Красный карлик

Глава 1

— Распишитесь здесь, здесь и здесь... Очень хорошо, доктор. И тут еще, пожалуйста.

Чиновник из Центра подготовки полетов собрал подписанные мною бланки о неразглашении, сложил их в бордовую папку и грузно облокотился на стол, сцепив толстые пальцы. Я не торопил его и разглядывал голые стены маленькой комнатки. Эти люди редко признаются в проблемах, но если им понадобились мои услуги — значит дело плохо.

— Кто мой пациент? — спросил я.

Чиновник еще раз пристально взглянул на подписи, словно боялся, что они сделаны растворяющимися чернилами, и выдохнул:

— Иван Букин.

Я присвистнул. Это имя долгое время не сходило с экранов — еще бы, первый космонавт в дальнем космосе. После возвращения он был повсюду — на государственных приемах, на встречах с мировыми лидерами, на открытии торговых центров — а потом куда-то пропал. Официальная версия — подготовка к новому полету. Но раз уж я здесь — проблема явно не только в тренировках и испытаниях.

— Вы можете хотя бы вкратце сказать с чем я буду иметь дело? — спросил я. — Клаустрофобия? Депрессия? Или звездная болезнь после визита к звездам?

Я улыбнулся собственной шутке — мне она показалась вполне к месту — но чиновник просто сидел с каменным лицом.

— Ночные кошмары, — сказал он безо всяких эмоций.

Я пожал плечами. Кошмары у людей, работа которых связана с непрерывным стрессом — дело обычное. Если не рассказывать об этом журналистам — публика и не узнает. Так в чем же проблема?

— Было бы странно, чтобы космонавт в дальнем космосе не испытывал никаких психологических трудностей после полета, — я начал рассуждать вслух. — Конечно, страшные сны — это неприятно, но быть первым — это вообще непростая ноша, и...

— Букин не был первым, — отрезал чиновник. — Тот, который был первым — мертв.

***

Первое, на что я обратил внимание, войдя в комнату Букина — яркий свет. В панорамное окно во всю стену открывался впечатляющий вид на закатное небо, затянутое тучами, и в комнате горел желтый торшер и сияли все лампы — много ламп, так что я поневоле зажмурился. Будь у меня под рукой темные очки — я бы надел их.

Звезда мировой космонавтики сидел скрючившись в кресле у окна, закутавшись в плед. Судя по небритому лицу, он похудел по сравнению со снимками после полета. А еще на тех кадрах он все время улыбался. Но не сейчас.

— Иван, это большая честь... — начал я, но он оборвал меня.

— Вы психиатр?

Я кивнул.

— Военный?

— Нет, но по роду моей специализации я...

— Если вы не вооружены, то не сможете защитить, — прошептал он и натянул плед повыше, словно пытался отгородиться им от меня и от всего остального мира.

— Поверьте, вам ничего не угрожает! Мое оружие — эмпатия! — я поискал глазами стул. — Да и пистолет сюда никому не позволили бы пронести. Пришлось пройти столько проверок, что...

— Вы знаете, что случилось с Антоновым?

— С тем, кто летал в дальний космос... э... до вас? Мне рассказали не так много — для моего уровня доступа. Я знаю только, что ему стало хуже на обратном пути и он...

— Он покончил жизнь самоубийством, когда до Земли оставалось меньше месяца. Разгерметизировал свой отсек.

Мне представился человек, плывущий в невесомости на самом современном корабле. Успешно выполнивший самую опасную в мире миссию. Приближающийся к дому, где его ждала семья, друзья... и мировая слава, в конце концов. И вместо того, чтобы репетировать торжественную речь, он подплывает к приборной панели, щелкает переключателями, отключает систему безопасности и...

— Вам сказали, на что он жаловался, пока летел обратно? — спросил Букин.

— В самых общих чертах. Что у него были проблемы со сном, его что-то тревожило, начались галлюцинации... Подробностей не знаю.

— А про записку?

Я покачал головой.

— Он оставил послание перед смертью — два слова карандашом. «Красный карлик».

В этот момент облака за окном разошлись в стороны, и в комнату плеснуло багровым закатным светом — словно солнце иссохло до красного карлика и бросало на нас умирающие лучи. Я поневоле вздрогнул.

— Но... насколько это имеет отношение... к вашей ситуации? — спросил я. — И в чем она, все-таки, заключается?

— Они потеряли Антонова, отправили в новый полет меня, и даже после моего возвращения не спешили объявлять об успешном завершении миссии. Дождались, чтобы я приземлился. Прошел медицинские тесты. И психологические тоже. И тогда началась шумиха, новости, интервью... Случай с Антоновым похоронили под грифом «Секретно», как результат единичного расстройства. Вот только...

— У вас началось то же самое, — закончил за него я.

Он медленно кивнул.

— И что же это?

Букин отвернулся к окну, кровавый закат светил ему прямо в лицо. И он плотнее натянул на себя плед.

***

— Так что с ним, в двух словах? — чиновник нетерпеливо листал мой отчет в уже знакомой маленькой комнате. Тут не было никаких панорамных окон, и я вдруг почувствовал, как мне не хватает солнечного света.

— Букин боится темноты, — отчеканил я.

Чиновник посмотрел на меня так, словно я издевался.

— Боится темноты? В смысле, как маленький мальчик?

По роду профессии мне положено проявлять эмпатию, и я отчетливо ощутил за холодным фасадом этого человека жгучую ярость. Они столько вложили в этот проект. В этот корабль. В Букина. Готовили его к новой миссии с расширенным экипажем, чтобы вернуться назад, в дальний космос. А он...

— Не совсем. То, что описывает Букин больше похоже на сонный паралич.

— Что, простите?

— Не путайте с обычными кошмарами. Это когда человек просыпается... и не может пошевелиться. Будто пациент, пробудившийся от наркоза посреди операции, который не в силах ничего сказать, но все видит и чувствует.

— И чего же он боится в этом состоянии?

— Я же сказал — темноты. И того, что в ней. С вечера до утра он включает все лампы и сидит на кровати, пока не подействует снотворное. Довольно сильнодействующее, надо сказать.

— Насколько это серьезно, доктор?

— Помимо того, что он не высыпается и перевозбужден, ничего угрожающего его здоровью я не обнаружил. Будь он школьным учителем или библиотекарем — я бы даже не дал ему больничный. Но он собирается лететь — снова. И не надо быть экспертом, чтобы понимать, что космос — это очень, очень темное место.

Флуоресцентные лампы под потолком мигнули и погасли. А потом вспыхнули снова. Темнота длилась, пожалуй, секунды две-три. Я даже не успел испугаться — да и с чего бы: у меня-то с нервами все в порядке. И все же в эти мгновения темноты... Со всей своей эмпатией я отчетливо ощутил, что в комнате кроме нас двоих есть еще кто-то.

***

Я настоял, чтобы наша следующая встреча с пациентом прошла поздним вечером. Днем Букин расслаблялся, но и не мог толком рассуждать о своих ночных кошмарах — будто солнечный свет изгонял из него страхи. Я хотел увидеть его, так сказать, в естественной среде фобии.

Мы стояли у панорамного окна и смотрели на звездное небо. Тут — вдали от города — звезды выглядели ярче и насыщеннее.

— Давайте приглушим свет, — предложил я. — Мы все время будем вместе и с вами ничего плохого не произойдет, обещаю.

Букин неуверенно кивнул. Я погасил лампы одну за другой и встал рядом с ним.

— Расскажите о дальнем космосе, — предложил я. — Какой он?

— Вы видите эти звезды? — спросил он в ответ.

— Конечно! Вот Полярная звезда, Большая Медведица, а вот...

— Какого они цвета? — перебил он меня.

— Э... ну, белого, наверно. Желтоватого. Или голубого. А что?

— Это потому, что вы смотрите на них невооруженным глазом. На самом деле в космосе полно других... вещей. Знаете, какие самые распространенные объекты во Вселенной, если говорить о звездах?

— Какие же?

— Красные карлики.

Я вздрогнул и вспомнил про Антонова. Про мертвого космонавта Антонова с его запиской.

— Вы сказали...

— Это самые недооцененные сущности среди звезд. Взять хотя бы красный карлик Проксиму Центавра. Представляете, какая несправедливость — ее открыли всего-то полтора века назад. И это именно она — ближайшая звезда к Солнцу. Но до этого люди тысячелетиями смотрели на ее соседку Альфу Центавра, вписывали ее в Созвездия, ровняли по ней храмы, писали стихи. Человечество так... близоруко...

— Так значит этих... красных карликов, как Проксима Центавра... очень много?

— Когда вы в дальнем космосе, доктор, вы словно видите сразу всё... Будто вы стоите посреди мириадов звезд, и почти все они — красные. Но нам, на Земле, они просто не видны. Но я был там... Я видел.

Он резко обернулся и схватил меня за руку:

— Включите свет, доктор. Пожалуйста.

— Что вы видите, Иван? Что Вас так пугает в темноте?

— Вы уже сами знаете. Я думаю, во тьме есть красные карлики. Только мы их не видим.

— Вы говорите о звездах, Иван? — спросил я его как можно мягче.

— Смотрите! — он ткнул пальцем куда-то в звездное небо.

Я посмотрел и мне показалось, что среди белых и голубых звезд то тут, то там появились красноватые точки — будто кто-то из космоса светил нам в глаза лазерной указкой. Они двигались, соединялись, комковались вместе... И только тогда я понял, что смотрю не на звезды. В стекле отражалось что-то красное. Что-то находящееся за нашими спинами.

Я резко обернулся, и в этот момент в комнате вспыхнул свет — Иван дотянулся до выключателя.

***

— Так дело в дальнем космосе? — спросил меня чиновник. — Он сводит космонавтов с ума?

— Свести с ума — это не научный термин. Но с Букиным, как и с Антоновым, что-то явно случилось после того, как они побывали там. Только на Антонова это подействовало быстрее.

— Подействовало — в каком смысле?

Я попытался подобрать слова.

— Знаете, человечество всегда пыталось уложить непонятное в привычную для себя форму. Брали кучку звезд, и говорили, что они похожи на Медведицу... Или Кентавра... Мне кажется, Букин переносит на земные термины то, что он почувствовал в дальнем космосе. Он увидел Вселенную другой. Он ощутил, что во тьме космоса есть красные карлики. И... теперь он их боится.

Чиновник вскинул брови.

— Он боится... звезд?

— Формально — да. Но он переносит на земную почву сам термин. Когда Букин остается в темноте, он впадает в подобие сонного паралича... И видит красных карликов. Не фигурально, а в прямом смысле этого слова.

Чиновник прищурился.

— Он видит красных... человечков?

Я кивнул.

— Очень многих — для него они появляются вечерами, когда темнеет. Но боится он прежде всего того красного карлика, который ближе всех к нему.

***

Ночью я плохо спал. Сквозь жалюзи обычно светили ночные огни города — фонари, машины, рекламные щиты... Но сегодня оттуда словно лилась чернильная темнота.

В углу комнаты раздался шорох. На грани восприятия я различал голоса — будто где-то за стенкой смотрели телевизор. Детские мультики. Или какой-то низкопробный ужастик. Я слышал бормотание, невнятное пыхтение, словно кто-то пытался говорить с набитым ртом. Шум разливался по комнате и гудел повсюду. Но громче всего он доносился именно из угла.

Там кто-то топал. Семенил маленькими ножками. Я не видел, но уже знал — Букин описал мне его достаточно подробно — во тьме пряталось маленькое уродливое существо красного цвета, невидимое невооруженным глазом. Но если оно невидимо — это не значит, что его нет. Как люди веками смотрели в темное небо и не подозревали, что там есть Проксима Центавра. Ближайшая к нам звезда.

Ближайший ко мне красный карлик.

***

— Доктор, мне становится лучше.

Букин мог бы об этом и не говорить. Кровать аккуратно застелена, комнату мягким светом освещал только торшер. Мой пациент был тщательно выбрит и набрал оптимальный вес.

— Я снова приступил к тренировкам. Теперь, когда гиперпрыжок в дальний космос одним человеком освоен, туда посылают целую команду. Я сочту за честь руководить ею!

Я молчал. Желтый торшер нервировал меня. Он слишком походил на солнечный свет — наглый свет, который так хорошо виден нам на Земле, что затмевает собой всё остальное — все нюансы, все бледные невидимые звезды. Мы слишком многое упускаем, застряв тут, на третьей планете от Солнца.

— Присядьте, доктор. Вам нехорошо?

— Минуту... что-то голова закружилась... — у меня поплыли круги перед глазами. — Вы и правда больше не видите его?

— Кого? — Букин смотрел тем же холодным, но заинтересованным взглядом, каким раньше глядел на меня чиновник.

— Красного карлика! Проксиму Центавра, что приходит к вам по вечерам! Вы же мне сами рассказывали!

С оглушительным хлопком лампа в торшере взорвалась, и тут же сзади меня скрипнула дверь. Я обернулся и невольно вскрикнул, когда увидел в дверном проеме красное пятно. Мои ноги подкосились, и я упал на пол.

Это был не карлик.

В комнату вошел чиновник со своей бордовой папкой.

— Перенос завершен? — спросил он Букина.

— Так точно. — Букин подошел к нему и пожал руку. — Вы были правы — для перехвата ментального объекта нужен сильный эмпат. Полагаю, этот метод применим ко всем, кто возвращается из дальнего космоса.

— О чем вы говорите? — я безуспешно пытался встать. Ноги совершенно не слушались — я будто находился в сонном параличе.

— Мне жаль, доктор, — чиновник присел возле меня на корточки. — Вы крепче, чем тот специалист, которого мы пригласили для Ивана первым.

— Его... — я с трудом мог говорить. — Его убил красный карлик?

— Его убила и гравитация, — ответил Иван — он встал за спиной у чиновника. — Он выпрыгнул из окна, не завершив процесс, и карлик снова вернулся за мной. Мы полагаем, что метафора гравитации тут вполне уместна.

— Красный карлик успешно притянулся к другому объекту! — просияв, закончил чиновник. — Отныне он — ваш.

— Что? — выдавил я, и больше не смог издать ни звука. Паралич сковал меня по рукам и ногам, и я только мог лежать на полу и смотреть на двух человек в темной комнате. Альфа Центавра А и Альфа Центавра В — слишком близко стоящие друг к другу, чтобы я мог теперь различить их во тьме.

Они оба были озарены красным светом. Багрянец сочился прямо из темноты, как пятна крови на саване.

— Считайте, что совершаете жертву ради науки, — сказал чиновник.

— Спасибо вам, доктор! — поддакнул Иван.

И они вышли за дверь.

Лежа на полу, я видел над собой сквозь стекло опрокинутое звездное небо. Звезды двигались, их стало слишком много. Почти все они красного цвета, ведь я больше не был наблюдателем с невооруженным взглядом. Потому что для тех, кто взирает оттуда, с другого конца Вселенной, дальний космос — это мы.

Распластавшись, как морская звезда, я смотрел, как из темноты ко мне медленно подходит мой красный карлик.