Космо-сержант Пришибеев

Глава 1

— Младший сержант космо-тактических войск Пришибеев! Вы обвиняетесь в том, что 3-го сего сентября по всеобщему галактическому календарю оскорбили словами и действием полицейского гуманоид-инспектора Жигина, бункер-подуровнего старшину Аляпова, постового первого бункерного подуровня Ефимова, двух понятых операторов мусорного дезинтегратора Иванова и Гаврилова и еще шестерых работников агро-сектора, причем первым трем было нанесено вами оскорбление при исполнении ими служебных обязанностей. Признаете вы себя виновным?

Пришибеев, сморщенный космо-сержант с колючим лицом, делает руки по швам и отвечает хриплым, придушенным голосом индивидуального гортанного генератора, отчеканивая каждое слово, точно командуя:

— Ваше высокородие, господин подуровневый судья! Стало быть, по всем статьям законов Межгалактической конфедерации выходит причина аттестовать всякое обстоятельство во взаимности. Виновен не я, а все прочие. Всё это дело вышло из-за, космос ему пухом, мертвого трупа. Гуляю это я третьего числа по первому подуровню вокруг центрального реактора с женой Анфисой тихо, благородно, смотрю — стоит у защитного поля куча разнопланетного народа гуманоидов. По какому полному праву тут народ собрался? спрашиваю. Зачем? Нешто в законе сказано, чтоб народ табуном ходил? Кричу: разойдись! Стал расталкивать гуманоидных, чтоб расходились по капсулам, приказал постовому гнать взашей...

— Позвольте, вы ведь не гуманоид-инспектор, не староста подуровня, — разве это ваше дело народ разгонять?

— Не его! Не его! — слышатся голоса из разных углов голограммы суда. — Житья от него нету, вашескородие! Пятнадцать лет от него терпим! Как пришел с космослужбы, так с той поры хоть из бункера беги. Замучил всех!

— Именно так, вашескородие! — говорит свидетель староста. — Всем подуровнем жалимся. Жить с ним никак невозможно! С 3D-образами ли ходим, свадьба ли, или, положим, случай какой, везде он кричит, шумит, всё порядки вводит. Ребятам уши дерет, за андроидами подглядывает, чтоб чего не вышло, словно дикарь с дальних планет какой-то... Намеднись по отсекам ходил, приказывал, чтоб песней не синтезировали и чтоб голограмм не включали. Закона, говорит, такого нет, чтоб песни синтезировать.

— Погодите, вы еще успеете дать показание, — говорит судья, — а теперь пусть Пришибеев продолжает. Продолжайте, Пришибеев!

— Слушаю-с! — хрипит космо-сержант. — Вы, ваше высокородие, изволите говорить, не мое это дело народ разгонять... Хорошо-с... А ежели беспорядки? Нешто можно дозволять, чтобы гуманоид безобразил? Где это в законе написано, чтоб народу волю давать? Я не могу дозволять-с. Ежели я не стану их разгонять, да взыскивать, то кто же станет? Никто порядков Конфедерации не знает, во всем подуровне только я один, можно сказать, ваше высокородие, знаю, как обходиться с гуманоидными простого звания, и, ваше высокородие, я могу всё третьим глазом зрить. Я не мужик, я отставной космо-сержант, на Альфа Центавре служил, в штабе-с, а после того, изволите знать, как в чистую вышел, был в бункерных пожарных, а после того по слабости болезни ушел из пожарных и два года в мужской классической космо-гимназии в швейцарах служил... Все порядки знаю-с. А мужик — простой гуманоид, он ничего не понимает и должен меня слушать, потому — для его же пользы. Взять хоть это дело к примеру... Разгоняю я народ, а на краю термоядерного реактора, у защитного поля облученный труп мертвого гуманоида. По какому такому основанию, спрашиваю, он тут лежит? Нешто это порядок? Что гуманоид-инспектор глядит? Отчего ты, говорю, гуманоид-инспектор, начальству знать не даешь? Может, этот облученный покойник сам облучился, а может, тут дело тюрьмой на Юпитере пахнет. Может, тут уголовное смертоубийство...

А гуманоид-инспектор Жигин никакого внимания, только папироску с Венеры курит. «Что это, говорит, у вас за указчик такой? Откуда, говорит, он у вас такой взялся? Нешто мы без него, говорит, не знаем нашего поведения?» Стало быть, говорю, ты не знаешь, дурак этакой, коли тут стоишь и без внимания. «Я, говорит, еще вчера дал знать бункерному приставу». Зачем же, спрашиваю, бункерному? По какой статье свода законов? Нешто в таких делах, когда облученные, или зараженные Ковидом-91, и прочее тому подобное, — нешто в таких делах бункерный может? Тут, говорю, дело уголовное, гражданское... Тут, говорю, скорей посылать эстафет господину подуровневому следователю и судьям-с. И перво-наперво ты должен, говорю, составить акт и послать господину подуровневому судье. А он, гуманоидная инспекция, всё слушает и смеется. И гуманоидные тоже. Все смеялись, ваше высокородие. Под присягой могу показать. И этот смеялся, и вот этот, и Жигин смеялся. Что, говорю, под респираторами зубья скалите? А гуманоид-инспектор и говорит: «Подуровневому, говорит, судье такие дела не подсудны». От этих самых слов меня даже в жар бросило. инспектор, ведь ты это сказывал? — обращается сержант к инспектору Жигину.

— Сказывал.

— Все слыхали, как ты это самое при всем народе первого подуровня: «Подуровневому судье такие дела не подсудны». Все слыхали, как ты это самое... Меня, ваше высокородие, в жар бросило, я даже электро-самостабилизацию организма включил. Повтори, говорю, повтори, такой-сякой, что ты сказал! Он опять эти самые слова... Я к нему. Как же, говорю, ты можешь так объяснять про господина подуровнево госудью? Ты, полицейский гуманоид-инспектор, да против власти? А? Да ты, говорю, знаешь, что господин судья, ежели пожелают, могут тебя за такие слова в Планетарное жандармское управление по причине твоего неблагонадежного поведения? Да ты знаешь, говорю, куда за такие политические слова тебя угнать может господин подуровневый судья? А старшина говорит: «Подуровневый судья, говорит, дальше своих пределов ничего обозначить не может. Только малые дела ему подсудны». Так и сказал, все слышали... Как же, говорю, ты смеешь власть уничижать? Ну, говорю, со мной не шути шуток, а то дело, брат, плохо. Бывало, на Альфа Центавре, или когда в швейцарах был в мужской классической космо-гимназии, то как заслышу какие неподходящие слова, то гляжу на улицу, не видать ли жандарма: «Поди, говорю, сюда, кавалер», — и всё ему докладываю. А тут, на подуровне кому скажешь?.. Взяло меня зло. Обидно стало, что нынешний народ забылся в своеволии и неповиновении, я размахнулся электро-кнутом и... конечно, не то чтобы сильный заряд, а так, правильно, полегоньку, чтоб не смел про ваше высокородие такие слова говорить... За старшину инспектор вступился. Я, стало быть, и гуманоид-инспектора... И пошло... Погорячился, ваше высокородие, ну да ведь без того нельзя, чтоб не ударить зарядом разок. Ежели глупого гуманоида не поджаришь, то на твоей же душе грех. Особливо, ежели за дело... ежели беспорядок...

— Позвольте! За непорядками есть кому глядеть. На это есть инспектор, староста, постовой...

— Инспектору за всем не углядеть, да инспектор и не понимает того, что я понимаю...

— Но поймите, что это не ваше дело!

— Чего-с? Как же это не мое? Чудно-с... Гуманоиды безобразят, и не мое дело! Что ж мне хвалить их, что ли? Они вот жалятся вам, что я песни синтезировать запрещаю... Да что хорошего в песнях-то? Вместо того, чтоб делом каким заниматься, они песни... А еще тоже моду взяли вечером с динамическими голограммами сидеть. Нужно в анабиоз входить, а у них разговоры да смехи. У меня записано-с!

— Что у вас записано?

— Кто с голограммами сидит.

Пришибеев вынимает из кармана засаленный коммуникатор, включает электро-коррекцию зрения и читает:

— Которые гуманоиды сидят с голограммой: Иван Прохоров, Савва Никифоров, Петр Петров. Солдатка Шустрова, вдова, живет в развратном беззаконии с дроидом Семеном Кисловым. Игнат Сверчок занимается волшебством, и жена его Мавра есть ведьма, по ночам подключает миниатюрную черную дыру к своему заднему энергетическому порталу.

— Довольно! — говорит судья и начинает допрашивать свидетелей.

Космо-сержант Пришибеев крутит электрокоррекцию и с удивлением глядит на подуровневого судью, который, очевидно, не на его стороне. Его выпученные глаза блестят, нос становится ярко-красным. Глядит он на судью, на свидетелей и никак не может понять, отчего это подуровневый судья так взволнован и отчего из всех углов голограммы суда слышится то ропот, то сдержанный смех. Непонятен ему и приговор: на месяц под арест, ловить крыс-мутантов в складском секторе!

— За что?! — говорит он, разводя в недоумении руками. — По какому закону?

И для него ясно, что мир изменился и что жить на свете уже никак невозможно. Мрачные, унылые мысли овладевают им. Но выйдя из голограммы суда и увидев гуманоидных, которые толпятся и говорят о чем-то, он по привычке, с которой уже совладать не может, вытягивает руки по швам и кричит хриплым, сердитым голосом:

— Гуманоид, расходись! Не толпись! По капсулам!!