслабился и позволил сиделке делать своё дело. Прислушался к ней изнутри, но не нашёл ничего, кроме... радости? И... её тоже к нему влекло. Но это влечение проходило насквозь, не вызывая никаких позывов к действию. Интересно... Может ли мужчина так научиться? А главное, нужно ли это? Некоторые инстинкты перепрошивать... неполезно для жизни.

— Как вы это делаете? — спросил он, доев. И уточнил: — Бьёте прямо по телу мимо разума?

— Биологический резонанс, — ответила Виона, с нескрываемым удовольствием утирая ему губы салфеткой. — Есть участки генетического кода, отвечающие за репродуктивную совместимость. Своего рода голос возможных потомков. Он действует на базовом уровне — мимо сознания и даже подсознания.

Резонанс — значит, действие взаимное. Что соответствует наблюдениям. То есть, с обвинением в атаке он всё-таки несправедлив. Виона подставляется так же, как он.

— Как же ты тогда сопротивляешься? — сказал, и тут же понял.

— Я не сопротивляюсь, — улыбнулась Виона, подтверждая догадку. — Просто отделяю эту тягу от себя. Ты тоже сможешь, если перестанешь бояться её. Дыши, ты же умеешь.

Она встала и сняла с него слюнявчик. Огладила по щеке огнём напоследок. Вальтер готов был возмутиться очередной провокации, но вдруг осознал, что щетины нет. Значит, Виона и тут его обхаживала? Впрочем, спросил о другом:

— Но зачем? Зачем вы это сделали?

— Чтобы подстегнуть твою волю к жизни, — пожала плечами, собирая поднос. Вальтер фыркнул. Уточнила: — К полнокровной жизни.

— С каких пор кто-то кроме меня может решить, как мне правильно проживать свою жизнь?

— С тех самых, как ты застрял в коме, — сказано просто, но упало хлёстко, и возразить нечего...

Виона вышла из поля зрения Вальтера, и он не стал поворачивать голову. На него вдруг снова навалилась усталость. Такая, что даже пожар толком погасить не успел — так уснул. К счастью, во сне от головешек ничего не загорелось.

На этот раз проспал два часа и успел сделать три физиотерапевтических подхода, прежде чем Виона пришла его кормить. На ужин был снова бульон, теперь овощной.

В попытке решить, как отнестись к «голосу возможных потомков», Вальтер понял, что ему не хватает опыта в этой сфере жизни. То есть, он знал всё о гормонах, вызываемых ими эмоциях, манипуляциях в отношениях, и именно поэтому не желал макаться в подобную муть. Хватало других задач, которые он мог квалифицированно решать.

Но выходит, что ощутив такой вот «базовый» уровень влечения, просто ухнул в него с головой, готовый положить всего себя к ногам назначенной в один миг под влиянием инстинктов возлюбленной, и чуть не отдал свою жизнь вайшугу, поняв, что теряет избранницу, которую толком даже не знал. Тогда, да и вообще в любви, это казалось единственно правильным: любить — так любить.. Сейчас же, в свете новой информации предстало юношеским максимализмом и наивностью. Но и попытка раздробить себя на части, которые борются между собой, выглядела однозначным путём ко внутреннему конфликту. Хотя не это ли он и сделал ранее, заткнув полученную пробоину чужим беспощадным безразличием? Вместо того, чтобы старательно разобраться, что к ней привело, и надёжно залатать.

Правда, получать соответствующий опыт вовсе не захотелось, но можно было хотя бы расспросить ту, кто явно больше разбирался в вопросе. Благо никаких задних мыслей за весь день он на её лице так и не вычитал. А смотрел он очень внимательно, изо всех сил стараясь не замечать больше ничего.

Казалось, женщина живёт тем, что делает в данный момент, причём с огромным наслаждением, словно в последний раз. Он никак не мог определить её возраст: то ли чуть старше него, то ли в несколько раз. Как и состояние ума: то ли врождённое простодушие, то ли мудрость старшего, переболевшего всеми обычными глупостями. Эмоциональный профиль лет на двадцать пять, а владение собой — на все сто двадцать пять. Впрочем, это не так уж существенно.

— Ты сама меня выбрала или был какой-то генетический тест?

— Генетика — лишь объяснение, подпорка для разума. С точки зрения линий Эйи, это работает не так.

— А как?

— Когдаваш капитан пригрозил, чтобы на этот раз тебя не теребили с женитьбой, все сразу подумали обо мне. Потому что я тоже упорно отказываюсь замуж.

— Не хочешь себя ни с кем связывать? Нетипично для последовательниц Тёмной Матери.

— Хочу. Пытаюсь. Но не связывается.

— Почему?

— Не знаю. Всё не то. Сначала красиво, потом скучно.

— Ты поэтому научилась не поддаваться влечению? Чтобы не разочаровываться?

— Нет, — прозвучало внезапно сухо.

— А почему?

— Потому что гравитация, — теперь сердито.

— В смысле?

Вместо ответа Виона снова приложила его руку к своей грудине, а свою — к его. И они оказались двумя светилами в космосе. Кружили друг вокруг друга на приличном расстоянии, как и положено двойным звёздам. Она — большой золотистый гигант, он — более плотный и яркий сверхгигант диаметром поменьше. Виона-звезда качнулась к нему и притяжение опасно увеличилось. Вальтер отшатнулся и очнулся — сиделка разняла руки, вспыхнувшие запоздалым огнём.

— И что? — не совсем понял он. Честь по чести, разум был слегка подзагружен гашением примитивных инстинктов, чтобы не захлестнули с головой, как в прошлый раз.

— А то, что всякие планетарные объекты и даже светила с массой поменьше твоей попросту разрывает приливными силами, как только они пытаются сблизиться. А они всегда пытаются.

— Почему?

— Вот ты злишься, что я к тебе, как к ребёнку, а сам только и почемучкаешь, — внезапно улыбнулась Виона.

— Считай, что в этом отношении мне пять лет, — невозмутимо парировал Вальтер. — Я хочу разобраться. Там, в пустоте, мне сказали...

— Я знаю, что тебе сказали. Для того я здесь и сижу, чтобы освещать твою слепую зону.

— Тогда объясни, чтобы я сам увидел.

— Разумом ты не поймёшь. Надо показывать. Там.

Вальтер протянул свою ладонь к её «душе». Всего на палец выше умопомрачительных форм. Как в воду прыгнул. Но пилоту не привыкать преодолевать новые рубежи, которые всегда охраняет страх. Сдюжил, не потерял контроль, даже рука не дрогнула, хотя сердце заколотилось как бешеное. Был бы меддиагност — опять бы сгорел.

Виона восстановила контакт, и они опять стали звёздами в космосе. Интересно, как она это делала? Какая-то совершенно «дикая» техника.

По её руке потекло в его сторону звёздное вещество. Чужая, но очень приятная энергия с оттенками мёда и ийлана во вкусе. Вальтер ответил взаимностью. Ну а как иначе?

Между звёзд образовались два рукава. И этот обмен постепенно становился всё интенсивней и всё вкуснее. Даже насущнее. Казался питающим потоком самой жизни, необходимым сейчас, как воздух.

Внезапно прозвучало: «Стой! Оглядись». И Вальтер с удивлением понял, что расстояние между ними незаметно сократилось вдвое.

Космос тут же пропал, уступая место деревянной комнате. Виона обеими руками отняла его ладонь от себя и аккуратно сложила на постель. Что-то внутри взвыло, как зверь: «Верни!»

Комната качнулась навстречу. Вся, кроме эйнитки. Это было неправильно. Настолько неправильно, что комната закружилась.

Виона положила ему на лоб прохладную ладонь и остановила вращение. Веки внезапно начали нещадно слипаться.

— Отдыхай, — она ещё и в лобик его поцеловала. Ну не издевательство ли?

Эта мысль утонула в черноте беспробудного сна. В космической черноте пустоты. Вальтер метался по ней в поисках Вионы-звезды, но нигде не находил её. Потом понял, что бегает по кругу в клубке Той Самой Пустоты и остановился. Вспомнил себя. Повис и начал дышать, как нормальное одиночное светило.

На второй день в меню появилось жидкое пюре из каких-то местных бататов с печёночным паштетом. Очень вовремя. Вальтера внезапно одолел такой голод, что даже биологический резонанс затерялся где-то на его фоне. Разумеется, утолить его такой пищей надеяться и не стоило, но твёрдую после долгого перерыва пока было нельзя.

Только завидев дно, Вальтер понял, что орудует ложкой сам. Виона смотрела на него с умилением, как бабушка на любимого внука. Почему-то сегодня это перестало вызывать раздражение. В сердце теплилась только благодарность. Завтрак сопровождал горячий отвар из трав. А потом наступило время вопросов:

— Ну и что это было?

— Не заставляй меня произносить вслух.

— Почему?

— Неправильно поймёшь.

— А всё-таки?

— Всё-таки это лишь моё восприятие. Я хочу услышать твоё. Поищи слово сам.

Вальтер прикрыл глаза, чтобы мысли не отвлекались, и поискал. Радость? Жизнь? Единство? Но почти все понятия казались слишком мелкими и незначительными по сравнению с тем, что он вчера ощутил. По сравнению с этим даже биологический резонанс померк. Хотя... было в них что-то общее. Властный зов к слиянию...

— Любовь? — Виона довольно кивнула. Видимо их восприятия совпали. — Только...

— Не та, что между людьми, а та, что вообще везде.

— А какая разница?

— Люди всегда стремятся присвоить её. Назначить источником кого-то другого. Но все мы — лишь проводники.

— Тогда почему ты до сих пор одна?

— Отрастила себе слишком толстый канал, — невесело усмехнулась Виона. — Слишком маленькое сопротивление. Слишком большую «звёздную массу».

— А при чём тут биологический резонанс?

— Тут? — пожала плечами. — Ни при чём. Разве что помогает этот канал открыть. Если правильно распорядиться.

— А правильно это как? И кто это определил?

— Кладбище погибших кораблей.

Эйнитка была настолько близка к мрачности, что это придало мыслям Вальтера новое направление:

— И большое оно у тебя?

— Да уж порядочное.

— Спорим, что меньше моего? — он даже сел, чтобы было лучше видно. Получилось.

Она бросила взгляд на пространство над его головой, где должны были витать тени Ашши от убитых им людей. Но не впечатлилась, вообще ни капельки.

— Ты воин, твоя стезя — разрушение жизни ради другой жизни. А моя — созидание. Вот когда признанное созидать уничтожает...

Вальтер чуть не рассмеялся:

— Мы всерьёз будем мериться «послужным списком»?

Виона вдруг насторожилась:

— Мы сейчас вообще о чём говорим?

Вальтер посерьёзнел:

— О том, чего тебе стоил твой канал. И насколько тебе трудно останавливать ташипов вроде меня в нужной точке, пока не случилось беды? Если вообще трудно?

Дрогнувшая в лице жилка ответила на последний вопрос за эйнитку. На остальные она вздохнула:

— Почему разговор перешёл с тебя на меня?

— Потому что я хочу понять, правильно ли вообще сопротивляться этому зову? Кого ни вспомню, ребята просто сходились с вашими. Спокойно и гармонично. Без всяких звёздных коллапсов.

— Чем проще человек, тем легче ему найти себе пару.

— Да, особенно наш капитан проще всех простых.

— Вашему капитану считай повезло. Сама Тёмная Мать скрестила их с Вланой пути. И то, ты знаешь, что их совместный путь казался простым лишь поначалу. Потому что оба не сопротивлялись течению жизни, — эйнитка почему-то начала злиться. — А тебя высушивали, как солонину, с младых ногтей. Волю себе отрастил не по рангу. И на что использовал? Затянуть ещё туже пупок, по которому могла бы просочиться сила жизни? Отказаться от поста, на котором реально мог бы что-то поменять? Возможно, ты один и мог бы! Как раз потому, что видишь порочность системы. Лишить мир шанса, потому что тебе удобней прикинуться рядовым исполнителем? Ах нет, простите! Помощником капитана...

— А сама? — ответный выпад.

— Опять? — возмутилась Виона.

— Я хочу узнать тебя! — выпалил Вальтер в сердцах.

Женщина вдруг успокоилась.

— Так бы сразу и сказал.

— А я разве не сказал?

— Нет, ты сказал не это. Ты заявил желание вынести вердикт о том, правильно ли я прохожу свой путь.

— Я не то... — он осёкся.

Кажется, понял. Что-то мелькнуло в её лице такое... Какая-то застарелая боль. Боль человека, которого видят лишь как источник благ. Но не так ли чувствует себя любая мать? Ему неизвестно. Зато ясно, что у любой матери где-то должен быть муж, отец. Вот им бы и подпитывать силой семейство. А вдруг ей это тоже неизвестно? И поэтому она так искала любви? И столько раз обожглась, что теперь может давать уроки работы в ожоговом центре при гелио-исследовательской станции... Да, что-то в таком роде и было написано на этом прекрасном, но всё-таки не первой молодости лице. Уж точно не от привольной жизни образовался такой опыт. Как и его. И такое безудержное стремление к вечно ускользающему апогею.

Сердце затопила горячая волна. Желание отдать и ничего не взять взамен. Повинуясь ему, Вальтер взял руки Вионы в свои... И они снова оказались в космосе. А там были свои правила.

Нет, он попытался пустить звёздное вещество по обоим рукавам, но Виона разорвала дистанцию. Он кинулся за ней, она описала круг и угрожающе двинулась на него. За спиной у неё призрачной тенью проступило поле астероидов площадью с хорошую звёздную систему.

Вальтер сначала инстинктивно дёрнулся бежать. Мало ли? Решила проверить его на прочность. Проучить, раздавить. Хотя тут ещё вопрос, кто кого...

А потом плюнул: пускай. Даже интересно, что получится. Выстоит он, дрогнет она, коллапсируют оба?.. Наверняка, Виона проделывала эти па десятки раз. А ему нужен собственный опыт. Раз решил отдавать, бери. Хоть всё.

Виона остановилась. На парном расстоянии. Космос рассыпался — эйнитка отняла руки. Вальтера качнуло.

— Ложись, — лёгкий толчок её ладошки, как и раньше, уронил его назад, на подушки. — Хватит пока, мой рыцарь в сияющих латах, — она улыбнулась немного печально и вышла.

Вальтер как-то разом вспомнил, что недавно вышел из комы. Даже поджилки затряслись. Кое-как выровнялся на койке. Потянул водички из поилки и задремал. Проснувшись, отлепился от систем кровати и сам сходил в туалет, который обнаружился тут же, в углу комнаты, за перегородкой. Виона им ни разу не пользовалась — ходила куда-то внутрь дома.

Походочка у него, конечно, была пока старческая — еле ноги переставлял, но уже небольшая победа. Заодно и освежился в душе — на большее пока сил не хватало.

Тем не менее, вернувшись в кровать и немного передохнув, заменил мышечные напряжения на простые поднятия частей тела. Силы нужно было возвращать поскорее, если он хочет что-то дать своей спасительнице. Хотя бы чисто по-человечески. А то глянул на себя в зеркало: исхудал, как раб на алайских рудниках — краше в гроб кладут. Такой ничего, кроме материнской жалости и не вызовет.

Вальтер внезапно понял, что ему больше не хочется поскорее сбежать. И что восстановление идёт просто семимильными шагами, именно благодаря эмоциям и разгону энергий — правы были эйнитки в курсе лечения. Если не прибьёт побочкой. Впрочем, кажется, его перестало так накрывать от биологического резонанса: все чувства поднялись повыше, в область сердца.

В целом, схема известная — обычно ташипы вроде него влюбляются именно так: если долго мнутся, а не сразу соблазняют предмет своего вожделения. Но не ему смотреть на них свысока — ещё хуже в прошлый раз отмочил, даже без паузы, ведущей к сублимации физического влечения в чувства.

Хотя, если подумать, тот немногий опыт, что у него с женщинами был, не считая «программного» лишения девственности в положенный срок со специально обученным человеком, тоже имел определённый флёр биологического резонанса, просто намного более слабый. Настолько, что, если бы не инициатива или явная благосклонность дамы, Вальтеру было бы проще перетоптаться. Что он с успехом и делал во все остальные разы. А иногда и в те, где взаимность интереса имелась, просто было некстати.

Выходит, всё дело лишь в «громкости» этого самого «голоса генов»? Или есть что-то ещё?

Этот вопрос он и задал Вионе после обеда, состоявшего уже из менее жидкого пюре.

— Если совсем честно, то я могу судить только по себе. Возможно, у мужчин это как-то иначе устроено. Например, в меня случалось «складываться» и тем, к кому я ничего подобного не ощущала.

Невпопад подумалось, что попытки разобраться дополнительно сбивают накал резонанса, дававшего о себе знать, только когда Вальтер неосторожно цеплялся взглядом за формы тела. Рационализация. Уже второй способ обуздать сумасшедшее бурление крови, не отрезая напрочь чувственную сферу, которую его побуждали открыть в Пустоте.

Виона же тем временем продолжала:

— Нас учат, что любовь случается только тогда, когда Тёмная Мать скрещивает линии судеб. По моим ощущениям, способ не лучше и не хуже других, чтобы объяснить, почему иногда резонанс привязывает к человеку, а иногда — не особо. Так, короткая вспышка страсти — и всё. Человек ведь состоит не только из биологии.

— Ну и как же тебе удаётся не привязываться, если линии скрещиваются?

— Так было не всегда. Та прозрачность, которую ты видишь сейчас — плод множества крахов.

— А можно узнать? — Вальтер поморщился от лишнего вопроса, выдающего его непривычку к прямоте на подобную тему: — Насколько сильно тебя тянет ко мне?

— Неправильный вопрос, — вздохнула Виона. — Видишь ли, тянет человека тем сильнее, чем больше он сопротивляется. А я...

— Да, ты уже говорила. Неужели такой простой рецепт?

— Простой? А ты попробуй!

— С удовольствием, — Вальтер довольно усмехнулся и похлопал рядом с собой по кровати.

Несмотря на то, что в чём-то он выступал перед Вионой несмышлёнышем, сейчас развёл её, как ребёнка на пятак за конфетку.

Эйнитка скорчила сложную физиономию, говорившую что-то вроде: «Ой, сам себя обхитришь! Ну ладно, так и быть, поведусь на твою ребяческую провокацию. Ради того, чтобы урок преподать».

Пока Виона аккуратно взгромождалась ему подмышку, Вальтер замедлял дыхание. Всё-таки он это затеял не ради собственного удовольствия. Хотя...

Вот так вблизи её предупреждение уже не казалось преувеличением. Все многочисленные точки контакта тел разгорелись жгучим пламенем. Только и спасало, что витальность у недавнего коматозника пока недалеко ушла от плинтуса. Собственная линия в Паутине только-только перестала мерцать.

Но зато внезапно пришло осознание, что он уже разделил тело, сердце и разум в отношении биологического резонанса — то, что не удалось тогда и толкнуло на необдуманные шаги без оценки рисков и оптимальных путей реализации. Пока что никакого внутреннего конфликта на этой почве не ощущалось. И это казалось естественным. Вот если бы эти три условных компонента тащили в разные стороны...

— Готов? — спросила Виона, примериваясь ладошкой к его грудине.

— Почти, — одними глазами улыбнулся Вальтер, обнял эйнитку и усыпил.

Она даже не сопротивлялась. А он следующие два часа сидел, не шевелясь, и постепенно приходил к выводу, что урок эта удивительная женщина ему всё-таки преподала, даже во сне. Даже если не совсем такой, как хотела сама.

Его колбасило со страшной силой. Каждая клеточка в теле изнывала от желания прижать её к себе покрепче, вдавить, сплавиться с ней в одно большое солнце. Сердце же, верное прежнему намерению и обещанию не сопротивляться, не зажать, изливало на эту бедную одинокую головушку всю имевшуюся нежность. Кто вообще мог предположить, сколько её там скопилось? Всё началось с попытки выдавить хоть каплю, потому что надо, потому что она этого достойна. А потом как прорвало! Даже глаза увлажнились. Хотя, вполне возможно, что слёзы были не его. Ибо разум в это время пытался прочитать прошлое Вионы по едва заметным мимическим морщинкам, и выходила там такая эпическая история поражений и восставаний из пепла, которой не погнушался бы отдать честь и сам капитан Пайел. А воля, которую столько проклинали враги, уважали друзья и критиковали знакомые, держала всё это в нужном равновесии.

К тому моменту, когда Виона проснулась, всё уже успокоилось и скроилось в какие-то новые границы, новые очертания личности. Дышалось Вальтеру действительно привольней, хотя раньше он не замечал неудобств, а теперь, пожалуй, мог согласиться, что многое терял, отсекая из жизни сердечную сферу. Хотя, как знать, был ли он раньше готов к подобному опыту? Или для этого в самом деле требовалось сначала почти умереть?

Конечно, интереса к обычной человеческой возне вокруг секса и семьи у него не прибавилось. Но возможность более глубокого союза он для себя открыл. Как форточку для птицы счастья на случай, если она залетит. И вот из этой форточки шёл освежающий сквознячок.

Эйнитка, как ни в чём не бывало, поднялась, скромно потянулась, зевнула и сообщила:

— Спасибо, я отлично выспалась. Но забыла сказать тебе одну важную вещь. Ты не в моём вкусе, как мужчина.

Вальтер слегка оторопел: что это? Мелочная месть, желание задеть? Попытка оттолкнуть того, кто оказался слишком близко? Охладить его пыл? Заземлить улетевшие в стратосферу переживания? Зачем? Он ведь ни на что не претендовал!

На лице у Вионы читалось только лёгкое чувство вины. Как будто ей и вправду было неловко, что она невольно обманула его ожидания. Которых не было. Желание — да. Но не надежда. Не с такой разницей в возрасте и опыте.

Хотел спросить: «А как же биологический резонанс?» Но понял, что смысла нет. Она ведь сразу дала понять, что для неё это мало значит. Да и сам он мог припомнить пару раз, когда мимолётное желание вызывали с виду не особо привлекательные женщины. В конце концов, он совершенно согласен, что человек — не только биология.

Вальтер дёрнул плечом и бесцветно сказал:

— На здоровье.

Весь пыл смело к Хэду вместе с высокими порывами. Он отвернулся спиной и устроился спать. Виона ушла.

Правда для того, чтобы на самом деле уснуть, Вальтеру пришлось как следует погонять по телу «солнышко». Отрешённо наблюдая за тем, как оно изменилось в восприятии. Свет стал белее, плотнее и жёстче. Но это казалось правильным. В конце концов, он решил, что всё к лучшему, и уснул.

Виона больше не появлялась. Тянуть с реаблилитацией резона не было. Так что Вальтер в слегка форсированном режиме восстановил базовую функциональность мышц — всё равно дальше нужны тренажёры, а те, что на крейсере, лучше. И через три недели «выписался».

На выходе, во внешнем храме, среди линий Эйи ждала Виона. Выглядела она осунувшейся. Но при виде него на миг просияла:

— Я вижу, у тебя всё хорошо. Вот и отлично, — она повернулась уходить.

А перед Вальтером вдруг вывалилась Паутина, о которой он не вспоминал всё это время, ибо смотреть там было не на что. Золотой трос Вионы убегал из-под ног в сторону и заметно приугас — нить Вальтера сейчас сияла вдвое ярче, словно выпила сияние страховки.

Внезапно по мозгам ударило осознание того, зачем эйнитка так некрасиво разорвала отношения. Неблагодарностью тут даже не пахло. А вина на лице была за жёсткость ампутации. Момент для которой был подобран идеально — опустошение после раздвижения границ сознания.

Своим поступком она его освободила. Причём лишь после того, как дала все ключи для того, чтобы он встал на обе собственные ноги. И перестал бояться, что любовь вынет из него всю душу, даже если внезапно кончится. Так что кто кого перехитрил, ещё вопрос.

— Виона, — остановил он её у двери, в шаге от того, чтобы потерять из вида навсегда. — Спасибо тебе за всё. Надеюсь, однажды ты найдёшь себе парное солнце.

Эйнитка повернулась и наконец улыбнулась по-настоящему, пусть и слабовато.

— И тебе встретить хорошую девушку, первый пилот Вальтер Дерен.

— Позволишь ещё один вопрос напоследок?

— Валяй.

— Тебе не кажется, что ты тоже боишься себя? Боишься своей власти. Власти над душами.

— Иногда боюсь, — признала, опустив голову. — Но кто-то же должен делать эту работу. — И взметнула взгляд снова: — Может быть, когда-нибудь я тоже встречу своего Дерена. Или Верена.

В глазах её на миг мелькнуло золотистое солнышко, и Вальтера попустило. Не пропадёт она без него. Мог бы и раньше догадаться.

Он развернулся в противоположную сторону и вышел на улицу. Его ждёт родной крейсер. И ханер камат расцветает впереди тысячей причин и следствий.

Митра

Рядом с кроватью в кресле сидела довольно красивая женщина с удивительно безмятежным лицом. Его ровесница или чуть младше. Онасмотрела прямо на Вальтера и сияла улыбкой.

Попытался приподняться на кровати. Но тело слишком ослабло. Сколько же он тут провёл? Женщина протянула руку, положила ему на грудь, и Вальтер рухнул обратно. Прямиком в космос. Перед глазами сразу же возникла звезда, а ощущение «я» вернулось в нарезающую вокруг неё неторопливые бесконечные круги ледяную комету. И не было в пустоте больше ничего. Эйнитская комната с эйнитской женщиной — лишь плод воображения.

Спустя ещё вечность, когда лёд снова нагрелся — но не растаял — дискомфорт от этого ощущения заставил Вальтера снова открыть глаза. И снова он оказался в той же комнате, рядом — та же женщина, так же радостно смотрит на него, только за окном — ранние сумерки и птичья трель. Тело словно каменное, губы пересохли...

— Воды, — просипел.

Всё это рассказала одна из старших эйниток, Олейра, когда осматривала его, поскольку бессменная сиделка, Митра, не разговаривала. И редко отлучалась из комнаты. При этом она не отвлекалась на посторонние дела — не читала, не рукодельничала. Каждый раз, как Вальтер оказывался в комнате, Митра смотрела прямо на него сияющим взглядом. Но не доводила до неловкости: проверяла лоб мягкой ладошкой, садилась обратно в кресло, улыбалась ему и погружалась в медитацию. Молчала она при этом не только внешне, но и внутренне.

В космосе, куда Вальтер попадал каждый раз, закрывая глаза, особо ничего не менялось. И хотя Олейра настаивала, что он ещё совсем не здоров, пилот потихоньку разрабатывал мышцы.

Браслет! Где его спецбраслет? Ах да, наверное, ещё медики сняли. Ничего, выйдет отсюда — найдёт, как связаться с крейсером.

Шлось как-то туго, словно он пытался улететь от массивного космического тела на слишком слабых движках.Но когда это его удерживало? Пустьсейчас физика процесса и непонятна, всегда остаётся воля, которая не раз выручала Вальтера там, где физика не справлялась.

Не успел он, обливаясь по́том, пройти и половину пути по длинной террасе, опоясывавшей большой дом, где его палата занимала лишь шестую или даже восьмую часть, как позади послышался топот босых ног. Тяготение при этом ослабло. Вальтер обернулся и увидел Митру, спешащую к нему, сокрушённо качая головой. Теперь она не казалась такой уж красивой — видимо из тех, кого меняет улыбка. Значит, якорем была сиделка.

Он нахмурился, уставившись на неё взглядом, который мог бы остановить большинство истников. Однако, эйнитка смела все заборы, даже не заметив.

Подскочила, взяла его за руку и потянула назад, словно несмышлёныша. Однако, Вальтер, хотя и ослаб, умения стоять как вкопанный это у него не отняло. Поняв, что не может сдвинуть его, Митра вскинула глаза с немой просьбой: «Пойдём!»

— Я достаточно здоров, — спокойно объяснил Вальтер. — Дело дальше не движется. Мне надо идти.

Тогда Митра прижала его ладонь к своей «душе», свою же вторую зеркально положила на его грудину. Зрение поплыло и две реальностисовместились. Вальтер понял, что эта женщина и была звездой.

— Отпусти, — попросил по-хорошему.

Митра уронила обе руки вдоль тела, но ладонь пилота почему-то не желала возвращаться к хозяину.

— Пусти! — с нажимом приказал он.

В глазах у Митры плескалась не вполне понятная смесь укора с сожалением, но было ясно, что она не удерживает его сознательно.

«Вернись, — сказала Пустота голосом Олейры —Хватит бояться себя. Твоя «масса причинности» возросла, но у тебя смещён центр тяжести. Потому что ты слишком опирался на то, что считал своим стержнем, и не давал развиваться другой части, с которой не знал, как управляться. Да, ты был ранен туда, но вместо того, чтобы разрабатывать, спрятал, зажал и вытеснил из сознания. Пойми, что движение жизни в себе нельзя контролировать — полный контроль превращается в небытие. Выпусти эти токи на волю, прими их, научись с ними летать, как птица с ветром, а не как шлюпка в пустоте. Ты не сможешь очнуться окончательно, если не примешь себя целиком. Потому что мир тебя не выдержит — твоя масса со смещённым центром разрушительна. Сожги все страхи в пламени звезды, чтобы обрести истинную силу».

Что за вздор? Он себя не боится. Да и других тоже. Он себя знает. Нет у него никаких неизвестных частей. Онзнает, чего хочет, а чего нет.

Или не совсем? Кажется, перед полётом на Землю воспитанница поставила его в тупик неудобным вопросом, который он так и не нашёл времени «раскопать»...

И всё же нет! Эйниты любят задавать задачки, выбивающие из привычной картины мира, которая ограничивает сознание. Но это для новичков, которым он давно не является. И не даст сбить себя с толка.

Он сам решает, куда идёт, и что ему нужно.Он сам — это всё, что у него есть.Стержень — его опора. Если его не станет, то ничего не станет. Какой в этом смысл? Силой должен кто-то управлять.

Он хотел возразить, но у кометы нечем возражать. Хэд, почему он так безволен в этом пространстве?

Вальтер ощущал себя потерявшей управление, обесточенной, мёртвой шлюпкой, оказавшейся на милости космических сил. Хотя... в действительности ведь наверняка именно это с его шлюпкой и случилось. Так может быть, обе версии реальности, которые он переживал в последнее время — галлюцинации повреждённого мозга?

Красивая всё-таки звезда. Все звёзды красивые издалека. И страшные вблизи. Своей мощью. Бесконечно переваривают плазму, увлечённые этим процессом. И нет им дела до образующихся вокруг планет, зарождающейся там благодаря их свету жизни, людей-однодневок... Или есть?

Ещё один протуберанец.

И голос капитана: «Дерен, отдай шлюпку на луч!»

Изабелла.

Вайшуг.

Хотя жизнь всё равно пробивается: тот же Рэм, Сайко и все остальные, к кому он не смог остаться равнодушным. Хотел и не смог.

Хотел... Неужели и правда отсёк часть себя, сам не заметив? Вынес за скобки, закинул за спину, чтобы не мешала...

А чему не мешала? Собственно жить? Окунуться в стихию, не поддающуюся контролю. Привязаться к другим людям, которых не всегда сможешь защитить...

Неужели он испугался тогда? Чего? Потерять себя? Да, пожалуй, так показалось.

Но без этого разве часть не терял? Ту самую, что рванулась тогда к Изабелле. Ту самую, что велела защищать близких. Ту самую, которая не могла оставаться равнодушной к «щенкам».

При встрече с Изабеллой, когда она впервые рванула так сильно, что грозила перевесить хорошо изученного и вымуштрованного себя, перед ним словно разверзлась бездна. Неизвестность, страшная и болезненная. Чёрная дыра, которую он захлопнул вайшугом. Вместо того, чтобы исследовать и понять, как велела вся его выучка и честность с собой...

Комета сдалась. Всё пожрал вечный термоядерный огонь. До последней невыплаканной льдинки.Осталось лишь зерно воли. Быть или не быть решало оно. Вальтер решил: быть! И зерно воли зажглосверх-новую. Она полыхнула своим, знакомым жаром. Только градус на порядок поднялся.

Вальтер очнулся от собственного крика. Лицо было мокрым. На лоб легла тёплая ладонь, и выгнувшееся в судороге тело обмякло, шлёпнулось на кровать. Митра.

Оналасково погладила его по волосам. И от этого почему-то полегчало.

На другой день, проснувшись, первым делом он увидел лучезарную улыбку Митры. Она была так весела, словно случился какой-то праздник. Захлопотала вокруг, устраивая его на завтрак.

Вообще, кровать только казалась первобытной, а на деле была оборудована всем необходимым для недееспособных больных. Но теперь капельницу внутривенного питания отключили, и Митра, подняв изголовье, устанавливала столик для еды.

Когда женщина набрала ложку бульона из миски, Вальтер перехватил её руку — не хватало, чтобы его ещё кормили, как маленького. Но оказалось, что «перехватил» — это слишком сильно сказано. Сил в руке было не больше, чем в лапке полудохлой птички, чьё сердце разорвалось только что в полёте. Оставалось лишь гадать, как же он недавно выходил на двор. Не наяву что ли?

Митра тоже поначалу замерла, словно испугалась прикосновения. Потом в её глазах появилось ожидание, когда Вальтер осмыслит своё фактическое состояние и смотрится с ним.

Его же почему-то захватило столь приятное ощущение тепла от этого маленького тактильного контакта с другим живым существом. Пожалуй, он впервые на своей памяти был в таком положении, чтобы оценить, насколько это может ощущаться благотворно, хотя сам применял такой метод не раз, по крайней мере, для снятия стресса у людей.

Однако, не стоило злоупотреблять. Не так вот, нагло ухватившись. Вальтер наконец позволил руке соскользнуть на постель, а Митре - накормить его.

Она же словно прочла его мысли — убрав посуду и столик, придвинула кресло поближе. С вопросительной улыбкой взяла Вальтера за руку. Он не возражал. А вторую положила на лоб.

И звёзды вернулись. Теперь их было две — он и она. Она — пушистый красный гигант, а он — жёсткий белый карлик. Гигант делился своим звёздным веществом, которое текло к карлику по двум «рукавам» на полюсах, и это ощущалось... насущным.

Видение не затмевало реальность, как раньше, а разворачивалось на ментальном плане. Вальтер продолжал ощущать своё тело и чужое прикосновение. Но в то же время был во всём этом и ещё какой-то не совсем понятный слой. Ну, ясно, что передача энергии, но какого свойства?

Определить он не успел, потому что Митра переложила руку со лба ему на грудь, ментальная картина почти вытеснила реальность, энергия потекла интенсивней, и... Стало просто не до мыслей, так хорошо.

Если бы не обострённое чувство времени пилота, показалось бы, что прошла блаженная вечность, но на деле «всего лишь» двенадцать минут. Для ментальной техники и правда долго, а для отдачи энергии... такой интенсивности... Да Хэд его знает.

Вальтер открыл глаза и встретил привычный сияющий взгляд, хотя в лице Митры читалась небольшая усталость.

— Что ты со мной делаешь? — спросил он; вышло хрипло.

Её глаза ответили... По настроению вроде как «Лечу». А прозвучало как «Люблю». Но можно было понять и как «Свечу». Он попытался вглядеться глубже, но внезапно навалилась такая усталость, что глаза сами закрылись, а сознание отъехало в сон.

На обед был другой бульон и ещё немного молчаливой лучезарной улыбки. Потом пришёл смутно знакомый эйнит и начал помогать Вальтеру с возвращением мышечного тонуса.

Он пробовал заглянуть в Паутину, чтобы понять, что происходит, но та пока существовала как бы отдельно от него. Как будто он умер. И ещё не до конца воскрес. Рядом шла только ниточка Митры, обвивавшая его, как страховочный трос.

После овощного бульона на ужин, он задержал Митру взглядом. Та с удовольствием поиграла с ним в гляделки, но ничего кроме «Люблю» он не выудил. Причём, «люблю» это было какое-то совсем странное — ничего не предлагающее, ничего не ждущее. И вправду похоже на солнце, которое просто взращивает жизнь своим теплом и светом. Так что, возможно, все три значения были правильными.

На следующее утро сеанс «солнечной терапии» повторился. И повторялся каждый день, пока Вальтер не заметил, что его звезда довольно ощутимо «нагуляла мяса», а Митрина наоборот «похудела».

— Слушай, может, хватит? — спросил он после. — Я вроде ничего, восстановлюсь.

Митра засмеялась глазами, словно он всерьёз переживал за то, что вычерпает море ложкой, и оставила его для других занятий.

В первые дни Вальтер много спал. Потом всё больше налегал на реабилитационные упражнения. К счастью, моторика не в хлам полетела благодаря применению мышечного стимулятора. Рэм иногда заходил, рассказывал новости с крейсера, которые пока что были, к счастью, сугубо развлекательного характера: новые щенки да шутки десантников друг над другом. Капитан заглядывал, весь такой довольный — и дочкой, и тем, что пилот идёт на поправку.

И всё-таки, при следующем погружении в Митрин Космос на двоих, Вальтер попытался отдать то, что получал, по одному из «рукавов». Вторая звезда приняла изменение условий, но как будто немного насмешливо: от неё всё равно прилетало в несколько раз больше.

— Слушай, это как-то нечестно, —сказал он, вернувшись в реальный мир.

Митра в ответ лишь легонько похлопала его по плечу — мол, всё в порядке. Не было в её глазах ни насмешки, ни снисходительности. Только какое-то недоступное Вальтеру понимание, что всё идёт именно так, как надо. И он... доверился ей. Хотя просто пойти на поводу без осознания, куда и зачем, ему было совершенно не свойственно. Но если уж решил ступить в неизведанное, спасибо, что есть проводник.

К тому моменту, как Вальтер понял, что в прикосновениях Мирты его волнует уже далеко не только простое человеческое тепло, поздно было закрываться. Но в уме всколыхнулись все прежние аргументы, снабжавшие его ментальной бронёй к очарованию эйниток, которые раньше не раз выражали готовность обогреть и приласкать его.

При той жизни, которую вёл пилот «Персефоны», ему совсем не хотелось обрекать ничью душу на вполне возможную потерю и оставлять вероятных «щенков» без отца. А самому не хотелось класть в багаж серьёзный фактор, который однажды может заставить дрогнуть при выполнении боевой задачи и ограничить риск. Отношения без обязательств он считал самообманом. Вообще не видел смысла в отношениях без любви. Которая не возникает по желанию, но может подкрасться внезапно, если «баловаться» со случайными связями. Уж сколько раз он это наблюдал. А если вложиться на полную... Не хотелось разрывать сердце между якорем любви и долгом службы.

Да, пожалуй, любовь не просто так обходила его стороной. После Изабеллы и того, что с ним сделала эта потеря, а тем паче после того, как поступил на флот и там нашёл своё призвание, Вальтер заковал своё сердце в невидимую броню. Но. То ли она сгорела в пламени звезды, то ли он проворонил диверсию...

Мысль о возможном умысле, причём самого коварного свойства — через помощь в минуту слабости, заставила его после очередного обеда повести себя немного агрессивно. Он уже вполне себе самостоятельно передвигался по комнате, посещал душ и даже выползал на крыльцо. А теперь поднялся и поймал Митру, собиравшую тарелки на поднос, за руку. Не так, как раньше, а со вполне определённым намерением. Притянул к себе, прижался со спины, давая ей почувствовать свой мужской интерес. Который был готов мгновенно погасить, если убедится, что к этому всё и вело.

Однако Мирта сначала испуганно застыла, а потом извернулась, чтобы оказаться к нему лицом, и впечатала свою ладошку ему в грудь. Увела его в Космос.

Вальтер и там продолжил наступать, увеличивая приливные силы в атмосфере обоих светил. Но Митра побежала по кругу, увеличивая радиус, разрывая дистанцию. И не давала приблизиться к себе, пока Вальтер не остановился. Постояла, качнулась вперёд. Он — навстречу. Снова откатилась. Он — вперёд, она — назад, опять побежала по кругу.

Что вообще происходит? Нет, ясно, что он ошибся. Но чего она хочет теперь? Вальтер остановился совсем.

Прежний расклад повторился: Мирта качнулась вперёд. Но на этот раз он продолжил наблюдать. Тогда она снова качнулась назад и медленно пошла по кругу, выбрасывая небольшую струйку звёздного вещества. Вальтер повторил действия за ней. В следующий раз, как Мирта качнулась вперёд, он отступил назад. Её звезда явно обрадовалась, увеличив отдаваемый поток. Они кружили в Космосе, словно в каком-то старинном танце: на расстоянии, связанные лишь добровольным обменом чистой солнечной энергией.

Через маленькую вечность — точнее, через восемь минут — Мирта разорвала контакт. Улыбнулась ему, почему-то словно извиняясь, хотя извиняться следовало ему, забрала поднос и ушла.

А Вальтер, неожиданно обессиленный сверхурочным ментальным упражнением, рухнул на кровать и понял, что пропал. Особенно учитывая, что ужин ему принесла другая эйнитка.

Да только путеводная звёздочка, которая намного лучше понимала, что делает, не дала ему пропасть. На другое утро явилась, как ни в чём не бывало. Запретила ему попросить прощения, приложив палец к губам, как только Вальтер открыл рот. Глаза её по-прежнему сияли любовью. Которая по прежнему ничего не ждала и ничего не предлагала. Просто светила. Он совершенно ничего не понимал.

Пока завтракал, поглядывал на Митру, опасаясь, что больше Космоса не будет. Ведь он только там мог ей что-то выразить. То, чему и слов теперь не находил. Да хотя бы благодарность за всю заботу и покаяние за свои несправедливые подозрения к этой чистой душе.

Но волновался он зря. После завтрака Митра уселась напротив и на этот раз аккуратно приложила его ладонь к своей грудине так же, как свою — к его, впервые после воображаемого побега.

И в Космосе кое-что изменилось: у Вальтера получилось отдать намного более плотный поток. Это его так обрадовало, что в белом карлике, изрядно обросшем чужой атмосферой, вопреки физике всё же зажёгся термоядерный синтез. Поток Митры по-прежнему был мощнее, но теперь всего вдвое. Они кружили, танцевали в пустоте, и это было так странно и так прекрасно...

Пока ритм вдруг не сбился. Потому что Митра рванула прочь. Вальтер понял, что, увлёкшись, они слишком сблизились и приливные силы начали рвать атмосферу обоих светил уже неконтролируемым потоком. Стало понятно, что этого лучше не допускать. Он тоже отступил «на пару шагов». Митра успокоилась, остановилась, прошла с ним ещё пару кругов и разняла руки.

Вальтер попытался удержать её ладонь в своей, но женщина снова улыбнулась с извинением, выскользнула, мягко похлопала его по кисти — мол, держи при себе — и ушла.

Мозги начали конкретно закипать. Им была понятна ситуация, когда чувства не взаимны — тогда кому-то придётся затянуть потуже пупок. А если взаимны, то какие могут быть варианты? Он можно сказать, готов был положить к её ногам свою душу. А она не приняла. Но и не отвергла. Как это понимать? И что дальше делать?

Хотя радует уже то, что только готов был, а не как в прошлый раз. И кажется, что мир не рухнет, если снова ничего не срастётся. Неужели сердце мудреет? Или просто стареет?

Или дело в том, что он чувствовал — отклик есть? Или в том, что сам лишь откликался? Но любовь Митры была какой-то странной, отстранённой. Может она вообще обезличена? Эйниты говорят, Тёмная Мать любит всех. Только не все переживают её любовь...

Вальтер даже смалодушничал, когда заглянул капитан, и попросился обратно на крейсер — мол, реабилитацию можно закончить и там. Тренажёры, опять же, привычней.

— Дыши живой атмосферой, пока можешь! — ответил тот. — Ты мне нужен здоровым — не только физически, но и душевно.

— Агжей... — он впервые использовал недавно вновь полученное право называть возрождённого капитана по имени.

— Что, Вальтер? — ангельская улыбка на этом ангельском лице не предвещала поблажек.

И что сказать? Что проблема как раз в душевном здоровье, восстановить которое есть надежда только вдали отсюда?

Капитан почувствовал колебания пилота и хитро прищурился:

— Тебе здесь плохо?

— Хорошо, — честно признался Вальтер. — Возможно, даже слишком.

— Так не бывает, поверь. Даже если ты умрёшь от счастья, я буду только рад.

От такого странного заявления все мысли остановились вообще. А капитан продолжал наваливать:

— Вот представь себе на мгновенье, что это нужно не только тебе. Представь, что у кого-то слишком много... мм... йилана. Да. Просто некуда девать. А у тебя нет совсем. И этот кто-то хочет добровольно с тобой поделиться. Разве ты не сделаешь ему одолжение, приняв дар? И разве тебе это невыгодно?

Он был явно доволен сравнением, но потом придумал ещё что-то похлеще:

— Или представь себе котёл, который уже подпирает давлением. Неконтролируемый выброс сделать нельзя — неизвестно, что снесёт. А тут есть другой котёл, только пустой, даже с вакуумом. В таком случае, ты не просто окажешь первому котлу одолжение, но, можно сказать, спасёшь его, и ещё неизвестно сколько невинных душ.

Сказать, что Вальтер был озадачен — ничего не сказать. Но капитану явно надоело уговаривать. Он слегка нахмурился и встал, направляясь к двери:

— Короче, закончишь свой курс лечения тут. Это приказ!

— Можно мне хотя бы вернуть спецбраслет? — сделал последнюю попытку ухватиться за внешний мир пилот.

— Доктор не велел, — отрезал капитан и вышел.

Ясно было одно: его пытались убедить, что Митре это нужно не меньше, чем ему. А значит, капитан в сговоре с эйнитами. Но он Вальтеру точно зла не желал.

Только всё равно, даже если залётный пилот каким-то боком вписался в их местные процессы, не проще ли было объяснить, что от него требуется, чем пытаться использовать его втёмную? И рассчитали ли они, что будет, если он не просто постоит рядом, а привяжется? А то второй котёл-то не совсем пустой, и может сам рвануть так, что мало не покажется...

Так или иначе, ему надо понять, что происходит! И спросить будет даже уместней с Олейры, которая, несомненно, и есть тот самый «доктор».

Но пожилая эйнитка его обломала:

— Тебе не надо понимать, что происходит. Если ты поймёшь, — она постучала себя пальцем по лбу, — то украдёшь у себя таинство, — палец переместился к грудине, издав гулкий звук.

— Чужое сердце — не игрушки! — выпалил Вальтер. Всё равно, поздно переживать, что выдаст себя — старшая явно знает.

Она пожевала губами и спросила:

— Ты можешь довериться Митре? Вы сейчас партнёры, напарники. Можешь побыть её вторым пилотом? До сих пор она ведь тебя довела.

Вальтер мог бы многое возразить. Например, что их способ не обязательно верный. Что он сам последователь совсем другой школы и втягивать его в методы этой без спроса нечестно. Что это может быть небезопасно и для самой Митры...

Но вспомнилась старая истина: если все пути отрезаны, остаётся лишь шагнуть в пустоту. И он сдался. Иногда урок именно в том, чтобы принять приговор.

В конце концов, если он для себя уже выбрал, то не бросит напарника на полпути, даже если тот ведёт в Бездну. В чистоте же намерений Митры у него сомнений больше не было.

Только спросил напоследок:

— А она совсем немая?

— Нет, — фыркнула Олейра. — Обет молчания действует только до конца инициации силы.

Очевидно, что эта инициация как-то включала его, но Вальтер махнул рукой: в конце концов, Митра вытащила его сознание из пустоты. Это меньшее, что он может для неё сделать.

Так и шёл день за днём, с парными танцами звёзд по утрам и постепенным восстановлением тела в остальное время. Хотя чем больше оно крепло, тем больше реагировало на физическую близость партнёрши. Но игра гормонов не казалась больше банальностью, а лишь проявлением божественного в тварном.

Митра же неизменно обращала любую попытку «неуставного» контакта в космический танец. Иногда казалось, что это боязнь девственницы, но нет — такой поток нераскупоренная сила ни за что не раскачает. Скорее похоже на аскезу вроде целибата ради очищения и приумножения этой силы.

С другой стороны, обмен сердечными энергиями всё это изящно сублимировал. Даже стало казаться, что только так и правильно: на расстоянии, но с добровольным дарением. Обоюдным или нет. Никто ни к чему не приговорён. И чем меньше Вальтер стремился Митру удержать или притянуть, тем ближе они могли сходиться в танце, не прерывая поток и не деформируясь от приливных сил.

Звёзды постепенно сравнялись объёмом: два жёлтых карлика. Даже не очень карликовых, а заметно побольше, чем их прежняя сумма. И подпёрло понимание, что процесс близится к концу. Мысль о том, что без этих космических танцев и обмена светоносным веществом жизнь теперь не будет полной, немного горчила.

Но потом Вальтер понял, что жизнь всё-таки будет. И решил напоследок грянуть как следует: вложил в свой поток столько сил, сколько мог, без остатка. Митра радостно отозвалась встречным порывом, и случилось что-то совсем уж непонятное: пустоту заполнило смешавшееся вещество обеих распылившихся звёзд.

На какой-то миг всё стало едино: он, она, Космос. А потом плазма так же легко собралась вокруг зёрен воли в новые звёзды. Или те же самые? Нет, светили они как-то по новому.

А ещё они больше не бегали друг за другом — появилось ощущение некоего центра масс посередине, вокруг которого обе звезды и обращались. Разные сознания — общая цель, отдельная от каждого, но сложенная из векторов устремлений обоих.

Митра отняла руку. Вальтер тоже. Мистерия завершилась. И как подтверждение, в палате оказалась Олейра.

— Твоё лечение окончено. Можешь возвращаться на свой ненаглядный крейсер, — насмешливо сказала она с недвусмысленным нажимом: «Прямо сейчас».

Вот так просто? От неожиданности Вальтер подчинился — принялся машинально одеваться в форму, которую Рэмка давно притащил по его просьбе и повесил в шкаф. А сам в это время пытался оценить обстановку.

Его линия действительно наконец подошла к остальной Паутине вплотную, но в точке соединения как-то мерцала. Весь рисунок менялся вместе с этим мерцанием. Сильно менялся. Страховочный трос Митры отцепился и готов был отойти. Но мог и остаться рядом. Похоже, сейчас решение зависело от него.

Оглянулся. Олейра стояла у кровати, как цербер, не давая повода усомниться в своём намерении немедленно вытурить загостившегося пилота. А Митра скромно позади — у дверей во внутреннюю часть дома. Её глаза по-прежнему сияли.

А вот хрен вам!

— Проводи меня, — обратился он к Митре, игнорируя Олейру, и протянул руку.

И она подошла. И взяла. И не сбежала в Космос.

Оказавшись снаружи, Митра замедлила шаг и увлекла его в сад, в беседку. Они сели рядом и какое-то время наконец смотрели друг на друга не как сиделка и пациент, не как первый и второй пилот, не как две звезды, а просто как женщина и мужчина. И не могли насмотреться. Потому что открылись какие-то новые, внутренние грани. В чём-то похожие, а в чём-то взаимодополняющие. И они были прекрасны.

— Я бы забрал тебя сразу, было б куда... — начал наконец Вальтер.

Митра остановила его, приложив палец к губам. На этот раз к его губам. И это прикосновение было так наэлектризовано, что затмило озарение: конечно, куда же инициированная эйнитка пойдёт из храма? У неё своя ответственность. Да и Олейра наверняка лишь подстегнула его решимость от противного.

И всё равно было так хорошо, что хотелось заорать. Но Вальтер лишь поцеловал этот ласковый пальчик, выдохнул и спросил:

— Ты будешь меня ждать?

— Да, — ответила Митра. И этот нежный голос был самым прекрасным звуком в мире.

Вальтеру показалось, что транспорт до крейсера ему не понадобится — на своих долетит.

Нет, какой же это багаж? Это сокровище, которое будет сиять ему в космической темноте и сделает вдвое сильнее!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге