Когда Земля была плоской

Шуньята

Сашку трясло так, будто его засунули в промышленный миксер, полный камней, и включили на максимальную мощность.

А ведь всё начиналось вполне тривиально. В недрах Системы Безопасности Земли родилось Чудо. Именно так, с большой буквы. Небольшой разведывательный корабль, созданный для работы в самых, мягко говоря, экзотических условиях. Он должен был уметь всё. Всё, что только знало человечество. Противостоять жару звезд, тяготению черных дыр, потокам излучения и антивещества. Он обязан был запоминать и документировать каждый атом, хоть чем-то выбивающийся из привычного мироздания. Этот аппарат мог «переваривать» энергию звезды и обладал вычислительными мощностями в полпланеты. Он мог создавать нечто из ничего. Но главное: сохранение человеческой жизни было для него не функцией, а сутью. Совершенство. Идеал, которого человечество могло достичь на данном этапе.

Кто-то из старшего поколения, вспомнив бумажную книгу из невероятно далекого XX века и отдавая дань уважения людям, шагнувшим в космос, нарекл его «Мальчик».

«Мальчика» проверили во всех мыслимых и немыслимых условиях, и он вышел победителем. И тут…

«Край Вселенной» — звучит странно, но иначе назвать то, на что натолкнулась обычная экспедиция, было невозможно. Стандартный исследовательский шлюп класса «Мирный» направили к границам изученного пространства для проверки возникшей аномалии. Аномалия проявляла себя лишь на уровне обертонов и таких тонких свойств материи, что особого значения ей поначалу не придали. Скажем так: рутинная процедура. Есть намек на странность — значит, надо разобраться.

Начало экспедиции шло по стандартному протоколу: гиперструна, суперструна, струна… и марш на скорости 0,95c. Во время «медленной фазы» идущие впереди боты «вынюхивали» обстановку, а на борту шлюпа их данные суммировались с показаниями бортовых анализаторов. На основе этого строились гипотезы. Ничего необычного.again, рутина.

Но не в этот раз. «Мелкая аномалия» заявила о себе сразу после выхода «Востока» из струны. И эта «мелочь» оказалась ничем иным, как бесконечной плоскостью, над которой зависла не только экспедиция, но и, казалось, вся известная Вселенная.

Главная особенность аномалии заключалась в том, что её как бы не было. Звучит нелепо: аномалия вроде есть, но её вроде и нет. Все датчики отказывали в ту же миллисекунду, когда их сигналы касались серой мглы. Отказывали в том смысле, что данных просто не существовало. Луч не отражался, свет не излучался, температура отсутствовала.

Серая мгла чем-то напоминала «облачность» на Zero, но если там это был всего лишь сдвиг во времени, то здесь не было ничего. Вообще. Кто-то из аналитиков, явно под впечатлением древнеиндийской философии, пробормотал: «Шуньята». И поскольку слово для большинства несло тот же непостижимый смысл, что и сама плоскость, странное название закрепилось не только в эпосе разведчиков Предела, но и в научной терминологии.

Как водится, «до выяснения обстоятельств» вся информация по «Шуньяте» была засекречена Службой Безопасности Земли. Но это во-первых. А во-вторых, спешным порядком начала готовиться новая экспедиция. «Спешно» в данном контексте означало «быстро»: в считанные дни огромные материальные и людские ресурсы были мобилизованы со всей обитаемой Вселенной. Мобилизованы так тихо, что увидеть подготовку мог лишь очень наблюдательный человек с незаурядным аналитическим умом и серьезным уровнем допуска. Конечно, такие люди были, но все они уже трудились внутри Системы.

И вот, спустя пару месяцев, над безбрежным серым полем зависла шарообразная обитаемая станция — вершина человеческого гения. Оснащенная по высшему классу, с мгновенной связью с Землей и каналом нуль-транспортировки к центрам снабжения РКВ (Разведки Края Вселенной). Экипаж укомплектован специалистами экстра-класса; автономность — практически неограниченная.

Боевое построение было идеальным. На минимальном удалении от «Шуньяты» висели малые зонды, за ними — большие. Третья линия обороны — разведывательно-дозорные автономные безэкипажные корабли класса «Аргус». Далее несколько шлюпов и, в завершение, сама Станция.

Группу разведчиков возглавлял Палыч. Именно он и сосватал Сашку в эту экспедицию. Сашку это не удивило, но порадовало. Во-первых, выбор Палыча пал на него (хотя, будем честны, не только на него). Во-вторых, после событий на Zero всё остальное казалось пресным. Ну и, в-третьих: он участвовал в испытаниях «Мальчика», и теперь выпадал случай испытать его в реальном деле. А в том, что он пойдет первым, Сашка не сомневался. Всё-таки он был пластун экстра-класса.

«Ну и что, что хвастаю, — подумал в этот момент Сашка. — Зато от чистого сердца».

Инструктаж проходил в кают-компании. Присутствовали все, кто был свободен от вахты, включая тех, кто должен был спать. Присутствие всех не было строго обязательным, тем более что правом голоса обладали лишь двое: Максим Каммерер, начальник экспедиции, и Палыч, глава службы безопасности. В этот раз Максим полностью доверил слово Палычу.

— Работаем стандартно. Никаких вольностей и импровизаций, — голос Палыча звучал спокойно и уверенно. — Объективщики, следим за показаниями «Мальчика» и сопровождающих ботов. Молча. При малейших подозрениях — доклад на ЦКП и хронометристу.

— Хронометрист, Татьяна, отсчет каждую минуту, если не работает пластун или объективщики.

— Александр, я тебя знаю. Постарайся не молчать слишком уж сильно. Всё, что заслуживает внимания, мы должны слышать. А что не заслуживает — тем более. Субъективное познание объективного мира никто не отменял.

— Медикам: у вас как всегда. Малейшее подозрение — экстренное возвращение. Образно выражаясь: крышка открыта, палец на кнопке.

— Всем всё ясно?

Через минуту в сосредоточенной тишине прозвучал голос Каммерера:

— По коням…

Все разошлись по своим «коням»: к датчикам, сенсорным панелям, тумблерам, экранам. И спать. Спать, несмотря ни на важность момента, ни на полное отсутствие сна в глазах. Потому что никто не знал, насколько растянется во времени этот простенький двадцатиминутный маневр: «Аккуратно подлетаешь к языку, подвисаешь, тихо-тихо проходишь мимо. Помнишь пленку с Zero? Не жалей времени. И так же тихонечко сматываешься, не забывая озираться».

На Центральном Командном Пункте (центральном в буквальном и переносном смысле) царствовала деловая тишина. Негромкие переговоры, короткие команды. Рассеянный мягкий свет и взоры присутствующих, прикованные к огромному экрану.

Огромная неровно-серая поверхность расстилалась, уходя в бесконечность во всех направлениях. На этом безликом фоне движение «Мальчика» и сопровождающего шлюпа практически не воспринималось. Только на мониторе слежения, транслирующем картинку с бокового дрона, было видно, что поверхность не идеально ровная: свои равнины, возвышенности, хребты и ущелья. И вот над этой взбунтовавшейся плоскостью пиком возвышался «язык». Совсем небольшой, не больше десятка тысяч километров. Но даже такая удаленность его вершины от основной массы предполагала менее проблематичное первое знакомство с «Шуньятой» с глазу на глаз.

Шлюп завис. Движение продолжил только «Мальчик». Приблизившись к кажущейся тихо дышащей поверхности километров на сто, он тоже замер. Наступила тишина. Тишина, которую нарушал только спокойный голос Татьяны:

— Минута, полет нормальный. Вторая минута — полет нормальный… Тридцатая минута — полет нормальный…

— Мне кажется… — нарушил тишину голос Сашки.

Именно в это мгновение «язык» выстрелил щупальцем, и «Мальчик» исчез с экранов. И не только с экранов. Все приборы контроля и слежения рухнули на ноль, будто сверхзащищенного разведывательного бота никогда не существовало.

А Сашку продолжало трясти так, как будто он пытается на велосипеде проехать по Ойкумене. Мысли в голове барахтались так же беспомощно, как он сам в противоперегрузочном коконе. Мыслей было много, но одна главенствовала:

«Что же творится снаружи, если я чувствую перегрузку там, где её быть не должно по определению?»

Болтанка прекратилась так же внезапно, как и началась. Сашка даже толком не помнил, что произошло. Последнее, что он запомнил из спокойной обстановки, был голос хронометриста:

— …минута, полет нормальный…

Сашка не зря был пластуном экстра-класса. Чтобы вернуться в рабочее состояние, понадобилось меньше минуты.

— Готов? — поинтересовался «Мальчик».

— Да… — машинально кивнул Сашка.

— Поехали. Начнем с хорошего. Состав атмосферы: двадцать один процент кислорода, семьдесят восемь — азота, около процента — всё остальное. «Всё остальное» абсолютно нетоксично. Биологическая активность — ноль. Ускорение — девять целых восемьсот семнадцать тысячных. Пейзаж почти пасторальный. Жить можно. Пассивных и активных потенциальных опасностей не обнаружил. Включаю экраны.

Экран был потрясающим! Создавалась полная иллюзия, что Сашка висит на высоте нескольких метров над странной, идеально ровной дорогой из желтого кирпича, а вокруг — словно нарисованный лес, небо странного «цвета восхода» и абсолютная тишина.

— Микрофоны включены, — упреждающе проговорил «Мальчик».

Сашка прислушался. Действительно, звук за бортом был. Именно звук, а не звуки. Он больше напоминал генератор белого шума с более-менее приятной частотой.

— О плохом, — продолжил «Мальчик». — Связи с базой нет. Абсолютно. Спектр радиоизлучения — нулевой. Поверхность ровная. Абсолютно. Во все стороны, насколько хватает датчиков.

Сашка задумался.

— Уточни последнюю фразу.

— Согласно показаниям приборов, мы находимся на идеально плоской поверхности, границы которой превосходят возможности оборудования. Во всяком случае, тысяч десять километров точно.

— И ещё ты сказал, что ускорение… То есть гравитация?

— Ускорение свободного падения — это результат гравитации. Здесь же именно ускорение, которое создает видимость гравитации.

— Ты хочешь сказать, что всё, на чём мы сейчас стоим, движется с ускорением 9,8?

— Глупость. Но именно так.

Сашка опять задумался. Но что толку сидеть? Надо действовать. Если мир подкидывает задачи, значит, их надо решать.

— Готовлюсь к выходу.

— Отлично. Повторюсь: опасности нет. Рекомендации: скафандр полной защиты, автономность на два часа. Можно откинуть шлем. Обруч Руматы. После выхода я уйду в режим «Призрак». Ты будешь видеть меня благодаря трансляции напрямую на сетчатку. Открываю?

— Да.

Дверь плавно распахнулась, и от противоперегрузочного кокона к дороге развернулась легкая лесенка.

Сашка стоял на дороге из желтого кирпича и наслаждался странным зрелищем: горизонт растворялся вдалеке, а не прятался за изгибом поверхности. Деревья как будто нарисованные пастелью вместе с дорогой таяли в том же непривычном горизонте и странное небо цвета «поздний рассвет» висело над головой.

Неожиданно Сашка почувствовал чье-то присутствие. Он повернулся и чуть не расхохотался. В метре от него стояла… панда.

— Ты кто? — машинально поинтересовался Сашка.

— В данное мгновенье — панда, — улыбнувшись, существо протянуло Сашке лапу. — Имею честь представиться: Панда.

И панда церемонно кивнул.

Мiръ

— Александр, — ответил Сашка и так же церемонно кивнул.

— Ты кто? — поинтересовался он спустя пару секунд.

— А ты? — хитро улыбнулся Панда.

Выбор был невелик. Либо сказать правду — в пределах разумного, либо врать. Но врать нужно всегда максимально близко к действительности, а вот её-то Сашка как раз и не знал. Поэтому пришлось говорить правду. Естественно, в рамках допустимого.

— Первопроходец. Точнее — пионер. Изучаю незнакомые и неоткрытые миры.

Всё сказанное было абсолютной правдой. Да и использование слов «пластун» или «разведчик» могло насторожить собеседника.

— Ну а ты кто?

— Ты уже ответил, — опять улыбнулся Панда.

— В смысле?

— Я — это ты. Ну, почти.

— Хотелось бы поподробнее…

— Тогда присаживайся. Шутка. Готов минут пять послушать, не перебивая?

Сашка утвердительно кивнул. Панда заложил лапы за спину и менторским тоном, не обращая внимания на готовность Сашки расхохотаться, начал:

— Надеюсь, квантовую механику хоть листал? Так вот, в этой самой механике есть занимательный момент — квантовая суперпозиция. Разжёвывать не буду, ты уже взрослый. Так вот, мы с тобой — «квантовая суперпозиция», с некоторой поправкой. Теорию множественности миров помнишь? На бытовом уровне это воспринимается так, будто где-то существует точно такая же Вселенная, с такой же Солнечной системой и так далее… Полный бред. Множественность миров заключается в том, что в данный момент в одной и той же точке находится множество миров, но различных настолько, что между собой они никак не взаимодействуют. Пока понятно?

Сашка утвердительно кивнул.

— Едем дальше. Мы с тобой одно и то же, но из разных миров. Это не значит, что мы одинаковы, как отражение в зеркале, а то ещё возникнет мысль: кто первичнее?

На этой фразе Панда остановился и посмотрел на Сашку. В его взгляде было что-то знакомое, но что именно — Сашка ещё не понял.

— Хотя идея с зеркалом мне понравилась, — задумчиво проговорил Панда и продолжил расхаживать перед Сашкой. — Представь себе картинку: ты стоишь перед зеркалом. В зеркале отражаешься ты, комната и сидящая позади тебя такса. Представил?

Сашке ничего не оставалось ка снова кивнуть.

— Ты прикладываешь руку к поверхности зеркала. Что чувствуешь? Правильно, ты чувствуешь руку с той стороны зеркала. Ты стоишь перед зеркалом и видишь, как такса повернулась к тебе хвостом и отправилась по своим таксовым делам. Ты оборачиваешься, а твоя такса сидит на своём месте и наслаждается выражением твоей морды лица. Теперь дошло?

И тут до Сашки дошло, что именно его раздражало в Панде. Его раздражало то, что это был он сам. Ну, почти. И до него почти дошло происходящее.

— А почему я, то есть ты — панда? — скрывая смущение, поинтересовался пластун.

— Ну, это надо у тебя спрашивать. Наверное, имеешь большой опыт общения с пандами. Да и вообще, кто тебе сказал, что я панда?

— Ну… я так вижу.

— Так это твоя проблема, почему ты меня так видишь. Продолжу аналогию с зеркалом. Мы с тобой подходим к зеркалу, становимся напротив… И что ты видишь? Ты видишь себя и Панду. Что вижу я? Себя и тебя. А вот как я вижу тебя или как ты видишь меня — это вопрос для меня.

— Почему?

— Хороший вопрос, — с растяжкой произнес Панда, продолжая расхаживать перед Сашкой и заложив лапы за спину. — Дело в том, что мы с тобой просто договорились, что я — панда. В моём мире понятия «панда» нет, поэтому я с тобой и согласился. Слушай, а давай я тебе покажу свой мир?

Сашка утвердительно кивнул и подтвердил решение жестом «была не была».

- так и шея может заболеть,- мимолётно съехидничал про себя Сашка.

— Только закрой глаза, так будет проще. Да, и не волнуйся. Я просто попытаюсь подключиться к хиазме или таламусу. Ну и «Мальчик» на страже, если что…

Сашка закрыл глаза. Какое-то время свет проникал сквозь веки, но в конце концов наступила абсолютная темнота. Пауза длилась довольно долго, возможно, даже минуту. А потом появились несколько многолучевых звёздочек. Хотя «звёздочки» — это сказано с натяжкой; просто это было максимально понятное и приемлемое сравнение. Звёздочки жили каждая своей жизнью. Их неяркий переливающийся белый свет начинался в яркой точке, от которой отходили лучи. Но лучи не были мертвенно прямыми, однако и не искривлялись, как щупальца. Они были живыми. Непонятно почему, но они воспринимались именно так.

Постепенно звёздочек становилось всё больше и больше. Одновременно с этим тьма стала проявляться. Сначала тьма приобрела оттенки. Затем стали появляться цвета. Цвета переливались, переходили друг в друга. Но всё происходило не хаотично, а подчиняясь какой-то неведомой логике. Звёздочки стали терять контрастность и включились в водоворот неясных форм, цветов и последовательностей.

Открывшаяся картина завораживала и одновременно не подпускала. Вспыхивающие точки настораживали, а появляющиеся иссиня-чёрные мазки вызывали тревогу. Казалось, пространство было переполнено неведомой деятельностью, где каждый квант цвета был самостоятелен и только волею обстоятельств включался в общую круговерть. Неожиданно где-то на периферии зрения возникла спираль. Спираль стала раскручиваться, от её хвоста в разные стороны полетели искры… И именно в этот момент всё прекратилось.

Панда мягкой лапой слегка толкнул Сашку в плечо и весело произнёс:

— Не спать! Тебя ждут великие дела!

Сашка встряхнул головой, приходя в себя.

— Это был мой мир. Ты его посмотрел и ничего не понял. Примерно то же и со мной. Но есть разница. Твой мир развивался, так скажем, в материальном, осязаемом пространстве. Мой мир — это мир полевых взаимодействий. Углубляться не будем, а то мы друг друга доведём до психушки.

У меня есть возможность — обращаю внимание: возможность, а не способность — контактировать с тобой в этом прелестном образе и подгружать понятия и смыслы твоего мира, даже, возможно, оперировать ими.

С другой стороны, я не могу произвольно перемещаться в том, что ты называешь «пространство». Но на своём уровне я могу влиять на твой мир и добиваться некоторых результатов.

И в завершение, чтобы ты не подумал, что я… — и здесь Панда очередной раз, но теперь ехидно, улыбнулся, — …не подумал, что я шпион. В этом мире я появился рядом с тобой по той же причине, что и ты. Ведь мы с тобой одно и то же, хотя абсолютно разные. И у меня есть аналог твоего «Мальчика».

Просто мой мир упёрся в сплошное бесконечное серое отсутствие поля. А поле отсутствовать не может, точнее — не должно. Поле — суть бытия.

Теперь твоя очередь объяснить: ты-то здесь как оказался?

И Сашка вкратце рассказал об обнаружении «Шуньяты». О том, что она не измеряется приборами, и что он сам толком не понимает, как его сюда занесло.

Они задумались. Молчание прервал Панда:

— И что будем делать?

— Трясти надо… — вспомнил Сашка старую шутку. И продолжил:

— Нам надо определиться хотя бы с рабочей гипотезой. Я предлагаю считать это место точкой соприкосновения твоего и моего мира.

— Звучит не совсем умно, но как рабочая гипотеза потянет, — весело сказал Панда. — Надо ещё определиться с терминологией. Так, для итогового понимания. Ведь по возвращении придётся писать отчёт, и хотелось бы, чтобы наши отчёты были максимально идентичными.

Я предлагаю назвать это место — Мiръ.

— Мир? — уточнил Сашка.

— Нет, именно Мiръ. «Мир» — это у тебя. И у меня «Мир». А можно и всё это, — Панда распахнул руки в сторону горизонта, куда уходила дорога из жёлтого кирпича, — тоже «Мир». Но вместе они — Мiръ.

Сашка ничего не понял в этой сентенции, поэтому спокойно согласился. Ведь было бы странно не согласиться с самим собой, пусть даже с другим.

Если бы «Мальчик» имел чувство юмора и умел смеяться, он бы наверняка умер от хохота, глядя, как, взявшись за руки, Человек и Панда движутся по дороге из жёлтого кирпича в сторону невесть откуда взявшегося города. Точнее — в сторону крепостной стены, которая предполагала наличие города.

Процедура как смысл

Дорога из жёлтого кирпича оборвалась без предупреждения. Только что под ногами были странно чистые, идеальные жёлтые кирпичи, мягко отзывающиеся на каждый шаг, и…

— Мальчик, одень меня! — мгновенно среагировал Сашка.

Сколько информации и какой именно прокрутилось в дебрях «Мальчика» за те сотые доли секунды, что длился первый шаг с дороги в иной мир, сказать было затруднительно. Но уже следующий шаг в странном мире совершила нога, обутая в тяжёлый, но изысканный ботфорт.

Огромная шляпа практически закрывала всё лицо Сашки. Обруч из драгоценного металла удерживал ниспадающие на плечи волосы пепельного цвета. Сам обруч казался простым, а значит — невероятно дорогим; в его середине сиял неизвестный драгоценный камень матовой полировки. Куртка тонкой выделки была стянута простыми и изящными шнурами с серебряной нитью. У пояса болтался туго набитый кошель, а на боку висела сумка, застёгнутая «ведьминым замком».

Но главным украшением Консехеро де Эстадо Александра были два меча, небрежно выглядывающие из-за спины. Узкие холеные клинки от мастеров Тайных Гор венчали не менее изысканные гарды работы лучших оружейников величайшей со времён сотворения Мира столицы — Caput Mundi.

От темп-анализа Сашку отвлёк знакомый, но непривычный звук. Он обернулся и чуть не свалился от хохота. Вместо панды рядом стоял жеребец масти «вороное крыло»: чёрная шкура отливала синевой и серебром, словно была выкована из ночного неба. Каждая мышца под ней перекатывалась волной, демонстрируя скрытую, взрывную силу. Лишь забавный узор на морде выдавал в этом мощном коне бывшую Панду.

— И нечего ржать, — раздалось в голове у Сашки. — Ты же не думал явиться в город в виде цыгана с медведем? И ещё, так, к сведению: в тех краях, откуда ты имел честь припереться, не принято ездить верхом ни в городе, ни ближе чем в тысяче шагов от крепостных стен. Груз, так уж и быть, могу потаскать, но в рамках, приличествующих моему чину и положению.

— Договорились, — сказал Сашка. — Кстати, а как тебя величать? Росинант тебя устроит?

— Буцефал, — беззлобно огрызнулся конь. — А вообще-то зови меня просто Панда. Тем более они понятия не имеют, кто это или что это, равно как и кто такие Буцефал или Росинант.

Сначала Сашка пытался аккуратно обходить, насколько это возможно, лужи, состоящие из вонючей воды и грязи. Но потом понял, что это бесполезно, и теперь топал оптимальным с точки зрения планиметрии путём — напрямую. Панда пришёл к этому выводу раньше, и брызги из-под его мощных копыт дружно разлетались во все стороны.

Корявый скользкий булыжник, пришедший на смену жёлтому кирпичу, уныло петлял среди невесть откуда взявшихся бугров и впадин, периодически ныряя в гадкие болотца. Растительность — нечто среднее между кустами, высокой травой и лианами — казалось, только и искала случая вцепиться в Сашку и Панду. Люди, изредка попадавшиеся навстречу, производили в высшей степени неприятное впечатление: грязь, вонь и потухший взгляд

Хорошо было только одно: дорога наконец-то закончилась, и Сашка с Пандой оказались перед воротами крепостной башни. Хотя уныние и разруха прошлись по этим «шедеврам» архитектуры не один раз.

Стена, центром которой была Сторожевая Башня, местами осела и разрушилась. Сквозь каменные осыпи пробивалась чахлая растительность; все стены, как и башня, были покрыты мхом и плесенью. Морось, переходящая в мелкий пакостный дождь, всё не прекращалась, и Сашка с Пандой с удовольствием оказались под сводчатым потолком надвратной башни. Ворота были распахнуты и держались лишь за счёт того, что верхняя петля была ещё жива, а нижний край утопал в грязи. Защитная решётка была поднята и, судя по виду, являлась единственным устройством, которым время от времени пользовались.

В нише, закопчённой зимними кострами, прислонившись к стене, стоял верзила в каком-то подобии лат, простом мятом шлеме и с алебардой в руках. В одной руке, как уже отмечалось, у него была алебарда, в другой — огромная ёмкость с прорезью сверху.

— Въездная подать, — равнодушным голосом просипел страж.

Сашка извлёк из кошеля на поясе неровный медный диск и бросил монету в подставленную кружку.

— За кобылу… — снова просипел страж.

Сашка бросил ещё одну монету, хотя очень хотелось сказать что-нибудь вроде: «А кобыла пусть сама за себя платит», но он удержался.

Страж аккуратно поставил кружку на лавку, рядом с которой подпирал стену, и протянул вперёд грязную лапищу с обкусанными ногтями.

— Минэ…

Сашка положил в протянутую лапу самый маленький грошик. Когда верзила попытался открыть рот в очередной раз, Сашка выразительно потянулся к одному из мечей за спиной.

— …к эргомистру, — буркнул верзила и ткнул заскорузлым пальцем в сторону грязного ущелья, которое, по всей видимости, и было улицей.

Сашка и Панда, выйдя из ворот, тут же попали под мелкий гнусавый дождик. Они старались держаться центра улицы, опасаясь попасть под мусор и помои, которые то и дело вылетали с верхних этажей. Благо, путешествие было коротким, и оба странника умудрились пройти этот квест без потерь.

Здание, в котором обитал эргомистр, отличалось от окружающих домов с узкими окнами и остроконечными крышами только тем, что перед крыльцом было небольшое пространство, по которому кто-то поелозил метлой. Оставив Панду на более-менее чистой поверхности, Сашка поднялся по скрипящей лестнице на второй этаж. Кабинет того, кого стражник назвал эргомистром, определить было достаточно просто: это было единственное помещение с дверью, а перед этой дверью стоял верзила с алебардой, изображая швейцарца.

Сашка уверенной походкой направился к двери. Когда стражник попытался его остановить, он легко ушёл от захвата, толкнул тяжеленную дверь ногой и оказался в огромной комнате с грязными окнами в пол.

Модель поведения была разработана Сашкой и Пандой на основе личных наблюдений и анализа, предоставленного «Мальчиком». Суть анализа была в том, что всё было тривиально и странно одновременно.

Город был типичным европейским средневековым городишком. Официальная верховная власть, точнее её представитель — эргомистр. В его подчинении пара десятков солдат и небольшая кучка шпионов. Реальная власть, власть денег — несколько богатых семей, живущих на противоположных сторонах города. Церковь, во главе которой стоял Самый Недостойный Сын Человечий. У всех домов и у церкви были свои солдаты и шпионы. Эргомистр играл роль чего-то вроде третейского судьи, хотя единственным доводом в пользу того или иного клана был только размер кошелька. Город населял народ.

Из странностей: непонятно, как и чем жил город.

Огромное помещение было увешано оружием и охотничьими трофеями. Стол с креслом, больше похожим на трон, стоял в дальнем конце комнаты на высоком подиуме. От двери к подиуму тянулась грязная красная дорожка шириной метра полтора. Личность, сидящая за столом, мало чем отличалась от стражников. То же самое толстое, одутловатое лицо, тот же давно нестиранный камзол. Разве что на шее на толстенной цепи висел медальон, да пальцы были утыканы кольцами. И пока Сашка двигался к подиуму, особь рычала:

— Эй ты! Как тебя там! Кто ты? Стой где стоишь, больше ни шагу!!! Стражник!

Сашка лёгким шагом приблизился к подиуму, взбежал наверх и уселся на край стола. Зал просто не предполагал, что кто-то, кроме представителя власти, может восседать здесь. Этим простым решением Сашка напрочь лишил эргомистра возможности смотреть на присутствующего свысока или поверх него, вводя в шок. А после того, как Сашка пресёк попытку эргомистра оторвать зад от кресла, положив ему руку на плечо, инициатива полностью перешла к нему.

— Ты должен, — с угрозой и испугом пробормотал эргомистр, — заплатить десять золотых за нахождение в городе без моего соизволения. Ты должен…

Сашка не очень вежливо перебил:

— Так я и пришёл за этим самым соизволением.

— Так у тебя его нет? — приосанился чинуша.

— Нет, — простодушно улыбаясь, ответил Сашка.

— Двадцать монет! — радостно возопил тот.

— У меня есть кое-что получше, — так же простодушно улыбаясь, проговорил Сашка и залез в дебри поясной сумки. Эргомистр почти оправился и опять начал смотреть на Сашку как на недоразумение. Но торжество длилось недолго. Сашка извлёк из глубины сумки свиток и протянул его эргомистру.

«Мальчик» потрудился на славу! Кусок пергамента был перетянут богатой, с золотой нитью, шёлковой лентой, скреплённой серебряной печатью. Текст, начертанный готическим шрифтом, смотрелся высокопарно, таинственно и богато.

— Консехеро де Эстадо Александр, — будничным голосом представился Сашка. — Личный представитель Верховного во всех подвластных землях, с высочайшим правом решать и судить от имени Верховного и Бога, ему покровительствующего. Так что я там тебе задолжал?

Сашка с любопытством наблюдал, как трясущимися, неуклюжими движениями эргомистр разворачивал пергамент. Лента, печать и первая буква, выведенная вязью кроваво-красными чернилами, произвели на чиновника неизгладимое впечатление. Щёки отвисли, руки затряслись ещё сильнее, бисеринки пота покрыли толстое лицо, и редкие грязные пряди мгновенно прилипли ко лбу.

Кроме того, что эргомистр был трусом и сволочью, он был ещё и абсолютно безграмотен. Текст, сгенерированный «Мальчиком», так и не нашёл достойного читателя. Эргомистр держал грамоту вверх ногами и даже не понимал, что с ней делать. Хотя нужный результат всё-таки был достигнут благодаря ленте и печати.

— Исключительно из благородства и уважения к тебе, — проговорил Сашка, не вставая со стола, — ставлю тебя в известность: пробуду несколько дней. Сколько — не твоё дело. Предупреди всех: буду смотреть всё, что мне покажется подозрительным или любопытным. Пусть не вздумают мешать. Остановлюсь… — Сашка ткнул пальцем в сторону постоялого двора. — Все комнаты — мне. Коню — отдельный загон с крепкой дверью. В гостинице никого, кроме хозяина и его жены. Хозяин даже не пытается подняться в апартаменты или зайти в конюшню. Никто не приближается к постоялому двору ближе чем на десять метров.

Легко спрыгнув со стола, новоиспечённый вельможа покинул приёмную эргомистра, оставив с открытыми ртами стражника, писаря и самого главу городка.

Сашка стоял возле грязноватого окна и сквозь жирные разводы на стекле и непрекращающуюся морось без особого любопытства смотрел, как шпики и скороходы разлетаются по городу с вестью от эргомистра.

— Не перегнули? — поинтересовался Панда из глубины комнаты.

Сашка обернулся. Стараниями всё того же «Мальчика» помещение было приведено в относительно подобающий вид. Кроме нормальных стола, рабочего места и гигиенического блока, в углу стоял поварской модуль и экран, отображавший обстановку внутри и вокруг дома. Хозяин с супругой возились на кухне, стражники занимались любимым делом — подпирали стену. Несколько пар любопытных глаз пытались рассмотреть, что происходит на постоялом дворе.

— Да нет. Всё нормально. — Сашка вздохнул. Связи с базой не было, а физическая константа мира противоречила здравому смыслу. Всё остальное вписывалось в понятие «окружающая действительность».

— Ты действительно хочешь пойти один? — задал очередной вопрос Панда.

— Да. Хотя есть и тебе работа. Может, какая птица?

— Я об этом думал. Ворон здесь хватает… Но на плече у тебя я сидеть не собираюсь. — Панда хитро улыбнулся.

Сашка уверенным шагом шёл по центральной улице с презрением, к чему обязывал образ, посматривая по сторонам. Казалось, что грязь не прилипает к его высоким замшевым ботфортам, а нечистоты, то и дело вылетающие из окон, каким-то чудом минуют его досточтимую персону. Хотя чуда не было: были «Мальчик» и технологии.

Это был очень странный город. Теоретически средневековый город — это центр власти и средоточие ремёсел и торговли. Власти, условно скажем, как светской, так и духовной. В Городе присутствовало и то, и другое. По улицам вышагивали громилы с алебардами и щитами, изображая власть светскую. Учитывая, что корявые рисунки на щитах групп не совпадали, претендентов на светскую власть было явно больше одного. Периодически попадались монахи в своих серых плащах с надвинутыми чуть ли не до подбородка капюшонами и подвязанные вервием. Своим внешним видом они больше напоминали крыс, с одной поправкой: под балахоном плаща явно угадывалось оружие. Были, как и положено, и шпионы. Панда с высоты птичьего полёта, в буквальном и переносном смысле, визуализировал Сашке на сетчатку картинку, где среди массы люда две особи были подсвечены оранжевым: монах и как бы зевака, которые следовали за Сашкой по пятам уже который квартал.

В Городе было всё как надо, но как-то не так. Город больше напоминал съёмочную площадку какого-то мрачного фильма из средневековья из далёкого толи двадцатого, то ли двадцать первого веков. И дело было не в том, как люди выглядели, выглядели они одинаково неприятно — слово «неприятно» было единственным, чтобы их не оскорбить. И не в том, как и о чём они говорили, а точнее, орали друг другу, хотя на их фоне словарный запас эргомистра выглядел как запас слов Цицерона. Дело было в том, что они делали.

Сашка поначалу даже подумал, что ему это кажется. Например, кузнец с подмастерьем упорно долбит раскалённую железяку. Искры, грохот — всё как положено. Но у Сашки сложилось такое впечатление, что кузнецу абсолютно всё равно, что из этой железяки выйдет. Это был чистый процесс. Молотом по куску раскалённого железа, зажатого клещами, искры во все стороны, кусок железа в горн. И всё сначала.

Пекарь просто месил тесто. Не замешивал, не ставил, а именно только месил. Но, как и у кузнеца рядом висят подковы, серпы и ножи ювелирной работы, так и у пекаря, месящего тесто рядом с печью, где горят дрова, не дающие жара, лежат наисвежайшие хлеба, калачи и булки.

Сашка остановился возле грязного базарчика и с пренебрежением знатного вельможи, зажав нос кружевным платком, стал исподтишка наблюдать за происходящим, закутавшись в плащ от висящих в воздухе мелких капель.

Какой-то, судя по одежде, ремесленник во всю глотку препирался с толстой торговкой, стоящей за прилавком с кровяными колбасами. Оба таращили друг на друга глаза, орали, размахивали руками. При этом, с точки зрения Сашки, вся эта брань никак не вязалась с предметом торга. В конце концов они ударили по рукам, в прямом смысле: ремесленник достал из кошеля кривую монетку и с довольным видом обменял её на круг колбасы.

Сашка догнал странного покупателя практически в десятке шагов от рынка. Положил руку на плечо и как можно более грозным голосом спросил:

— Откуда деньги?

— Из кошелька… — пробормотал испуганно растерянный ремесленник.

— А в кошельке они откуда? — не менее грозно поинтересовался Сашка.

Ответ его не просто удивил, он поставил Сашку в тупик:

— Как откуда? Они там всегда…

— Что значит «всегда»?

Позже Сашка задал этот вопрос ещё нескольким горожанам, и ответ был всегда один и тот же. Деньги из кошелька, а в кошельке они «всегда». С небольшим уточнением: их можно было израсходовать в течение дня, и в какой-то момент они заканчивались. Но утром всегда было несколько монет. Причём количество монет зависело «от статуса». Именно от статуса, потому что за работу никто никому практически не платил. Люди что-то делали, но работой это было сложно назвать, и всё происходило под лозунгом: «А как же иначе?».

Всё в этом городе было странным. Как и сам город, будто надетый на дорогу из жёлтого кирпича. Во всяком случае, так выглядел аэроснимок, сделанный «Мальчиком». В одни ворота, через которые Сашка и Панда вошли, дорога входила, а из ворот с противоположной стороны — выходила. Сам город напоминал тележное колесо, где спицами были улицы, а ободом — крепостные стены, с той лишь разницей, что между спицами обязательно пролегали кривые и безобразно грязные улочки. И ещё странность: полуразвалившиеся стены и башня были только с той стороны, где зашли путешественники. Остальные стены были сооружены из идеально гладкого камня, не имеющего ни одного шва, и возвышались почти на километр.

Сашка шёл по городу «методом грибника», чтобы с минимальными затратами охватить максимальную площадь. Но всё было одно и то же. Странные люди, занимающиеся обычными делами без видимого смысла, и потрясающая убогость захолустного средневекового городишки.

Из отчёта пластуна экспедиции к Шуньяте:

«…Судья. Высший должностной чин, главной задачей которого является наблюдение за соблюдением процедуры населением города. В процедуру входит, во-первых, работа. Под работой подразумевается то, что каждый горожанин «должен» делать. Например, кухарка должна ходить на базар за продуктами и до хрипоты торговаться за каждую покупку. Стражник с утра ходить с алебардой по улицам и смотреть за порядком, в том числе за исполнением процедур. По вечерам стражники должны быть в кабаке и упиваться вонючей жидкостью, которую именуют "эль". Хотя, может, вонючая жидкость и эль — синонимы. Булочник должен месить тесто, которое никогда не ставит в печь. Кузнец — лупить по раскалённому куску железа, и так далее.

Главная странность города в том, что город потреблял то, что он не производил. Каждое утро города, во всяком случае пока Сашка в нём находился, выглядело как две капли воды.

В том месте, где дорога из жёлтого кирпича уступала место корявому булыжнику, появлялась взвесь, отчасти напоминающая туман, и закрывала всё пространство со стороны дороги. Из этой взвеси появлялись пары волов, запряжённые в грубо сделанные телеги. Каждую телегу встречал погонщик-горожанин. Затем в течение нескольких часов товар доставлялся "по назначению". "По назначению" выглядело так же странно, как и всё в городе. Колбаснику привозили колбасы, которые он продавал ругающимся кухаркам. Свежий хлеб привозили булочнику, который выкладывал его на прилавок, при этом продолжая месить никому ненужное тесто. Так же продавались утварь, одежда, галантерея. Но если условный ремесленник был фигурой обязательной, то знать образовывалась из наиболее вёртких граждан и не была застрахована от возвращения к источнику своего существования».

Сашке даже удалось присутствовать на суде, который больше напоминал упрощённый вариант суда из старинной мыльной оперы.

Суд. Действующие лица: судья в парике и мантии. Вельможа в бархатном камзоле без шляпы, но с ронделем на боку. Присяжные — двенадцать серых личностей в серых же одеждах. Свидетели — пара монахов с надвинутыми до подбородков капюшонами. Прокурор — лимонообразная личность с тоненькими ножками в чулках и в лакированных туфлях с огромными пряжками. Народ — мужчины и женщины настолько разные, что казались одинаковыми.

— Господин прокурор, вам слово.

— Подсудимый поносил светлейшее имя Первоцерковника при народе, будучи трезвым.

— Свидетели, вы подтверждаете?

Свидетели одновременно кивают головой.

— Обвиняемый, тебе слово.

— Я не виноват.

— Присяжные, считаете ли вы вину подсудимого доказанной?

Присяжные дружно кивают.

— Вина доказана. Обвиняемый, ты приговариваешься к возвращению.

Народ ликует.

На следующий день Сашка, уже привыкший ко всему, увидел вчерашнего «преступника» месящим глину среди различных черепушек, выставленных на продажу.

Хотя были две встречи, которые заставили Сашку и Панду призадуматься.

Сашка шёл по очередной «спице», когда его внимание привлекла дверь. Нет, дверь была как дверь, только перед ней было подметено. И над дверью висела вывеска со знаками, напоминающими готический шрифт. И впервые «Мальчик» перевёл вывеску: «Галерея». Сашка толкнул дверь и оказался в узком коридоре. Колокольчик над дверью протяжно дзинькнул, и из темноты появился человек. Всё в его облике противоречило миру, оставшемуся за дверями.

Человек был не только умыт, но и выбрит. Одет он был в строгий, не новый, но аккуратный и ухоженный чёрный камзол. Да и речь его абсолютно не соответствовала окружающей действительности.

— Что вам угодно, сударь?

Сашка настолько вжился в роль представителя высшей власти, что чуть было не нахамил в ответ. Но, глядя в спокойные и умные глаза, он впервые, если не считать общения с Пандой и «Мальчиком», заговорил по-человечески.

— Честно? Сам не знаю… Я изучаю город…

— И как вам? — в глазах незнакомца мелькнула смешинка.

— Не знаю…

— Значит, я жду вас. Пойдёмте… — и смотритель (другого слова Сашка придумать не смог) сделал приглашающий жест.

Пройдя несколько коридоров, они неожиданно оказались в огромном светлом помещении. Ровный свет, лившийся через потолок, мягко освещал стены, а на стенах… На стенах висели картины. Картины были исполнены настолько мощно, что у Сашки даже перехватило дыхание.

Сначала Сашка был просто под впечатлением от увиденного. Он упивался тем, что и как было написано. Спустя какое-то время пластун в душе Сашки всё-таки взял верх над эстетом, и огромная комната стала наполняться только ей понятной логикой.

Несмотря на огромное количество картин, их можно было смело разбить на несколько групп.

Первая — красивый, юный город, наполненный смеющимися людьми. Светлые улицы, дома, стремящиеся в небо, странный транспорт и, скорее всего, провода. На некоторых картинах «солнечного периода» какие-то непонятные механизмы, которыми занимаются мужчины и женщины в комбинезонах.

Вторая группа. Улицы те же, но основной цвет картин не солнечный, а коричневый. Люди в серых одеждах. Угрюмые. Смотрят под ноги. На стенах плакаты со странным символом: пирамида со вписанным знаком бесконечности, чёрное изображение в жёлтом круге на красном фоне. Небо затянуто тучами.

Третья группа — руины. Скорее всего, это тот же город, что и на предыдущих картинах. Картины выполнены с фотографической точностью. Вот группа людей рассматривает экипажи, которые попадаются в двух первых группах. Вот растерянные люди ходят среди развалин, явно не понимая предназначения не только механизмов, но и элементов зданий. Человек держит книгу, но, судя по рисунку, держит её вверх ногами, не как книгу, а как какой-то кирпич, не зная, куда и как это приспособить.

Четвёртая группа — город, из которого Сашка только что вышел. Вместо огромных зданий с колоннами и статуями (пусть даже полуразрушенными) — дома, кое-как слепленные из грубых балок, глины, хвороста и соломы. Грязь, запустение. Убогие и несчастные люди. Толстые рожи стражников и чинуш, крысиные фигурки монахов…

Сначала Сашку удивила странная компоновка картин на стене, а потом…

Знакомое здание возле центрального базара. Кругом грязь и нищета. Остроконечная крыша упёрлась в сочащееся мелким дождём небо. Крышу венчает фигура странной птицы, задравшей голову. Высокие стрельчатые окна. Местами видно, что отдельные пролёты совсем недавно заложены неровно обожжённым кирпичом, явно диссонирующим с изначальной идеальной кладкой. Из огромной двери выглядывает крысиная мордочка, прикрытая серым капюшоном.

Руины. Знакомое здание наполовину разрушено. Крыши нет, соседние дома тоже состоят из полуобвалившихся стен. Сквозь провалы проглядываются изысканные интерьеры, статуи. В отдельных комнатах видны разбросанные бумаги. По развалинам бродят люди, явно не понимающие, где они находятся. Их как будто перенесли из другого мира, мира более примитивного. Они с удивлением и страхом рассматривают высокие здания, останки машин. Пытаются, сняв с себя лохмотья, натянуть чужую одежду…

Третья картина — картина в коричневых тонах. То же самое здание, только ещё целое. Окон больше, чем на первой картине, и все они защищены грубыми решётками. Из окон свисают узкие красные полотнища со знакомым жёлтым кругом, со вписанной пирамидой и знаком бесконечности. Перед зданием — механические экипажи, в которых сидят люди. Вообще на этой картине много людей, но все они практически одинаково одеты в коричневую униформу с повязками на рукавах. Повязки кроваво-красного цвета с жёлтым кругом и пирамидой с бесконечностью. И это не толпа. Это строй. Точнее, несколько строев. Но всё равно это строй.

И последняя картина серии. Безукоризненно ясное здание, устремлённое в чистое глубокое небо, в окружении даже не зданий, а скорее дворцов. Счастливые люди: мужчины, женщины, дети. Сашка неожиданно поймал себя на мысли, что за всё время в Городе он не видел ни одного ребёнка. И на всех предыдущих картинках детей нет, как будто их вообще не существует. И только на этой картине есть зелень: деревья, кусты, цветы. Люди общаются. По дороге движутся какие-то устройства, в небе — странные аппараты, в которых можно рассмотреть людей.

— Вы смотрите не в том порядке, — раздался тихий голос. — Эта картина первая…

Сашка обернулся. Смотритель глядел на него с грустью и интересом.

— Вы, наверное, «Проходящий»? Да, скорее всего, Проходящий, — сам же ответил он на свой вопрос. — Но всё равно, я Вам всё расскажу. Во всяком случае, всё, что помню.

Я родился в счастливом городе. С детства я изучал науки и искусства. Потом Учитель сказал, что у меня талант живописца, и я оказался в Академии. Я очень любил рисовать мой город. Рисовать счастливых людей и светлый мир. Кстати, видите эти башенки по углам на крыше? Это тропы. Вы входите в один из тропов и выходите из другого. А когда вы находитесь внутри тропа, вы просто выбираете арку, через которую хотите выйти. Это может быть соседний дом или загородная беседка в парке…

А это огромное окно — окно в балет. В амфитеатре просто не могли собраться все желающие, а эти окна позволяли каждому прикоснуться к красоте. А это… — он запнулся. — Я не помню, что это…

Я был очень хорошим художником, и у меня были мастерская и собственная галерея. Между прочим, сейчас она находится в единственном чудом уцелевшем зале…

В ту первую злополучную ночь я остался ночевать в галерее. У меня была небольшая уютная комнатка с огромным окном. Я специально поставил стекло так, чтобы снаружи через него не было ничего видно, а я мог видеть Главную площадь. Просто я почему-то терпеть не могу шторы. — Смотритель говорил ровным тихим голосом. Казалось, будто он повторял одну и ту же историю сотни и сотни раз. Хотя, может, оно так и было.

— Я проснулся от того, что начала болеть голова. Я посмотрел на часы и увидел, что скоро середина дня. Я так долго никогда не спал. А потом я понял, почему я заспался… На улице был коричневый сумрак. Небо, когда-то голубое, было покрыто медленно ползущими тучами.

Я выскочил на улицу… и… Чуть не оглох. Кругом орали громкоговорители, раздавались визгливые команды и мерный топот сотен ног. И вечные марши. Днём и ночью. Но я даже не испугался. Я как-то сразу понял, что это странно только для меня. А все кругом этим жили, и с этим жили. Спустя какое-то время я заметил, что в новом мире нет детей и цветов. И мне показалось правильным, что в коричневом мире не должно быть детей и цветов.

В этом мире я научился главному для выживания. Даже не молчать. Молчать умеют все. Я научился не думать, как я думаю, если рядом был кто-то. Или было что-то. Я думал «как я» только у себя в маленькой комнате с огромным окном, которую превратил в мастерскую.

Власти я уверил, что просто хочу увековечить её великие свершения. И даже написал несколько помпезных картин для штаба, для суда и для банка. Но на самом деле я начал создавать, так сказать, свою серию «ведута». Я брал сохранившиеся картины и писал те места города, которые когда-то отобразил при ясном свете ясного дня.

А потом я проснулся и увидел руины. Не было ни грохота землетрясения, ни дыма пожара, ни разрушительного тайфуна. Просто я проснулся, а мир вокруг меня — мир развалин и тления. По улицам бродят какие-то дикари, не представляющие, куда они попали. Они даже не пытались что-то понять. Их примитивный язык я выучил буквально за пару недель. Они просто пытались приспособить то, что видели, под свои примитивные нужды. Например, на изысканном ручном зеркале поджарить невесть откуда взявшиеся яйца. Я пытался их чему-то научить, но… У них было то, о чём они и мечтать не могли. А простая еда: овощи, куски мяса появлялись ниоткуда каждое утро в возах на центральной площади…

А потом… Потом то, что вы видите. Но эти хоть что-то делают. Хотя то, что они делают, трудом назвать невозможно. Процедура. Понятие, которое в этом мире вылезло на первое место. Не важно, что и как ты делаешь. И что это даёт. Главное — процедура. Несоблюдение процедуры — суд. Хотя и суд — это только процедура.

Смотритель замолчал. Помолчав пару минут, он неожиданно завершил монолог:

— Извините, я сказал всё, что знаю. Точнее, всё, что помню. И я даже не знаю, переживу ли я ещё один шаг энтропии. — Он на мгновение запнулся и совсем уже тихим голосом пробормотал: — У мира, где марши, повязки и процедуры, детей быть просто не должно.

Сашке оставалось только пожать неожиданно сильную ладонь смотрителя и откланяться.

Вторая встреча произошла на следующий день. Он шёл по перпендикулярной улице-спице, когда за спиной раздался тихий, но пронзительный шёпот:

— Милостивый сударь, будьте любезны, следуйте за мной…

Сашка обернулся. Это был всё тот же монах, который следовал за ним с первого дня пребывания в Городе. Сашка величественно кивнул и последовал за семенящим впереди человеком в крысино-сером клобуке.

— Всё в порядке, — раздался у Сашки в голове голос Панды, — мы рядом.

И Сашка вошёл в памятное по картинам здание «то ли церкви» через огромные врата. Пройдя огромный зал, они недолго покрутились по узким коридорам и оказались в огромной мрачной келье без окон. Антураж помещения мало чем отличался от зала эргомистра, с некоторыми поправками. Вместо стражника — монахи, вместо тщедушной личности, изображавшей писаря, — тщедушный монах. А на подиуме…

Здесь различия заканчивались. В кресле с высоченной готической спинкой сидел человек с вытянутым, неприятным и умным лицом. Тело скрывала идеально серая мантия, а откинутый назад капюшон подчёркивал неприятность лица и колючих, немигающих глаз.

Человек сделал неопределённый жест, и рядом с Сашкой тенью пронёсся монах, оставив грубо сколоченную табуретку. Второй жест — и все присутствующие растворились в сумерках углов, ниш и открытой двери.

Следующий жест можно было однозначно трактовать как повеление Сашке сесть. Сашка внутренне усмехнулся, легко поднял табурет, прошествовал на подиум и уселся так, что исключил стол как барьер, чем заставил повернуть хозяина кабинета голову и свёл на нет его усилия для достижения преимущества в невербальной битве.

Монах поморщился, попытался зацепиться колючим взглядом за Сашкины глаза. Сашка ушёл от этого странного рептилоидного взгляда, изображая неспособность сидеть ровно на одном месте. Монах опять поморщился и не предполагающим возражения тоном заговорил:

— Вы не можете быть представителем Высшего или как там его, в связи с отсутствием такового. Ваша грамота бессильна. В этом городе читать умеют только три личности: я, вы и смотритель. Поэтому у этой грамоты ценность имеет только антураж, а не смысл.

Пока монах думал о продолжении своей речи, Сашка успел подумать две мысли: во-первых, он не знает о Панде, и это хорошо. И, во-вторых, «Мальчик» зря старался.

— Ты — Проходящий, — бесцветным голосом произнёс монах.

— Вы, — не повышая голоса, исправил его Сашка.

— Хорошо, Вы — Проходящий. Учитывая, что вы посетили Смотрителя и, скорее всего, побывали в галерее, вы приблизительно знаете, что и как здесь происходит. Я не хочу вдаваться в подробности, но, наверное, Вам, — на слове «Вам» монах сделал ударение, — пора покинуть наш прекрасный город. Вы здесь лишний, и вы здесь не нужны. Ваше присутствие вызывает беспокойство, и у народа возникают вопросы. А кое-кто хочет странного. Я дам Вам, — монах опять сделал ударение на «Вам», — провожатого, и он покажет вам дорогу.

Закончив монолог, монах величественно сделал жест «свободен» и изобразил на лице потерю интереса к Сашке.

Сашка, сидя на чертовски неудобной табуретке, и не собирался проваливать, повинуясь жесту. Он даже на мгновение подумал: «А не набить ли этой крысе лицо?». Но врождённая интеллигентность и опыт пластуна подсказывали, что это лишнее.

Минут через пять он величественно поднялся, намеренно опрокинув табуретку с жутким грохотом, и не менее величественно сквозь зубы процедил:

— Не Вам, — на «Вам» он сделал ударение, — указывать, когда и как мне покинуть эту вонючую дыру. Насчёт, — в этом месте Сашка выразительно закатил глаза вверх, — Вы не просто ошибаетесь. Возможно, вы смертельно ошибаетесь. Ведь не все проходящие могут быть именно такими. Кто-то может быть и подзадержавшимся.

Сашка положил руку на эфес меча и величаво прошествовал к двери. Возле предусмотрительно распахнутой монахом двери он обернулся и даже неожиданно для себя самого произнёс:

— Кстати, Аннушка уже пролила масло…

Пару минут он наблюдал за меняющимся выражением лица служителя культа и покинул негостеприимное сооружение.

— А может, действительно пора валить? — поинтересовался Панда. — Что ты хочешь ещё увидеть? «Мальчик» задокументировал всё, что можно. Тем более что документировать нечего. Личных впечатлений ты набрался.

— Наверное, ты прав, — подумав, ответил Сашка.

***

В день отбытия все улицы-спицы почему-то вели только в одну сторону. К выходной башне. Друзья прошли сквозь ворота, Сашка бросил клону стражника на входных воротах кривую монетку и, пройдя через разваливающийся перекидной мост, они наконец-то оказались за пределами постылого города.

Они какое-то время молча шли по скользкой кривой брусчатке среди топей, как неожиданно булыжник закончился, и Сашка ступил на дорогу из жёлтого кирпича. Цокот копыт прервался, и Сашка, обернувшись, увидел улыбающегося Панду, стоявшего на дороге из жёлтого кирпича.

Дорога уходила в одну сторону в бесконечность, а с противоположной стороны таял Город. Таял так, как будто удалялся от друзей.

Зародыш времени и Храм, где жизнь проходит мимо

Сашка и Панда бодро вышагивали по ровной прямой дороге из жёлтого кирпича, наслаждаясь мягким светом, чистым воздухом и открытым пространством. Город за спиной постепенно удалялся, превращаясь сначала в точку, а затем исчезнув совсем. Сашка никак не мог привыкнуть к тому, что в этом мире нет горизонта: предметы переставали быть видимыми исключительно из-за расстояния, не скрываясь за кривизной поверхности. Мимо, словно в окне быстро идущего поезда, проплывали невысокие деревья, кустики и цветочные лужайки.

Спустя минут тридцать такого марша Сашка, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс:

— Прошло уйму времени, как мы топаем. Отмечу даже: не совсем налегке, — он кивнул на рюкзак за спиной, в котором лежал минимальный набор для выживания. — А такое чувство, будто путь только начался…

— Не совсем понял сентенцию, — отозвался Панда, уловив мысль вслух.

Сашка, не останавливаясь, обернулся к Панда и удивлённо посмотрел на него.

— Что именно не понял?

— Я про время.

— Ты не знаешь, что такое время? — изумился Сашка.

— Я не знаю, что ты подразумеваешь под временем.

— Ну как же! Время — это четвёртое измерение пространства-времени. Оно не абсолютно; оно может растягиваться и сжиматься в зависимости от скорости движения объекта и силы гравитации, — нарочито нудным, лекторским голосом пробубнил Сашка.

— Ты хоть сам понял, что сказал?

Сашка помолчал. Действительно, что такое «время»? Мы можем его измерить. Даже очень точно. С кучей ноликов после запятой. Но «пощупать»? Например, мы измерили расстояние. Очень точно. И вдруг у нас появилась «новая линейка» с ещё более мелкими делениями. Мы можем повторить измерение и получить более точный результат. А можем ли мы повторно измерить то, что уже измерили раньше? И тут Сашке на ум пришла только «машина времени».

— Знаешь, я никогда так о времени не думал. Нет, в нашем мире мы активно пользуемся временем. И не только его измеряем, мы им оперируем как понятием… А в вашем мире есть время?

Настала очередь задуматься Панде.

— Сложно сказать. Скорее, нет. Может, ваше «время» — это физическая величина, которая, условно скажем, ещё не дозрела? Поясню. С точки зрения моего мира, Мiръ появился из бесконечно малой точки. Что стало причиной — рассматривать не будем, а то слишком сильно уйдём в сторону.

Итак. Есть бесконечно малая точка. Если можешь, представь точку, у которой нет ни одного измерения. Тут, конечно, можно упереться в апорию. В смысле: «Количество точек в бесконечно малой точке равно мощности континуума» и так далее. Но мы не об этом. Просто точка и есть точка. И вдруг она — опять же, причину не рассматриваем — решила подрасти. И вместо точки мы получаем луч. Побыв лучом, точка решила развиться и стала плоскостью.

Следишь за мыслью? Пространство с нульмерностью, одномерное, двумерное. Что дальше? Трёхмерное, то есть твоё геометрическое пространство. Кстати, дальше — четырёхмерное и так далее.

Но и это ещё не всё. Чем сложнее пространство, тем больше в нём констант, присущих именно этому уровню. Но, как ты понимаешь, всё не появляется мгновенно. Появление чего-либо — это процесс. Как со щенком: он никогда не растёт равномерно везде. То голова большая, то лапы велики, то хвост отстаёт… Понятно?

Сашка кивнул.

— Продолжаем выносить мозг. Чем выше уровень пространства, тем больше в него включено свойств «предыдущих пространств». В нашем случае твой трёхмерный мир содержит какие-то свойства двумерного. Ну, например, идеальный газ. Вообще-то в твоём мире такого нет, но понятие о чём-то родственном в двумерном позволяет понять принцип его действия. Ну а если внести корректировки трёхмерного мира… В общем, формула будет работать, только вместо констант она начнёт содержать переменные. Но я не об этом. Твой мир, скорее всего, содержит «зародыш» следующего мира. И почему бы этим зародышем не быть времени?

Сашка задумался.

— Слушай, Панда, а сколько измерений в твоём мире?

Панда засмеялся:

— В моём мире нет измерений. Во всяком случае, в том понятии, как думаешь ты. Наша разумность — это возможность создания устойчивых логических конструкций. И чем сложнее конструкция, тем она разумнее.

Друзья ещё поболтали, а потом ещё и пришли к паре странных выводов.

Во-первых, мир, в котором они встретились, — это мир двух с половиной измерений, и для того, чтобы он существовал, ему необходимо ускорение, так как гравитация в нём ещё не зародилась.

Во-вторых, с точки зрения мира Сашки этот мир абсурден, а с точки зрения мира Панды — невозможен.

В-третьих… До «в-третьих» договорить они не успели. Вдали замаячила точка. По мере приближения точка стала раздваиваться и в конце концов приобрела законченный вид.

По обе стороны от дороги молча расположились два человека. Тот, что был слева, стоял за пюпитром и каким-то стилусом, похожим на перьевую ручку, что-то писал на листе бумаги. Дописав до конца, он наклонялся к забавному существу, очень похожему на доброго гномика, и передавал ему свежеисписанный лист. После этого брал следующий чистый лист, и всё повторялось сначала.

Гномик хватал листок двумя руками и пулей летел к человеку, расположившемуся с другой стороны дороги из жёлтого кирпича. Тот, сидя в кресле-качалке, на мгновение прекращал качаться. Листок, который держал в руках, аккуратно клал в пачку на журнальном столике рядом с креслом. Так же аккуратно принимал новый листок из рук гномика и углублялся в чтение, продолжив своё, казалось, бесконечное качание. Ну а гномик отправлялся восвояси.

Пока друзья приближались к странной группе, таким образом было обработано около десятка листов.

— Добрый день, — вежливо произнёс Александр. Панда для солидности шаркнул ножкой.

На приветствие отреагировал только один из троих — тот, который писал.

— И вам добрый день.

— Вы не могли бы объяснить, что здесь происходит? — вступил в разговор Панда.

Человек удивлённо посмотрел на друзей и тоном профессора изрёк:

— Как что? Творческий процесс! Это же даже медведю понятно. — Потом немного смутился и уже мягче поправился: — Каждому понятно?

— Я — медведь, — гордо сказал Панда. — И мне абсолютно ничего не понятно.

— Ну как же. Я — Писатель. Я пишу. А человек в кресле-качалке — Читатель. Она читает.

— Извините, — теперь вмешался Сашка, — а это кто бегает?

— Ах, это, — с пренебрежением махнул рукой Писатель, — это Редактор, понимаете ли… Конечно, он лишнее звено. Читатель мог бы сам приходить за листом, или, на худой конец, я бы мог передавать… Но здесь мы вступаем в противоречие с самим творчеством. Я не должен отвлекаться от творчества, ведь могу пропустить что-нибудь важное.

— А Читатель?

— А Читатель начнёт от меня отставать, будет спешить и тоже пропустит что-нибудь важное.

— Хорошо, а может, в вашем процессе не хватает Критика?

— А это кто?

— Ну, вообще-то тот, кто оценивает написанное, находит плюсы и минусы, стимулирует Писателя писать лучше.

— Куда уж лучше? Не, нам Критик ни к чему. Я что, писать не умею?

— Ладно, — не унимался Сашка. — А откуда вы черпаете мысли для того, чтобы писать?

— Из жизни!

— А давно вы здесь сидите-стоите? — ехидно поинтересовался Панда.

— Всегда, — не смущаясь, ответил Писатель.

— А жизнь?

— Жизнь? Жизнь! Жизнь проходит мимо.

— В смысле мимо? Могли бы пояснить?

— Конечно. Вот вы проходите мимо. Это очень глубокая, очень серьёзная тема! Тут пахать и пахать!

— И как это, приблизительно, будет выглядеть? — полюбопытствовал Сашка.

Писатель закатил глаза и загнусавил:

— «Дорога из златоцветных кирпичей, сияющая подобно млечному пути, низвергнутому на грешную землю, привела странников к вратам величественного Храма Знаний. Сей чертог возвышался над окрестностями, словно немой укор суете мирской, храня в своих недрах мудрость веков, застывшую в пергаментах и свитках.

— Взгляни, о доблестный рыцарь, пред нами Храм Знаний, где жрецы воздвигли алтари из слов. Они мнят себя властителями истины, заключая бесконечность в тесные клетки словес».

Дальше что-нибудь эпически-философское. Коротюсенько, листиков на тридцать. И закончу словами:

«И миновали они врата Храма, оставив позади шум вселенских диспутов и пыль застарелых книг. Впереди же лежал путь, озарённый тихим светом жёлтых кирпичей, где каждый шаг был открытием, а каждое мгновение — уроком, который не запишешь ни в одну книгу, но можно прочувствовать сердцем. Они шли дальше, единые в своём стремлении к Истине, которая не терпит заточения в стенах, но свободно реет над миром, подобно орлу в небесной лазури».

— Храм Знаний — это вы? — не удержался и теперь уже съехидничал Сашка.

— А кто же ещё? — без сарказма провозгласил Писатель. Потом посмотрел на Читателя и Гнома, вздохнул и завершил:

— Мелковаты.

Отойдя на приличное расстояние от «Храма Знаний», Сашка обратился к Панде:

— Ну и что ты скажешь по этому поводу?

— Мудрец Кун (Конфуций) сказал: «Человек, который не замечает муравья у своих ног, не достоин видеть звезду на небе».

Сашка удивлённо взглянул на Панда.

— Разве он это говорил?

— Нет, — спокойно ответил Панда. — Но мог бы.

Гусляр

(Читать под «Сказку странствий» А. Шнитке)

Время отсутствовало напрочь. Сложно сказать, везде ли или только на дороге из жёлтого кирпича, но его не было. Скорее всего, отсутствие времени легко доказывалось простым эмпирическим путём. Сашка шёл. Шёл давно, во всяком случае, если судить по количеству пройденных кирпичей, встреч и событий. Но усталости не было. Совсем.

Вывод: энергия не тратилась. Если энергия не тратилась, а расстояние менялось и события происходили… В общем, где-то так.

Сашка собрался было обнародовать свой вердикт о времени в плоском мире, но Панда его опередил:

— А вот тут ты даже близко не прав. Ни разу. Время и есть, и его одновременно нет. Ты меряешь, хотя бы подсознательно, время длительностью своего бытия. Проще говоря — единица твоего времени — твоя жизнь. А всё остальное — это части от единицы «жизнь». И отсюда вытекает пара интересных мыслей.

Помнишь в детстве? Лето, каникулы, и ты маленький с друзьями весь день носишься по улице. К вечеру день казался длинным-предлинным, чуть ли не бесконечным. А с возрастом субъективное чувство продолжительности стандартного дня начинает сокращаться. Причина всего-навсего в том, что соотношение пройденного дня с прожитой жизнью меняется. И каждый последующий прожитый день по соотношению с прожитой жизнью меньше предыдущего. Перевалишь за полторы сотни — поймёшь. Конечно, на восприятие влияет и количество-качество событий в дне… но это частности.

И второе. Просто так, для сравнения. Если мерить с твоей колокольни, то жизнь бабочки мимолётна, а Monorhaphis chuni живёт одиннадцать тысяч лет, практически вечно. Но если смотреть с их персональной точки зрения, продолжительность их жизни равна продолжительности одной их жизни. То есть равна твоей.

А вот если копнуть ещё глубже… Мы же говорили, что в этом мире время в зародыше. Его практически нет, и оно проявляется только с твоим приходом. Проще: время течёт там, где есть наблюдатель. Это как с котом в ящике. Пока не возникло у кого-нибудь желания посмотреть, в каком ящике он сидит, кот находится в обоих ящиках одновременно. Или отсутствует.

И тут опять произошло событие категории «вдруг».

Вдруг дорога из жёлтого кирпича исчезла, и вместо неё появилась колея, выбитая тележными колёсами посреди поля. Скорее даже не поля, а огромного луга, который венчали далёкие силуэты древних деревьев. Стало душно, как бывает душно в полдень на перегретом солнцем лугу. И неожиданно, будто включили трансляцию, нахлынули звуки. Огромное количество звуков, которые сопутствуют тишине полуденного луга. Лёгкий шелест травы — ведь настоящая трава, даже если нет ветра, умеет шелестеть. Далёкий гул пчёл и стрёкот кузнечиков. А ещё обертона — те самые звуки луга, которые сложно различить, кому они принадлежат, но они точно принадлежат лугу.

А ещё мелодия. Очень интересная мелодия. Как будто кто-то перебирает струны. От низкого звука к высокому. Перебирает случайным образом, но по странному стечению эти переборы становятся мелодией.

Сашка с Пандой добрались почти до середины луга, когда перед ними предстал тот, кто извлекал эти чарующие звуки.

Аккуратный пень посреди поля казался бы крайне чужеродным предметом, если бы он был сам по себе. Но в данном случае он абсолютно органично вписывался в окружающий пейзаж — на пне сидел старец и перебирал струны гуслей. Рядом с гусляром, свернувшись калачиком, но подняв умную мордашку, лежала собака и с любопытством смотрела на друзей.

То, что Сашка сначала принял за вокализ, оказалось очень красивым речитативом, плывущим под волшебные звуки серебряных струн:

Свет пролился на луг зелёный,

Утро тихо ступает по росе.

Мир проснулся, ещё не названный,

В этой первой, святой красоте.

Но бредёт по тропе усталый,

Словно тень, позабывшая имя.

В сердце — пепел от снов бывалых,

Смысл потерян среди пустынь.

Он не помнит, куда дорога

Вела прежде, до этой черты.

Есть ли цель у пути? И кто же

Ответит, если не ты?

— Простите, что перебиваю Вас, но я хотел бы знать… — начал было Сашка.

— Тс. Тихо, обращайтесь ко мне, — неожиданно произнесла собака.

Сашка даже не удивился, а Панда, наверное, вообще ничем нельзя было удивить.

— Простите, а что вы здесь делаете? — уже обращаясь к собаке, поинтересовался Сашка.

— Как что? Лаем.

— В смысле лаем?

— В самых древних текстах пение гусляров иногда называли «лаем». Лаять значит — звучать, издавать звук, как собака, но в переносном смысле, конечно. Синоним — «голосить», — вмешался в разговор Панда.

— И о чём же вы лаете? — вновь обращаясь к собаке, поинтересовался Сашка.

— О бытии, — задумчиво произнесла собака. — О бренности. О мимолётности. Я пока не постигла смысл слова «мимолётность», но Он говорит, что это что-то связанное с тем, чего ещё нет.

— А чего нет?

— Прошлого.

— Ну тут ты что-то привираешь. Если есть настоящее – то прошлое есть обязательно. Это будущего может не быть…

— Готова спорить, — тоном, не терпящим возражения, заявила псина. — Твой взгляд — это взгляд субъекта, стоящего на дороге и смотрящего только в одну сторону. Попробуй смотреть вперёд и назад одновременно. Понятия «будущее», «прошлое» и «настоящее» сами по себе не существуют в любом сочетании. Есть только одна конкретная связка «прошлое-настоящее-будущее». И эта система существует как монолит.

— Слушай, речащая мудрость, — непонятно зачем Сашка перешёл на псевдостарославянский, — ты только что заявила, что прошлого нет.

Псинка тёмно-шоколадного цвета почесала лапкой переносицу. Минуту подумала и с шумом почесала ухо, болтающееся чуть ли не до земли.

— Я, наверное, не полностью озвучила свою мысль. Прошлое ещё не полностью сформировано. Послушайте! Сказитель перешёл к формированию как раз такого прошлого.

Сашка прислушался. Сначала смысл в том, что распевал гусляр, отсутствовал полностью. Точнее, даже не смысл, а слова. В воздухе тягуче и печально разносилось что-то похожее на: «Трата-та тра-та-та, гули гули, ого и йохо…» и прочие звукосочетания. Потом в эту мелодию стали вписываться вполне конкретные слова-смыслы:

— …Врата… тратата… бум-бум… верхом на крылатом чуде… солнцеликий… оружие… да сокрушит… нечисть… победяше…

Собака в полголоса продолжила прерванный разговор:

— Он формирует прошлое. То, о чём он сейчас поёт, ещё не существует. И сколько он так будет подбирать слова, никто не знает. Но если вы задержитесь на денёк-другой… — и неожиданно продолжила: — Мыслью по древу растекашися… Сейчас прошлое абсолютно эфемерно, оно больше похоже на неясный туман. Представьте: туман, и только местами из него начинают проступать очертания гор…

Спустя несколько дней основной текст былины сложится, и мы двинемся в путь. И уже в пути, распевая былину, в неё будут добавляться подробности, незатейливые мелочи. Друзья, любимые. Их характеры будут обкатываться на слушателях, и выживут только настоящие образы. И Горы предстанут в почти полном величии.

А потом где-нибудь на постоялом дворе мы повстречаем каких-нибудь менестрелей, акынов и скальдов. И исполним свою былину. И разойдёмся в разные стороны.

А былина получилась в общем-то ничего себе. Вот эти товарищи по цеху и понесут её в свои стороны. И если наш витязь выезжал из столицы под звон колоколов на белой кобыле, то у коллег это будет описано так, чтобы поняли и приняли конкретные слушатели. У одного — это арабский жеребец, чалма и пери. У другого — вороной конь, куча железа на телесах и принцесса, падающая в обморок от голода. Правда, все думают, что не от голода и нищеты, а от любви. Так красивше. Ну а у кого-то вообще будут драконы. И ещё былину удревнят лет на тысячу…

И вот наша былина обретает так сказать трёхмерное измерение. А ещё всё это запишут собиратели эпоса. Запишут и причешут. И издадут книгу на придуманном языке. А её расшифруют и издадут… И пошли доктора и профессора… И даже если вдруг кто-то найдёт исходник… А профессоров куда девать? А книги в библиотеках? А учебники истории?

Собака закатила свои хитрые карие глаза и нудным, нарочито гнусавым голосом проголосила:

— Если ж желаешь узнать, кто я, где отчизна моя,

то поведаю.

Я — Одиссей, сын Лаэрта, всем людям известный,

Хитростью славный, и слава моя до небес досягает.

Живу я в солнечной Итаке, прекрасной земле.

Над нею

Гора высится, увенчанная лесом дремучим,

Неритон многолиственный; вокруг же лежат острова

Многолюдные...

Ну и так далее.

Беседа была крайне интересной, но у друзей практически одновременно появилось чувство, что пора двигаться дальше. Сашка хотел было погладить собаку, но вовремя одумался. Он протянул руку и с чувством пожал лапу маленькой шоколадного цвета таксе. Та в ответ грустно улыбнулась и пожелала доброго пути.

Сашка и Панда уже отошли на приличное расстояние, когда до них неожиданно долетели стихи, которые с чувством печали декламировала не по размерам мудрая собака:

Когда священник больше в словах, чем в деле,

Когда пивовар водой разбавит хмель,

Когда дворяне у портных учатся,

Когда закон станет прав для всех,

Когда клевета замолчит на языке,

Тогда придет Альбиону конец.

Но я живу до времен Мерлина,

И вижу мир наизнанку сейчас.

Пророчество это запомни, читатель,

Ведь шут видит больше, чем сам король.

Они переглянулись, так и не поняв, кому было обращено это послание. Тем более наступило очередное «вдруг».

Не успели они насладиться упругой ровной поверхностью дороги из жёлтого кирпича, как оказались в коридоре с полом из старых, затёртых досок, покрытых толстенным слоем пыли.

Архив Несбывшегося

Доски когда-то были строганые и крашеные, но сейчас выглядели так, словно по ним прошли тысячи и тысячи ног. И неровным был не пол — неровность полу придавали на треть протёртые доски. Коридор уходил, казалось, в бесконечность, а слева и справа вместо стен стояли такие же бесконечные картотечные шкафы с выдвижными ящиками. Сюрреализма картине добавляло освещение: казалось, единственным источником света в этом полумраке была трёхлинейная керосиновая лампа.

Трёхлинейная керосиновая лампа — именно так почему-то подумалось Сашке. Хотя он с трудом представлял свет от керосиновой лампы и тем более — что такое «трёхлинейная».

Где-то впереди замаячил неровный круг света. В круге неясно вырисовывался силуэт стола, на котором и стояла злополучная лампа. Крышка стола была обтянута потёртым зелёным сукном.

А за столом сидел он. Человек, которому было где-то за шестьдесят, хотя на вид можно было дать и восемьдесят, и сорок — время скользило по нему, не оставляя следов, будто он был сделан из того же материала, что и архивные бумаги, которые он хранил. Нос — крючковатый и любопытный. Глаза — маленькие, бегающие, цвета выцветших чернил, в которых читалась вечная тревога: а что им надо? Одет он был в потёртый пиджак цвета «до исторического материализма», из кармана которого торчала не ручка, а огрызок карандаша. На столе стояла мраморная табличка с вытертыми от времени золотыми буквами. Табличка гласила: Архивариус.

Человек, не поднимая головы и не переставая писать, трухлявым голосом представился:

— Варфоломей Варфоломеевич…

Дописав страницу, поношенный человек, покряхтывая, поднялся и прошаркал к шкафам с ящиками, держа в одной руке лампу, а в другой — лист, исписанный бисерным почерком. Пятно света выхватило лестницу, уходящую в кажущуюся бесконечной темноту. Человек подошёл и каким-то непостижимым образом, держа в одной руке лампу, а в другой лист бумаги, начал карабкаться по лестнице. Какое-то время его путь можно было отслеживать по колеблющемуся кругу света лампы, но затем и он пропал. Спустя минут пятнадцать раздался звук выдвигаемого ящика, шелест бумаги и стук вставшего на место ящика для карточек. Ещё минут пятнадцать — и Варфоломей Варфоломеевич всё так же, шаркая, прошествовал к столу и уселся в кресло.

Только после этого он поднял глаза, окинул практически равнодушным взглядом Сашку и Панду и тем же бесцветным голосом пробормотал:

— Присаживайтесь.

И указал ладошкой на невесть откуда взявшиеся два колченогих табурета. Пока друзья усаживались, он успел что-то написать огрызком карандаша на свежем листе бумаги.

— Ну-те-с, — обратился он к обоим друзьям одновременно.

Сашка и Панда переглянулись.

— Это по большей части твой мир, — вежливо кланяясь, проговорил Панда, — тебе и флаг в руки.

— Хорошо, — Сашка повернулся к Варфоломею Варфоломеевичу и бодро проговорил: — Не могли бы вы ответить на два вопроса: кто вы и где мы?

Архивариус неожиданно по-доброму улыбнулся и абсолютно нормальным голосом, немного с менторскими интонациями, произнёс:

— Ну, если у вас есть две жизни, то без проблем.

— А если коротюсенько? — поинтересовался Сашка.

— Если коротюсенько, то вот: вы находитесь в Архиве Несбывшегося.

— Это как?

— Очень просто. Номинально существует три взаимосвязанных элемента времени личности. Прошлое — как вы понимаете, это то, что уже произошло. Настоящее — точка вашего стояния в каждое мгновение вашего персонального времени. И будущее — это события, которые ещё не произошли. Прошлое — не вариативно. Вариативны только его трактовки, в меру знаний и заблуждений. Чем глубже прошлое, тем более вариативны его трактовки, но не само прошлое. Так что прошлое — это навсегда застывшая цепь событий. Мы можем только понять, почему произошло именно так, а не иначе. Но не больше. Настоящее — это точка на шкале личного времени, и точка бесконечно малая. При этом точка динамичная, практически граница между прошлым и будущим. Люди, как правило, заблуждаются, принимая ближайшее прошлое и ближайшее будущее за настоящее. Но это связано всего-навсего с тем, что наш мозг не в состоянии постичь всё, что связано с понятием «бесконечность». В частности — бесконечно малая величина. А вот будущее очень вариативно. В каждый момент настоящего оно имеет практически бесконечное множество вариантов, но выбирается один, который и становится прошлым. А остальные варианты уходят в Несбывшееся Прошлое.

Сашка задумался.

— Хорошо, если событие не произошло, то зачем нам хранить информацию о нём? Ведь на нет и суда нет, образно говоря.

— Заблуждение, глубочайшее заблуждение! — Архивариус старомодно поднял палец вверх. — Представьте, что сейчас — это точка, куда бросили камушек в воду. И от этой точки пошли круги. Нас интересует только одна точка на волне, где мы движемся на сёрфе. В данном случае сёрф — это наш аналог перехода «настоящее-будущее». Но остальная часть волны никуда не делась. Она распространяется, сталкивается с другими волнами и даже в какой-то момент может повлиять на волну, которую мы оседлали.

— Вы хотите сказать, что несбывшееся событие может повлиять на будущее?

— С точки зрения временной логики, сбывшееся и несбывшееся — практически одно и то же, только у них противоположные знаки.

— Хорошо, а зачем это хранить, тем более в таком виде? — Сашка обвёл руками помещение Архива с бесконечными рядами ящиков.

— А вы что хотели увидеть?

Архив и стол практически мгновенно исчезли. Исчез и Архивариус. Перед друзьями возникла спина в белом халате, склонившаяся над пультом с множеством кнопок. На зелёном экране электронно-лучевой трубки бегал маркер, оставлявший за собой цепь точек и символов. Где-то в глубине грохотал перфоратор, а вместо шкафов с ящиками выросли бесконечные ряды стоек, соединённых между собой невероятной путаницей шлейфов и покрытых россыпью мигающих лампочек: зелёного, жёлтого и местами красного цвета.

На всю спину, обтянутую не до конца белым халатом, тянулась надпись, сделанная химическим карандашом: «Привалов Александр. Ещё нет. Зайти через часок. Да. Да. Нет, не работает».

— Александр, — сказал Программист, не отрываясь от пульта. — Ага, из НИИЧАВО. Программирую не магию, а вероятности.

— И как, работает? — зачем-то поинтересовался Сашка.

— Почти. Хотя иногда выдаёт ошибку: «Мир не найден».

Картинка слегка подёрнулась рябью и…

Это не было похоже на машину. По крайней мере, на ту машину, к которой привык Сашка. Это было пространство.

Огромный зал, уходящий вверх и вниз, вправо и влево, вглубь и наружу одновременно. Стены состояли из миллиардов крошечных кристаллов, каждый из которых светился своим цветом — не тем светом, что излучают лампы, а тем, что излучают возможности.

В центре зала висело Нечто — сфера из чистого света, которая одновременно была везде и нигде. Она не вращалась, но движение исходило от неё во все стороны. Она не гудела, но звук заполнял всё пространство — низкий, глубокий тон, который Сашка чувствовал не ушами, а костями.

— Вычислитель Вероятностей, — пробормотал Панда, и его шаги утонули в полу, который был одновременно твёрдым и жидким. — Он не считает в привычном нам смысле. Он перебирает все возможные состояния вселенной одновременно.

Сашка присмотрелся. Внутри кристаллов на стенах мелькали образы:

Город, который они прошли — но в другом варианте, где Сашка остался эргомистром.

Дорога из жёлтого кирпича — но ведущая в другое место.

Он сам — но старше и моложе одновременно, с бородой, без руки, с мечом, с книгой, с ребёнком на руках…

Опять рябь, и всё вернулось в изначальное состояние. Стол, круг света от трёхлинейной керосиновой лампы и добрейший Варфоломей Варфоломеевич за столом, крытым зелёным сукном.

— Вам так привычнее и понятнее, — проговорил Варфоломей Варфоломеевич. — Ведь Архив Несбывшегося — это не форма в прямом понимании. Это суть. И всё, что не сбылось, в той или иной мере влияет на наше будущее. Просто чем дальше от точки зарождения, тем меньше оно влияет на настоящее и, естественно, будущее.

— Можно посмотреть? — робко поинтересовался Сашка.

— Почему бы и нет…

— А какой ящик… — он на мгновенье замялся, — …про меня?

— Любой.

Сашка выдвинул ящик и увидел пачку каталожных карточек. Взял наугад первую попавшуюся. На карточке каллиграфическим почерком было выведено:

> **ВЕРСИЯ МИРА: 847,293,156,442**

> **СТАТУС: Несбывшееся**

> **Уровень влияния: -5щ35498735н25н0**

Неожиданно карточка в руках поплыла, и Сашка увидел себя со стороны. Хотя происходящее было гораздо сложнее. Он видел себя со стороны, но одновременно видел и чувствовал то, что видел и чувствовал он сам, на которого он смотрел со стороны.

Сашка сразу узнал: это была Ойкумена. И это был Зал Кристаллов Смысла. Он видел его мельком в последней экспедиции, когда пришлось валить с планеты по протоколу «Полундра». Последнее посещение закончилось в момент полной ликвидации точек контроля на поверхности и переформатирования ближайшего к планете пространства. Сашка собирался вернуться на Ойкумену — и в первую очередь именно ради Зала. Но… Разведчик не всегда волен выбирать, где ему быть. То внешнее кольцо, то странные торосы из протозвёздного вещества, то, наконец, Шуньята.

Вот он подходит к Кристаллу, и тот вдруг начинает дышать. Именно дышать, не пульсировать. На выдохе вокруг Кристалла появляется мелкая взвесь, которая исчезает на вдохе. Но с каждым выдохом облако становится всё больше и больше. Неожиданно облако отделяется от Кристалла и закручивается в веретено. Вращение ускоряется, и в него втягиваются выдохи других кристаллов. Веретено стремительно растёт, захватывает пространство, краем цепляет куб транслятора защиты, и тот, не сопротивляясь, превращается в пыль и чёрной полосой втягивается в проклятое веретено. И ещё мгновение — и веретено останавливает своё бешеное вращение, складывается пополам в сторону Сашки, и буквально в десятке метров от него острый конец веретена разворачивается, как цветок, сотней лепестков. Только в середине этой зловещей сталистовой ромашки — бездна. И эта бездна смотрит на Сашку зловеще, без любопытства и интереса. Зловеще, как на некую досадную преграду, мешающую реализовать какой-то грандиозный замысел. И эта диспропорция — замысел и препятствие — просто раздражает бездну. Сашкина рука потянулась к поясу…

И всё пропало.

Сашка остолбенев стоял у закрытого каталожного ящика, ещё не до конца осознав, что всё, что только что он видел, — закончилось так и не случившись.

— Я даже не спрашиваю, что вы увидели, — проговорил Варфоломей Варфоломеевич, жестом останавливая Панду, который хотел что-то сказать. — Я и так дозволил лишнего. Просто сам рассказ о Несбывшемся Прошлом может породить ненужные коллизии. А теперь нам пора расставаться. Главное, что вы должны усвоить, мне так видится: даже несбывшееся прошлое активно влияет на наше ещё не состоявшееся будущее. Но, повторюсь, это моё видение…

Друзья ещё довольно долго шли по выщербленным доскам среди бесконечных пыльных шкафов с ящиками, сопровождаемые светом керосиновой лампы. Но вот доски без предупреждения превратились в дорогу из жёлтого кирпича, а странный мир каталожных шкафов практически мгновенно превратился в точку, теряющуюся вдали неправильного горизонта.

Когда свет лампы окончательно растворился в темноте коридора, а сам коридор растворился в точке Панда нарушил молчание:

— Ну что, убедился?

— В чём? — рассеянно спросил Сашка, всё ещё глядя туда, где исчез Архив.

— В том, что ты — не единственный. И даже не главный. Есть версии тебя, которые выбрали иначе. И они тоже реальны. Просто… не сбылись.

— И что мне с этим делать?

— Ничего, — ответил Панда. — Просто помни. Каждый твой выбор — это смерть бесконечного количества других миров. Но и рождение одного — твоего.

— Тяжёлая ноша.

— Зато своя, — фыркнул Панда. — Лучше нести свою, чем чужую.

Сашка кивнул. Впереди дорога уходила в очередной горизонт, и за ним виднелось что-то совершенно новое. Что-то, чего не было ни в прошлом, ни в несбывшемся будущем. Что-то абсолютно реальное, а может и нет.

Светлое Будущее или Векторизация

Сашка и Панда бодрой походкой приближались на этот раз к чему-то более понятному. Влево и вправо от дороги из жёлтого кирпича в бесконечность уходила серая высоченная стена, а дорога ныряла под ворота обыкновенного на вид транспортного терминала.

Сашка и Панда стояли перед стандартным окном, за которым сидел человек в униформе. Должностная планка на левом кармане гласила: «Пограничный контроль».

— Цель вашего прибытия? — пристально вглядываясь в лица Сашки и Панды, строго поинтересовался страж границы.

— Туризм, — почти равнодушно ответил Сашка.

— Вид туризма?

— Научный туризм, — в бой вступил Панда. — Мы социоисторики.

— Социологи?

— Ни в коем разе. Мы социоисторики.

— Историки?

— Боже упаси. Мы социоисторики.

Страж понимающе кивнул.

— Вам открывается стандартная научная туристическая виза. Возьмите браслеты.

Под окошком открылось небольшое углубление, и в нём оказались два браслета с небольшими экранами.

— Ношение браслета обязательно. Он является идентификатором ваших личностей на период нахождения в Городе. Выполняет две функции: главная — информирует вас об оставшемся времени действия визы. В случае несоблюдения правила семидесяти двух часов вы будете выдворены за периметр принудительно. И ещё: если вы нарушите правила пребывания, срок действия визы может быть сокращён вплоть до обнуления.

— А ознакомиться с правилами можно? — поинтересовался Сашка.

— Зачем? Не лезьте туда, куда не надо, и не делайте вид, что умнее всех. — Страж вежливо улыбнулся. — Приятного времени пребывания в городе.

И, улыбнувшись ещё добрее, добавил:

— Кстати, выдворение — это самое мягкое воздействие на нарушителей правил пребывания. И обязательно носите это.

Страж вновь через углубление под окошком передал два аккуратных медальона. На медальонах аккуратненько была выведена надпись: «Проходящий. Статус: в пути».

Друзья, несколько удивившись, нацепили медальоны. И как только они вышли из терминала, браслеты легонько дёрнули их за руку, и на экране появился таймер, который начал обратный отсчёт с точностью до сотых долей секунды.

Десяток секунд спустя возле друзей появилось небольшое бесшумно висящее в воздухе устройство, и в голове каждого прозвучал почти ласковый голос:

— Не беспокойтесь, я ваш гид в этом Мире. Я нужен для того, чтобы вы не попали в неловкое положение. Ничего, что я не виден, это не причинит неудобств.

Странные устройства поднялись чуть выше головы и зависли над Сашкой и Пандой.

— Вам осталось чуть меньше семидесяти двух часов. Получите удовольствие по максимуму от посещения нашего города.

Сашка и Панда переглянулись, но комментировать произошедшее не стали. Опыт разведчиков и наблюдателей подсказывал, что это именно тот случай, когда «язык мой — враг мой». Они постояли, осматриваясь ещё пару минут, и неспешным шагом двинулись по дороге, которая являлась как бы продолжением дороги из жёлтого кирпича.

***

Лев Толстой в «Анне Карениной» гениально подметил: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В данном рассуждении нас интересуют счастливые семьи. Вспомните хотя бы одну книгу про обычную счастливую семью. Про семью, которая счастлива изо дня в день. Нет, это не значит, что у них не бывает каких-то проблем и трудностей. Но проблемы и трудности в их жизни не катастрофичны. Не ведут к дилемме «или-или». Мы вполне можем описать счастливую семью как состояние: например, любят друг друга, не испытывают недостатка в… и так далее. А как описать счастье семьи в процессе? Если их счастье — константа?

Так и с городом. Это был обычный счастливый город. Как многие другие счастливые города, которые приходилось посещать Сашке.

Это был город, где утро начиналось не с гудков машин, а с пения птиц. Улицы были чистыми — не вылизанными до блеска, а по-домашнему ухоженными. Воздух пах свежестью, скошенной травой и чем-то ещё — то ли хлебом из соседней пекарни, то ли детством. Свет шёл не сверху, а как-то изнутри, мягким золотистым светом, который не слепил, а согревал.

В зелёных парках, под сенью старых деревьев, на скамейках сидели бабушки и дедушки, хотя их было не так много, как детей и молодёжи. Они не спешили. Они разговаривали тихо, смеялись редко, но искренне. Рядом бегали дети — не испуганные, не голодные, а обычные: с разбитыми коленками, с мячами, с мороженым, которое капало на асфальт.

Дома не давили высотой. Окна светились тёплым светом. На подоконниках стояли цветы. Двери не запирались на три замка — достаточно было простой щеколды, потому что здесь не воровали. Не потому что боялись, а потому что не нуждались.

Трамваи звенели вежливо. Пешеходы улыбались друг другу. Собаки гуляли без намордников, потому что были воспитаны. А кошки спали на подоконниках, потому что чувствовали себя в безопасности.

Это был город, где время текло правильно. Не быстро, не медленно. А так, как должно течь время для людей, которые знают, зачем они живут.

— Обратите внимание на столики слева. Может, пора подкрепиться? — поинтересовался «невидимый» гид. И уточнил в продолжение: — Ваше пребывание в нашем замечательном городе обеспечивается специальными городскими ресурсами. Наслаждайтесь.

Друзья уселись за уютным столиком на двоих так, чтобы видеть не только посетителей кафе, но и улицу в её неспешном жизненном ритме. Через пару минут к ним подошёл официант. И это был человек, обычный человек.

— Что хотите попробовать? Вам доступно всё меню.

— А что, может быть доступно не всё?

— Это зависит от стата. Простите за то, что решил, что вы об этом не знаете, — почти шёпотом проговорил официант, склоняясь в поклоне сайкэйрэй.

— Стат — показатель важности и необходимости индивида обществу, — вступил в разговор гид. — При этом стат в основном коррелируется с успешностью достижения Цели.

— То есть уровень благополучия напрямую связан с социальным статусом? Образно говоря, этажом, на котором ты обитаешь?

Гид на мгновение задумался. А когда заговорил, у друзей сложилось впечатление, что он снисходительно улыбается.

— Всё так и абсолютно не так. Но не буду говорить загадками. Вам дано разрешение на ознакомление с главным достижением нашей цивилизации. Со «Смыслом жизни». Ведь вы социоисторики! И давайте начнём мы с самого начала.

Наскоро перекусив (а перекус, надо отметить, был великолепен), друзья поднялись и, следуя за гидом, углубились в огромный парк. Полчаса приятной прогулки — и они оказались перед великолепным светлым зданием.

— Очень сложно перевести на ваш язык понятие этого места, но очень приблизительно это образовательно-воспитательно-просветительский центр. Младенчество и раннее детство мы пропустим, хотя и здесь есть чему поучиться. Однако, учитывая ваше время… давайте перейдём в место первого взросления.

Сашка с Панда шли по светлым и чистым коридорам. Поражала не только архитектура, но и само пространство — оно как будто светилось. Светилось всё, вплоть до зелени, и светилось каким-то внутренним обволакивающим светом. Сквозь огромные окна, выходящие не только на улицу, но и в рекреацию, были видны чем-то увлечённо занимающиеся детишки и не менее увлечённо общающиеся с ними педагоги.

Зал «первого взросления» был одновременно и торжественен, и мил. Небольшая стайка детишек обступила группу убелённых сединами стариков. Они о чём-то дружелюбно болтали и по виду были абсолютно довольны беседой.

Неожиданно воздух пронзила мягкая трель, и все на мгновение замерли. Распахнулась дверь, и в зал величественно вплыла платформа, на которой стопочками лежало что-то очень похожее на книги. Она поравнялась с группой, и лица всех детей и стариков стали торжественно важными. Старик брал в руку книгу, что-то говорил мальчику или девочке, а затем вручал книгу ребёнку.

Неожиданно перед Сашкой и Пандой появился столик, а на нём две книги.

— Берите, — проворковал гид, — вы удостоены высочайшей чести быть ознакомленными с «Личным замыслом достижения Светлого будущего».

Обратите внимание, Замысел разбит на этапы. Основные этапы определяются по достижению возраста личностного осознания. Этапы разбиты на подэтапы. Это позволяет личности сконцентрироваться на достижении главного. К сведению, «Личный замысел» — не только книга и не столько книга. Это интерактивное целеполагание, связанное с Единым Разумом. Посмотрите, и можете задавать вопросы. Постараюсь ответить на все.

Сашка и Панда углубились в чтение. Качество изделия было выше похвал. Листы шелковистые и приятные на ощупь. Текст сформирован таким образом, что позволял мгновенно концентрироваться на главном. В нужных местах текст сопровождался изображениями и пиктограммами. Логика построения была непробиваемая. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — это путеводитель по жизни. И путеводитель не в переносном, а в самом прямом смысле.

— Можете задавать вопросы, — вновь проворковал гид, убедившись, что Сашка и Панда долистали книгу до конца.

— Вопрос первый, и возможно главный, — проговорил Панда. — Книга персональная, то есть для каждого отдельная, или они все одинаковые?

— Я ждал этого вопроса, — чуть высокомерно, как показалось друзьям, сухо проговорил гид. — Книга одинакова на старте, в день вручения. У неё только одно различие: особь мужского пола или женского. Но различия начинаются в книге на следующий день, ровно через двадцать четыре часа после вручения. Обратили внимание, что после каждого, если так можно выразиться, пункта — белый квадрат? Именно там появляется следующая цель. Мы оптимизировали мечты каждого живущего. Естественно, единая цель у всех одна — Светлое Будущее. И к этой цели приходят все. Кто раньше, кто позже. Кому-то необходимо совершить огромное множество значимых поступков, а кому-то достаточно одного. Но путь у каждого свой. И начинается он с **Великого Турнира Вероятностей**. Это первый опыт, где предначертывается План, кем быть. Условно: физиком, лириком, человековедом. Дальше таких турниров будет не один. Мы это называем векторизацией. Причём если в первом турнире дети участвуют все вместе, то дальше это происходит в персональном варианте.

Видите, страница разбита на два столбца?

Слева появляется пункт — твоя цель. Этот пункт в какой-то мере динамичен. Справа — мои достижения, здесь появляются этапы и качество достижения цели.

Вектор учёбы плавно переходит в вектор социальной значимости. Социальная значимость делится на трудовую, воспроизводства, эмоциональную… и много других видов значимости. Но каждое достижение в разделе значимости ведёт особь к достижению Персонального светлого будущего!

— Но ведь это очень сложно, — как бы про себя проговорил Сашка. — Это же требует невероятных ресурсов?

— У нас всё это есть. У нас есть Вселенский Разум! Именно он ведёт каждого по его пути, соизмеряясь с его способностями. Он не недогружает и не перегружает особь, направляя её туда, где она будет максимально эффективна. Именно он определяет социостат и предписывает будущее. И именно он определяет, когда особь наконец-то достигла того момента, когда ей доступно Светлое Будущее.

— А кто такой или что такое Вселенский Разум? — поинтересовался Панда.

И тут Сашка почувствовал, как браслет на руке дёрнулся, и таймер проскочил сразу через два часа.

— ВР — это величайшее достижение цивилизации! — начал вещать гид. — Он один с идеальной объективностью может рассчитать социозначимость каждого деяния! Если одному, чтобы перевести бабушку через дорогу, надо приложить для этого нравственные усилия, то для другого этот поступок — образ жизни. Если один построил дом, а другой посадил дерево — то только ВР способен определить социозначимость деяния.

— А кто управляет ВээРом? — не унимался Сашка.

Вопрос был оценён в два часа пребывания в счастливом городе.

— Никто! Он всё решает сам! Если к управлению ВР допустить даже самого-самого объективного человека, то всё равно наложится фактор субъективности. Хотя есть только небольшая горстка недопущенных даже к первому этапу Великого Турнира Вероятностей. Их удел — удел муравьёв в тени ВР. Но они лишены главного — Светлого Будущего! Они даже живут отдельно от социально значимых особей. В своём замкнутом мирке!

И таймер списал ещё два часа.

— А теперь, — голос гида зазвучал торжественно, — вы допущены в святая святых! Вы удостоены чести присутствовать при убытии завершивших социопуть в Светлое Будущее!

Космопорт был потрясающим. Он абсолютно не походил на то, к чему привык Сашка. Космопорт Города был местом для шоу. И не просто шоу, а шоу высочайшего класса.

Всё, начиная от кресел для провожающих и заканчивая информационными панелями, подчёркивало не просто важность, а демонстрировало эпичность и торжественность происходящего. И космолёт! Сашка даже не думал, что такое возможно. Он даже слегка позавидовал тем, кто отправится ввысь в этом чуде.

Сашка пару раз, по служебной необходимости, пользовался космояхтой для сибаритов. Но этот корабль был лаконичным шедевром.

Единственное, что несколько портило общее впечатление, — это были диски золотисто-красного цвета, висящие на приличной высоте по периметру космопорта. Сашка и раньше замечал похожие диски, проплывающие над городом. Но они были, если так можно выразиться, более золотыми и менее красными. Да и надолго в поле зрения не задерживались.

Амфитеатр космопорта потихоньку заполнился, и свет над городом немного приглушился. Перед постаментом, на котором стоял корабль, торжественно — другого слова не подобрать — выросла изящная трибуна.

Мгновение тишины и… звук начался с гула — низкого, медного, который, казалось, шёл отовсюду. Затем — раскат, который нарастал, заполняя космопорт. И поверх всего — тонкий звон обертонов, который не хотел затихать, держался в воздухе, как эхо.

Как-то незаметно перед трибуной появился человек, одетый в торжественные одежды. Он мог быть кем угодно: партийным бонзой, главой города или верховным жрецом.

Он говорил мягко, проникновенно. Он говорил о смысле жизни, о единых ценностях и устремлениях, о бесконечном будущем. Он говорил почти шёпотом, но каждое его слово доходило до каждого из присутствующих в амфитеатре. Но вот речь закончилась, и наступила почти тишина, разбавляемая где-то на границе чувствительности низким гулом. И от этого тишина казалась ещё более торжественной, чем звук и речь оратора.

И вот они. Они — это те, кто на этом великолепном корабле отправляется к Светлому Будущему. Их лица, одежда светились счастьем и грядущим светлым будущим. Процессия торжественно шествовала по широкой дорожке, представляющей из себя ярко-зелёный луг с яркими вкраплениями сказочных цветов. В процессии превалировали люди чуть старше среднего возраста. Но встречались и совсем юные, и глубокие старцы. Всё также торжественно люди прошествовали внутрь корабля, и через огромный прозрачный фонарь, накрывающий всю пассажирскую палубу, было видно, как они рассаживаются в высокие удобные кресла, пристёгиваются ремнями безопасности и устраиваются поудобнее.

Торжественный гул прекратился, и чарующий голос произнёс:

— До старта осталось сто пульсаций.

— Девяносто девять.

— Девяносто восемь…

И все присутствующие сначала шёпотом, а затем и во весь голос хором подхватили:

— Шестьдесят шесть.

— Шестьдесят пять…

Стартовая площадка плавно поползла вверх, пока не приняла вертикальное положение, и острый, игольчатый нос не упёрся в зенит…

— Три, два, один… старт! — взревел амфитеатр.

Корабль вздрогнул и, всё убыстряя полёт, рванул вверх.

— Наверное, двадцать же, — пронеслось в Сашкиной голове. — Мальчик, а что с кораблём?

— Негерметичен. Системы жизнеобеспечения отсутствуют. Достиг высоты, несопоставимой с жизнью. Аннигиляция.

Боковым зрением Сашка уловил, как с неба к нему и Панда ринулась стая дисков, ставших кроваво-красными, и как таймер легонько дёрнул Сашку за руку, показав на циферблате шесть нулей.

— Вы!.. — пророкотал гид.

Но Сашка не стал ждать окончания фразы.

— Мальчик, полундра!!

И только стоя на дороге из жёлтого кирпича, Сашка смог зрительно восстановить картину: с неба, разгоняя диски, сваливается Мальчик, бережно укутывает его и Панду в силовой кокон и буквально на руках вытаскивает из злополучного города, где смысл жизни — смерть. Где каждый житель думает только об одном: как правильно умереть, придерживаясь вселенского плана.

Черновик Бытия

Сначала Сашка и Панда долго хохотали, вспоминая мгновения «драпа», как выразился Панда. Затем долго топали по дороге из жёлтого кирпича молча, думая каждый о своём.

Затянувшуюся паузу первым нарушил Сашка:

— Послушай, Панда. А как воспринимаешь мир ты? Ты не как Панда, а как разум из своей вселенной?

Панда помолчал пару минут и неожиданно разразился длинной тирадой, произнесённой вполголоса и с явными философскими нотками:

— Наверное, для начала мне кажется, мир дороги из жёлтого кирпича больше похож на твой. Не копия, а именно похож. Во всяком случае, ты смог его визуализировать и помочь мне визуализировать его в каких-то более-менее понятных образах. Хотя твой мир мне понятен не то что до конца, скорее, понятен не больше чем наполовину. Понятен с точки зрения действия, а не содержания действия.

Теперь об этом мире. Образное сравнение из твоего мира — много «белых пятен». Мой мир гармоничен и сверхвзаимосвязан. Помнишь, я тебе рассказывал о канате, переводя в понятные для тебя образы мой мир? У нас нет, скажем так, неживых сущностей. Сущности могут быть неразумными, точнее, примитивно разумными. Но не разумными — нет. В вашем мире это, скорее всего, похоже на мир растений, животных и человека. Например, растение даёт плод, плод падает в грунт и опять превращается в растение, и этот цикл не прекращается. При благоприятных условиях, конечно. Это действие то расширяется, то сужается, но оно есть, условно, «всегда». Ну и почему бы это действие не признать за упрощённое разумное действие, цель которого — экспансия? Так что получается абсолютно примитивный, с твоей точки зрения, но разум. У растения своё отношение со временем. У него свои пути поддержания экспансии. Но в конечном итоге, опять же при очень-очень большом допущении, ваше поведение похоже. Просто ты и растение осваиваете Мир по-своему.

И у вас есть, условно конечно, камни. Они состоят из того же, из чего состоишь ты и растение. Но насчёт их экспансии мне не совсем ясно. Хотя, например, друзы — растут, но они не совсем камни. В конечном итоге — смысл твоего мира, как мне кажется, экспансия. Если экспансии нет — вы обнуляете объём обитания и заканчиваетесь. Это на мой взгляд.

В моём мире смысл развития — построение сложных устойчивых связей. Чем сложнее связь — тем она разумнее. Степень разумности позволяет решать сложнейшие этические задачи. В решение этих задач вовлечён весь мой Мир. Если задача решена неверно, то связи ослабевают, «канаты» расплетаются, чтобы сплестись в другой конфигурации, и так далее.

Мир дороги из жёлтого кирпича — белое пятно. Ничто. Мы с таким не сталкивались. У него нет ни одного элемента для Взаимодействия, для построения связей. Белое пятно появилось вдруг и заняло часть моего мира. Оно статично, что мы не можем понять. В нашем мире нет места статичности. Вот меня и отправили в разведку, как и тебя, ведь ты, если помнишь — это я, только в другом Мире. А вот является ли это белое пятно порождением нашего Мiръа — это надо думать. Свою половину мыслей я высказал. Твоя очередь.

— Хорошо, — так же, немного помолчав, начал Сашка. — Я согласен, что в чём-то я визуализирую этот Мир как свой. Но есть огромное количество вопросов к тому, что я визуализирую. Главное — время.

Я абсолютно не понимаю, есть ли в этом мире время. Нет, часы тикают, это если образно. В городах есть день и ночь. Вроде всё нормально. Но когда мы идём по дороге из жёлтого кирпича, то мы, например, просто не устаём. Наше перемещение связано с чем угодно, только не со временем.

Второе — пространство. Мир абсолютно плоский. «Мальчик» несколько раз мотался в разные стороны от дороги и вдоль дороги. И что мы имеем? То, что мы видим, существует только вокруг нас и после нас. А впереди только зарождается. Бесконечная «табула раса». И у меня складывается такое впечатление, что мы здесь в качестве «затравки», вокруг которой растёт кристалл.

Хотя возможен и другой вариант. На нас кто-то обкатывает свои эксперименты. Кому-то не дают покоя лавры Творца. Хотя если это новоиспечённый творец, то малообразованный. Так, двоечник. Нахватался по верхам, не поняв сути. И здесь я согласен — наш мир, это мир экспансии. В самом положительном смысле. Вы строите связи, мы осваиваем пространство. Но осваиваем пространство, строя связи, и так до бесконечности. При этом связи — понятие невероятно широкое, как и у вас. Например, мы строим и ищем «светлое будущее». Можно называть его как угодно: Беломорье, Шамбала, Парадиз. Да и мало ли человечество слов напридумывало. Хотя, как мне кажется, это светлое будущее не имеет ни конкретной пространственной, ни временной точки. Человечество, наверное, просто ещё не доросло до него. Как только мы превращаем светлое будущее во что-то осязаемое, оно тут же превращается в абсолютно тёмное. И таких «тёмных светлых будущих» в истории человечества, к сожалению, далеко не одно.

— Вердикт? — поинтересовался Панда.

— Творец — двоечник. Кто-то из совсем другого мира зачем-то пытается смоделировать ещё один Мир в нашем Мiре. Конечно, можно порассуждать о конечности миров в одном объёме, или энтропии миров… Но это всё будет схоластика.

А пока мы имеем плоский полуторамерный мир, движущийся с постоянным ускорением, находясь на одном месте. Мир, в котором форма никак не перерастёт в смысл. Или смысл деградировал до формы и процесса. И если я прав, то в ближайшее время мы увидим любопытную картину — все вероятностные варианты светлого будущего для этого недоделанного мира.

Какое-то отсутствие времени друзья двигались молча. Первым на то, что что-то происходит, обратил внимание Панда. Обертона происходящего он уловил гораздо раньше Сашки. Но через какое-то отсутствие времени и Сашка увидел процесс, как он выразился, обратного рисунка.

Те, кто хоть когда-то рисовал, а это подавляющее большинство, наверное, помнят процесс рисования.

Вы задумали рисунок. И пока он у вас в голове — он великолепен и совершенен. Всё идеально и всё на своих местах. Но вот вы взяли лист бумаги и простой карандаш — и всё пошло не совсем так, как вы хотели. И чем подробнее становится ваш рисунок, тем дальше он от того идеала, который хранится в вашей памяти. Но это ещё не катастрофа. Катастрофа начинается тогда, когда вы достаёте коробку с красками…

Мир вокруг становился не только чёрно-белым, но и каким-то набросочным. Окружающий ландшафт терял чёткость, а свет из солнечного уходил в чистый безжизненно-белый. Ещё пара тысяч шагов — и друзья оказались перед воротами-тории. Но в отличие от настоящих, они были не красными, а цвета мягкого простого карандаша. И так не очень приятную картину добивал обтрёпанный баннер, висящий под двумя перекладинами. На грязно-серой ткани чёрной краской были выведены символы. Именно символы, а не буквы. Славянская ижица следовала за европейской «ку», та соседствовала с иероглифом, который стоял перед египетскими символами. А ещё были черты и резы, арабская вязь и совсем что непонятное.

— Смысл отсутствует. Напрочь, — поставил вердикт «Мальчик».

— Ну что, от простого к сакральному? — излишне бодро поинтересовался Сашка у Панды.

— Именно за этим мы здесь, — пробормотал Панда.

И друзья переступили линию ворот.

Запах. В плоском мире запахи, как правило, отсутствовали. А если и присутствовали, то в виде намёка. И базовый набор запахов был до примитивности скуден. Но за воротами! Такое впечатление, что тории ограждали мир от всей этой обонятельной какофонии. И несмотря на то, что фильтры в скафандре включились практически мгновенно, дыхание у Сашки остановилось, и глаза забило слезами. Да и Панда выглядел не лучше.

— Ни хрена себе, — выдохнул Панда.

Когда приступ кашля прошёл, а слёзы, залившие глаза, удалось вытереть, перед Сашкой предстал даже не мир в нормальном смысле этого слова. Это было нечто худшее, чем разруха или запустение. Это был чудовищный набор пазлов, из которых кто-то пытался слепить Мир, но бросил на полпути. Как скульптор, который начал ваять бога, но ударил по мрамору кувалдой и ушёл, оставив осколки лежать в беспорядке.

Сашка и Панда стояли на огрызке дороги, которая раньше была из жёлтого кирпича. Теперь это был просто островок стабильности в океане безумия. Дорога обрывалась буквально в паре шагов. А дальше — даже не пропасть. Пропасть подразумевает наличие краёв, дна, измерения. Здесь же был Конец Всего. Точка, где законы физики сдались и легли костью поперёк горла реальности.

В абсолютном хаосе клубились геометрические фигуры — идеальные сферы, кубы, пирамиды, которые вращались без осей, пересекая друг друга без сопротивления. Они светились изнутри холодным математическим светом, будто сами по себе были формулами, которые забыли, что их должны решать. Некоторые фигуры плакали — из углов кубов текли слёзы, которые превращались в пар, не достигая «пола».

Рядом плавали какие то ДНК — но не аккуратные двойные спирали из учебников, а до безобразия разросшиеся, мутировавшие цепи. Они извивались, как змеи, сплетались в узлы, распадались на нуклеотиды и снова собирались в нечто, что не имело названия. Некоторые светились болезненным зелёным светом, другие пульсировали, как живые сердца, вырванные из груди мироздания. Одна из спиралей разговаривала сама с собой на языке, которого не существовало.

В смрадном воздухе висели понятия и смыслы — не метафорически, а буквально. Сашка видел слова, которые ещё не стали словами:

- «Справедливость» мерцала серебряным туманом, который пытался собраться в весы, но не мог.

- «Любовь» пульсировала тёплым красным светом, иногда вспыхивая, как пожар.

- «Страх» шипел, как пар из трещины, и от него холодели пальцы.

- «Надежда» была маленькой золотой искрой, которая постоянно гасла и зажигалась снова.

- «Смысл Жизни» выглядел как чёрная дыра, окружённая золотистой рамкой из лозунгов.

А ещё были булыжники и кристаллы. Булыжники — обычные, серые, земные — лежали рядом с ослепительными кристаллами, которые пели. Не звучали — именно пели. Их голоса были неслышимы, но Сашка чувствовал их вибрацию в зубах, в костях, в каждом нерве. Кристаллы росли из булыжников, как цветы из навоза, и булыжники не сопротивлялись. Они принимали это, как принимают судьбу. Некоторые кристаллы были треснутыми, и из трещин сочилась жидкая память — густая, серебристая, как ртуть. Когда капля падала в никуда, Сашка на мгновение видел чужую жизнь: ребёнок учится ходить, первая любовь, последняя битва, смерть в одиночестве.

И над всем этим — небо. Или то, что должно было быть небом. Там не было звёзд. Там были только шрамы. Трещины в ткани бытия, через которые просачивалось что-то извне. Что-то, что не должно было быть увидено. Сашка смотрел на шрам и чувствовал, как что-то смотрит на него в ответ.

И всё это невообразимое пространство переполнялось звуками первородного хаоса. И Тени. Тени без Источников, они ползали по тому, что должно было стать землёй. Но у них не было хозяев. Они жили своей жизнью: растягивались, сжимались, сливались друг с другом, рождали новые тени. Одна тень подошла к Сашке и поклонилась — ровно на тридцать градусов, как учат в Японии. Другая — протянула руку, но у неё не было пальцев.

Рядом с дорогой лежало тело Закона Всемирного Тяготения — не метафорически. Оно выглядело как старик в мундире, с яблоком в руке. Яблоко не падало. Оно парило в дюйме от пальцев. Старик дышал редко, с хрипом. И всё это венчали двери. Они висели в воздухе — деревянные, металлические, стеклянные. Некоторые были открыты, некоторые — закрыты. За открытыми дверями не было ничего. Кроме одной. За ней Сашка на мгновение увидел свою комнату — ту, из которой он ушёл. Кровать была застелена. На столе лежала книга. Но он знал: туда нельзя. Если войдёт — не выйдет.

— Да это же… — прокричал Панда, и…

Сашка на мгновение потерял сознание. Первое, что он почувствовал, точнее, услышал, был Танин голос:

— Семьдесят седьмая минута, связь восстановлена, полёт нормальный. Семьдесят восьмая — полёт нормальный… С возвращением…

А в это время на субэкране «Мальчика» бесконечная плоскость задрожала, скукожилась, стремительно понеслась к центру, превратилась в точку и исчезла.

И вместо серой невзрачности экран заполонили звёзды, которые молча покоились в своей, ставшей ещё более глубокой, черноте Вселенной Человека.

Эпилог

Сашка неторопливо листал страницы отчёта экспедиции к Шуньяте. Хотя «листал страницы» — слишком громко сказано. Девайс удивительно реалистично имитировал перелистывание старой бумажной книги, вплоть до шелеста, где текст был виден с обеих сторон. Но до настоящей книги ему было ещё далеко.

Тексты, графики, картинки. Голосовые пояснения. Стандартный набор, как и для любого отчёта любой другой экспедиции. С тех пор как человечество покинуло пределы Солнечной системы, люди столько раз сталкивались с явлениями и событиями, никак не вписывающимися в их понимание Мира, что Шуньята вполне могла сойти за очередное пока непонятное, но…

Система безопасности существовала для того, чтобы защищать человечество в глобальном понимании от гибели. Что-то решалось самым простым образом. Сотни специалистов работали над созданием «запасного аэродрома». В бездне Галактики подыскивали подходящую планету и путём терраформирования приводили её в «божеский вид». Естественно, сделать точную копию Земли никто и не пытался, но вот весь сопутствующий Земле набор — от силы тяжести до потока от звезды — должен был соответствовать земным показателям до десятка знаков после запятой.

Проблема Шуньяты была в том, что она могла нести угрозу не только Цивилизации людей, но и Миру как таковому.

Тесты, таблицы, графики… Видео- и фотофиксация. «Мальчик» и «Обруч Руматы» предоставили бездну информации для анализа. Хотя исходя из полученной информации возникало больше вопросов, чем получалось ответов. На картинках, зафиксированных Обручем, Сашка постоянно общается с милой пандой. Хотя взгляд и мимика у Панды больше человеческие, чем медвежьи. Но на видеофиксации «Мальчика» рядом с Сашкой периодически появляется аморфное образование сине-голубого цвета, изредка становящееся похожим на веретено. При этом, когда Сашка хлопал Панду по плечу, он чётко ощущал мягкую пушистость чёрно-белой шерсти, но анализатор «Мальчика» выдавал странную фразу: «Объект анализу не поддаётся». Такого быть не могло, но оно было.

Высотные снимки «Мальчика» вызывали тоже массу вопросов. Во-первых, «Мальчик» просто не мог подняться выше определённой высоты. Он не упирался ни во что, ему не препятствовала сила тяжести или что-то другое. Набор высоты чем-то напоминал марш по дороге из жёлтого кирпича. Двигатель работал, «Мальчик» двигался, а расстояние до поверхности не менялось. Но и этой высоты было достаточно для понимания, точнее для осознания «недоделанности» плоского мира. Более-менее реальная картинка была по бокам и несколько впереди идущих по дороге из жёлтого кирпича Сашки и Панды. Мир оставался в том виде, в каком его застали путешественники после их прохождения, и даже некоторое время жил, как бы по инерции, но в конце концов город замирал в самой неожиданной позе, если такое сравнение применимо к тысячам людей, населявших город.

Графики, анализы, данные… Мир во многом был копией Земли, но… Люди были атом в атом людьми Земли с единственной поправкой: источник их энергии абсолютно непонятен. Они ели, пили, говорили, может, даже и самостоятельно размышляли. Но все они были похожи на демонстрационный стенд. Пища не была источником энергии. Общение с Сашкой и Пандой было смысловым, однако все остальные «разговаривали», лишь имитируя человеческую речь. И так было всё. Разное на первый взгляд: растения, люди и животные, камень и вода — были из одного вещества. Такого быть не могло, но оно было.

Или замена силы тяжести на обычное ускорение. Объективно Шуньята находилась на месте всё время её нахождения под наблюдением, но приборы «Мальчика» чётко фиксировали обычное ускорение. Кто-то предложил идею — это даже сложно назвать теорией, — что Шуньята разгонялась где-то в другом мире, а здесь существует её отражение… Но это только идея…

Панда. Сашка протопал с ним добрую долю пути, так и не поняв до конца, кто он и откуда, и почему он — Сашкино второе Я. А точнее то, что Панда и Сашка — единое целое. Со слов самого Панды.

Листы шуршали и переворачивались. И вдруг Сашка понял, чего не хватает девайсу, чтобы быть похожим на книгу.

Запаха. И лёгкого дуновения при переворачивании страниц.

Того самого воздуха, который бывает только там, где есть жизнь. Не симуляция. Не отчёт. А жизнь.

Сашка закрыл девайс. Положил его на стол. Встал и подошёл к иллюминатору.

Там были звёзды. Настоящие. Холодные. Не требующие отчётов.

— Полёт нормальный, — тихо сказал он в пустоту кабины.

И впервые за всё время пути он почувствовал запах. Не озона. Не пластика. А просто… дороги.