Космос не терпит суеты

Экска-1

Был уже конец июля. Но на улице гуляло столько народу, что, казалось, только что наступил апрель.

В городских скверах звучала музыка, в парке работал летний кинотеатр, велосипедные дорожки сплошь пестрили любителями спорта и скорости, а на зелёных лужайках расстилались покрывала и собирались целые семьи.

Мамы с папами читали захватывающие, далеко не всегда вымышленные, истории о путешествиях к далёким звёздам своим малышам. А те, пожёвывая во рту сочные сладкие стебельки, представляли себя капитанами космических кораблей и за синью голубого неба, пропитанного топлёным солнцем, видели миллиарды неизведанных, зовущих миров.

Что же до ребят постарше, учащихся средней школы, то те уже знали, что сказку можно сделать былью, и претворяли свои мечты в жизнь. Хотя день давно клонился к вечеру, дискуссии и споры не стихали, и прямо под сенью деревьев проводились финальные расчёты, вносились поправки. У школьников была горячая пора – до завершения их практики оставалась всего неделя.

Целая неделя, чтобы всё успеть!

Поэтому никого не удивляли ни ползущие по тротуарам самодельные луноходы и зонды, ни стартующие с полигонов модели ракет и орбитальных аппаратов, ни, уж тем более, запуски планеров над кукурузным полем.

Глебу никогда не доводилось присутствовать на тренировке по спортивному авиамоделизму. В его время подростки увлекались больше гаджетами и компьютерами, нежели самолётами, поэтому он был рад принять приглашение своих новых товарищей. Коля и Лёша, с которыми он познакомился только несколько часов назад, оказались интересными и дружелюбными ребятами и предложили пойти вместе полетать.

Было решено, чтобы не тратить драгоценное время, идти на полёты сразу после практических классов, даже не заходя домой. Тем более всё необходимое ещё с утра было оставлено в кабинете «Технологии» у Вадима Андреевича, а сами планера, сделанные из карбона и бальзы, обклеенные светоотражающей плёнкой, терпеливо ждали своего старта на стене.

И вот все трое прошли через оживлённые улицы, миновали зелёные скверы и оказались у кромки поля.

Прохлада накрыла внезапно, словно открыли шлюз. В лицо пахнуло запахом диких трав и свежестью вечерней росы. Ребята пояснили Глебу, что в этом году поле засеяли разнотравьем, чтобы подготовить почву, а авиамоделистам разрешили проводить здесь свои тренировки. «В другие сезоны нам приходиться довольствоваться кордодромом или выезжать с Вадимом Андреевичем на доступные поля, но в этом году – раздолье. Знаешь, Глеб, тебе крупно повезло. Приехать в Павлино, и не пройтись по нашему лугу, всё равно, что вообще здесь не побывать. – С гордостью заявил Лёшка и продолжал: – Конечно, наше зелёное «блюдечко» не сравниться с большими сельскохозяйственными полями, но какие здесь потоки…»

Коля больше молчал. Он был даже мрачноват. Глебу знакомо было это выражение лица. Такое же он видел у своих коллег за минуту до старта.

Летнее тепло и шум города постепенно совсем размылись в набегающих волнах ночной прохлады, и мир пришёл в какое-то созидательное, хрупкое равновесие. За церковью таяло, как мороженое, солнце, окрашивая небосвод воздушными, алыми сливками облаков. В высокой траве стрекотали цикады. Над Фенино поднимались струйки дыма, и воздух наполнился приятным сладковатым запахом сухих, трещащих поленьев.

Наконец, на середине поля, троица остановилась: место старта было определено. Лёша и Коля приступили к подготовительным работам, а Глеб с беспомощностью и тоской теперь смотрел на горящий вечерними огнями город. Тот теперь был совсем не таким, каким запомнился.

«Его» Павлино было пыльным и грязным, как обочина дороги. Тесным. И теснота особенно ощущалась зимним утром, когда валили снег. Тогда единственная дорога была жёлто-красной от огней машин, и в воздухе почти физически ощущалось напряжение. Тысячи людей, застрявших в пробке, нервничали и переживали из-за того, что опаздывали на работу.

Дети сами шли в школу, никем не провожаемые, так как их родители бежали к своим автомобилям, грея у уха смартфон и стараясь дозвониться до начальства.

В ту эпоху люди всё время испытывали страх. Ими владела постоянная тревога, мучило беспокойство. Казалось, всё представляет угрозу: кариес, бактерии, новые санкции, агрессия стихийно возникающих государств.

Новости и реклама преподносили всё новые проблемы, иногда предлагали и решения, но они не казались спасительными. А больше всего люди боялись потерять уважение к себе. Поэтому они старались как-то возвеличиться в глазах окружающих: больше зарабатывать, иметь несколько машин и квартир, выезжать заграницу.

Казалось, что целью жизни является сложить о себе положительное впечатление. Было важно не то, кто ты есть, а каким тебя представляют. И в итоге оценочные суждения других постепенно совсем скрывали личность под непроницаемой маской. Это был какой-то лабиринт, где все бегают, суетятся, кричат, но никто никого не слышит и не видит.

Вот, школьник с портфелем на зимней дороге оборачивается, чтобы помахать папе рукой, но опускает ладошку. Папа уже что-то кричит в смартфон, ныряет в машину и заводит мотор. «Классная у твоего отца тачка», – говорит завистливый взгляд старшеклассника, который с напускным безразличием проходит мимо. Но мальчик на дороге один, и чужая зависть – слабое утешение.

Большинство детей в то время росли в параллельной, компьютерной вселенной. Захватывающие фильмы и сериалы со сценами насилия были их учебниками. Что же до учебной программы, то она воспринималась как что-то совершенно бесполезное. И целью становилось её пройти, а не усвоить. Постигать науки при наличии первоклассной техники считалось абсолютно бессмысленным. И сверстники Глеба даже не знали, кем хотят стать, когда вырастят.

Тогда это удивляло. Позже Глеб всё понял, и пожалел их. Бессознательно они боялись быть затянутыми в круговорот жизни, которую вели их родители. Но это всё равно ждало их, а потом и следующие, следующие поколения... Возможно, этот бесконечный круг и сейчас не был бы разомкнут, но случай изменить историю представился – российскими учёными был спроектирован первый межгалактический корабль, «Экска-1».

Смартфоны, персональные передвижные средства, рекламные плакаты… нынешнее поколение даже представить себе не может, что всё это когда-то существовало. Теперь всё это осталось в далёком прошлом.

Глеба окликнул Лёша и предложил приятелю первым пустить планер. Глеб хотел возразить, что не умеет, и поэтому боится потерять модель в сумерках. Но обернувшись, он увидел открытое, улыбающееся лицо Алёши. Планер блестел знакомым металлическим светом светоотражающей ткани. Было ощущение, что всё готово и предусмотрено. Надо только решиться. Знакомое ощущение.

Все сомнения сорвались, как поток с крыла, и Глеб, широко размахнувшись, отправил модель ввысь.

«Неплохо», – с видом ценителя произнёс Лёша. Самолёт с размахом крыльев 450 мм застыл в небесной глади, словно та была какой-то вязкой средой, а вовсе не воздушным пространством.

«Но крутки на левом крыле всё-таки надо будет подправить…», – неспешно рассуждал Алексей и тут же опомнился: – «Чего стоишь, Глеб, беги! А то уйдёт…»

И Глеб легко и естественно сорвался с места. Бег не стоил ему больших усилий – он был в хорошей форме, но давно его сердце не билось так яростно и горячо. Воздух, пропитанный сладостью и прохладой летнего вечера, наполнял его лёгкие, благодатная почва амортизировала ступню лучше самых передовых подошв, а глаза глядели в просторное далёкое-далёкое небо.

Планер спикировал вниз – сработал таймер, – и затерялся в траве. Глеб не сразу нашёл его, но опытный взгляд разведчика не подвёл.

«А ты молодец!» – радостно встретил товарища Алёшка. – «Нашёл, без фонарика. Ты прости, я не догадался, что у тебя его может не быть. Мы то всегда при себе имеем… Ну, что скажешь? Хорошо летит? Подожди с ответом, я сейчас сам пущу, а потом обсудим». Лёшка вонзил планер в воздух и, пробормотав: эх, забыл про крутки, – побежал за удаляющейся моделью.

Коля всё это время работал сосредоточенно, молча, припав у своего ящичка с инструментами на одно колено, как рыцарь перед дамой. Наконец, он поднялся, отвёл назад плечи, направил лицо навстречу ветру и стал ждать. Ветер набегал волнами, и в момент очередного затишья Коля метнул самолёт. Тот закружился в воздухе, сделал несколько «бочек», вошёл в «штопор» и глухо вкопался в землю. Коля побежал за ним.

Глеб снова остался один. Сколько у них ещё времени до наступления полной темноты? Полчаса не более. Полчаса. Что может значить такой короткий промежуток времени в жизни человека? Пожалуй, ничего.

А над церковью небо постепенно смягчало свои тона, становилось прозрачно-лиловым. На всё ещё высоком небосводе прорезались первые звёздочки, облака становились тяжёлыми, фиолетовыми, вечерними, а какие-то толстые, мохнатые жуки совершали свой патрульный полёт. Совсем, как лёгкие беспилотники над пустой планетой.

Только вот не надо сейчас о беспилотниках и пустых планетах.

Есть только этот вечер. «Только миг между прошлым и будущим», который называется жизнью. Глеб помнил эту песню из фильма, который они смотрели с мамой и папой, сидя на большом диване. У них были такие вечера: хорошего кино, поэзии, механики. На этих вечерах иногда присутствовали и друзья родителей, но чаще всего: они были только втроём. Втроём ходили в походы, прыгали с парашютами, погружались с аквалангами.

Мама и папа были его настоящими друзьями, других товарищей – не было. Ребята в школе избегали. Даже Витя, по кличке Пирожок, который запомнился Глебу стоящим на зимней дороге с бесконечной горечью в детских глазах от того, что его папа так и уехал на работу, даже не помахав сыну рукой.

Они общались в младших классах. Но потом совсем потеряли друг к другу интерес.

Да, о чём с ним, с Глебом, с занудой и ботаником, можно было говорить? В игры компьютерные не играл, новыми гаджетами не хвалился, интернет – модная тогда компьютерная сеть – дома использовал исключительно для учёбы. Глеб всегда чувствовал себя… чужим. Возможно, поэтому одиночество, которым обычно пугают разведчиков космического пространства, всегда переносилось им легко.

«Ну, и что он рассказывал, этот разведчик?» – спросил Лёша, производя какие-то быстрые манипуляции над крылом модели.

Глеб улыбнулся, но лишь уголками губ, радуясь, что ребята решили, будто он, как и некоторые другие старшеклассники, был вынужден оставить летнюю практику ради встречи со знаменитым Глебом Родионовым, первым юнгой, отправленным на крейсере к дальним мирам.

И он рассказал то же, что говорил несколько часов назад переполненному залу своей родной третьей павлинской школы. О том, как выиграл всероссийскую олимпиаду, как был командирован в город Циолковский, где прошёл всю необходимую подготовку, о старте. Обо всём об этом было говорить просто, так как сейчас Глеб вёл повествование не от первого, а от третьего лица. И вдруг он, почти на полуслове, прервался.

Вспомнил, как прощаясь с родителями, заплакал. Удивительно, это воспоминание раньше никогда не всплывало, а сейчас встало перед глазами. И даже лицо мамы отчётливо проступило сквозь завесу времени. Глебу тогда только исполнилось десять. А мама положила его руку на свой живот и сказала: «Когда ты вернёшься, твоему братишке или сестрёнке будет столько же, сколько тебе сейчас, а тебе будет чуть больше десяти. Представляешь, как удивительно! Мы гордимся тобой, Глебушка».

Но мама ошиблась. Их крейсер на обратном пути попал во временную яму, и когда экипаж снова достиг Земли, ни мамы, ни папы, ни даже сестрёнки Алёнки уже не было… Глеба ждали пра-пра-племянницы и пра-пра-племянники да целые институты математиков, экономистов, экологов и других экспертов.

Первый же полёт «Экска-1» был, несмотря на задержку в пути, невероятно удачным. Был проложен маршрут к системе, богатой полезными ископаемыми. Для Глеба он длился всего два года.

Разумеется, второй полёт ждать себя не заставил. Тогда юный разведчик даже не осмелился навестить родное Павлино. Его ждали в третьей школе, но он не приехал. И только теперь, спустя ещё три года (его года – космических), после второго возвращения на Землю, он решился.

«Да, так… Больше ничего особенного», – выдавил пятнадцатилетний юноша, отгоняя тяжёлые мысли.

«Я бы тоже хотел отправиться к звёздам, но не так далеко, в Ближний космос», – сказал Лёша, снова обращая к Глебу улыбающееся лицо. В сумерках белые зубы казались ещё белее, а улыбка – более радушной и открытой.

«Да что ты, Валерьевич, тебе в космос нельзя», – вдруг деловито отозвался Коля. Ему только исполнилось четырнадцать, и он был на год старше Алёши.

«Это ещё почему?» – несколько досадливо спросил тот.

«Спешишь слишком», – нараспев сказал Николай. – «Космос не терпит суеты, понимаешь? Прекрасное – величаво». И он спокойно пустил планер. Тот со свистом разрезал воздух, встал на крыло, целую минуту послушно кружил над головами ребят, а потом так же послушно по щелчку таймера опустился к их ногам.

Стемнело. Друзья проводили Глеба до скоростного трамвая и, аккуратно держа навесу самолёты, отправились домой. А у Глеба было полчаса до Москвы, до отчёта офицеру о своём прибытии, до поступления в распоряжение части.

Полчаса наедине с самим собой. Он осознал, почему так быстро решился на второй полёт: не только от того, что на Земле его больше ничего не держало, но и от страха перед вопросами: стоило ли оно того?

Стоил тот полёт того, чтобы больше не увидеть маму, не пожать крепкую ладонь папы, так и не обнять Алёнку? Было ли так значимо то, ради чего он, по сути, мальчишка, оставил семью, эпоху, привычный мир и ворвался в тёмное, неизведанное пространство?

Теперь он знал ответы на эти вопросы. Для того, чтобы у современных ребят было детство. Настоящее детство, где есть место сладкой траве, похрустывающей на зубах, чтению вслух, лучистым взглядам любящих родителей и динамичному, яркому лету. Есть место мечте. И пусть планеры по-прежнему взмывают в небо...

Кто дерзает, кто хочет, кто ищет

Как всегда, в конце мая в общеобразовательных учебных заведениях царила радостная суета. Всем учащимся средней и старшей школы предстояло пройти месяц практики в организации, которая соответствовала интересам и личным достижениям подростка.

До двадцать пятого мая комитет школы по профессиональному определению принимал заявки от будущих практикантов и направлял их адресатам. В тех случаях, когда ученик не мог определиться с выбором, комитет самостоятельно назначал место практики.

Именно так, в связи с отсутствием заявки и каких-либо пожеланий, три года подряд происходило с Валей Ситцевой, ученицей 10 «б» павлинской школы № 12.

Валя, без сомнения, могла бы быть одной из лучших учениц, если бы не странная склонность к пассивности и бездействию. Учёба ей давалось слишком легко.

Раз услышав исторический факт, дату, цитату из произведения, она тут же запоминала их и надёжно сохраняла в памяти. За время звучания классической учительской фразы: «Итак, сегодня к доске пойдёт…» – она успевала сделать домашнее задание. Даже стихи строчка за строчкой аккуратно укладывались на подкорку, словно вещи в чемодан. А математические примеры сами распутывались, как мягкий бабушкин клубок. И ей всегда было не понятно, зачем прилагать чрезмерные усилия, если достаточно приложить минимальные?

Разумеется, физической формы социальная леность Валентины никак не касалась. Валя для своих пятнадцати была крепко сложена и в меру атлетична. Она, пожалуй, могла бы найти себя в спорте, даже преуспеть, но отсутствие всякого интереса к «голам, очкам, секундам» лишало этой перспективы.

В детстве Валя росла закрытой молчаливой девочкой, не привлекающей к себе внимание ни сверстников, ни педагогов. Родители, оба инженеры-химики, старались принимать свою младшую дочь такой, какая она есть, мириться со средними успехами и никогда не сравнивать со старшим братом, бортовым инженером космического крейсера «Эвридика». Но, несмотря на любовь и заботу родных, девочка всё равно ощущала себя «в тени». Отражалось это и на внешнем виде.

Было в ней что-то угловатое, неотточенное, за ненадобностью отодвинутое на второй план: короткая стрижка на косой пробор, босоножки, стоптанные с внутренней стороны, юбка, заляпанная синими чернилами.

И даже став подростком, Валя не могла изжить неуверенность в себе и отчуждённость от мира. Но не это огорчало её, а то, что она не находила себе должного применения. Девушка чувствовала в себе большой потенциал, но не знала, как его можно реализовать. Поэтому она дрейфовала по течению жизни, подолгу наблюдала за миром вокруг неё и разгадывала головоломки.

Но практика всегда напоминала ей, что она напрасно тратит своё время. А она старалась самой себе доказать обратное и что-то сделать полезное.

Так, в прошлом году она трудилась кассиром в лавочке «Земные сувениры». От неё требовалось только пробивать чеки по кассе, но этого Вале показалось мало. И тогда в магазине произошла революция: все полки были разобраны, а товар, словно предметы искусства, расставлен в особом порядке. Когда появлялся редкий посетитель, Валя с удовольствием проводила мини-экскурсии. Со временем посетителей становилось всё больше, а оборот магазина увеличился почти вдвое.

Ситцеву звали и на этот год, но она не согласилась. Как и в предыдущих случаях, она знала точно: это не то, чем она должна заниматься.

А чем тогда? Увы, на этот вопрос у Вали не было ответа.

Девушка глубоко вздохнула и, оттолкнувшись, двинулась на качелях вперёд. Было уже 24 мая. Весь школьный двор, словно праздновал весну. Ученики после уроков не спешили домой, а предпочитали ещё часика полтора провести здесь, на природе, с друзьями и одноклассниками. Ребята постарше играли в волейбол, баскетбол, настольный теннис; раскрасневшиеся малыши без устали лазили в «обезьяньем городке», с весёлыми криками гонялись друг за другом, прятались и салили, а одиннадцатиклассники важно прохаживались по дорожкам, обсуждая предстоящую аттестационную практику и выпускные экзамены.

В тенистом дворике также обитали и те, кто не имел никакого отношения к учёбе. К знаменитому школьному фонтану, точной копии Царскосельской «Девушки с кувшином», слетались птицы. Особенно деловыми казались воробьи, которые важно пушили перья, прыгали по «утёсу» и по любому поводу пытались затеять драку. А по ветвям столетних дубов, увенчанных сочной, светло-зелёной кроной, весело скакали рыженькие белочки.

Валя запрокинула голову. Так прекрасно смотреть на синее небо, которое проглядывает сквозь озорные брызги молодой листвы!

Окно столовой было распахнуто настежь, и до качелей доходил ванильный аромат знаменитых школьных булочек и ягодного компота.

Чему-то улыбнувшись, она закрыла глаза и оттолкнулась сильнее. Качели пришли в весёлое движение, и тело стало лёгким, невесомым. Через четверть минуты ступни уже не касались земли – Валя летела, сильнее раскачиваясь корпусом. Хотелось устремиться ввысь: выше, ещё выше… Смех детворы, тяжёлый, но невероятно энергичный хлопок – волейбольная подача, стук мяча о баскетбольное покрытие, птичий гогот, едва уловимый скрип петель – всё это было прекрасно. Мир приходил в равновесие. Солнце, оранжевые блики, танцующие на прикрытых веках, весна, запах ванили…

– Валя! Вальчик! – оклик Светы заставил сердце встрепенуться. Валя распахнула глаза и схватилась за перекладину, чтобы остановить качели и не испачкать в пыли, хоть на сей раз, белые босоножки. – Меня утвердили! Утвердили!

Света была одета в выходную форму старшеклассников: в синий приталенный пиджачок, аккуратную блузку без воротничка и рукавов и длинную юбку.Юбка порхала в воздухе, и Света в ней сейчас была похожа на бабочку-капустницу.

Светлана бросилась на шею подруге, и той всё же пришлось вкопать босоножки в песок, чтобы качели не пришли снова в движение.

– Уже? – произнесла Валя, беспомощно разбросав руки в стороны. – Я думала, результаты будут только…

– Ну, – протянула Света, разомкнула объятья и кокетливо соединила ладошки. – Для меня сделали исключение. Я уже два года пишу письма в Малый театр, и каждый раз подробно останавливаясь на том, каких успехов достигла на предыдущих практиках. Всё-таки мне довелось выходить на сцены МХАТа им. М.Горького и театра Маяковского. Не забываю упомянуть, в каких конкурсах участвовала в этом году и что выучила наизусть. Разумеется, отвожу место для анализа одной из постановок театра. И, конечно, немало говорю о Екатерине Голубовой. Обожаю её! В прошлом году я даже, в подражанье ей, читала на инфолуч монолог Риты Альтаир из «Космических странников» – хотела приложить к эссе, не разрешили. Любимая фраза, ты знаешь, «всё должно быть в тексте». В общем, на сей раз звёзды сошлись над моей головой, и меня утвердили! Слышишь! А! Как я счастлива! Это надо отметить! Как насчёт мороженого? Ой, подожди. Надо Машке Гребневой сказать и Люде Самойловой. Ты не против, если мы вчетвером пойдём? Они сейчас у Елены Григорьевны. Зачем спрашивается, если три года на одном месте, в ресурсодобыче, и – довольны? Но мало ли… Пойдём вместе скорей! Заберём их и – в «Берёзки»!

При упоминании о «Берёзках» сердце Вали снова сжалось. Это было знаменитое на весь город кафе-мороженое с богатым выбором всевозможных сортов любимого лакомства и молочных коктейлей. Сюда неизменно приходили отмечать свои успехи не только школьники из трёх павлинских школ, но и учащиеся из центра города. Удачное расположение: в парке отдыха «Берёзовой роще» – позволяло в тёплое время года не заботиться о бронировании столика. Мороженое всегда можно было взять с собой и пройтись по аллеям.

Валя как-то стеснялась заходить в это кафе, чувствуя, что личных поводов на «мороженое» у неё не было.

– Ну, мне… – запротестовала было Валентина.

– Возражения не принимаются, – уверенно заявила Света, стаскивая подругу с качелей. – Сейчас к Елене Григорьевне, а потом…

– Слушай, Свет, я тебя здесь подожду…

– Нет, так не годиться. В прошлый раз оставила тебя на минутку, а тебя и след простыл. Тебе обязательно надо попробовать «Туманность Андромеды». Это не мороженое, а просто фантастика!

– Свет, я серьёзно, – Валя остановилась и посмотрела в лицо подруге. – Я не могу.

Дубы снова зашептались друг с другом при порыве ветра. Длинные, цвета скорлупы фундука, завитые на кончиках и сдерживаемые ободком, волосы Светы касались её лица. Она красивым, непроизвольным движением убирала их за ухо. Серо-голубые глаза смотрели внимательно и участливо, но с некоторой, такой же непроизвольной, досадой.

– Ты и в этом году не подала заявку, так? – с холодком в голосе спросила девушка.

Валя почувствовала, как краснеют кончики ушей, но взгляда не отвела.

– И что мне с тобой делать? – уже мягче добавила она, беря подругу под руку и мягко продолжая движение к школе. – Ты же умная, Валька. Как же можно так равнодушно относиться к своему будущему? Вот скажи, ты хочешь, чтобы тебя опять отправили неизвестно куда? Конечно, не хочешь! Тогда, давай, вместе подумаем, как этого избежать и подадим заявку…

– Я уже подавала заявку, два года назад. Её не приняли, – резче обычного выпалила Валя и тут же взяла себя в руки. Только сейчас она поняла, что её съедает чувство уязвлённого самолюбия, но так же ясно осознала: об этом не обязательно знать всему миру.

– Ты о той помятой каляке-маляке, что положила на стол Елене Григорьевне? Да там при всём желании ничего нельзя было разобрать!

Теперь у Вали занялись алым огнём и щёки.

– И вот так вот во всём! – не унималась Светлана. – Да, мы обе знаем, что на решение задачи, на которое у меня уходит два часа, тебе хватает пяти минут. Именно это тебя и губит, если хочешь знать моё мнение. Горделивая небрежность. Быстро сделала, не проверила, кое-как написала своим корявым подчерком… Да, и хорошо, что до сих пор действует запрет на наборный текст в ученических работах. Каллиграфия – это выдержка, ясность ума, самообладание и уважение. А в итоге? – она снова вернулась к теме. – Перекатываешься с «тройки» на «четвёрку» и на практике маешься. 10% от своего потенциала используешь, не совестно?

– Свет, я ценю… – Валя хотела, как обычно, мягко уйти с темы, подумывала распрощаться с подругой и, с привычной болью в горле от сдерживаемых слёз, направиться домой к своим любимым головоломкам, но внутренний голос подсказал: сейчас или никогда. – Так, что ты предлагаешь?

– А вот это другой разговор, – улыбнулась Света.

Кабинет Елены Григорьевны был горяч и светел от вечерних лучей. Окно оставили отрытым, поэтому духоты не ощущалось, но мучительно хотелось покинуть помещение и выбежать во двор. Даже цветы на окне казались приунывшими от того, что не могут выпрыгнуть из своих кадок. За дверью ждали ещё десятка два учеников, которые отложили свои вопросы по практике на последний день. А вместе с ними и Света с девчонками.

Глава комитета обстоятельно изучила поданной Валей лист, элегантно сняла очки в невесомой оправе и вперила в девушку острый взгляд.

– Где же Вы были раньше, Валентина Андреевна? – наконец, произнесла она. – Из Вашего эссе мне ясно, что Вы не знаете, где хотите проходить практику. Это скорее даже не заявка, а письмо на деревню дедушке, Константину Макарычу. Нет ничего необычного, что Вас мучают мысли о выборе жизненного пути. Но тесты на профессиональную направленность были пройдены всеми страждущими ещё в начале мая. Что же Вы хотите сейчас от меня?

Валя выдержала взгляд и спокойно ответила.

– Не от Вас, Елена Григорьевна. От самой себя.

– И чего же, позвольте спросить?

– Решать сложные задачи.

На суровом худощавом лице Елены Григорьевны прорезалась тонкая, весьма скептическая улыбка. Она отвела взгляд и поднялась с места, словно услышала всё, что хотела и больше фигурой десятиклассницы не интересовалась.

Главе комитета было около тридцати пяти лет, но сама себя она ощущала уже солидной женщиной в возрасте. Одевалась подчёркнуто строго, как правило, в серое. Сегодня на ней был деловой костюм, который больше напоминал пенал для очков. Туфли были тоже всегда неудобными, отчего походка казалась тяжеловесной, а чеканный шаг гулким эхом разносился по всей школе. Любое движение в такой обуви было сущей мукой, и метры от рабочего стола до шкафа с бумагами, куда отправилась Валина «заявка», казались расстоянием длинною с марафонский забег в честь 9 мая.

– Ваше стремление похвально, Валентина Николаевна, – стоя спиной к Вале, сказала женщина, растягивая каждое слово. Каблуки превратились в иглы, и боль мешала сосредоточиться на фразе. – Мы сможем вернуться к этому разговору в следующем учебном году, а пока…

– Пригласить к Вам Смирнова? – воспользовавшись длительной паузой, закончила мысль Валя. И, поднимаясь со своего места добавила: – Спасибо за Ваше время.

У двери она не спрашивая разрешения взяла лейку из белого полимера и собиралась тихо выйти из кабинета, но почувствовала на себе взгляд. Елена Григорьевна, по-прежнему стоя у стеллажей, внимательно смотрела на неё.

– Не возражаете? – Валя немного смутилась и поспешила объясниться. – День жаркий, солнечная сторона. Растения на окне выглядят утомлёнными. Вы, наверно, с утра ещё собирались принести воды, поэтому и лейку оставили на видном месте, у выхода, но… сегодня не до этого.

Девушка решила тактично умолчать про туфли.

– А с чего Вы решили, что мне нужен Смирнов, и я сочту необходимо вмешаться в распорядок общей очереди?

– Из всей школы только Саша знает астрофизику настолько, чтобы претендовать на практику в этой сфере. Свою заявку он, разумеется, давно подал, наверное, одним из первых. Но возникли какие-то вопросы, поэтому он здесь, за дверью. А его заявка, помеченная красно-синем маркером – цветом точных наук, – у Вас в руках.

Елена Григорьевна действительно держала одинарный листок. Возникло неловкое молчание. Вале показалось, что она сказала что-то лишнее. И ещё раз извинившись, девушка вышла из кабинета с лейкой в руках. «Пригласите Смирнова», – сухо и повелительно полетело ей вслед.

Первого июня актовый зал общеобразовательной школы № 12 сиял праздничной белизной. На все торжественные мероприятия традиционный синий цвет меняли на белый, и зал казался просторнее от рядов воздушных, словно безе, кресел и кремового занавеса. Тяжёлые бархатные гардины снимали с окон и в такие погожие дни, как нынешний, вообще не использовали искусственное освещение.

Солнце дарило столько света, что, даже не попадая прямыми лучами, полностью наполняло собой помещение, отражаясь ото всех объектов звенящей позолотой. Ночью покрапывал дождик, и от того деревья во дворе, пушистая, прозрачная травка, качели, снаряды, площадки и дорожки – всё было словно умытое росой и принаряженное.

Вручение книжек практиканта официально считалось открытым мероприятием и особенно волнительным, так как ещё ничего не определено. Кроме места твоей работы.

Валя сидела в третьем ряду со Светой. Будь её воля, она перебралась бы куда-нибудь подальше ряд, эдак, на десятый, а лучше вообще – не пятнадцатый. Дальше только родительские места. Но Света, не без основательно считавшая, что удостоиться белой книжке практиканта, попросила сесть поближе к сцене.

Наконец, появились ведущие, поприветствовали собравшихся и объявили, что звучит гимн России. Зал встал и одновременно грянул, словно повинуясь палочке дирижёра.

Затем последовало рутинное вручение синих книжек сначала средней школе, а потом и старшей. Процесс был по-армейски чёток, и впечатления затянутости не создавалось. Вот уже дошли до 10 «б» и пролетели его, как не глядя. Фамилию Вали не назвали, и она почувствовала, как вязнет в кресле.

«Завалила», – дребезжало в голове, и краска стыда заливала лицо. Такого в семье Ситцевых ещё не было, чтобы кому-то вообще было отказано в практике. «Хоть в чём-то я буду первой», – с горечью подумала Валя и вспомнила тот день, когда пришла к Елене Григорьевне, как принесла воды, а потом, по требованию руководителя комитета осталась писать какой-то тест. Он действительно потребовал от Валентины серьёзных усилий, так как включал в себя вопросы не только из основных, но также из пограничных дисциплин: из физхимии, экоинженерии, геологии, языкознания, астрографии, а также из истории. Несколько вопросов были посвящены кризису эпохи потребления в первой трети двадцать первого века и героическому полёту «Экска-1». Они требовали развёрнутого ответа. Валя провозилась с заданиями почти полтора часа и решила тогда для себя, что не следовало ей дёргать тигра за усы.

Но вот на сцене появились снова ведущие с белыми, почётными, книжками в руках. Света расправила плечи, вытянулась вверх и, как обычно, поправила волосы. Она выглядела в простом белом платьице как настоящая принцесса. И хотя Валя не имела обыкновения завидовать подруге, сейчас досада на саму себя больно кусала пятки.

Торжественная пауза, и Свету вызывают первой.

Валя вспыхнула, но быстро погасла. Всё идёт, как идёт. Ничего сейчас не изменить. Но можно – в будущем. Теперь она знала точно, что хочет перемен. Что готова к ним.

А отличники двенадцатой школы, поощряемые сдерживаемыми улыбками педагогов и раскатистыми аплодисментами родителей, один за другим поднимались на сцену. Вот зал замер – осталась последняя тройка. Эти – полетят в космос.

Пусть не в Дальний, как Глеб Родионов, в Ближний. Но – ввысь, к звёздам. Сейчас на сцену поднимутся те, «кто дерзает, кто хочет, кто ищет». И – Валя почувствовала, как щиплет нос от волнения и бессилия – она вдруг с предельной ясностью осознала, чего по-настоящему желает. Стоять там, вместе с ними.

Как странно, все эти годы, получая свою синюю книжку в порядке общей очереди, она была равнодушна к этому моменту. Как правило, она не могла заставить себя не думать о предстоящей работе и о скуке, которой будут наполнены трудовые будни. Но сейчас её разум как будто вырвался за пределы устоявшегося положения вещей, и ему открылись новые горизонты.

«И вот они, наши космонавты: Александр Смирнов, 10 «а». Пётр Никитин, 9 «е» и…

«Валентина Ситцева 10 «б»», – про себя проговорила Валя. Просто так, чтобы хоть на секунду стать по-настоящему счастливой.

А затем – она услышала свою фамилию

Летние классы

После распределения старшеклассников на практику, ученикам младшей и средней школы предлагалось сменить учебную форму на удобную для них одежду и заняться прикладными дисциплинами, опытами, научно-познавательной или творческой деятельностью. Этот период, с июня по август, назывался летними классами.

В музыкальных аудиториях репетировали школьные ансамбли, в кабинетах по физике и химии устраивались настоящие феерии, споры и дискуссии не прекращались ни на миг, и часто перемещались в столовую, в школьный двор, а иногда – даже выходили за его пределы. На открытых сценах ставились мини-спектакли, читались стихи. А тем, кто выбрал своей стезёй спорт, выдавался инвентарь, и отводилось время в тренировочных залах.

С наступлением лета всегда казалось, что до чего-то особенного, значимого – рукой подать.

На интерактивной доске появлялось новое расписание, в котором основным предметам уделялось лишь по одному занятию в неделю, и их преподаватели как будто бы менялись местами с «трудовиками», «технологами», «обэжещниками» и прочими «прикладниками». Они, словно свергнутые короли и королевы, с гордым величием скользили по коридорам стоящей на ушах школы и каким-то особенным взглядом провожали забывших с ними поздороваться учеников.

Одним из таких «зазевавшихся» был пятиклассник Антон Раменский. Он бежал вперёд, ничего не видя перед собой, крепко держа худенькую папку подмышкой, а в руках какой-то куст. Нет, это было не растение и не выращенный дома кристалл. Это была радиоантенна.

Щёки подростка раскраснелись, и веснушки на них казались теперь темнее, словно нарисованные. Убранная набок чёлка взмокла, рыжеватые пряди прилипли ко лбу. Антон, памятуя о том, что в любой ситуации надо выглядеть достойно, старался дышать носом, и от того пыхтел и сопел, как идущая на всём ходу паровая машина.

Обычно занятия начинались в девять утра и заканчивались к пяти вечера. Но в тот день был уговор с напарником по секции радиосвязи Кешей Андреевым встретиться пораньше, в 8.30. Вчера Антон предложил проверить новые усилители до прихода Семёна Михайловича, и, если результаты себя оправдают, использовать новую аппаратуру для эфира с «Юрием Гагариным». «Ты понимаешь, что это значит? Связь с космосом! И мы, испытатели своего изобретения, будем первыми, кто выйдет в эфир в этом году», – говорил Антон своему товарищу, и глаза его блестели.

Сейчас было уже четверть десятого. Из-за антенны, витиеватые рога которой топорщились во все стороны, сегодня всё шло не так.

– Проснись и пой, – дежурно воскликнул Кеша.

Обычно это приветствие воспринималось Антоном как комплимент, так как Раменский имел обыкновение приходить на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Сегодня же та же фраза, с той же интонацией прозвучала как издёвка, и Антон приложил всё усилие воли, чтобы резко не ответить на неё.

Кеша Андреев, видя, что настроение его приятеля далеко не такое безоблачное, как июньское небо за окном, тихо опустился на стул. О том, чтобы проверить усилители, похоже, сейчас уже речь не шла. А они бы пригодились… в соседнем кабинете. Кеша быстро бросил взгляд на приятеля, и, представив себе реакцию Антона, не решился сказать, что спешить уже некуда.

Иннокентия всегда подводила нерешительность. Даже отказаться от добавки супа или второго, навязчиво предлагаемой мамой, он не мог. Правда, он был не столько упитан, сколько рыхловат и неуклюж. А с мягким, добродушным взглядом и застенчивой улыбкой, он походил на белого медвежонка, чем всё-таки вызывал к себе симпатию и расположение окружающих.

Так же, как и Антон Раменский, он был учеником пятого класса, но в отличие от своего напарника, изучением природы радиоволн и прикладной радио инженерией он начал заниматься только год назад, а до этого увлекался много чем, в том числе и прикладной механикой, но нигде особенно не преуспел.

Средние успехи в школе и отсутствие значимых увлечений совершенно не смущали Кешиных родителей. За будущее сына в плане профессии они не беспокоились. Всё уже было решено. Он будет проходить практику в аграрной инспекции под начало своего отца, а потом продолжит семейное дело.

Сам Кеша не очень-то этого желал. Он хорошо помнил, как отец вытягивался в струну и начинал подбирать слова, когда звонил глава его кабинета. Иногда папа и вовсе начинал неприлично хихикать, бестолково шутить и нищенски улыбаться. Тогда у Кеши возникало чувство, которое он не мог осмыслить. Оно рождало щемящую боль в грудине, заставляло сердце биться чаще, а лёгкие – раздуваться, как воздушный шар. Мама всегда всплёскивала руками и принималась пичкать ребёнка лекарствами.

В полной тишине зачирикал скрежет. Кеша аккуратно посмотрел на напарника и также медленно, деликатно отвёл глаза. Ему показалось, что под бледной кожей Антона бегают маленькие ящерицы.

Раменский был вне себя: антенна отказывалась вставать обратно в пазы. То ли разъём каким-то чудом за ночь стал слишком узок, то ли теперешняя высота конструкции не позволяла аккуратно установить её на платформу, но как бы там ни было, рога антенны, как трофей, бесполезно лежали на столе.

– Семён Михайлович заходил? – грудным голосом спросил Антон, не оставляя своих тщетных попыток.

– Да, в пять минут десятого, – тихо отвечал Кеша. – Очень удивился, что тебе нет. Сказал, что придёт после обеда, когда…

Иннокентий прикусил язык.

– Когда что? – в тревожной тишине вопрос прозвучал, как раската грома.

– Когда они с группой Павлова и Ловченко завершат эфир с «Юрием Гагариным», – глотая все согласные, пролепетал Иннокентий.

Антона передёрнуло. Товарищеское соперничество с другими коллективами радио-любителей было обычным делом, но с группой Павлова и Ловченко у них было почти открытое противостояние. А теперь, когда эта группа первая вышла на учебную связь с межгалактическим крейсером…

В дверь постучали. Острый холодок пробежал по спине Антона, он встал во весь рост, сжал кулаки и уставился на дверь. Но вместо счастливых соперников, которые должны были ворваться в аудиторию с торжествующими возгласами, на пороге возникла почти прозрачная фигура мальчика. Он как-то шустро и ловко проскользнул, казалось, даже не открывая двери.

Пареньку было не больше десяти. Он был, пожалуй, более худощав, чем следовало, поэтому голова его казалась пушистым одуванчиком на тоненькой шейке. Несмотря на сезон летних классов, он был в школьной форме, аккуратно застёгнутой на все пуговицы. Чувствовалось, что у него есть просьба, и он очень стесняется её озвучить.

– Чем можем помочь, – наконец, сказал Раменский тоном, с которым скорее указывают на дверь, чем протягивают руку.

– Семён Михайлович рекомендовал мне обратиться к вам. Мне нужно проверить эту частоту…

Антон даже не посмотрел на протянутый ему лист и так крепко сжал зубы, что, перекатываясь как на шарнирах, заходили скулы. «Значит, нам тут заняться больше нечем, как помогать третьеклассникам делать их первые практические… Прелестно».

– К сожалению, мы сейчас не располагаем временем, – начал Раменский и, дабы предать своему отказу категоричность, добавил: – Вы можете зайти после обеда, возможно, мы сможем…

– Спасибо, – перебил его мальчик. Он всё понял, это было ясно, но держался мужественно. Во всём его виде чувствовалась борьба гордости и необходимости. И последняя одержала верх. – Спасибо, я приду после обеда.

Сказав это, мальчуган отвернулся и исчез за дверью так же быстро, как и появился.

Но ощущение неловкости осталось. И Антон, по-прежнему взирая на закрытую дверь, вдруг ясно осознал, что, если даже сейчас осуществляться самые грандиозные его замыслы, они не принесут ему радости.

– Нельзя обижать маленьких, – вдруг прозвучало как треск камня.

Раменский не сразу догадался, что это Кешка, лишь секунд через пять. Он развернулся и хотел выплеснуть на напарника всю упрямо-сдерживаемую горечь и досаду, но взглянув на приятеля, не смог произнести ни одного обидного слова.

Иннокентий Андреев был не похож сам на себя. Он стоял в полный рост, казался выше, чем обычно, и более подтянутым. Ладони его были сжаты в кулаки, лицо раскраснелось до пурпурных оттенков, а в глазах блестели слёзы. Кеше вдруг вспомнился отец, неприлично хихикающий в разговоре с начальником, мама с горстью таблеток в руках, и он понял, что именно так больно точит его грудь: чувство бессилия перед несправедливостью. Стыд, что не можешь защитить человеческое достоинство. Больше стоять в стороне он не собирался.

Раменский не спасовал и не испугался. То было не в его характере. Ему стало мучительно неловко за недостойное поведение.

– Я не хотел обижать малыша, – вдруг, сам от себя не ожидая, мягко произнёс Антон, присаживаясь на стул. Натянутую струну души вдруг чуть ослабили. Стало легче. – Скажу тебе правду, Андреев, сейчас я чувствую себя настоящим придурком, что не просто отказал этому пацану, но и ободрил его пустой надеждой. После часа, мы знаем, Земля сменит орбиту, и мы уже ни с кем не свяжемся. Но мы, пойми, и не могли ему помочь! Какая частота ни была бы у него на листочке. Хоть соседней Аляски!

Антон выдохнул, свои ошибки надо признавать, и продолжал:

– Я взял домой нашу антенну, на модификацию. Всю ночь не спал, готовил. Думал, что раз у нас есть усилители, неплохо бы сделать… В общем, она теперь может чётче принимать радиосигналы со спутников и космических кораблей, а с усилителями… Теоретически. Сможет поймать радиоволны и со станций Ближнего космоса. Я уверен, что это будет настоящий прорыв… Точнее, конечно, был уверен. А теперь антенна не лезет в эти дурацкие пазы. А дело к обеду…

Иннокентий помолчал, спокойно подошёл к столу, со свергнутой с пьедестала антенной, внимательно всё рассмотрел, и тут нечаянная догадка осветила его мысли. Впервые в жизни он ясно представлял, что должен сделать.

– Слушай, Раменский, а дай мне её покрутить, – осторожно, но уверенно произнёс он. – Вспомню курс элементарной механики.

Денис сидел в коридоре на подоконнике, рядом с кабинетом-лабораторией Раменского и Андреева. Ждал. Солнце пекло ему спину, но обычный лист бумаги жёг руки сильнее летних полуденных лучей. Погружённый в свои мысли, он даже не заметил, как к нему подсели ребята.

– Извини за грубость. Я был неправ, – заговорил тот юноша, который, по всей видимости, был старшим в группе. – Я Антон, это Иннокентий.

– Можно Кеша, – сразу отреагировал второй.

– Пойдём скорей. Будем испытывать новую антенну по твоей частоте.

Ушам не верилось! Денис, забыв про этикет, крепко обнял Антона и как на духу всё рассказал. Это частота для связи с его папой, Иваном Славновым, он служит связистом на станции «Парус» на орбите Каллисто. Каждый вечер они выходят на связь. Но вчера Денис услышал одни помехи. Он тут же, как учил папа, обратился по экстренному каналу в штаб, но там сказали, что у Славного может быть много дел, и поэтому он, наверное, свяжется с Денисом в другой раз.

– Папа никогда не пропускал наш эфир, – продолжал Денис уже в кабинете, когда пятиклассники, рассчитав расстояние до спутника Юпитера, крепили к антенне усилители сигнала.

Денис собирался ещё что-то добавить, но тут динамики загудели, и тишину комнаты нарушило шипение белого шума.

Все трое терпеливо вслушивались в эфирную метель, и Денис чувствовал, что с каждой минутой надежда всё более отдаляется от него, уносимая неосязаемой вьюгой.

Ему казалось, что вот-вот ребята решат прервать передачу, но тут появился сигнал.

Разобрать было что-то невозможно. Слишком низкой была амплитуда колебаний. Но сердце Дениса всё равно прыгало от радости и, казалось, вот-вот выскочит из груди. Правда, его смущало, почему его новые товарищи так напряжены и сосредоточены. Включили фильтры, и мальчик понял, почему. В передаче можно было ясно разобрать только одно слово: «С.О.С».

Раменский посмотрел на часы, было без пятнадцати час. Он быстро переглянулся с Андреевым, тот лишь кивнул и нажал на красную кнопку приоритетной связи со спутником на земной орбите.

…Спустя полминуты в аудиторию влетел Семён Михайлович, а вместе с ним взбешённые внезапно прервавшейся связью с крейсером «Юрий Гагарин» Ловченко и Павлов. В это время Кеша уже, согласно штатным предписаниям связиста-любителя, записывал и ретранслировал в муниципальный штаб космической навигации сигнал с Каллисто. Оказалось, что из-за магнитных облаков, принесённых солнечным ветром, на станции вышла из строя практически вся аппаратура. Одночастотный транслятор офицера Славного остался единственным устройством, способным отправить, пусть слабенький, но сигнал.

Без трёх минут час на панели управления вместо красного света экстренной передачи загорелся зелёный огонёк. Это значит, радиопередача была принята, обработана и принята к действию. Кеша глубоко вздохнул и привычным, но теперь гораздо более уверенным движением, повернул выключатель.

…И медные трубы

Электронный термометр в кабине показывал +37, это при влажности более 60%. Кислый воздух казалось, прилипал к коже. Невероятно хотелось открыть окно, взять влажную тряпку, и оттереть, как следует, заляпанную панель управления и ручки кресла. А потом оставить эту рубку, попариться в баньке и нырнуть с головой в прохладную речку.

Валя вздохнула, перевела все системы в автоматический режим и закрыла глаза. Ей вспомнилось, как сладко и свежо пахнут кусты малины после дождя, как, заходя в воду, весело гогочут гуси, как журчит родник. Вспомнились и улыбка мамы, и гитарные переборы в сизых сумерках, и скрип деревянной половицы.

У прошлогодней практики в «Земных сувенирах» несомненно, как сейчас виделось, были свои плюсы. В пятницу всегда был коротких день, до трёх, можно было ещё утром захватить с собой сумку и сразу после работы отправиться на дачу в пустой электричке.

В сельском домике из крепкого бруса по выходным собиралась вся семья, даже приезжала тётя Вера с дядей Славой и маленькой Томачкой. Ставили старинный самовар, доставали гитару. На веранде накрывали стол, чтобы любоваться закатом у речки и вечерними сумерками, бабушка стелила белую скатерть и, распахнув окно на кухне, пекла свой фирменный ягодный пирог. Весь дом, сад и огород были наполнены запахом теплой сдобы.

Все весело усаживались за стол, пили свежезаваренный чай с мятой и чабрецом, пробовали пирог, и во рту празднично, как салют, лопались ягоды брусники и смородины.

А когда спускались сумерки, на веранде зажигались вечерние оранжевые фонари, похожие на большие тыквы. Дед Василий с папой играли в шахматы, а мама сидела неподалеку в кресле-качалке и что-то наигрывала на своей шестиструнной.

Утром… Утро на даче всегда особенное: легкое, звенящее, даже, если дождик накрапывает. Просыпаешься рано, легко. Встаёшь – и уже в строю, словно съела дольку лимона. Бегом умываться, делать зарядку, быстро завтракать и…

Если удавалось заранее получить разрешение, вся семья усаживалась в большой комнате, у радиостанции и, затаив дыхание, связывалась с Валерой по официальному каналу. Связисткой доверялось быть Вале: «Приём, приём. Семья Ситцевых вызывает межгалактический крейсер «Эвридика». Как слышите?». «Слышим вас хорошо. Приём нормальный». «Просим на связь Валерия Ситцева, как слышите?» «Вас поняли. Ситцев на связи. У вас две минуты». И тут же из динамиков вырывался голос брата: «Привет, сестрёнка!» И даже ком подступал к горлу от гордости и осознания величия современной технической мысли. Валя очень ценила эти мгновения.

Они и сейчас грели ей душу.

Тогда, на даче, она ещё совсем ничего не знала ни о космосе, ни полной, обволакивающей тебя тишине, ни о тоске по дому, ни о горечи жестокого разочарования.

…А начиналось всё просто фантастически.

Валина заявка на практику была принята Центром межгалактических исследований и одобрена лично его главой Романом Степановичем Спириным. Так как орбиты планет совпадали, Валя должна была отправиться к знаменитым кольцам.

Как ей сказали, недавние исследования подтвердили снижение геологической активности крупнейшего спутника Сатурна. Это сделало Титан бесперспективным для науки. Однако его недра богаты урановой рудой и углеродом, что открывает большие возможности для масштабной разработки.

В задачу Вали будет входить мониторинг поверхности и сбор данных. Однако не стоит полагать, что практика предстоит лёгкая. В космосе не бывает выходных. Не бывает увеселительных прогулок и поездок на дачу. Речь идёт о серьёзной одиночной экспедиции. Кроме того, из-за близости Сатурна контакт с внешним миром будет сводиться к редким выходам на связь с центром в строго определённое время. Все внештатные ситуации, разумеется, придётся решать самой.

Как и следовало ожидать, такая ситуация возникла сразу же, ещё на подлёте. Едва придя в себя после долгого, стазисного сна, Валя добралась до рубки, словно ведомая скорее предчувствием, чем любопытством. Открыла затворы иллюминаторов и в чёрной глубине космоса она увидела «пушистый, бесшовный теннисный мяч»[1]. Её сердце, казалось, тут же перестало биться.

Это был Титан. Спутник, который мог по праву называться планетой. А точнее, – может называться. Валентина Ситцева поняла, что видит небесное тело, окутанное туманом.

Все представления о предстоящей работе перевернулись. На спутнике очевидно есть геологическая активность, если до сих пор сохраняется атмосфера, значит, по нормам современного законодательства, Титан не может быть сырьевым компаньоном. Об этом надо доложить.

Два часа до выхода на связь были настоящей пыткой. Ситцева знала, что у неё будет от силы две минуты, и по опыту представляла, как трудно структурировать и донести важную информацию за это время. Хоть мысли лихорадочно метались в голове, она без устали переписывала от руки свою речь, пока результат не показался ей удовлетворительным. Потом, она заставила себя сделать дыхательную гимнастику и перекусить, чтобы успокоиться и придать своим словам значимость, достойную момента.

В назначенное время она вышла на связь с центром. Согласно регламенту, ответила на все вопросы относительно полёта, своего состояния и выхода корабля на орбиту. На это ушло чуть больше минуты, но это было необходимо. И только после этого Валя твёрдо произнесла: «Есть обстоятельства, требующие внимания, разрешите доложить». «Докладывайте», – прозвучала команда.

Валя говорила чётко и внятно. Сначала факт, потом обоснование, потом выводы. На всё ушло не более 20 секунд. В эфире на пять секунд повисла тишина, и Валя успела испугаться, что сигнал прерван, но тут услышала: «Ситцева! Да вы фантастики что ли перечитали! Какая на спутнике может быть атмосфера? Выполняйте задачу. Отбой».

Связь пропала, как и все мысли. Впервые в жизни Валя чувствовала себя так, словно перепутала все имена, даты, названия произведений и даже последовательность действий в уравнении и села обратно за парту, отмеченная красной «двойкой». В глубине души она не переставала верить в свою правоту, но сомнения, как вихрь, крутили её и терзали.

Механически, отстранённо она настроила телескопы, подготовила зонды к спуску на поверхность, при этом не забыв рассчитать угол входа в… слои неатмосферы. И только потом села пить чай. Грея в ладонях термокружку с противным, синтетическим чаем и глядя в иллюминатор скудеющим взглядом, она вдруг ощутила всю остроту одиночества и разрыдалась.

Но наплакавшись вдоволь, Валя утёрла слёзы и почувствовала в себе свежие силы. А значит, – и волю действовать.

Она же ясно слышала вопрос: «Какая на спутнике может быть атмосфера?» На всякий случай, как бы ни было тяжело, Валентина ещё раз прослушала запись. Ага, вопрос действительно задан, значит, надо представить уважаемому руководству исчерпывающий ответ.

И юная исследователь-практикант перенастроила один из зондов для сбора данных для анализа тумана в верхней атмосфере Титана. Надо было действовать быстро, чтобы успеть провести собственную разведку до начала плановой работы по объекту.

Спусковой механизм отпустил устройство, и оно мягко, словно находилось в густой маслянистой среде, отошло от орбитальной станции и взяло курс к гигантскому пушистому шару. Скоро оно стало только чёрной мошкой на бархатистом фоне, а потом и вовсе исчезло. Валя не могла заставить себя не вглядываться в кремовый, отливающийметановым перламутром, туман. Она ждала, и от этого время, казалось, текло во сто крат медленней.

Космос долго оставался безмятежным, но вот в поле зрения попала чёрная точка. Она приближалась так же спокойно и неотвратимо, как и покидала станцию. Сомнений не было – зонд возвращался, и Валя оставила рубку, быстро сбежала по полиуретановым лестницам на нижнюю палубу, прошла шлюз дезинфекции, миновала бесшумные стеклянные двери и, наконец, оказалась в лаборатории. Рука-робот доставила образцы прямо к её приходу.

Зонд взял материал только из верхних слоёв атмосферы. Если удастся обнаружить хотя бы лёгкие соединения, это уже будет веским основанием для пересмотра позиции об отсутствия геологической активности.

Валя медленно и глубоко вдохнула, чтобы отогнать от себя надежды увидеть молекулы, масса которых достигает хотя бы тридцати. Нужно оставаться беспристрастной и объективной. Собралась с духом и глянула в микроскоп.

Нет, ничего похожего на лёгкие эфиры она не увидела.

Это были тяжёлые органические соединения, а также макромолекулы с молекулярным весом более двух тысяч. Валя так же обнаружила следы вещества, которое формируется из атмосферного метана под действием солнечного света.

На лбу проступила испарина. Нет никаких сомнений, что такие крупные частицы рано или поздно опускаются на поверхность. Вероятнее всего, осадками. А затем снова испаряются под воздействием солнечной активности.

«Да, это же… Круговорот воды… Точнее, метана… в природе!», – сухими губами прошептала Валя. С минуту она стояла неподвижно над микроскопом, пересиливая желание снять защитную маску и перчатки, чтобы протереть глаза и окончательно поверить увиденному. Но тут ей в голову пришла идея, как иначе можно подтвердить свои догадки.

– Послушайте, Валентина… как Вас по батюшке? – сипел и хрипел из-за помех голос.

– Николаевна, – стойко отозвалась Валя, уже готовая биться до конца и отстаивать свою позицию.

– Валентина Николаевна, Валечка, это очень похвально, что Вы проделали столь грандиозную работу. Но Вы что считаете себя умнее целого института, который два десятилетия исследовал Титан? Да, подсобила нам Елена Григорьевна с Вашей кандидатурой, ничего не скажешь. А что по факту. Докладывайте, Вы уже выявили квадрат, где будет лучше разместить буровые установки?

– Размещать буровые установки на Титане нельзя, – скрепя сердце, произнесла девушка.

– Валентина Николаевна, – совсем другим, уже суровым тоном заговорил голос. Даже помехи, кажется, рассеялись. – Вы уже взрослый человек. Вы обязаны давать отчёт своим словам и поступкам. Не парите чушь! Титан отныне урановая кладовая. Точка.

Валя представила, как на орбите этого пушистого спутника появятся лазерные и гравитационные потрошители, как они начнут разрушать небесное тело и добывать металл. А потом… Стоп, никакого «потом» не будет.

В эфире всё ещё держалась пауза, и Вале показалось, что её собеседник даже причмокивает от удовольствия.

– Думаю, мы можем с Вами договориться, – снова мягко заговорил голос. – Валентина Николаевна, Вы же разумный человек…

– И как разумный человек я заявляю: добыча на Титане невозможна. Исследовав атмосферу, существование которой Вы упрямо отвергаете, я предположила, что наряду с коротким водным циклом, управляемым солнечной энергией, должен быть длинный, связанный с тектоникой плит. Если жидкость находиться под поверхностью, будет наблюдаться и геотермальная активность. Но здесь, в отличие от Земли, нет ни вулканов, ни гейзеров. Это меня немного смутило, но я провела электрические измерения.

Валя облизнула губы и, не давая голосу из динамиков перебить себя, продолжала:

– Судя по показателям, помимо глубинных запасов метана, на Титане имеется подпочвенный океан электропроводящего слоя. Это может быть вода. А где вода, там возможно и зарождение жизни. При таком раскладе даже сама мысль превращать спутник в груду ископаемых – преступна.

– Молчать!

Валя вздрогнула от окрика. На неё никто никогда не повышал голоса. Стиснула зубы.

– Под суд пойдёшь! – зашипел динамик. – Соплячка… Забыла где находишься? Твои действия и слова могут быть расценены как саботаж. Знаешь, что это означает?

Валя не знала, но сам вопрос и угроза в голосе, казалось, дают исчерпывающую информацию.

Горло сжалось до боли, и девушка несколько раз сглотнула, чтобы расслабить связки.

– Надеюсь, мы друг друга поняли, Валентина Николаевна, – заключил невидимый оппонент и после короткой тишины добавил: – Это в Ваших же интересах.

В ту же ночь дала сбой система жизнеобеспечения, и на корабле наступило тропическое лето. И хотя распоряжения из центра на этот счёт тоже были конкретные: собирайте данные, и больше ничего не трогайте, Валя всё равно провела полный мониторинг. Оказалось, что сбой произошёл в электронике, и решить проблему может лишь полная перезагрузка.

Рубильник, находящийся на инженерной палубе, не зря был подсвечен красным светом и защищён стеклом. Перезагрузка системы подразумевала сброс данных, полную очистку. А это означало, что будут утеряны даже навигационные ориентиры и, вполне возможно, собьются параметры стазис-камеры. Вводить всё придётся самой, скорее всего в ручную, если система не примет сохранённую версию. А в этом случае, как в инженерно-сапёрном деле, второй раз не ошибаются.

Но тратить драгоценное время на борьбу с одурманивающей жарой было слишком расточительно. И Валя всё-таки решилась на перезагрузку.

Памятуя о том, что никогда не стоит пренебрегать предварительной работой, она сделала две полные копии всех параметров нынешней системы, нашла в резервной базе стартовый оригинал и, наконец, от руки записала координаты, бинарный код обратного маршрута, вводные стазис-модуля и, конечно, данные самой системы обеспечения.

Дабы быть готовой абсолютно ко всему, девушка одела скафандр и только после этого разбила стекло и повернула рубильник.

Однако чуда не произошло. Система на такое кардинальное вмешательство вообще никак, к досаде Вали, не отреагировала.

И тому должна была быть причина. Открыв интерактивную карту инженерных коммуникаций, Валя поняла, в чём проблема. Контакт, обеспечивающий работу рубильника, видно вследствие высоких нагрузок на старте, отошёл. Добраться до него по внутренним каналам было невозможно.

«Нет», – вслух произнесла Валя, закрыв карту. Ей вспомнилось, как подначивал её Валера «ощутить себя космонавтом». Они были в планетарии, тогда Валера только вернулся из своего первого полёта, а Валеньке как раз исполнилось десять. С десяти лет пускали на «космический» аттракцион: на тебя одевают настоящий скафандр и погружают в бассейн. Потом гаснет свет, и зажигаются миллионы огоньков – почти настоящие звёзды.

И вот Валеньку уже облачили в увесистое одеяние, показали, как самостоятельно закрепить шлем и вовремя, чтобы не хлебнуть «вакуума», переключиться на систему жизнеобеспечения скафандра, объяснили, как не запутаться в фале. Она слушала внимательно и оставалась спокойной, но тут инструктаж закончился, и её подвели к краю «бездны».

Валя до сих пор не могла дать себе отчёт, что тогда с ней случилось. Почему её вдруг обуял такой дикий, почти животный, неконтролируемый страх. Она не расплакалась, не отказалась, не запротестовала – она буквально сорвала с себя все защитные крепления, повыдёргивала трубки и заметалась, рискуя свалиться в бассейн с повреждённой системой автономного обеспечения. Пришла в себя она только когда они с братом покинули планетарий.

Они договорились с Валерой никогда об этом не вспоминать и никому не рассказывать. Став взрослее, Валя ни секунды не сомневалась, что, не колеблясь, влезет в скафандр и выполнит любую задачу. Она была так уверена в этом, что даже школьный тест у психолога на фобии и страхи проходила играючи.

И теперь вдруг увиденная в детстве бездна вновь встала перед Валей. И это могло бы быть проблемой, но нет, не было.

Облегчённо вздохнув, она снова открыла карту, чтобы понять, как гипотетически можно разрешить ситуацию. Надо покинуть станцию, выйти в космос, добраться до инженерного люка, который располагался прямо под рубкой, снять крышку и прижать плотнее кабель. Всё, борт-инженер справился бы минут за двадцать. Валера, Валя готова была поспорить, – за семнадцать.

Но она – не Валера. «Тень» брата, как в детстве, снова укрывало её. Но сейчас на стороне Вали были логика и приказ. Её к этому не готовили, здесь она, чтобы выполнять свою работу. Тем более, от инженерной палубы до носа корабля более ста метров. При определённых обстоятельствах, эти метры могут показаться безбрежным океаном.

Но для Валентины – не станут. Покидать корабль – строго запрещено, и Валя вспомнила, как она отдельно подписала этот пункт. Тогда, кажется, только что прошёл очередной короткий дождь, и в кабинете в Центре межгалактических исследований сладко пахло белой сиренью.

А температура в рубке добралась до + 37 градусов, влажность воздуха тоже повышалась. С каждой минутой, проведённой в «парилке», всё труднее было сохранять концентрацию и думать о работе, всё яснее перед глазами вставали воспоминания о Земле и всё дальше казался Титан, для защиты которого нужны были, в самом деле, титанические усилия. Разве Валя, пятнадцатилетняя школьница, может взвалить на себя такую ношу? Разве её плечи смогут удержать этот отливающий перламутром свод? Не слишком ли многое она о себе возомнила?

От этих вопросов мысли, как и воздух вокруг, тоже приобретали некоторую вязкость, и сердце уже не трепетало, когда зонды посылали снимки с поверхности.

Ландшафт Титана до тоски походил на Земной. Один зонд показал разветвлённую речную сеть, образованную сильными метановыми потоками, другой представил взору целые метановые моря, третий – бескрайние равнины, усеянные округлыми, ледяными булыжниками. «Как наши камушки у речки», – успела подумать Валя, и тут же отогнала прочь эту мысль. Невозможно представить, что место, с которым ты уже чувствуешь родство, будет разрушено.

Но Валя несмотря ни на что, собирала данные и писала свой отчёт, упрямо отражая в нём всё, как есть.

И вот, в то утро, когда Валя вспоминала свою дачу и бабушкин пирог, на Титан был отправлен последний зонд. Он удачно приземлился в низине и передавал размытую, мало чем привлекательную картинку. Но даже в унылой духоте данные заставили Валю оторваться от размышлений и фантазий и вернуться в реальность.

Она расправила плечи, села прямо и вывела себе на рабочий экран показания термометров аппарата. Зонд слишком быстро остывал, как будто бы под ним был…

«Влажный песок», – догадалась Валя, и вдруг поняла, почему получает такое странное изображение. На линзе камеры конденсируется влага.

В сонном сознании трудно, словно доставаемые с антресолей, всплывали сведения о климате Титана. Валя сопоставила их со своими наблюдениями и, как ужаленная, вскочила на ноги.

Плотность атмосферы Титана такова, что она может удержать, скажем, до 10 м эквивалентной жидкости в год, однако удалённость от Солнца приводит к испарению, может, лишь одного сантиметра. Следовательно, для спутника характерны периоды долгой, возможно, вековой, засухи, которые сменяются настоящими потопами. И молекулярный анализ тумана даёт повод предположить, что очередной шквальный ливень только назревает. Значит…

«Это могут быть грунтовые воды», – ясно прозвучало в голове, и перед глазами сложилась полная картина.

Зонт по рефлекторной команде Вали уже взял образцы влажного грунта и доставит их на станцию через один час двадцать минут. Так как система жизнеобеспечения находится в состоянии ограниченной функциональности, данные анализа грунта в лучшем случае будут занесены в протокол, а в худшем – вообще не зафиксированы, если будут расходиться с предписываемыми для сбора параметрами. После чего емкости будут очищены.

Валя закрыла лицо руками и сползла под кресло. Даже при удушающей жаре её бил озноб, пальцы рук и ног похолодели. Она вновь вспомнила голубую воду бассейна и застонала от муки. Но разум оставался ясным: зонд уже оторвался от поверхности Титана. Чем бы ни был пропитан грунт, при полноценно работающей системе можно будет зафиксировать все параметры сбора материала, что послужит прямым доказательством геологической активности спутника. Теперь надо только встать и сделать свою работу. Хорошо сделать свою работу.

И, опираясь на жирную панель управления, Валя поднялась на ноги. Она ведь знает, что делать, не так ли? Тяжелее всего начать. Тебя как будто что-то тормозит. Ничего, надо включить таймер обратного отсчёта – так дело пойдёт быстрее. Теперь шагом марш на инженерную палубу. У неё ведь удивительная память. Будем надеяться, так и есть.

Со скафандром Валя провозилась больше положенных полутора минут, не могла унять дрожь в руках. Когда одевала шлем, чуть не заплакала, но смогла сдержаться. Даже отругала себя за истерику. Вот уж чего не хватало, космонавтка нашлась! В скафандр залезть не может. Это помогло. Ещё раз проверив карту, Валя глубоко вдохнула и вошла в шлюз.

Всего один шаг. Надо нажать на эту красную кнопку и… Она вспомнила Валеру. Его голос из динамиков. Маму, играющую на гитаре. Папу, с задумчивым видом глядящего на шахматную доску, деду Васю с хитрющим прищуром, бабушку, руки которой белы от муки. Дядя Стёпа подбрасывает вверх маленькую Томачку, та смеётся, заливисто, как соловей, а тётя Вера расставляет чашки на кружевной скатерти. И что-то подсказывало Вале, что ради привычного ей мира, ради её родных и близких она должна сейчас бороть свой страх и выйти в космос. Потому что – это её долг.

И она ударила по кнопке.

Всё вокруг зашипело, давление падало, тело теряло в весе, и вдруг воцарилась непередаваемая тишина. Только тихий звуковой сигнал отсчитывал секунды, поставленного Валей таймера. Она прикрепила фал к специальному бегунку на рельсе, открыла люк и покинула корабль.

И на неё словно снизошла благодать, откровение. Все мелкие эмоции: волнение, страх, терзания, сомнения – всё отступило перед величием и совершенной красотой космоса. И сердцу стало легко и спокойно, дыхание выровнялось, ум прояснился, а движения приобрели плавность.

Координация сейчас должна быть совсем иной, поняла Валентина, кошачьей. Известно, что самый быстрый способ сократить расстояние до цели на Земле: передвигаться прыжками. Именно так атакуют свою добычу тигры, пантеры и львы. «Вот и мне следует», – объясняла себя Валя и, чуть отталкиваясь, перелетала к следующему инженерному выступу. Один раз она промахнулась и чуть не запаниковала, но успела достать ногой до корпуса и снова чуть оттолкнуться прежде, чем отдалиться от корабля. Это дало её кинетическую энергию, чтобы не «повиснуть» на фале, потеряв драгоценное время, а долететь до следующей цели.

И вот, наконец, рубка с открытыми иллюминаторами, а внутри – пустая кабина. Как бы хотелось просочиться через стекло… Валя отогнала эту мысль, добралась до инженерного лючка и с помощью шуруповёрта аккуратно, не до конца, как объяснял Валера, открутила болты.

Кабель, словно ждал её, и Валя потянула к нему инструменты.

…Когда она возвращалась к шлюзу, на фоне Титана обозначился зонд. И, казалось, нет ничего прекраснее, чем в космосе наблюдать движение объекта, созданного человеком.

***

– Скажите честно, Валентина Николаевна, когда Вы догадались, что Ваше задание – всего лишь проверка?

Роман Степанович Спирин протёр очки, снова одел их и сложил ладони на столе, как сделал бы человек, вынужденный отвлечься от важной работы для беседы с практиканткой.

Ему было чуть за шестьдесят, но выглядел он моложе своих лет. Был по-офицерски статен и подтянут. Седина волос даже шла ему, подчёркивая суровость лица и ясность взгляда. Валя проявила большую настойчивость, чтобы попасть к нему на приём, и из уважения к собеседнице Спирин отменил все другие встречи. Однако было видно, что Роману Степановичу хочется поскорее завершить этот ненужный разговор.

– Не сразу, – ответила на вопрос Валя. – Только здесь, на Земле, когда меня встречали, как героя тысячелетия. Я не верю в восторженность. А в данном случае, овации были до неприличия громкими.

– Что ж, по моим сведениям, этап «медные трубы» Вы прошли блестяще, впрочем, как и первые два. Извините, за «маринад», так мы называем этап, когда система даёт «сбой». Честно говоря, мы не сразу поняли, что на корабле действительно возникли неполадки. И Вы нас потрясли своим решением покинуть корабль, чтобы восстановить внутренний климат. Вы – молодец.

Комплимент Валя восприняла спокойно и заставила себя сконцентрироваться. Её внимание было сейчас сосредоточено на убранстве помещения.

На стене были фотографии, на одной из них сам Спирин в открытом космосе на фоне Титана, на другой – снимок капельки росы, искрящейся в лучах света, на третьей – восход Сатурна. На полках в шкафах – печатные издания и энциклопедии, в отдельной рамочке официальное письмо за подписью Президента России.

– Я знала, что выход в космос запрещён, но в уставе говориться, что если возникает существенная необходимость…

– Да, я Вас понимаю… – перебил Роман Степанович, видимо не желавший слушать нытьё о тяготах и лишениях. И, желая уже завершать беседу, произнёс: – Наверняка, у Вас ко мне есть вопросы.

– Почему именно Титан? Просто орбиты совпадали?

– Видите ли, юная леди, – тон Романа Степановича стал мягче, а во взгляде появилась заинтересованность человека, который говорит о работе всей своей жизни. – Титан когда-то спас Землю. Его плотная атмосфера помогла учёным наглядно показать, какие бедствия ждут нашу планету, если человечество не откажется от своей самой губительной блажи – от поиска источников удовольствия. Теперь Титан находится под защитой правительства России. И полёт к нему – безусловная честь и боевое крещение для самых перспективных наших кадров. Вероятно, Вы хотите услышать, что мы надеемся на свежий взгляд светлых умов? Отчасти так и есть. Вдруг кто-то заметит то, что мы, профессоры титанологии, уже не видим. Но, сами понимаете, пока такого не случалось…

– Что Вы скажите о появлении водорода на поверхности спутника? – никак не отреагировав на последнюю реплику главы Центра, продолжала Валя.

– Пока таких данных нет, – снова оставив снисходительный тон, продолжал Роман Степанович. – Мы с Вами здесь солидарны во мнении, что подпочвенный слой жидкости – вода. Но когда она выйдет на поверхность… Когда начнётся эпоха вытеснения метана молекулами водорода – это большой вопрос, ответ на который…

– В этой папке, – тихо перебила Валя.

Роман Степанович открыл протянутый к нему отчёт, пробежал глазами по собранным и представленным Валей данным, и его суровое лицо вдруг преобразилось. Оно засияло почти детской радостью, как у мальчишки, впервые смотрящего на мир через цветное стёклышко.

Он быстро взглянул на Валю, не в силах подобрать слова, чтобы выразить радость, удивление и бесконечную благодарность за такой нежданный, такой… бесценный подарок.

Зонд доставил с поверхности Титана песок, пропитанный водой.

Девушка только коротко кивнула, встала и быстро направилась к двери.

– Валентина Николаевна, – Валя обернулась. Роман Степанович с трудом поднялся со стула.

У главы Центра были явные проблемы с опорно-двигательным аппаратом. И Валя теперь догадалась, почему фотографии из космоса висят на самом видном месте. Не из-за тщеславия и позёрства, а, чтобы не забывать, ради чего идёт работа. Роман Степанович, немного смутившись, продолжал:

– Вам сказали, куда Вы зачислены по результатам испытания «Огонь, вода и медные трубы»?

– Нет, – ровно ответила исследователь. – Это секретная информация, как мне пояснили. Я буду ей располагать только по окончанию школы.

– Полагаю, в данном случае, мы можем сделать исключение.

Роман Степанович расправил плечи, выпрямил спину, одел на голову военную фуражку и отточенным движением приложил к ней руку. Валя быстро подровнялась и тоже приставила напряжённую ладонь к пилотке практикантки. Она старалась предугадать то, что должна услышать, но не смогла этого сделать. Сказанное Спириным превзошло все, даже самые смелые, её ожидания, потрясло, как прыжок в холодную воду, и тут же – окрылило.

– Поздравляю, Валентина Николаевна, Вы теперь разведчик Дальнего Космоса.

[1] Так полученное изображение описал Титан Тобиас Оуэн (TobiasOwen), член группы «Вояджера-1». Прим. Авт.