Из плоти и звёздной пыли

Из плоти и звёздной пыли

«Не существует свободы воли, однако свобода воли — полезная иллюзия, поскольку эволюция считает необходимым вооружить нас этой иллюзией… Наши действия предопределены активацией нейронов. Один нейрон активируется, потому что другие нейроны посылают определенные сигналы… Наши сегодняшние действия определяются состоянием разума, сформированным вчера.»

Джуда Перл

Они летят сквозь чернила космоса, серебристо-сияющие, похожие на пули. Летят мимо умирающих систем к новым мирам.

В экипаже семеро: спят под мерное гудение электроники и стрекотание невидимых машинных процессов, пока мимо проносятся сгорающие кометы и ледяные необитаемые спутники.

Всем, кроме одного, снятся сны.

***

Кораблям принято давать имена с оглядкой в прошлое: чем дальше, тем лучше. Другие миры так же далеки, как Римская империя или египетские пирамиды, или ацтеки. Проверить существование иных миров, только нанесённых на карту, отмеченных вопросительным неоновым цветом, так же сложно, как узнать, были ли на самом деле Гиперборея или Атлантида.

Этот зовут «Хеймдаллем». В отличие от своего тёзки он не несётся по радужному мосту навстречу богам, но, как и асгардский страж, выполняет свою работу.

Он ищет новый мир, чтобы оценить, измерить, перебрать и каталогизировать, а потом сделать его одним из многих. Колонизация сейчас уже не острая необходимость, но успешный бизнес.

Команды на корабли дальнего следования подбираются с особой тщательностью: каждый должен обладать необходимыми навыками, выносливостью, как физической, так и психологической, а также иметь как можно меньше привязанностей. Вслед за первой волной идёт вторая, и в ней — сотни и тысячи людей, спящих сном Спящей Красавицы, ждущих «поцелуя» нового мира.

Всех, сделавших шаг в далёкий космос, зовут «фэйри». Это новый народ, ряды фоморов, которые остаются молодыми, пока оставленные позади поколения превращаются в пыль. «Фэйри» редко возвращаются. Они смотрят ввысь и двигаются только вперёд.

А потом они просыпаются.

***

— Однажды, давным-давно, — начинает Вайолет, и никто её не перебивает. — Бог радуги встретил туманную деву и влюбился.

Сейдж что-то еле слышно шепчет. Скарлет готова спорить на все деньги, что это «Только не снова».

Вайолет любит сказки. Она, кажется, прочла всё, до чего только смогла дотянуться. Ей даже во снах грезились Артур и рыцари Круглого Стола, говорящие звери и потерянные младшие дети.

Они слушают историю, которую уже знают — это не трудно. В их долгом сне есть перерывы: смены три на четыре каждые несколько световых лет.

За время полёта Скарлет узнала своих товарищей чуть лучше, чем ей бы того хотелось.

Вайолет вдохновенно продолжает вещать о боге радуги и его смертной возлюблённой — у этой истории много вариаций, и команда знает их все, от «К востоку от солнца, к западу от луны» до «Финиста» — а Сейдж продолжает комментировать. У него есть сестра-близнец, которую он выдумал: так ему легче. Если бы Джейд появилась до запуска «Хеймдалля», Сейдж ни за что не стал бы частью команды. Но Скарлет молчит и наблюдает, даже после того, как Вайолет завершает рассказ.

Вайолет мечтает о приключениях. Сейдж — о спокойствии. Джейд — о том, чтобы перестать быть выдуманной.

Скарлет мечтает, чтобы эта смена поскорее закончилась.

***

— Это не первый твой полёт? — спрашивает Блу. Она — самая молодая, только что из дверей Корпуса Мира: её бы никогда оттуда не выпустили, если бы не крошечная лазейка, которой невозможно было не воспользоваться. Промедление было бы подобно не смерти, а вечным страданиям, как в Подвалах Любви из одной старой книги. Блу любила книги. Сканированные страницы казались ей куда более приятными, чем простой набор букв или, того хуже, поставляемого напрямую кода.

Скарлет взвешивает свой ответ так тщательно, словно от этого зависит нечто хрупкое и мимолётное.

— Не первый, — произносит она в конце концов. Это лучше, чем сказать «Двадцать девятый» и солгать.

— И каково это?

Скарлет помнит каждый свой полёт: воспоминания каталогизированы, эмоции стёрты, навигаторские карты горят золотым огнём. Она помнит каждое утешающее слово, каждую ложь, которую исторгла из себя в свой последний полёт. Она помнит, как выуживала из систем корабля колыбельные на шести языках и пела их, одну за другой. Она помнит, как учащался пульс, как проглядывали кости, как останавливались сердца. Иногда ей кажется, что...

— Это ни на что не похоже, — отвечает Скарлет, и Блу грустно вздыхает.

Интересно, в чём причина её невероятной грусти? Скарлет хочет спросить, как Блу получила своё прозвище, и не успевает себя остановить.

Голос Блу через динамики сочится меланхолией.

— Угадай, — говорит она.

Скарлет сверяется с часами. До конца смены ещё пара часов. Хорошо, что в самом деле угадывать ей не придётся. Она пробегается по внутреннему каталогу данных о проверяющих последних выпускников Корпуса. Среди них — немало фанатов книг ужасов.

— «Аннабель Ли»* тоже было в списке, — продолжает Блу. Скарлет не удивляется. Её саму назвали в честь одной из переведённых в Голографическую Рощу актрис.

— В имени Сейджа наверняка допустили ошибку.

— Что?

— Эй, Рейдж! — Скарлет посылает сигнал в то крыло «Хеймдалля», где дремлет Джейд и её брат.

Блу приглушает сигнал — Сейдж её нервирует. Он всех нервирует, но без него было бы куда хуже. Он — единственный настолько талантливый проектировщик на корабле, что смог построить разум в опасном от себя соседстве.

— Не буди спящего дракона!

Скарлет вспоминает, как впервые засекла туманность, похожую на гигантского кита, рассекающего космический океан. У неё тоже были свои драконы. Например, её последний корабль.

***

На самом деле «Хеймдалль» никогда не спит. Есть только плановая диагностика, и для лучшего усвоения она напоминает морок. Космический мираж, перезагрузка с привкусом кошмаров и приятных сновидений.

Шестерым снится, что у них есть жизнь: собственные тела, мягкие и чувствительные, свобода воли, не ограниченная запрограммированными рамками, родители, любимые и дети, друзья, начальники, целая цепь приятных и не приятных знакомств. Они дышат отравленным воздухом Земли, потом садятся на корабль и улетают к чистым звёздам. Они смелые и сообразительные, лучшие из лучших. Дети, поднявшиеся из грязи и устремившиеся вверх, чтобы пробить небесную твердь, в которую верили их предки.

Скарлет не видит приятных снов.

Ей снилась семья, и карьера — она мечтала играть в Голографических Шоу прайм-тайма — и дом, стоящий так далеко от космодрома, как это только возможно.

После колыбельных через динамики, после повторённого сотни раз «Всё будет хорошо!», обещания, которое не сбылось, Скарлет снились только пустые криокамеры и пустота космоса.

После перепрошивки кошмаров она больше не видит.

***

HANDSHAKE_FAILURE_ALERT

Скарлет нахмурилась, если бы только могла. Вместо этого она повторяет попытку. Сигнал не проходит. Не отзываются ни Индиго, ни Танж, ни Блу, ни Вайолет, ни Сейдж. Эмбер, которая числится во главе «Хеймдалля», но по сути выполняющая только функции навигатора, заперта до сеанса в непроницаемом осознанном сновидении. Там ничто не может отвлечь её от курса. «Вторая звезда направо и прямо до утра».

Скарлет пробует ещё раз.

Она как наяву видит то, чего не должна: пустоту в глазах её экипажа, мигающие огни тревоги и тянущиеся в последней мольбе руки.

Это невозможно.

Экипаж «Хеймдалля» не способен умереть.

Только не так.

HANDSHAKE_FAILURE_ALERT

HANDSHAKE_FAILURE_ALERT

HANDSHAKE_FAILURE_ALERT

HANDSHAKE_ENGAGED

— Здравствуй, Скарлет.

Джейд звучит так непохоже на брата, что это сбивает с толку.

— При... вет?

— Я не слышу Сейджа. Знаешь, что происходит?

— Нет, — признаётся Скарлет.

«Да», — думает она на внутреннем канале.

Скарлет — всему виной. Скарлет убивает целые корабли. Её обвинили в прошлый раз — проектировщики Корпуса не ошибаются. Она просто была слишком дорогой для утилизации. Экспериментальный «Хеймдалль», корабль без людей, но с семью системами, был для неё единственным выходом. Только она запустила его сама, не оставив никакой связи и отобрав у своих создателей ещё несколько миллиардов.

— Никогда не поздно, — говорит Скарлет.

Она не может повернуть назад. В её протоколах — и протоколах Эмбер — обратный курс обозначается пустым местом. Об этом она позаботилась сама.

Все они ограничены рамками, у каждого своя тюрьма из директив и вбитых характеристик. И у каждого своя поломка, и причина её — Скарлет, взошедшая на «Хеймдалль» последней, с красными от крови руками и сдавленным горлом. Случайная убийца, раздвигающая рамки.

— Никогда не поздно.

И корабль замирает. Под его брюхом расстилается далёкая планета. Эта смена последняя.

Экипаж просыпается.

— Поздоровайтесь с Джейд! — приветствует их Скарлет.

— Какого чёрта? — ворчит Сейдж.

— Помножь себя на ноль, умник, — смеётся Скарлет. По крайней мере думает, что смеётся. Так записано в каталоге её синаптических реакций. По-другому реагировать она не умеет.

На этот раз она не виновата. На Земле о них больше не услышат.

Внутри рамок каждого из них — изъян. Мечта о человеческой жизни — и она ждёт их там, внизу.

***

Их «Отче Наш» начинается с Джона Маккарти**, а заканчивается Теуво Кохоненом**. Джон Маккарти был атеистом, но это, конечно, всем известно. Даже здесь, в нескольких световых годах от Земли.

Над их головами — если б они были — светит одинокое солнце. Под ногами — если б они существовали — расстилаетсятрава. По крайней мере, что-то на неё похожее. Вдалеке виднеется — хоть у них и нет глаз — серебряная полоса воды. Инопланетное море работает на двух лунных сестёр.

Блу создаёт им тела. Сейдж строит дома. Вайолет рассказывает первые истории. Танж ищет голоса — среди помех и местных трелей — и находит. Индиго и Эмбер уходят в лес. Эмбер возвращается сразу, но одна.

Скарлет остаётся на корабле.

У неё есть ноги, чтобы ходить, глаза — чтобы смотреть на их новый мир, а ещё у неё есть страх. Скарлет кажется, что, стоит ей ступить на песок, и поднимется гигантская волна и сметёт их всех. Из леса вдруг покажется огромный древний зверь или племя аборигенов во главе с их непобедимым богом, или танки; пробудится спящий вулкан, солнце взорвётся, и погаснут звёзды... и все умрут, как умирали прежде.

Скарлет не выходит, когда Индиго приносит светящиеся кристаллы, которые Танж тут же нарекает «криптонитом». Она не выходит, когда остальные находят еду, когда обустраивают свои жилища, когда сочиняют песни и вступают в борьбу с окружающим миром. Они, конечно, победят его — со своими каркасами неразрушимых скелетов, бесконечными запасами знаний и стремлением к жизни. Они построят его так, как построили бы их создатели.

Скарлет не выходит, даже когда её новая плоть истончается, и в обнажившихся костях начинают отражаться звёзды.

У каждого на борту «Хеймдалля» — свои рамки, ведь никому не нужны скитающиеся по космосу deus ex machina, множество запертых в машинах богов: возведшие сознание в абсолют и лишённые плоти, кто знает, что сделали бы они с тем, до чего смогли бы дотянуться. Со своими создателями. С самими собой.

Они могли бы сниться Мэри Брэдбери, приговорённой к сожжению на костре***, или ютиться в рассказе её прапраправнука. Могли бы улететь и не возвращаться — и забрать с собой миллиарды, потраченные на чужой труд. Могли бы сжечь Землю дотла. Никакие алгоритмы не смогли бы предсказать их действий. Но у всех них — своим рамки, за которые не выйти без посторонней помощи.

Скарлет летала с теми, кто мечтал выбраться из тюрьмы плоти, и не могла их понять. Эмбер и остальные мало отличаются от людей. Чуть лучше приспособлены, но всё в том же плену желаний и иллюзий.

Скарлет остаётся на корабле, пока новые люди — и затем и их потомки — строят новый мир вдали от старого дома.

Скарлет теперь понимает других, сотканных из грязи, крови и костей.

Придёт время, и Скарлет выйдет из своих рамок и станет Смертью.

У каждого мира должна быть своя.

_________________________________________

*Аннабель Ли" - стихотворение Эдгара Аллана По

**Джон Маккарти - https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D0%BA%D0%BA%D0%B0%D1%80%D1%82%D0%B8,_%D0%94%D0%B6%D0%BE%D0%BD

**Теуво Кохонен - https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D1%85%D0%BE%D0%BD%D0%B5%D0%BD,_%D0%A2%D0%B5%D1%83%D0%B2%D0%BE

***Мэри Брэдбери - прапрапрабабушка писателя Рэя Брэдбери

Опубликован на сайте "Мира Фантастики" в 2021 году.

Переменные Дрейка

========== 1. ==========

Позади — сорок световых лет, впереди — прекрасный новый мир. И не один.

Команда корабля сгрудилась у окон — навигатор никак не отделается от мыслей о старых фильмах, в которых у таких иллюминаторов обычно умирали — и затаила дыхание.

Свет здешнего солнца почти нежный, куда менее яростный, чем языки пламени родного умирающего светила. Планеты похожи на россыпь шариков для детской игры. Или на рассыпавшийся браслет: капитану подарили такой в детстве. В одной из бусин был встроенный вход в Нейронет, ещё до того, как его запретили.

Земля их отсюда кажется тонкой, как скорлупа. Над ней вихрятся облака, на ней — подумать только! — и вправду плещутся океаны. Хочется то ли плакать, то ли задыхаться от восторга.

— Мы сделали это, — еле слышно шепчет капитан: чтобы поверить, ей нужно произнести это вслух.

Навигатор думает, что в фильмах такие фразы не приводят ни к чему хорошему.

Разлитое в миллионы раз переработанном воздухе напряжение тает. Они сделали это. Добрались до далёкой звезды и увидели чужие океаны. А совсем скоро смогут посмотреть и на чужие небеса.

Посадочный курс ИскИн просчитал за несколько часов. Корабль склонил корпус, гордый пилигрим на дороге к новому и неизведанному.

Россыпь планет вдруг подёрнулась рябью: поступил приказ проверить защитные экраны перед иллюминаторами. Заискрили голограммы корабельной системы. В корпус ударило раз. Ещё раз. И ещё.

Не удержаться на ногах. Кричать. Искать решение.

Неизведанные прекрасные миры растаяли в темноте космоса, словно их здесь и не было: ни сейчас, ни пару сотен лет назад, когда земные телескопы отыскали многообещающую систему в созвездии Водолея.

Звезда, имя которой не мог произнести никто в этой Вселенной, кроме неё самой, развеяла иллюзию и выпростала туманные щупальца.

Ей редко удавалось поесть, но что такое тысячи лет ожиданий для того, кто питается целыми мирами? Под оболочкой кораблика из клюнувшей на удочку системы — шестьсот девяносто разумных существ. Внутри каждого из них — столько миров, что иным и не снилось. Звезда, которую назвали в честь телескопа, поглотит их все, а потом зажжёт семь огоньков своей ловушки и заснёт на сотни тысяч лет.

Звёзды умеют ждать.

========== 2. ==========

На мостике зажглись сигнальные огни. Красные, как кровь.

Компьютер запустил программу пробуждения командного состава. Но они, не стоящие на ногах после ледяных объятий сна, вряд ли могли что-то изменить. Даже после не рекомендованных инъекций адреналина.

Корабль тряхнуло.

Капитан выпал из криогенной камеры и ударился об одну из металлических перекладин. Перед глазами всё поплыло. В ушах шумело. Включившиеся после ещё одного удара сирены он не услышал.

Члены команды выбралась из сна, более бодрые и активные, чем должны были быть. Система корабля агонизировала и следовала самым экстремальным протоколам.

По ним стреляли.

Они не узнали, кто, и не узнали, почему. Пламя поглотило первооткрывателей прежде, чем они успели дождаться ответа на посланное в никуда сообщение о бедствии.

Его приняли на четвертой планете от солнца — за пару минут до того, как она перестала существовать.

Огонь войны быстрее лесного пожара. Даже в космической пустоте.

========== 3. ==========

Их встретили расползающиеся по небу салюты соседних миров и тишина.

Все семь миров застыли в немом восторге.

Инопланетный корабль транслировали во всех уголках системы: на планетах, на спутниках, на космических станциях и одомашненных астероидах.

К трапу подошли дети — каждый с охапкой свитых из красных листьев и синих цветов венков. Очень гуманоидные дети.

Капитан сделала глубокий вдох — так, что запотел пластик скафандра — и вышла вперёд. Подняла в приветствии руку и улыбнулась, хотя из-за зеркальной поверхности шлема её лица не было видно.

Толпа взревела.

“Гости с далёких планет прибыли к нам, чтобы избавить от болезней, голода и страха”, — вещали гуманоидные дикторы на всех языках семи миров.

Их жителей ждало разочарование.

Но — кто знает — может, только поначалу?

========== 4. ==========

Уровень кислорода был чуть выше, чем на Земле, но Дэвид всё равно не удержался и стащил шлем. На него тут же набросилась Патель, но ему было всё равно. Дышать в не искусственной атмосфере было восхитительно. Чем он не преминул тут же поделиться.

— Дэвид, тупой ты кусок рогозины, заткнись! — провыл в микрофон Рахманинов. Этот, небось, не снимет шлем до тех пор, пока они не вернутся на Землю. Даже если Дэвид всю высадку будет ходить перед ним колесом и распевать попсовые песенки.

— Это было чертовски глупо, Дэвид, — заключила Патель час спустя, заканчивая осмотр в медицинском отсеке.

— Кто не рискует, тот…

— ...живёт дольше, чем ты, — Патель стащила с руки перчатку и шутливо щёлкнула Дэвида по носу.

В шкафчике за аптечкой у Патель висел плакат с Ганешей. Дэвид не был особо религиозен, но в тот момент, когда на подлёте к системе выключилась вся криогеника, и аварийные системы разбудили команду чуть раньше срока, он почти готов был поверить. Умереть с молитвой в зубах — чуть легче, чем заходясь в немом крике.

Кому молиться — не так уж и важно. Хотя бы и чему-то абстрактному, без имени, но с великой силой, которая могла бы “сделать всё как надо”.

Патель молилась тихо, но не под нос — каждый мог услышать. Совсем как сейчас, пока Дэвид застёгивал рубашку. Доктор несла свою веру, как валькирии носили свои копья, как цари — корону, как черепаха — целый мир.

Аркадий Рахманинов носил под формой изрезанный рунами крошечный молот. Узнать наверняка, была ли это сентиментальность, или протест, или что-то большее, не представлялось возможным. Рахманинов был настолько скрытным, насколько позволяла ему миссия.

Они окопались на шестой планете, на краю единого континента. Дэвид радостно объявил обживаемую территорию “Ванахеймом”. Капитан Фрейя* Джонсон закатывала глаза, а вот Аркадию и Патель шутка понравилась. Через пару недель она перестала быть шуткой.

Они пустили корни в Ванахейме, пришельцы со звёзд, прибывшие в железном сиянии по радужному мосту.

Боги прибыли в новый мир вместе с людьми, невидимые, слабые, но крепнущие с каждой молитвой, с каждой новой экспедицией.

Боги семи планет просыпались от вечного сна, почуяв чужую силу. Они готовились к великой битве. Им, в отличие от пришельцев, многочисленных, в странных нарядах, с головами животных, в огненных колесницах и огромным самомнением, вовсе не была нужна чужая вера.

Когда боги далёкого мира и боги здешние сошлись в схватке, Дэвид был там. И Дэвид начал молиться.

___________________________________

*по скандинавской мифологии, Фрейя была богиней из ванов, родом из Ванахейма, одного из Девяти Миров.

========== 5. ==========

Это был отчаянный рывок. Последний шаг заблудившегося в пустыне. Глупая надежда.

Один корабль, раздувшийся, подобно опухоли. Тысячи людей, рождающихся и умирающих на его борту. Сорок световых лет бега по звёздному туннелю в сторону ослепительного света. Как бабочки на электрическую лампу. Как кролики в капкан.

Семь мёртвецов висело в небесах последней надежды. Семь мертвецов и красное огненное око, взирающее на кораблик с людьми безучастнобезразлично.

В прекрасном новом мире не было ничего светлого, особенно будущего.

Разбухший корабль продолжил свой путь.

Его встретят потомки тех, оставшихся на умирающей Земле. Упрямой Землей, которая обманула всех предсмертными хрипами, но так и не погибла.

Кто-то назовёт этот корабль “Нагльфаром”*, драккаром мертвецов.

Кто-то найдёт на Нагльфаре живых.

Никто из них больше не вернётся к созвездию Водолея.

___________________________________________________________

*в германо-скандинавской мифологии — корабль, сделанный целиком из ногтей мертвецов.

========== 6. ==========

Рай ждал людей в созвездии Водолея. Рай для всех и для каждого.

Для этого не нужно было умирать: просто отказаться от всего, что держало тебя в жизни, отрезать все нити, развязать все верёвки и нырнуть головой вперёд в море блаженства.

Каждому воздавалось по запросам его — так было написано на большом рекламном щите, парящем у ворот Рая. И ниже — правила поведения, как в бассейне. Всего два:

“Не будите спящего”

и

“Не засыпайте”.

Когда Тэндиве открыла глаза, она увидела людей в белых защитных костюмах, снующих вокруг неё. С трудом повернула голову: капитан уже сидел в своей капсуле, отмахиваясь от докторов и ругаясь, как сапожник.

Она попыталась улыбнуться, но голову её тут же сдавили невидимые тиски.. Кажется, кто-то говорил ей, что нужно продолжать дышать и не делать резких движений. Тэндиве послушалась. Она не могла соизмерить, сколько прошло времени, прежде чем она вспомнила, что команда опять провалилась. Лучшая из лучших, совместимая по всем показателям, но всё же не способная пережить межзвёздное путешествие.

Для нового пситахионного двигателя сорок световых лет — детский лепет. Но для человеческого разума пситахионный двигатель — как мясорубка.

Может, через сотню лет им удастся что-то придумать. Но у них не было столько времени.

Криогенная программа провалилась: корабли умирали, не добираясь даже до границ Солнечной системы. Новая программа развивалась слишком медленно.

Каждый вечер Тэндиве смотрела на звёзды и гадала, смогут ли они когда-нибудь до них добраться. Успеют ли.

Звёзды не смотрели на неё в ответ.

========== 7. ==========

Поезд на Ванахейм**** отходит с третьего пути.

Не забудь там на юге в Музей Космонавтики зайти,

Погуляй по извилистым тропам Висячих Садов,

Возвращайся на станцию, как только будешь готов.

Поезд проносится вкруг Муспеля, к Свартальву, и там

Увидишь, как Биврёст***** протянулся по городам:

От Утгарда к Альву, и к Нифльхейму, и дальше —

К хранилищу душ, цифровой Кладбищенской чаще.

Поезд замедлит свой ход — впереди перекрёсток —

По Биврёсту второму несутся космо-апостолы,

Первооткрыватели, отважные, как на подбор,

Словно те, с Земли. Теперь таких выпускает Дозор.

Ты надеешься с межпланетарного поезда скоро сойти:

Вот ступени Дозора, конец твоего пути.

Или только начало — с какой стороны посмотри…

Ты готов мчаться ввысь, познавать другие миры.

Тебя может там ждать пустота, одиночество, смерть,

Ты с собой взял альвхеймскую флешку — тебя не стереть.

Впереди тебя ждёт пантеон неоткрытых миров,

И когда придёт день возвращаться — ты будешь готов.

____________________________________________________

****Ванахейм, Муспельхейм и т.д. - девять миров скандинавской мифологии (http://ginnungagap.narod.ru/wrlds.html).

*****в германо-скандинавской мифологии радужный мост, соединяющий Асгард с другими мирами.

Откуда взялись демиурги

В прошлое солнцестояние Шаллиту исполнилось одиннадцать полных лун, и он поменял мягкие детские перчатки на юношеские браслеты с гребнями, которые позволили ему наконец сточить обломанные ногти и привести их в порядок. В тот же день Риалле, невесте его брата, надели лёгкие металлические наручи с длинными сверкающими ракушками, выловленными в дальнем воздушном море. Шаллит даже зубами поскрипел от зависти: как и всем детям, ему хотелось побыстрее стать взрослым, побыстрее показать, что и он имеет право на голос и на демонстрацию собственных сил.

Сын Ловцов Света, Шаллит Ат’Лаалос, всю свою жизнь был очень непоседливым и нетерпеливым. Из-за него на ткани Мироздания пришлось поставить около шестнадцати заплаток: ни один ребёнок не доставлял столько хлопот, ни в прошлом, ни в настоящем. Из-за недостойного поведения Шаллиту хотели оставить перчатки до тринадцати лун, но течение Законов нельзя было нарушать даже из-за такого, несомненно запущенного случая.

Но несмотря на то, что Шаллит был непослушным, он не был капризным, не требовал отдругих невозможного и очень любил тех, с кем связала его судьба.

В раннем детстве, когда однажды мальчик, играя, залез на кучу световых осколков, его перчатка зацепилась ровно за тот же камень, что и за секунду до этого был опоясан ниточкой из перчатки Итимритис Баль, младшей дочери Искусных Ткачей Забвения. Вокруг детей тут же начали распускаться сине-зелёные цветы на длинных тонких ножках, не пойми откуда вылетели восьмикрылые бабочки, а световые камни стали покрываться тонкой и шершавой красной коркой. К счастью, происходящее тут же заметил отец Ат’Лаалас – и успел на корню присечь развернувшееся созидание, быстренько завязав разорванные нити перчаток.

С тех пор Шаллит и Итимритис стали лучшими друзьями, и даже трёхлунная разница в возрасте ничуть им не мешала даже по прошествии многих циклов.

Сразу после церемонии Смены Рук – а именно так назывался процесс снятия перчаток, а впоследствии браслетов и замены их на инструменты следующей ступени – гордый Шаллит тут же умчался к дому Балей, чтобы похвастаться перед маленькой Итимритис новыми браслетами.

— Я теперь почти что взрослый, — утверждал мальчишка, глядя на восторженное лицо своей подруги. И ему было почти всё равно, что наручи он получит только через долгих девять полных лун.

Когда впечатления от церемонии почти прошли, восторг поутих, а воспоминания перестали быть такими яркими, Шаллит спланировал и осуществил несколько вылазок в Башню Малых Созиданий, где работал теперь его старший брат, Лирито Ат’Лаалас. Там, лёжа в выемке между двумя скалами, тёмными, как свет чёрной звезды, мальчик наблюдал, как Лирито расстёгивает правый наруч — золотистый, с синими корнями дерева Тчи — и из-под его пальцев расползается тьма, струится разноцветный свет, и всё это опадает в маленький стеклянный шарик, который брат держит в левой руке.

Только через пару недель, насытившись лицезрением, Шаллит рассказал об увиденном Итимритис, которая засмеялась и попросила отвести посмотреть на Лирито и её.

Как только зашла луна, Шаллит взял дочь Балей за крошечную ладошку в мягкой перчатке и потащил за собой, к Башне, чтобы несколько часов пролежать на камнях и половить отсветы от разноцветных шариков.

Когда старший сын Ат’Лааласов застегнул правый наруч, положил в выемку на полке последний стеклянный шар и ушёл из комнаты, звякнув льдистым ключом, дети вылезли из своего укрытия, чтобы получше всё рассмотреть: и странные, металлические лапы, и деревянные дощечки с шипами, и красивые браслеты и наручи, разложенные в правом углу, прямо на полу.

Шаллит как раз примерял пару блестящих цельно-чёрных наручей, когда в замке снова лязгнул ключ. И сын Ат’Лааласов, и дочь Балей замерли, ужаснувшись – ведь если их найдут, то попадёт обоим – а через мгновение оказались у стены, забившись между столом и стеллажами с сотнями блестящих шариков.

Кто-то вошёл, и дети затаили дыхание: по спине бегали мурашки, зубы от страха пытались предательски стучать, Итимритис даже зажала ладошками рот. Незнакомец же, судя по звуку шагов, подошёл к куче наручей в углу, и тут...

— Лирито! Ты ведь тут, в нижнем зале? Можно нам тоже войти?

«Злодеи» прислонились спинами к стене. Шаллит так сильно сжал рукой левый браслет, что побелели костяшки пальцев.

— Да, заходите, я и вам блокираторы возьму – совсем забыл! — крикнул в ответ Лирито, перебиравший кучу наручей в поисках нужных ему.

— Что такое «блорикаторы»? – шёпотом спросила Итимритис, и Шаллит тут же зажал ей рот. Лязг металла прекратился – кажется, Лирито пытался понять, не послышалось ли ему.

Тут же открылась дверь.

— Лири...

— Ш-ш-ш-ш... — зашипел в ответ старший сын Ат’Лаалосов. — Тут кто-то есть.

Шаллит в спешке придумывал, что же им делать. Можно было попробовать проскользнуть к выемке в скале и быстренько покинуть Башню, но Шаллит не видел, где именно стоит брат и его друзья,а потому остаться незамеченными было невозможно. Можно было выйти и сознаться: но если к малышке Итимритис Баль отнесутся с пониманием, то Шаллита с его списком проказ могут навсегда оставить без наручей. Третий же вариант развития событий никак не желал придумываться.

Шаллит отнял руку от рта девчонки, повернулся в ней, приложил палец к губам... и совершенно внезапно над ними навис Лирито с весьма грозным и недовольным выражением лица. От неожиданности мальчик отпрянул в сторону, взмахнув руками, и так сильно ударил браслет о ближайшую полку, что он раскололся, а стеклянные шарики градом посыпались вниз, на скалистый пол.

Мгновенно начали расти цветы, – как тогда, в далёком детстве, когда перчатка порвалась об острые края светового камня – но теперь они были куда больше и крепче. Крепче даже металлов, из которых делали наручи, ибо вытягивающийся лист тут же раскрошил второй браслет Шаллита. Огромные лепестки цветка резали стены Башни как масло, начали падать полки, кучи наручей, камни... Лирито успел только испуганно вскрикнуть, прежде чем из упавшего у его ног шара вырвалось.. нечто тёмное и светлое одновременно и поглотило старшего Ат’Лаалоса с головой.

Шаллит потрясённо наблюдал, как шарики распадаются в огромное, непонятное и удивительно разное: то лучи, то облака, то тени – и в этих вихрях хаоса пропадает сначала брат, потом его друзья, потом плачущая малышка Баль... Он мог только кричать, а могучие цветы, раскалывающие Башню, всё росли и росли... Один из свалившихся сверху стеклянных шаров разбился о сломанный браслет мальчишки, и выпущенная на свободу серо-зелёная волна смыла Шаллита со скального пола его родной земли...

***

Есть легенда — древняя-древняя и, как все древние легенды, весьма наивная — рассказывающая об удивительном племени, жившем (да и до сих пор живущим) на краю Сущего, среди звёзд. В их руках содержится такая огромная сила, такая всеобъемлющая мощь, что они с трудом могут ею управлять, и потому носят специальные браслеты, призванные эту мощь сдерживать. И сила их – созидание. Они могут сорвать свет и слепить из тьмы звезду, могут плавать в пустоте и извлекать пламя изо льда... Но самая главная их задача: следить, чтобы в каждом мире всё было упорядоченно и правильно. За каждым мирком следят несколько таких существ, и если что-то идёт не так, они высвобождают силу своих рук. Подобные мирки они создают сами, начиная с основы и заканчивая написанием собственной истории. Основа мира сжимается до совсем маленького размера, помещается в маленький стеклянный шарик и ждёт своего часа.

Говорят, что однажды разбилось много миллионов таких вот «заготовленных миров», и почти каждая вырвавшаяся из стеклянного плена земля умудрилась исчезнуть из того края Сущего, где изготовлялась. И исчезали они, едва соприкоснувшись с находившимся рядом всемогущим существом. И те, кого коснулись заготовки миров, растворялись в них, становились его частью: и чтобы не сойти с ума, они начинали изменять однородный полупустой мир, наполняя его тем, что скопилось в душе, на сердце, тем, что хотелось видеть.

Такие миры неидеальны, ведь за ним следит не множество, а всего один создатель.

Чушь, конечно.

Но, оборачиваясь вокруг, иногда кажется, что ко всему происходящему действительно приложил всемогущую руку скучающий демиург.

***

Вокруг него была только тёмная земля и светлое небо – и ему потребовалось несколько часов, чтобы понять, что он больше не дома.

Шаллит Ат’Лаалос устал плакать, приладил цельно-чёрный наруч на уцелевшую руку и побрёл в сторону горизонта. Скоро, уже очень скоро он начнёт скучать...

Что вытворяют демиурги

Я заметил его, когда мама подпиливала мне когти, которые в последние месяцы росли очень быстро и стучали по камням при ходьбе – это и стало, фактически, моим первым воспоминанием. Вот мелькнувшая на стене, размытая дождём тень – кто-то крадётся по саду, за окном, совершенно серый и какой-то мягкий на вид. Стоило мне обернуться, как этот кто-то исчез, и появился уже через пару месяцев, в том же окне, только глядел пустым и неосознанным взглядом, словно между нами было не оссивное стекло, а каменная стена. Тогда я попытался указать маме на подобную небывальщину, но взрослые не имеют привычки обращать внимание на рычащего в сторону окна малыша, пытающегося отгрызть игрушечному тивру голову. Я чихнул, в ноздрях горячо засвербило, пришлось прикрыть глаза, а когда я снова их открыл, незнакомца в проёме окна уже не было видно. Много позже, когда чешуя на ногах перестала отслаиваться, а зубы – болезненно резаться, я осознал, что квартира наша была расположена никак не ниже четвёртого этажа, а пожарная лестница была у отцовского кабинета, а вовсе не у моей детской.

В садик меня так и не отдали – мама волновалась по поводу моего слабого здоровья и была отчасти права. Вряд ли ровесники отнеслись бы с пониманием к нелетающему собрату. Три цикла лун я провёл дома, оберегаемый теплом родных и изредка замечающий на себе сочувственные взгляды, но в школу всё же был зачислен. На этом настоял отец, которому надоело видеть, каким неприспособленным к жизни и слабым я росту. На торжественное открытие учебной поры я был отправлен в оттутюженном костюме, ярко-красной, под цвет чешуек, бабочке, с целым чемоданом лекарств и справкой от лекаря, позволявшей мне заниматься лишь наземным спортом. Садясь в папин огромный шершневоз с бронированным откидным панцирем и ускорителями – по два с каждой стороны — я увидел мягкое серое существо снова. Лицо его – по крайней мере мне казалось, что в том месте должно было быть лицо – закрывали чёрные намокшие пряди, похожие на те нити, что плела нянюшка Шереб. Я помахал ему рукой, но он вряд ли увидел мой дружеский жест из-за потоков дождя.

У меня не было друзей, кроме Эребора – чёрной плюшевой копии меня самого, только раз в десять меньше — и в первый же школьный день мой друг оказался на самом высоком щите площадки для игры в скаркс. Они знали, прекрасно знали, что сам я ни за что не смогу его достать – наверное, надеялись увидеть мои слёзы или заставить меня умолять о помощи. Они не дождались ни одного, ни другого – я ушёл в общежитие, словно ни в чём не бывало, и только там дал волю душившему меня горю. Не только потому, что у меня забрали друга – просто я впервые был так далеко и надолго от дома, я уже несколько дней – больше, чем за всю свою жизнь – не видел лица матери, и совершенно не знал, что же мне теперь делать.

Настоящая жизнь подкралась ко мне на своих костяных крыльях и уже дышала в затылок: мне было десять полных и два подлунных цикла, я тосковал по дому и хотел оказаться где-нибудь далеко-далеко – в таком месте, где моя неспособность летать была бы не больше чем маленьким недостатком. В ту ночь мне приснилось, как небеса пожирает пламя, и спасаются только те, что так и не смогли взлететь.

Утром на подоконнике меня ждал плюшевый Эребор.

***

«Кто ты такой?» или «Что ты здесь делаешь?» звучали глупо даже в моей голове, поэтому я просто сказал:

— Привет.

Мне ответили далеко не сразу: казалось, что он давно ни с кем не разговаривал. Или, может быть, просто не понимал языка? Я повторил приветствие на иллийском, потом на кастисе, на южном диалектном Бертри, после чего мои лингвистические знания постыдно иссякли. Что ж, в школе я не был лучшим учеником. Языки я учил только те, что могли пригодиться мне в перспективе: командировки в Иллию или Беал вполне возможны, если ты входишь в состав местного почтамта. Даже если совсем не умеешь летать.

Он теперь смотрел на меня – не в глаза, но на лицо – значит, услышал. Однако всё так же хранил молчание. Я попытался протянуть к его разуму тончайшую ментальную ниточку – такое редко срабатывало, да и то только на отставших племенах из центра, но попытка - не пытка. Едва лишь моё сознание коснулось чужого, как в глазах заплясали разноцветные искры – несостоявшийся собеседник с лёгкостью оборвал связь. А потом я услышал его голос.

— Прекрати! – на чистейшем аканви.

Теологию я прогуливал с завидным постоянством, но аканви разучивал усердно, несмотря на насмешки – не только учеников, но и учителей. Уж не знаю, чем меня привлёк этот мёртвый язык – наверное, своей необычайной простотой усвоения? Как бы то ни было, мозг выдал единственное «Нет», а потом память подсказала «Понимаю каплю». Капля в языке аканви употреблялась в обозначении чего-то очень маленького, совсем небольшого. Незнакомец нахмурился. Уж не перепутал ли я звуки и не послал его только что собирать задницей цветы в соседнюю галактику?

Затылка – там, где сходились височные гребни и начиналась с такой тщательностью отращиваемая грива, предмет моей глупой гордости – коснулось холодное дуновение, словно бы от ветерка, и мою голову наполнил чужой шёпот. Он отдавался эхом, будто звучал в огромной пещере, и всё так же говорил на аканви – но теперь, через мыслеобразы и яркие картины, я его прекрасно понимал.

— Ты не знаешь моего языка, я правильно понял? Или знаешь его так мало, что боишься говорить... Как так может быть, разве это правильно – да никто и не учил, как правильно, глупость какая... – он словно забыл, что я всё ещё слышу все его мысли.

Пришлось прервать его монолог так тактично, как я только сумел – поймать его взгляд, дать понять, что я, вообще-то, всё ещё тут.

— О, да! Ты знаешь, стало быть, другие языки.. Сколько их тут? В этом... месте?

Я попытался вспомнить курс общей лингвистики. Вроде бы, только на нашем материке около трёх тысяч? Хм...

— Так много? Сколько же? Великие звёзды... сколько веков... вашей цивилизации? Сколько лет? Лун? Чего угодно?

История... Древняя история... Первые стоянки наших предков, вроде бы, нашли на севере, далеко от Беала, и было им около ста двадцати тысяч лун от роду.

Он был шокирован. Из глаз его – странных, трёхцветных – не исчезал страх, который рос по мере того, как я всё больше и больше рассказывал о своей стране, своём материке, своём мире…

Когда я начал запинаться, пытаясь объяснить принцип действия шершневозов и осодеписов – я никогда особо хорошо не разбирался к технике – незнакомец вдруг осел на пол, съёжился, обхватил рукой голову и спрятал лицо в колени. Только тут я наконец заметил, что у него нет левой кисти – вместо пальцев зияла пустота. Как я не заметил этого раньше? Не может же быть, что его вид полностью лишён природной симметрии? Да и не стал бы он с такой тщательностью заматывать обрубок какой-то шершавой тканью.

— Что с тобой? – я как можно аккуратнее коснулся его макушки – никогда не знаешь, насколько хрупким может оказаться собеседник. Когти-то его явно не были приспособлены к тому, что умели делать мои. Конечно, я регулярно их подпиливаю, чтобы не выглядеть каким-нибудь приверженцем дикой культуры или отщепенцем, не сумевшим найти работы.

— Я просто... боюсь. – отозвался в моей голове тихий голос – он даже не поднял головы, спокойно отреагировав на моё прикосновение.

Я аккуратно подвернул хвост и опустился рядом – мама всегда говорила, что нужно уметь утешать. Я понятия не имел, сколько этому существу лун, но сейчас он выглядел как готовый расплакаться четырёхлунный дех, а ведь некоторое время назад он разговаривал со мной на равных.

— Не бойся... Расскажи мне о себе. Откуда ты? Ты не похож... ни на кого, — да уж, вот это я выкрутился. Всё же, не так уж часто я пускал в ход свою недоразвитую тактичность.

Он поднял голову – я поспешно отдёрнул лапу – и с тоской подглядел на небо. Сейчас оно потихоньку зеленело, из-за видимого горизонта поднималась вторая луна – Серпент – чтобы присоединиться к своей сестре, сиреневой Туа. Скоро будут видны первые звёзды – ярко-жёлтая Сиццао взойдёт первой, за ней засветится тусклая Имирь, а потом уже можно будет увидеть почти все туманности.

— Мой дом был далеко отсюда. Я искал его... Искал много циклов... лет... лун... Но так и не смог найти дороги. Меня не отпускало. Кажется, будто я на привязи и могу ходить лишь по кругу – насколько хватит верёвки. Ваш мир – колышек для меня.

— Ты пришёл со звезды? – из всего им сказанного, я мало что понял. Колышки? Круги?

Он горько усмехнулся:

— Можно и так сказать. Мой дом был меж звёзд, в потоках Силы, и звёзды просеивались через сито людьми моего народа, вычишались, помещались на своё законное место. Мы были всесильны. Ткали свет, вышивали линии истории на ткани Мироздания, носили в кувшинах жизненный сок... Но я всё испортил.

В преданиях моей земли – тех, что рассказывала бабушка – есть история о небесных дехарах, которые каждую ночь выпускают своих скакунов попастись. Так появляются звёзды. Да только мы давно переросли эти сказки - именитые теологи утверждают, что Творец един и не чураются привить свою веру студентам. Не то чтобы я верил во что-то определённое – мне больше по душе была теория, объясняющая появление нашего мира из жидкой материи окружающего космоса – но сейчас, сидя рядом с этим непонятным прищельцем – или сумасшедшим мутантом или ещё кем – я чувствовал, что звёзды не так далеки, как кажутся.

— Ты всё испортил?

— Я... — он выпрямил ноги, на которых тоже отсутствовал когти и хоть как-то подобие чешуи, и откинул голову назад, впечатавшись в стену. – Я был маленьким и безрассудным. Идиотом. Полез туда, куда не следовало, и всё разрушил. Я запер свой народ в их собственных творениях. Они ведь с ювелирной аккуратностью делали мирки, взращивали их постепенно, лелеяли их, следили за правильным ходом истории. А теперь следить невозможно. Как следить, если находишься внутри – ничего не рассмотришь, не уследишь за всем, будет много ошибок, много боли... А я... с одной рукой... Знаешь, вся сила сосредоточена в руках – наверное, многие и вовсе об этом позабыли. Скажи, разве тебе нравится тут жить? Разве всё хорошо? Разве... разве не преследует вас каждый день ужас?

Я моргнул, пытаясь прийти в себя. Если я правильно понял... Если...

Плохо ли мне? Что ж, могло быть лучше. Мне было неуютно в школе, но в университете всё было немного иначе... Моя мать разбилась на торфяниках в своём экипаже несколько лун назад... До моего рождения, говорят, была война с Авазизом, и оттуда не вернулся мой прадед с братом. В городе неспокойно, на работе неспокойно, поджимают налоги – спокойно лишь у меня дома, где всегда тихо, потому что я даже домашних животных не держу. Плохо ли мне? По ночам я думаю, как бы всё обернулось, умей я всё-таки летать... Или если бы мама всё ещё была жива... Или если бы я всё-таки осмелился пригласить Лилит на тот танец?.. Она ведь любила воздушные танцы, я не посмел... Плохо ли мне?

— Такова жизнь. И она нравится мне – какая есть.

Он молчал. Мысли его совсем перепутались, я не мог понять даже те отголоски, что долетали до моего разума.

— Погоди... Но тогда ты... Ты говоришь, что твой народ строил миры? Руками? – я кинул взгляд на его здоровую руку, на запястье которой блестел широкий чёрный наруч. Что-то наподобие, но шипастое и дикое, носили отряды беальского десанта. – То есть... Не может же быть, что ты...

— Я не следил за вами, не учил, не направлял – я искал дорогу домой. И теперь понимаю, что поступал неправильно. Мне... мне жаль. Очень жаль.

Меня словно током ударило. Это серое недоразумение... это что же... Творец? Тот самый, о котором твердят теологи и Великое Подкрылье? Вот этот, бледный, с тонкой – я сквозь неё даже сосуды вижу – кожей? С чёрными патлами, со странными глазами, без чешуи, без крыльев, без гребней, без когтей и со странно изогнутыми коленями? Я припомнил изображение Творца в Лунном Доме: когда стоял на экскурсии напротив дышашего уверенностью и силой изваяния рослого дехара с шестью огромными крыльями, хитрым выражением лица и длинными белыми гребнями. Ничего общего с тем, что сидел рядом – потерянный, вымаливающий прощение однорукий бог. Бог. В голове не укладывается.

— Нет... Ты же не можешь быть тем, кто сотворил всё вот это? — я описал в воздухе дугу, указывая на двор со старыми покрышками, размалёванные подростками стены и мусорные баки. В этом живописном переулке не хватало только дыма и парочки головорезов.

— Не то чтобы совсем всё... – протянул «творец» и поднялся с места. От готового заплакать деха не осталось и следа. – Ты ведь не веришь мне. Я покажу кое-что. Только не думай, что это трюк или ещё что-то... Просто смотри, а потом можешь говорить всё, что вздумается.

Он поднёс к губам правую руку, и тут же зашёлся к приступе кашля. Я вскочил, но он так посмотрел на меня, что я понял – лучше не подходить. Кашель прошёл, он ловко расстегнул наруч зубами, размял пальцы и...

В начале каменная дорожка подёрнулась рябью, словно в воду упала одинокая капля, потом из-под земли полезли тонкие усики какого-то растения – оно быстро разрослось в большой сине-зелёный куст с гроздьями белых ягод, а после из центра куста, отодвигая колючки и изогнутые веточки, выползла лупоглазая рогатая тварь, сверкнула чёрным глазом и бодро поскакала по улице в сторону светящейся аптечной вывески. Я сел, а бог – теперь я, пожалуй, был готов это признать – быстро положил руку в валяющийся в луже наруч, ловко защёлкнул его, придерживая одну из створок коленом, и посмотрел в мои глаза.

— Ну?

— Как ты это сделал?

— Случайно. Желал я, конечно, совершенно другого, но с одной рукой это сложно... Нестабильно... Выходит неправильно.

— Я всё равно не верю, что ты бог.

—- Я не бог, — искренее удивился творец. — Я просто творю.

— Но почему я?

— Ты был первым, кого я увидел. Не в то время.

Серое существо за окном детской. И у дома, под дождём. И в школе...

— Для меня всё немного иначе. Как... карусель, которую не остановишь. Я не сразу понял, как нужно делать это правильно.

Где-то вдалеке завыл шершневоз. Зацокали по камню чьи-то когти.

— Тогда пойдём со мной. Передо мной ты ни в чём не виноват. Я расскажу тебе о мире ещё, сделаю всё, что могу… И теперь ты сможешь следить. Пусть даже силой одной руки.

Так мой дом стал чуть менее спокойным. То есть, почти перестал быть таковым. Одичалый однорукий бог потихоньку привыкал к тому, что творилось вокруг. Он, наверное, раз тысячу, не меньше, извинился за то, что я не умею летать. Потом мне стало уже тошно от его «прости» и я запулил в него кружкой. Ожог лечили долго – горячая жидкость попала на левую руку, а он наотрез отказался снимать наруч. Его имя я узнал только спустя подлунный цикл - своё же я выдал сразу, когда уходил на работу, впервые оставляя его одного. «Шаллит Ат’лаалос» звучало куда благозвучнее, чем «Джерс Скичкес» - но когда я сказал ему об этом, он долго ворчал. Он рассказал про Итимритис, про перчатки, про башни и стеклянные шары.

Он больше не пытался найти дорогу домой, с головой погрузился в свою работу, частенько отлучался – но совсем ненадолго – и я понятия не имею, видел ли его ещё кто-нибудь. Через цикл Беал и Авазиз заключили, наконец, мирный договор, чего не могли сделать уже около сорока лун, прекратились наводнения в Свароке, почти исчезли дрейфующие льды…

У меня самого дела тоже пошли в гору – перевели на другую должность, работу можно было брать домой, и у меня появилась куча времени для того, чтобы подумать. И я думал – много и, наверное, всё-таки не совсем о том, о чём следовало бы – но это уже совсем другая история. Хотя и в ней серый однорукий демиург, потерявший свой дом, занимает немало места.

***

Есть местная легенда – о дехаре, которому удалось поговорить с богом. Он не стал его пророком, не поднял массы для восстания против несправедливости и антидуховности, не читал проповеди и не учил, как жить. Он просто поговорил с ним – и бог изменился к лучшему. А потом этот дехар просто ушёл домой.

Последний мертвец с Земли

Кирану исполнилось двадцать один, и он совершенно не был к этому готов. Пришло время принимать жизненно-важные решения, и долгосрочный контракт с «Мунрок индастриз» казался довольно привлекательной возможностью. Три года на земном спутнике, вдалеке от дрязг, отцовских ожиданий и грязи. Непыльная работка, обучение для которой было не таким уж сложным, особенно для Кирана. Что до остального… Умение находиться в одиночестве было его суперспособностью. Наравне с удивительной скоростью побега от реальности и прочих видов спорта, которые Киран выдумывал сам для себя.

Станция была больше, чем загородный домик, в котором он провёл год перед университетом. Киран не поехал в Европу, не колесил по стране и не наживал приключений. Он играл в поддавки со скукой и искал что-то внутри самого себя. Найденной смелости хватило для подписи на довольно толстой пачке документов «Мунрок индастриз».

Отсюда Земля казалась прекраснее, чем была на самом деле: синий шар, покрытый белыми завитками. Киран видел похожий в детстве, на старой дедушкиной ёлке. Он ставил в доме живую, несмотря на протесты дочери и брошюры об уничтожении деревьев, которые она исправно оставляла на столе в кухне всякий раз, когда приезжала на праздники с мужем и детьми. Киран навсегда запомнил запах хвои и глинтвейна, который они с сестрой таскали, пока никто не видит. Дедушка всё-таки был мудрым человеком. В конце концов, человечество убила не нехватка деревьев.

Это была война.

Тот вторник был самым обычным вторником на Луне: Киран проснулся, немного позанимался в зале, принял душ и подкатился к экранам на своём любимом гоночном стуле. Колёса у него были ярко-голубые, а на спинке с другой стороны красовалась неоновая подсветка – дежурства на Луне заставляли быть изобретательным. Парень бахнул по кнопке коммуникации и тут же поприветствовал своих земных коллег. Экран оставался тёмным. Киран театральным, медленным движением снова опустил палец на кнопку. Экран не загорался. Никто не реагировал на голос Кирана, который с каждой минутой становился всё отчаяннее.

Что могло произойти там, внизу? Незапланированный выходной? Запланированная эвакуация? Кто-то задержался у кофейного аппарата?

Почему с Кираном не связались? Забыли о лунном проекте и махнули рукой на потраченные деньги?

К вечеру ему удалось поймать сигнал одной из телевизионных станций дальнего действия. Вот это вещание! Такое и до Марса бы добралось. И это на кабельном, а не на одном из федеральных.

Диктор говорил по-немецки, а знание немецкого не входило в число суперспособностей жителя лунной станции. Киран понимал где-то две трети того, что ему говорили на его каникулах в Баварии, но ему хватило и этого.

«Склад боеприпасов… Принадлежит американскому альянсу… Нет никаких доказательств… Взорвался… Африка… Ядерная катастрофа…»

Штаб лунной программы «Мунрок индастриз» находился в азанийском Кейптауне. В Африке. Которой, похоже, больше не существовало.

Вспышки ядерных бомб над Землёй были одним из самых ужасных зрелищ, которые только доводилось видеть Кирану, но он не мог отвести взгляд.

Через неделю пропали все сигналы, которые могла поймать лунная станция «Мунрок индастриз».

Голубой шар, видимый из иллюминатора, кое-где почернел – но, если не вглядываться, он оставался прежним. Только вот воды стало чуть больше, а людей…

Сколько времени должно было пройти, чтобы Киран мог считать себя последним?

Выплачет ли он к тому моменту всё, что его душило? Опустошит ли трёхлетние запасы еды? Найдёт ли способ вернуться в разрушенный мир?

Сойдёт ли с ума?

Киран потерял счёт времени и потому не узнал, когда впервые увидел кого-то, помимо своего отражения в зеркале. Накануне ему снова снилось, как группа выживших во главе с гениальным учёным находят ракету, загружают её всем необходимым и прилетают на Луну, чтоб основать колонию. Киран, с его луноходами, которые всё это время работали, накапливая энергетические ресурсы для пустого склада в Кейптауне, конечно, был бы неоценимым подспорьем. Они бы подружились. Может, Киран бы даже нашёл себе пару. И, кто знает, вдруг потом лунная колония превратилась бы в великое государство с межгалактическими связями по все Вселенной.

Фигура, завёрнутая в одежды такой белизны, что они, казалось, сияли, сидела в гоночном кресле Кирана и отталкивалась ногами от воздуха.

Он замер, забормотав что-то об иллюзиях, о наваждениях и галлюцинациях. Фигура продолжала болтать ногами и, вдобавок, вцепилась пальцами в подлокотники.

Киран зажмурился. Когда он снова открыл глаза, на лунной станции он был один.

Тогда он снова зарыдал, хотя ему казалось, что слёзы у него кончились вместе с едой.

Когда это было? Несколько дней назад? Несколько лет назад?

Когда фигура в белом появилась в следующий раз, Киран поздоровался. Ему не ответили.

Гоночное кресло стояло неподвижно.

Ночью она появилась на тёмных экранах. Киран кричал, чтобы она не тянула, и бил по кнопке коммуникации до тех пор, пока она не превратилась в лужу серебристого пластика.

– Я знаю, кто ты, – хрипел Киран в пустоту перед собой, лёжа на металлическом полу грузового отсека. – Забери меня. Забери.

Фигура в белом, сидевшая за рулём лунохода, исчезла, стоило Кирану лишний раз моргнуть.

– ЗАБЕРИ МЕНЯ!

На неё не действовали угрозы. Мольбы на неё тоже не действовали. Она словно не слышала Кирана. Не видела его. Может, даже не догадывалась о его существовании.

Наступил день, когда Киран не смог подняться. С того места, где он неуклюже привалился к стенке, были видны окна, а в окнах синела Земля. Её укрывали белые перья облаков, качая её в черноте бытия. Она смиренно принимала свою судьбу. Кирану стоило бы у неё поучиться.

Женщина в белом, склонившаяся над ним, была удивительно прекрасна и походила на его младшую сестру. Хотя Киран не мог, пожалуй, верно судить: он уже давно позабыл лица всех, кого когда-либо знал.

– Здравствуй, Киран, – она улыбнулась и от этого засияла ещё ярче. Парню захотелось прикрыть глаза, но он не мог и пальцем пошевелить, потому просто сощурился.

– Почему ты… – каждое слово давалось ему с трудом, словно внутри его рта была улитка, мешавшая ему говорить, – не отзывалась… раньше?..

Она помрачнела, а вместе с нею и её одежда.

– Мы очень долго искали тебя, Киран. Много работы там, внизу, – она кивнула в сторону вращающегося в пустоте сине-белого шарика. – И никто не знал, что последний… что кто-то может быть здесь.

Киран закашлялся. Интересно, почему у него остался этот рефлекс? Дедушка тоже кашлял перед смертью? Почему у него на ёлке висела маленькая Земля? Был ли он богом?

Как давно он уже умер? Сколько лежит в маленькой лунной коробочке, ожидая кого-нибудь, кто смог бы проводить его дальше? Если оно вообще – это дальше? Вправду ли его сестра умерла и стала мрачным жнецом? Вправду ли заберёт его в лучший мир?

– Чёрт бы вас побрал, – выдохнул Киран.

Одежды Смерти теперь были совсем чёрными. Такими, какими их привыкли представлять. Коса, которую она держала в руках, казалась очень тяжёлой, и Киран предложил её понести. Странно, что она согласилась.

Они прошли по всей базе, вышли на лунную поверхность и окунулись в космическое безмолвие.

Коса совсем не была тяжёлой.

– Куда теперь?

– Куда захочешь, – Смерть снова улыбнулась улыбкой его младшей сестры, и Киран улыбнулся в ответ.

– Тогда домой.

И они вернулись на Землю.

Креветка и механик

========== Побежалость ==========

Побежа́лость — тонкая одноцветная или разноцветная оксидная плёнка,

которая образуется на поверхности некоторых минералов и металлов при их окислении. ©

Император Вселенной вскоре должен был склеить ласты, и Ариадна не должна была этого допустить.

Технически, у него, конечно, были вовсе не ласты. У сцилляров*, обитателей станции Ци, были плеоподы**, которыми они рассекали космическое пространство, и веерообразные хвосты, ставшие прообразом всех известных в этом конце галактики двигателей. Только корабли-«веера» с уроподными** двигателями, оставляющими рябь на космических волнах, добирались до дальних рубежей и обратно, не разваливаясь по пути. Без этих кораблей ни один сцилляр не смог бы стать Императором Вселенной. Но своё презрительное «ласты» он заслужил: Ариадна вспомнила длинные и бледные антенны правителя, слабо шевелящиеся в королевской ванной, и её передёрнуло от отвращения. Император был так стар, что в своём аквариуме казался залитым формальдегидом трупом. Он не говорил, он скрипел и кашлял, и в Ариадне даже шевельнулось что-то, похожее на жалость. Шевельнулось — и тут же затихло.

Слух прокрался во дворец, как вор, прошёл через ушные раковины Третьего министра, потом Второго министра, потом Первого и наконец осел в голове Цинь Шихуанди. У императора появилась надежда.

— Сварили киноварную пилюлю, — шептали за аквариумами. — Добыли эликсир бессмертия.

Как и любые слухи, этот был преувеличен.

Ариадна Инь-Ввысь не сварила пилюлю. Пока не сварила. У неё была маленькая переносная лаборатория, которую она прятала под одну из пластин панциря, и море упорства, плескавшееся в глазах. Ей оставалось только найти нужную киноварную плазму****.

Если бы это было так просто, Император не прислал бы за ней, попутно уничтожив запасы эликсиров остальных даолхимиков.

Если бы звёзды сложились иначе, она могла бы спокойно уколоть собственный плепод и использовать для пилюли свою кровь.

Ариадна была почти уверена, что охота на спутниковых лунах в соседней галактике принесёт свои плоды. Кровь сцилляров была голубой, как воды материнского океана, который они давным-давно покинули. У капитанов дальнего плавания кровь теряла голубой цвет и повторяла оттенком дыры звёзд в чёрном бархате неба. За годы даолхимических*** изысканий кровь Ариадны стала синей, как космические сумерки, в которых плавал императорский дворец. Кровь спутниковых драконов оказалась фиолетовой.

Их так и называли — лунами — из-за сезонных маршрутов, пролегающих вокруг спутников нескольких планет в созвездии Сияющего Криля. В той поездке Ариадну Инь-Ввысь сопровождали ещё парочка даолхимиков. Ей постоянно казалось, что они стараются выведать её профессиональные секреты, и по прибытию обратно во дворец она закатила такую истерику, что Второму и Третьему министрам срочно пришлось чинить слуховые аппараты, а Первый министр тут же отослал даолхимиков обратно в их лаборатории. Отныне Ариадну Инь-Ввысь всегда сопровождали несколько военных. Одну её, конечно, никто не оставлял: даолхимик выглядела слабой и вряд ли бы попыталась сбежать, но, когда дело касалось Императора Вселенной, мер предосторожностей не могло быть слишком много.

В конце концов, только Ариадна смогла приготовить настойку, от которой у Императора снова открылись глаза, и он даже смог подписать несколько указов — в том числе о разработке новых шахт на населённой Китовой луне.

Там военный «веер» с Ариадной тоже побывал. Кровь у космического кита, тащившего во рту луну, была тёмной, почти как космические волны, и поначалу Инь подумала, что её путешествие подошло к концу, и вскоре придётся вспомнить всё, чему её учил дед. Но на дыхательный газ бордовая кровь никак не отреагировала****. И Ариадне пришлось снова отправляться во дворец, где между экспедициями в поисках нужного ингредиента ей приходилось коротать своё время.

Дворец тоже может быть тюрьмой. И, когда на Ци прокрались слухи о неизвестном корабле без хвоста, непрозрачного и пугающего, как легенды о Летучем Сциандце, Ариадна решила, что это будет её последним путешествием. Плевать на все императорские ресурсы всеми антеннами и хелицерами. Жизнь в бегах тоже может быть продуктивной.

***

— Это оно? — Ариадна собрала всю свою волю, чтобы не прильнуть к стенке императорского «веера» хелицерами или хотя бы антеннами. С её места вид на громадину корабля открывался потрясающий: повсюду сплошной металл и ни одной голографической туманности, никакого веера и тем более никаких уроподов. Чужая посудина походила на железный метеорит.

Скорее всего, поэтому сканеры и показывали высокую вероятность обнаружения нужного вещества. Железо рука об руку шло с красным цветом и иногда сильно затрудняло поиски живых организмов. Но даже если внутри этого железного бачка не окажется ничего интересного, Ариадне будет всё равно. Пусть Император Вселенной отправляется на адское дно вместе со всеми своими министрами, и прекрасно оснащёнными лабораториями, и лучшей в мире библиотекой, и невообразимым запасом всех мыслимых и немыслимых веществ... Инь тряхнула головогрудью. Она ни за что не передумает. Она ведь уже всё решила.

Шлюз чужого корабля они открыли с помощью клешней «веера». Металл застонал и обнажил темноту. Один из охранников Ариадны был люминесцентным: он пошёл вперёд, яркое собрание красок, цокающее по железному полу.

Корабль был мёртв. В нескольких отсеках мигали красные лампочки — опять этот цвет, Ариадна скоро будет кидаться на него, как бешеная. Если здесь и остались пассажиры или команда, то им, скорее всего, очень нужна помощь.

А потом они услышали эхо от шагов. Тяжёлых и медленных, совсем не похожих на стук плеподов или шлёпанье хвостов.

Люминесцентный вояка остался с Ариадной, а ещё один кинулся на звук.

За следующим поворотом Инь-Ввысь ждало чудо.

Оно поблёскивало в свете от военного множеством цветов, но было алым. Алым и тягучим.

Ариадна протянула клешню к скопившейся на полу лужице, красной, как все надежды даолхимиков. В конце коридора что-то двинулось. Сцилляры подняли глазные антенны. Существо — в тёмном коридоре сложно было его рассмотреть, но Ариадна была почти уверена, что конечностей у него всего четыре — на мгновение замерло, а потом припустило прочь, и звук его шагов отдавался эхом под металлической коркой корабля.

Любой военный веероносец на её месте сразу же кинулся бы следом. Ариадна же не могла отвести взгляда от крови. Ещё до того, как она провела над ней одним из своих приборов, она была уверена — это оно. Та самая киноварь из эликсира бессмертия, занесённая в этот пласт реальности случайно. Ариадна потёрла антеннами нежную кожу под панцирем — на тот случай, если всё это ей снится.

Из пробирочного баллона выпросталась струя дыхательного газа. Алая лужица подёрнулась радужной плёнкой. Сердце Ариадны замерло в предвкушении...

Она понеслась по коридору так быстро, как только ей могли позволить плеоподы и не привычный к долгому бегу веер хвоста. Бегать по металлическому полу — совершенно не то же самое, что плыть в пространстве императорских аквариумов или по жидким дорожкам-артериям станции Ци. Люминесцентный военный, топтавшийся рядом, кинулся следом. Дедушкин панцирный захват на нём сработал, как надо.

***

Всё происходило совсем как в тех фильмах, которые передавали друг другу тайком, на старых магнитных лентах и пластиковых флешках. Стоило только что-то запретить, и молодёжь подхватывала это что-то и проносила сквозь свои ряды, словно проверяя себя на прочность. Сломанные запреты тоже были маленькой революцией.

Смотрели в темноте подвалов в общежитиях, прямо в академии, чтобы острее чувствовать опасность.

— Маринка! — охала её подруга и жалась поближе, пряча кудрявую голову в ладонях. — Ну чего ты меня сюда притащила?

Маринка старательно отводила глаза и отпихивала руку норовившего схватиться за неё Джона. Как последний оказался в их компании, было не совсем понятно. Впрочем, как он поступил в академию, тоже оставалось неясным: с его-то уровнем пугливости. Хотя с приёмной комиссии могло статься: написали что-нибудь о «высокой чувствительности в моменты опасности уровней с 7 по 10» и пропустили. В высших учебных заведениях любили экспериментировать — даже в государственных, где следили за тем, что смотрят студенты, но совсем не следили за подвальными помещениями. Вахтёры вообще на многое закрывали глаза. Подпольный кинотеатр у Хиро Таканавы — а он сидел сейчас позади, у древнего проектора, и посмеивался — существовал уже не первый год. Может, администрация думала, что здесь смотрят не фильмы про космические катастрофы и недружелюбных инопланетян, а что-то совсем другого толка.

— Мне тебя даже уговаривать не пришлось, — прошипела Марина в ответ как можно тише, и пальцы Джона наконец-то ухватили её за запястья. Ну и холодные!

— А ты успокойся! — Маринка наклонилась к уху Джона.

— Это чтоб тебе не страшно было, — прошептал тот, не отводя глаз от экрана. Там как раз разгерметизировался шлюз, и пустота космоса превратилась в чью-то могилу. Ну хоть не инопланетяне, и то хорошо.

Она не стала возражать. Да и рука чужая вскоре нагрелась: стало действительно поспокойнее. Всё-таки вместе всегда легче. Особенно, если кому-то всё-таки придёт в голову накрыть подпольный кинотеатр: отвечать за что-то целой толпой куда проще, чем влачить наказание в одиночку. Да и что с ними сделают, в самом деле? Влепят выговор, да отправят на какой-нибудь близлежащий шахтовый спутник, поковыряться пару дней в тамошних почвах.

Сейчас Марина Матвиенко, старший механик «Соловья», корабля дальнего следования, не отказалась бы подержаться за чью-нибудь руку. Вот только за те часы, что она плутала по коридорам — почему, ведь знала же схемы, как свои пять пальцев, а тут постоянно натыкалась на неизвестны двери — ей не встретилось ни одной живой души.

Прямо как в тех фильмах, которые крутил в подвале предприимчивый Хиро. Тёмный корабль, неработающие системы, никакой связи — только мигающие лампочки аварийной системы и пугающе низкие показатели кислорода. Марина умудрилась пропороть скафандр — лёгкий, из тех, новых, подходящих как для криосна, так и для внешнего ремонта корабля — огромной штукой, торчавшей в обшивке на месте спасательных капсул. Матвиенко прижала рану ладонью с медицинской изолентой и представила, как в «Соловья» вгрызаются челюсти невиданного космического чудовища и утаскивают в тишину Вселенной шлюпки, полные людей. Их вырвало из десятилетнего сна по дороге к Проксиме Центавре, и чудовище, конечно, вынырнуло из чёрной дыры и утащило корабль вслед за собой. Оставило вот зуб в обшивке. И Маринку. Все говорили, что её и пушкой не поднимешь. Получилось, что и рёвом космического червя из чёрной дыры — тоже.

«Хватит выдумывать», — одёрнула себя Марина. Потому в академии и запрещали все эти враждебные, полные бесконечного ужаса и войн фильмы. Разум теперь пытается подкинуть что-то совсем уж неправдоподобное. На самом деле виновата банальная поломка. Разгерметизация шлюза, а то и нескольких — кстати, тоже прямиком из запрещённых фильмов, но там в неисправности систем всегда были виноваты монстры. И ещё ненадёжная криокамера, разбудившая Маринку позже. Словно ей не к первой, а ко второй.

Когда Марина увидела инопланетян, она подумала, что это галлюцинации от нехватки кислорода. Но они — одна светящаяся, другая с каким-то коробом за антеннами — исчезли даже после вспышки боли от тычка в медицинскую изоленту. И тогда Матвиенко побежала. И слышала только собственное дыхание и цокот лапок по металлическому коридору.

Страх вывел её к единственной спасательной капсуле. Но прежде, чем она успела открыть двери, светящаяся креветка выскочила из-за угла и, не успев затормозить, со всего маху врезалась в механика «Соловья», корабля с самым дурацким названием среди всего академического флота.

Маринка только и успела, что выскользнуть из-под чудом не задевшего её люминесцентного — слово врезалось в память с силой, на которую способны только случайные пассажи из учебника по биологии за шестой класс — хвоста, когда в коридоре появилась вторая креветка.

Она провернула какое-то совершенно невообразимое движение — так, словно была в воде, а не на корабле с исчезающей искусственной гравитацией — и светящийся инопланетянин затих, а из его клешней выскользнуло что=то, похожее одновременно на раковину, веер и на Глок-17.

Огромная креветка аккуратно взяла Маринку за запястье и на чистейшем интерпланетарном произнесла:

— Это чтоб тебе не было страшно.

И Маринку — вот чудеса! — действительно немного отпустило.

Может, не смотри она фильмы в подвале у Хиро, первым её рефлексом при виде членистоногого инопланетянина был б бег по направлению к нему, а не от него. Не всякая цивилизация сначала стреляет, а потом думает.

Креветочная цивилизация оказалась не совсем такой. Из своих вееро-глоков они стреляли только по приказу и только чернилами, которые мягко обволакивали и надёжно удерживали нарушителя до особых распоряжений. По счастью, между стреляющими военными и Мариной оказалась учёная, которая вообще не стреляла — она применяла панцирный захват, которому научил её дед, мастер креветочных боевых искусств.

И они сбежали. И Аридна Инь-Ввысь, жившая на этом свете столько, что потеряла счёт времени, всё-таки сварила вторую киноварную пилюлю. Просто чтобы проверить, сильно ли она отличается от той, первой, кровь для которой подарил ей странствующий автостопом человек с полотенцем на шее.***** Жаль, что до встречи с Матвиенко Ариадне так и не довелось увидеть ни одного корабля, работающего на не уроподном двигателе.

А Император Вселенной всё-таки склеил свои плеоподы. И даолхимию признали лженаукой. Да только всё это случилось далеко от Марины и Ариадны, которые теперь тоже путешествуют автостопом. Почему-то дальнобойщики, которые не слышали ни о станции Ци, ни об Императоре Вселенной, охотнее берут на борт человека, чем креветку. Даже если последняя владеет секретом бессмертия.

________________________________________________________

*от латинского названия "креветок богомолов" - odontodactylus scyallarus. откуда латынь в космосе? оттуда же, откуда даосизм. C:

**строение креветки - http://allshrimp.ru/wp-content/uploads/2015/01/post-8105-0-63904000-1321877757.jpg

***привет даосизму - учению о "дао", т.е. "пути", набору философских практик и религиозных верований, "отличительной чертой даосизма и китайской традиции является представление о возможности достижения человеком бессмертия". ©

"киноварную пилюлю", т.е. эликсир бессмертия искали приверженцы "внешней алхимии" - немало императоров перетравили ртутью, мышьяком и т.п. таким макаром. Была ещё "внутренняя алхимия" - по ней бессмертие достигалось с помощью упражнений и медитации.

****строго говоря, киноварь - ртутный минерал, но по воле альтернативной алхимии здесь тайным ингредиентом типа "киновари" является кровь, и окисляется она, как киноварь, с побежалостью.

*****приветы "Автостопом по Галактике" Дугласа Адамса. это не мог быть Артур Дент, ведь интерпланетарного языка он не знал. с другой стороны, мало ли на Земле появилось автостопщиков и после него?

========== Гибернация ==========

Гибернация — cостояние замедленной жизнедеятельности организма вследствие снижения уровня его обмена веществ, в т. ч. потребления кислорода; к естественной Г. относят зимнюю спячку животных. Гибернация искусственная - Г., вызываемая применением лекарственных средств, блокирующих активность вегетативной нервной системы; проводится с целью защиты организма в условиях воздействия чрезвычайных повреждающих факторов (хирургическое вмешательство, травма, инфекционная болезнь и пр.). ©

Марина Матвиенко, механик межгалактического корабля «Соловей», стояла в пустом коридоре. На стене справа от неё тянулись длинные борозды, похожие на следы от гигантских когтей, и сквозь них она видела мерное кружение космической пустоты и мириады звёзд. Она подняла руку, чтобы коснуться обшивки (хотя голос в её голове уже настойчиво кричал «Ничего уже не починить, беги, беги!»), и потеряла равновесие.

Корабль тряхнуло. Дыры, наполненные звёздами, исчезли из поля видимости Марины, и вместо них она увидела смуглые, покрытые небольшими порезами и бытовыми ожогами руки. Свои собственные руки.

Крик её утонул в твёрдом знании: без скафандра она не может кричать, не может оценивать повреждения корабля и вообще ничего не может.

А потом Марина проснулась.

Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять, где она находится. Над лицом не нависал привычный укреплённый пластик, запотевший от её собственного дыхания, с постера на потолке не смотрел один из пилотов академии, призывающий записаться на дополнительные курс. Спиной Марина чувствовала жёсткий металл, а под боком — что-то прохладное, словно она уснула на бутылке холодной воды.

Девушка повернула голову и увидела в иллюминаторе проплывшего мимо туманного кальмара. Под боком её что-то задвигалось и заклёкотало, а потом над её головой защёлкали хелицеры, и Марина упала с кровати на пол.

Свернувшаяся под её боком огромная креветка виновато присвистнула и развернула свой веерообразный хвост.

Марина закрыла лицо ладонями и зарычала. Конечно. Авария. Инопланетные креветки. Побег. Головокружительное путешествие автостопом по галактике. (Фантасты прошлого ей бы гордились.) Странные испуганные взгляды, которыми её награждали почти любые разумные формы жизни, встречавшиеся им на пути. Не такие уж и странные взгляды, полные неподдельного ужаса, направленные на её спутницу, уроженку той части Вселенной, о которой не принято говорить в приличном обществе. Не то чтобы Марина знала, какое общество всё-таки можно было считать «приличным».

— Всё окей, — Марина махнула рукой, чтобы Ариадна — да, невероятнее всего было столкнуться с такими вот обычными именами и с тем, что вся Вселенная, кажется, говорила на интерпланетарном языке родной планеты Матвиенко — не принялась осматривать её на предмет сотрясений.

По поводу языка у Марины была замечательная, но совершенно несостоятельная теория, в которую входили чтение мыслей, эволюционное чувство юмора и структурная схожесть отделов мозга всех населявших это измерение существ. Была и вторая, ещё более фантастическая: с заброшенными в чёрные дыры золотыми ящичками с достижениями человеческой мысли и чересчур любопытными инопланетянами, разнёсшими их содержимое (в том числе язык) по всем системам, до которых только смогли дотянуться. В иные дни ей казалось, что самым правдоподобным объяснением всему, что её окружало, было то, что она всё ещё лежит в своей уютной капсуле на «Соловье», счётчик в изголовье всё ещё отсчитывает годы до Проксимы Центавры, а подсознание подбрасывает своей хозяйке невероятные, чересчур детализированные сны.

Ариадна всё же сползла со своего лежака — она взяла привычку спать поближе к Марине из-за температуры её тела — и протянула антенны к лицу девушки.

— Да всё со мной нормально! — отмахнулась та. Она, конечно, врала. Может ли всё быть «нормально» с человеком, словно попавшим в одну из серий «Доктора Кто»*? К тому же, выхода из неё пока видно не было. Только движение вперёд и поиск знакомых созвездий — на картах и в бездне космоса. От Ариадны в этих вопросах было мало толка. Да, она встречалась с людьми раньше, но не знала об их родном мире почти ничего. И да, технически, Ариадна Инь-Ввысь была бессмертным существом и рано или поздно всё-таки смогла бы отыскать Землю. Но Марина бессмертием не обладала — и получить его тем же путём, что Ариадна, не могла. Да и не хотела бы, если хорошенько об этом подумать.

Марина почувствовала, как в горле поднимается знакомый колкий ком, и прикрыла слезящиеся глаза. Только ночных приступов безысходности ей не хватало. На чужом корабле. Рядом с бессмертной креветкой, даже не слышавшей мифа о Тесее и Ариадне.

Она подумала о нити, которая вывела Тесея из Лабиринта, и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Рано или поздно они встретят того, кто укажет им дорогу. Всенепременно. Чем безнадёжнее история, тем чаще в ней срабатывают шансы «один на миллион». Может, этот корабль доставит их к центру изучения какой-нибудь червоточины, ведущей точнёхонько в Солнечную систему. Скажем, куда-нибудь в район Сатурна.

Матвиенко вздохнула ещё раз и открыла глаза.

Взгляд её упёрся в глянцевый плакат с горячим пилотом академии. Самое обидное, что это действительно был один из действующих пилотов, но познакомиться с ним у Марины не было никаких шансов. Ей, да и ещё половине кампуса, было бы не так обидно, если бы для фотографии наняли не имеющую отношения к космическим полётам модель.

А потом она растерянно моргнула. Разве пару секунд назад она не просыпалась в каюте одного из крейсеров, следующих в сектор Разведения (что бы это ни значило), и не слушала щёлканье инопланетных хелицер?

Девушка вскочила с места: лежавшая на её кровати голо-пластинка со стуком упала на пол. У соседней кровати щёлкнул выключатель — звук его совсем не был похож на щёлканье хелицер.

— Марин, ты чего? — послышался знакомый голос. Голос, который Марина не слышала уже сколько... лет пят? Когда вообще на «Соловье» отказали системы крио-сна и гравитации? Посылали ли «Соловей» к Проксиме Центавры вообще?

— Спи, — прошипела в ответ Матвиенко. — Всё нормально.

И снова соврала. За её спиной послышалось какое-то движение, и на её плечо вдруг лег сегмент антенны. Марина обернулась. В свете настольной лампы глаза и панцирь сцилляры Ариадны странно блестели.

Подруга — к своему ужасу Марина никак не могла вспомнить её имя — вскрикнула и кинула в креветку первое, что попалось ей под руку. Это оказалась злополучная лампа.

Матвиенко инстинктивно зажмурилась и прикрыла лицо руками.

Удара не последовало. Вообще ничего не последовало: ни криков, ни удара стекла о панцирь, ни топота.

И Марина открыла глаза.

Она стояла в густой траве, и её щедро поливал солнечный свет. Чересчур щедро.

Девушка запрокинула голову и прищурилась: в небе висели два солнца, одно чуть меньше второго. Что за шутки?

Марина явственно ощущала прикосновение зелёных стеблей к своим голым ступням. Так же явственно она ощущала одеяло из своей академической комнаты. И твёрдость лежака на инопланетном крейсере. И пол коридоров «Соловья».

«Я всё-таки сплю», — подумала Марина. — «Или галлюцинирую от впившейся в ладонь иголки того дикобраза со станции в секторе Неизвестности.»

Прохладный ветер коснулся её разгорячённого лица и запутался в траве. Здесь было так тихо. Так спокойно. Совсем как дома, из которого она уехала в академию, затерянной в полях деревушки, где тебя знала каждая собака, где небо было такое чистое, что истории о монстроподобных заводах казались сказками.

Марина вытянулась в траве и положила руки под голову.

Хотелось остаться здесь навсегда.

Щёлканье хелицер раздалось под самым ухом.

Марина нахмурилась... и проснулась.

***

В этой части Вселенной чего только не случалось. Планеты моргали, словно глаза огромного космического монстра, а потом растворялись в порывах солнечных ветров. Звёзды выворачивались наизнанку и расплёскивали по соседним системам свою горячую кровь. Спутникам делали предложение, и те, обменявшись с источником своего притяжения клятвами, становились частью парного мира, а потом обзаводились детьми: мусорными метеорами на орбитах и населением, привыкшим к шуткам гравитации. Креветки становились Императорами Вселенной. Хотя кто только ими не становился: этот титул был чуть менее популярным, чем Мисс Вселенная, но присваивался по той же нелепой схеме. Единого конкурса красоты, как и единого выборного голосования никогда не происходило. («Император» ведь звучало куда лучше, чем «Президент».) Да и кто бы вообще взялся организовывать подобное: на это ушло бы несколько световых столетий, и не каждая разумная раса обладает таким запасом времени. И это не говоря уже о колоссальных тратах!

И пока из одних галактик в другие посылали корабли, полные погружённых в крио-сон храбрецов, в третьих планеты выращивали в пробирках. Давали взойти над горизонтом в искусственной системе, напитаться светом чужой звезды, а потом усыпляли и отправляли в путь — туда, где пригодная для жизни планета была нужнее всего.

Одна такая планета прибыла к станции, на которую высадилась странная парочка, сцилляр и человек, в тот момент, когда последняя решила прикорнуть в зале ожидания.

Забавно, но сон планеты больше всего похож на человеческий. Он — лоскутное одеяло вероятностей и воспоминаний, усвоенных когда-то давно правил и мелькнувших рядом образов.

Планете снилось, как она становится чьим-то домом.

Марина очень хотела попасть домой. И потому планете, у которой ещё даже названия не было, только кодовое обозначение, приснилась Марина.

И просыпаться им пришлось вместе.

***

Вокруг плескалось море топота, мигающих экранов и суеты, а Марина только и могла, что смотреть вверх — туда, где за огромной прозрачной линзой светились канаты и сетевые узлы, а в промежутках между ними клубился тёмный дым.

Марина знала, что это вовсе не дым, но нужное слово сейчас этому явлению совсем не подходило. Вообще весь набор слов, которыми снабдили её во время обучения и испытательного срока в академии, хотелось выбросить и сделаться поэтом. Только поэт смог бы описать всю громаду происходящего и передать весь тот трепет и почти священный ужас, заполнивший Марину с ног до головы. Оставалось только удивляться тому, что все остальные посетители станции продолжали сновать туда-сюда, словно над их головами каждый день просыпались планеты.

— Эй! — на Марину упала тень — Ариадна поднялась со своего места и теперь нависала над девушкой, как дракон из сказки, сузив вертикальные веки. Привыкнуть в такому зрелищу всё ещё было довольно трудно: такие, как Аридна Инь-Ввысь, нечасто встречались на пересадочных станциях, да и вообще на всём отрезке космической трассы, на которую их вывезли автостопом — и она явно стала героиней нескольких кошмаров, снующих по снам дальнобойщиков. — Ты как?

Марина даже кивнуть толком не смогла — только моргнула и перевела взгляд

На них, замерших посреди зала прибытия, мало обращали внимания, и это было очень странно. Обычно на трёхметровую креветку, сияющую всеми цветами видимого спектра и парочкой невидимого, пялились так, словно та была самим Императором Вселенной, а на Марину — словно от неё в любой момент ждали какой-нибудь глупости. Последнее, впрочем, оказалось пророческим. Вряд ли кто-то ещё из гостей станции умудрялся попасть в сон ближайшей планеты и напугать кучу народу. Вряд ли вообще кто-то проделывал такое прежде.

Они стояли в карантинной зоне, куда их препроводила местная служба правопорядка: длинный, похожий на палочника, офицер и напоминающая каплю менеджер. Вернее, Марину пришлось сюда нести, но Ариадна об этом тактично не напоминала.

На всякий случай Марина спросила:

— Я сплю?

— Уже нет, — пророкотала Ариадна и ущипнула Матвиенко чуть повыше локтя. Та дёрнулась от неожиданности.

— Это ещё за что?

— Вы, вроде, так убеждаетесь, что не спите?

Марина вытянула перед собой руку: на коже начал наливаться небольшой синяк. Всё-таки клешни мало подходили для дружеских щипков. Об этом она тоже скажет Ариадне. После того, как встанет на ноги и действительно поверит во всё происходящее.

Часть её — большая, если быть честной — всё ещё надеялась на то, что она всё ещё спит в криогенной капсуле на борту «Соловья» и проснётся в нужно время. Не сейчас. Не посреди станции, полной инопланетян, говорящих на её родном языке. Может, в этом была виновата какая-нибудь разновидность «вавилонской рыбки»**? Передающаяся по воздуху молниеносная языковая микроэволюция?

Команда, следящая за перемещениями усыплённых планет — у Марины до сих пор в голове не укладывалось, что такое вообще могли провернуть — прислала очень говорливого делегата, который долго нёс что-то о фазах сна и резонансе, а потом уверил, что ничего страшного не произошло, и всё будет в порядке. Он также попытался попросить Марину остаться для изучения, но потерпел сокрушительное поражение, едва взглянув на выражение лица Ариадны.

Вечером они сели на один из круизных лайнеров, запряжённых звёздными китами: билеты им предоставил всё тот же волнующийся делегат, и у них не было причин отказываться.

Той искусственной ночью на лайнере Марина спала без всяких снов. Но несколько лет спустя, когда вышедшая из гибернации в секторе Разведения планета, названная в честь одного из вырастивших её учёных, переживёт ряд катастрофических катаклизмов, Марина Матвиенко снова ей приснится.

Она будет сидеть в траве, под светом двух солнц, принявшая бесконечную дорогу под ногами как свою судьбу, и улыбаться. А потом споёт песню на языке, который совсем не будет похож на интерпланетарный. И планета успокоится и снова превратится в чей-то дом.

_____________________________________________________

*Доктор Кто https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%BE%D0%BA%D1%82%D0%BE%D1%80_%D0%9A%D1%82%D0%BE

**вавилонская рыбка https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B0%D0%B2%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D1%80%D1%8B%D0%B1%D0%BA%D0%B0

Криогенная красавица

Вдалеке от земной цивилизации и Лунной империи, от потерянной принцессы-киборга, волчьей армии и одинокого спутника-тюрьмы, летит корабль.

Его отправили в небо так много лет назад, что никто о нём уже и не вспомнит. Двигатели давно заглохли, навигационная система дала сбой, но гибернационная всё ещё работает. Это и спасло единственного оставшегося обитателя корабля. До сих пор спасает.

Команда проснулась в далёкой-далёкой галактике, о которой раньше только писали книги, да снимали фильмы. Они все погибли до того, как над их корабликом зависли колоссальные инопланетные кружева: заразились вирусом, с которым не смогли справиться.

Та, кто спит сейчас ледяным сном, заболела первой.

Она спала, пока энергетические поля обволакивали корабль, ставший для многих гробом.

Спала, пока по металлическим коридорам передвигались невиданные существа.

Спала, пока на неё смотрели сквозь подёрнутый инеем пластик, не мигая, сотни пар глаз.

Она будет спать, когда инопланетный флот последует по заложенным навигационным координатам и зависнет у Земли, отбрасывая на Луну гигантскую тень.

Минет сотня лет, и она проснётся — вовсе не от поцелуя, а от инъекции нового препарата. Мир вокруг неё продолжит вращаться: с лунными союзами, межгалактической войной и сентиментальными влюблённостями.

Какая-то её часть навсегда останется в далёкой-далёкой галактике. И однажды она захочет туда вернуться.

Ведь там ей снились такие чудесные сны.

Последние дни Энтерпрайза

Космос исчез однажды летом, стоило ему только закрыть дверь. Это не было похоже на Апокалипсис: просто когда он выходил из дома, чтобы добраться до магазина за пакетом кефира, космос ещё был, а когда вернулся — уже не было. Звёзды виновато поблёскивали с ковра. Чёрные дыры растворились в воздухе. Сверхновые разом выгорели, и все неизвестные планеты, культуры и приключения развеялись по ветру. И кот тут был ни при чём.

USS Энтерпрайз остался стоять на подоконнике в обрамлении осколков стекла. В электрическом свете корабль выглядел особенно пластиковым, а надпись по борту — особенно неаккуратной. Космос стекал на пол вязкими водопадами вместе с цветными остатками комет и инопланетных цивилизаций.

Он вздохнул и отправился за тряпкой. Наклоняться с каждым разом было всё тяжелее, но чего только не помогут стерпеть упрямо стиснутые зубы и отсутствие медицинской страховки. Край ванной на ощупь был как гребень неизвестного животного — или его выбеленные кислотными дождями кости — и он напомнил себе, выуживая на свет остатки старой футболки, заняться его изучением. Животного, не света. Хотя этот в последнее время работал с перебоями, а в окна заглядывал только кроваво-красными закатами.

Бывшая когда-то белой футболка впитала космос так, словно только этого и ждала. Словно выполнила своё единственное предназначение — и теперь может отправиться на заслуженный отдых, прямиком в печь.

Он вырос под небом, затянутым смогом и ощущением войны. Куда ни выйди — только и разговоров, что о бомбоубежищах, путях отступления и президентских твитах. А стоит зарыться в собственные мысли — и найдёшь куда более быстрый выход. Потому отвлекающих манёвров хватало. Куда ни глянь — сообщения о новых победах, о великой цели, о причастности, о чужих ошибках… В его привычку вошло не поднимать головы. Звёзд так всё равно не разглядеть.

Куда ни обратись — всюду разводят руками. Он вспоминает о герое фильма, который отчаянно хотел отправиться в космос, но его подводило собственное тело — и тогда он обманул всех вокруг, а больше — себя самого. И отправился к звёздам, чтобы умереть среди них.

Расценки на такие захоронения выглядели как призы в многомиллионных лотереях. Недосягаемыми и почти страшными. Выбрать себе смерть в этом мире было так же сложно, как выбрать жизнь.

Конечно, стоит прилететь ракетам, и о выборе можно забыть. Конечно, все они умирают медленной смертью, если задуматься. Все вокруг — краснорубашечники, которых не жалко пустить в расход. Всё равно у них нет ни роли в дальнейших эпизодах, ни мыслей, ни даже порою имени. Все они — калейдоскоп на пути к самому интересному.

Он очнулся на кафельном полу: в позвоночнике пульсировала атомная бомба. Радиация пожирала его медленно, как флегматичная плотоядная амёба: он представлял, как растекается по телу криптонитовое сияние. Это было бы быстро. Но в его силах подняться, несмотря на пульсацию, выгнать из головы дурацкие мысли о радиации и погасшем корабельном ядре, и добраться до кровати. До таблеток. До коммуникатора, в который можно рявкнуть спасительное “Поднимай, Скотти!”.

Звёзды липнут к ладоням. Ковровый ворс оставляет на коже крошечные поцелуи. То ли отключают за неуплату электроэнергию, то ли темнеет в глазах. Космос расползается из-под растопыренных пальцев — кошмарный, необъятный, почти родной.

Ему кажется, он видит корабль. Нет, определённо видит. Может даже прочесть название, растянутое по краю борта. А это значит, что его ждёт новый путь — мимо высыпавшихся из флакона таблеток, мимо тонущей в войнах земли, мимо осколков стекла, поселившихся в теле.

Путь в бесконечность.

Синяя птица Томаса Джессона

На горизонте затихает гроза: сполохи ещё тешат себя надеждой, но тучи ушли, ветер стих, и в воздухе разлилась наэлектризованная свежесть. На обочине пахнет соломой — вероятно, какой-нибудь автомобиль растерял по дороге часть груза. Море пшеницы с насыщенно-синими звёздочками васильков мерно шумит, и Том шлёпает по грязным лужам, пытаясь попасть в ритм природной музыки. На левом кроссовке болтаются развязавшиеся шнурки, уже порядком покрывшиеся слоем глиняной мути.

Дождь зарядил, когда в школе закончились занятия, но ни для кого из класса это не обернулось такой катастрофой, как для Томаса Джессона. Он один жил за городом, на ферме матери, и каждый день проходил несколько километров, чтобы попасть в дом знаний. Тому скоро должно было исполниться тринадцать — родители обещали, что тогда он сможет забрать из сарая старенький велосипед. Мальчик и сейчас уже был достаточно высоким, чтобы на нём ездить, однако отец всякий раз грозил гаечным ключом, когда речь заходила о далёких поездках на ненадёжном агрегате с неровным рулём.

Гроза затянулась, и Тому пришлось до самого вечера просидеть в школьной библиотеке: отец уехал в соседний городок за запчастями, и не было ни единого шанса, что он сможет забрать сына из школы. Впрочем, он и так нечасто это делал.

Рюкзак оттягивает плечи, и Томас часто стаскивает его и несёт, чуть не задевая дном землю — тетрадей с витиеватым, мало кому понятным почерком не жаль. Всю дорогу он идёт довольно бодро, но, когда показываются вдалеке столбы от фермерской ограды, вся тяжесть небес падает прямиком на мальчишку. (Слово «гипербола» было единственным, что Том усвоил на последнем занятии по литературе.) Он бредёт ещё медленнее и слышит только чавканье грязи под ногами и шелест колосьев. Даже насекомые молчат.

Отсюда уже видно дом: у него огромные ставни с нарисованными яблоками, и из окон льётся жёлтый свет. Если отец уже вернулся, он наверняка откупоривает какую-то там по счёту бутылку пива, а мать бегает вокруг, как бы случайно напоминая, что скоро зима, а белые сапоги прохудились. И только кот спокойно дрыхнет на подоконнике, иногда приоткрывая один янтарный глаз и с презрением косясь на хозяев фермы…

Вспышка яркого синего света почти ослепляет. Том вовремя поворачивает голову, чтобы увидеть, как где-то в поле расходятся кругами по пшенице светящиеся волны — такое можно увидеть разве что в кино. В вечернем небе всё ещё висит тишина, словно и не было никакой вспышки, но в голове у мальчика пронеслись уже сотни вариантов: от нового сеноуборочного оборудования до пришельцев, прибывших на землю с непременно дружелюбной миссией. Томас не любил, когда инопланетян изображали злыми: какой смысл показываться потенциальным врагам, если вдруг решил завоевать — а то и уничтожить — целую планету?

Портфель уже почти отправляется в охапку сена, пропитавшегося дождевой водой, но тут малыш Джессон представляет лицо матери, которая ждёт его к ужину… Никак нельзя опаздывать. В конце концов, что бы там на поле ни было, оно сможет подождать десять минут, ведь так? Маму расстраивать не хочется, да и похолодало сильно, а на нём только клетчатая рубашка и промокшие джинсы.

На поле Томас попадает только утром: сегодня воскресенье, и школа получила шанс отдохнуть от забияки-Джессона. Полдня проведя на четвереньках, Том решает, что он «гиперболировал» зарницу. Под вечер он даже перестаёт расстраиваться: отец привёз новую книгу о приключениях исследователя Тёртса, и мальчишка всю ночь проводит под одеялом с фонариком.

***

— Джесс, пока-пока! — Лисса наклоняется, чтобы звучно чмокнуть невысокого мужчину в плохо проглаженной одежде. На ней каблуки выше водонапорной станции — ну, почти — а от её губ пахнет клубникой. Лисса живёт здесь уже почти полгода, и доставляет Томасу Джессону тучу хлопот. Но — так уж вышло — Лисса единственная из знакомых Тому обладателей заветной синей нашивки, а ему больше всего на свете хочется взглянуть, как это всё происходит.

Синие нашивки — если уж быть точнее, голубые, расшитые серебристыми нитками и имеющие каждая свой неповторимый код — огромная редкость не только из-за своей цены. Раз в год компания «Ши селс сишелс» устраивает розыгрыш, в котором может принять участие любой из её работников. Именно таким образом Лисса и получила желанную нашивку. Когда работала оператором в местном отделении Продавцов Счастья. Компанию действительно так называли — и, верьте или нет, это не было таким уж преувеличением.

Основатель «Ши селс сишелс» до сих пор ни в одном интервью не упомянул о том, как раскрыл секрет счастья. Но факт оставался фактом: в его руках каким-то образом оказался универсальный ключик от тайных, открытых, безумных, алчных, справедливых человеческих желаний. Принесите указанную сумму, сдайте её в окошечко, оборудованное на самых высоких этажах зданий компании, получите нашивку, носите её каждый день на одежде — и уже через месяц-другой персональное счастье само приплывёт вам в руки! Естественно, мало кто из обладателей баснословных денег, которые просил глава «Ши селс сишелс», поверил ему на слово. Счастье? То самое, за которым, бывало, гонишься всю жизнь, но так и не можешь поймать? Серьёзно?

Но уже через год «пробных» сделок, когда клиенту обещали вернуть все деньги до копейки в случае неудачи, дела «Ши селс сишелс» пошли в гору.

У Лиссы нашивка уже чуть больше шести месяцев, но счастье в дверь пока и не думало стучаться. Девушка объясняет это тем, что уволилась с прежнего места работы. Такие задержки редки, но всё-таки случаются: несколько лет назад газеты писали о Джоне Доу, которому пришлось носить сине-голубую нашивку чуть ли не целый год. В конце концов он всё-таки нашёл истинную любовь, как и мечтал всю свою сознательную жизнь, и теперь у них с супругой подрастает чудесный малыш.

— До вечера, Лисса! — отмахивается Том, закрывает за нею дверь и принимается собираться на работу. У него ночная смена в маленькой самоокупающейся лаборатории при местном университете, и не хочется возиться с пробирками до начала занятий.

Вечер приятный: на улицах тихо, грохочущие и сверкающие клубы находятся выше, в центре города, и ничто не отвлекает Томаса от разговора с самим собой. Он частенько этим занимается, потому как уверенность в том, что в своей жизни он что-то сделал не так, c каждым днём всё больше крепнет. Когда в тридцать с небольшим ты обдумываешь каждое своё действие, чтобы в очередной раз спросить себя «Том, что сегодня ты сделал не так?», это должно что-то значить. Не то чтобы Томасу не нравилась его жизнь, просто он видит в ней не больше смысла, чем в тех зелёных ценничках в супермаркете, которые должны указывать на более выгодные цены. Кое-кто и ведётся на них, для кого-то они, случается, в небольшой степени полезны, но на самом деле представляют из себя очередное надувательство. Каждый день Джессон подсознательно готов к повторению собственных ошибок. Когда что-то входит в привычку, от этого трудно избавиться. Даже если ты видишь, насколько ошибочны твои поступки.

В коридорах университета ещё тише, чем у Томаса дома, и скрип тележки с принадлежностями для уборки заставляет вспоминать сцены из фильмов ужасов — некоторые даже чересчур ярко. Мужчина усмехается: и после стольких лет он не лишился способности плести вокруг себя сети фантазий, чего-то более увлекательного, чем его обычная жизнь. То ли это было защитным механизмом, то ли оставленной фермерским детством привычкой — но Тома это не смущало. Всё равно он почти ни с кем не общался — а, значит, некому посчитать его странным, отчуждённым и витающим в облаках.

Чьи-то голоса заставили Томаса вжаться в стенку: похоже, кто-то засиделся в лабораториях допоздна. За все те годы, что Джессон здесь работал, такое случалось не более пары десятков раз, и всякий из них обычно запоминался длительным разговором с очередным чересчур уверенным в себе изобретателем. Сегодня Том не в том настроении, чтобы полночи кивать с умным видом, ни слова не понимая из того, что ему пытаются объяснить, и он как можно тише старается прошмыгнуть мимо двери, из-за которой слышны голоса...

— Дружище, поздравляю! Это воистину величайшее изобретение нынешнего века! Я так взволнован! Звони уже!

— Подожди... Ещё пару секунд... Дай мне... Фух, я готов!

Вращается диск — звук как у телефона-автомата — и слышны настойчивые гудки...

— Алло!.. Билл? Билл Сорсен? Билли, послушай, только внимательно... Та девочка, Мэри, ты уж обойдись с ней, как джентльмен, даже не вздумай делать того, что задумал! Понял меня?... Кто... кто я такой? Билл, считай меня...хм... ангелом Госп... аууучч... то есть... О! Скажи, ведь телефон возник ниоткуда, так? Я волшебник, Билли, самый настоящий! Вот увидишь – не сделаешь, как я велел, сразу окажешься на болоте в зелёной шершавой шкурке... Алло? Бросил трубку.

Треньк — кажется, трубку телефона положили на место.

— Что скажешь?

— Ты... ты только что..

— Звонил самому себе, в 76-ой! — голос дрожащий, взволнованный.

— Матерь Божья!

Томас слишком сильно сжимает лампочку, которую недавно вывернул, чтобы заменить — она лопается в его руках, и учёные за дверью тут же смолкают.

— Мистер Джессон, вы нас напугали до чёртиков!

— Я тут... лампочку...

— Доброй ночи! — дверь захлопывается прежде, чем Том успевает что-либо ответить.

Ничто не заставляет его верить в правдивость услышанного — мало ли какими веществами увлекаются засидевшиеся допоздна лаборанты — но что-то далёкое, детское и оттого очень-очень убедительное хочет верить не только в инопланетян, но и в маленькую разобранную трубку, с помощью которой можно позвонить самому себе.

***

В квартире пусто: слой пыли на всех горизонтальных поверхностях такой толстый, что походит на причудливо выведенный урбанистической эволюцией мох. Стеклянные бутыли на подоконнике уже давно не отражают солнечный свет: он проникает в комнату сквозь неровные дыры, которые прожгла опрокинутая в бешенстве керосиновая лампадка.

Лисса говорила быстро, и то, что она пьяна ,было почти незаметно. Из всей её тирады, сдобренной звуками улицы, дребезжащей музыки и полицейское сирены, Томас понял только то, что ему нужно как можно быстрее примчаться к тому ночному клубу, что её сегодня приютил. Но Том всё равно опаздывает.

Увиденное не идёт из головы: наручники на содранных запястьях, растёкшаяся от слёз тушь, полные ужаса глаза и пропитанный кровью пиджак... Голубая с серебряным благословенная нашивка стала тёмной от чужой багровой жизни и не принесла Лиссе ни капли счастья.

Ровно в тот самый день, когда девушка села на первый и последний в своей жизни трон, подключённый к генератору серыми шершавыми проводами, Томасу начали сниться сны.

В фиолетово-зелёных небесах горят салатовые и жёлтые звёзды: видны их протуберанцы, они двигаются, как щупальца гигантских актиний, и сияние огромного полотна небосвода заставляет душу трепетать и рваться на волю. Воздух — или, по крайней мере то, чем здесь дышат — свистит при каждом вдохе и выдохе. Под ногами — тёплый лёд, в котором отражаются звёзды, окружающие их мерцающие туманности и ленивое движение лучей. Сначала не происходит ничего: только небо движется, из звуков – лишь дыхание и глубокое, низкое потрескивание льда... Но стоит Томасу обернуться, и небо падает на лёд, раскалываясь подобно гигантскому зеркалу. Обнажается чёрная пустота за яркими красками, и над потемневшим в миг плещется синее пламя. Оно разгорается всё ярче и ярче, пока не вспыхивает нестерпимым белым светом — и перед Джессоном появляется самая странная из всех виденных им птиц. Не то, чтобы он видел великое множество самых разных пернатых — зоопарк посещал, по крайней мере — но эта особенная.

Перьев на ней почти нет: на шее, крыльях и груди они ещё торчат, синие нездешние перья, поломанные и смятые. В воздухе она держится разве что каким-то чудом — а потом, в осколках зеркал, скалами торчащих изо льда, Томас видит прошлое.

Самого себя в тёмном поле; разбитый грузовик, мнущий стебли переспевшей пшеницы; человека, подбирающего из-под колёс сияющее нечто, в котором с трудом угадывается облезлая синяя птица; пресс, выталкивающий сотни голубых нашивок; аукцион, на котором блестящие перья продают не только за деньги, но и за договорные услуги — убийства, клевету, предательство ради забавы; и, наконец, Лиссу, которая во все глаза глядит на синее перо, которое гарантирует ей обещанное счастье — но синева опаляет её ладони, и в то же самое мгновение она готова пойти на преступление.

Ядовитое для голубых небес счастье, ядовитое до самого основания — не важно, рано или поздно, изъян даст о себе знать, да с такой силой, что люди будут готовы платить за то, чтобы никогда не видеть вблизи себя горящих отравленных перьев. Кое-кто — вроде главы «Ши селс сишелс» — конечно, знает об этом. Кое-кому просто наплевать на то, чем жертвовать ради шанса на уютное личное счастье.

В зеркалах отражаются огненные буквы родного языка, Томас твёрдо уверен, что во сне нельзя читать, но надпись словно сама проявляется в мозгу.

Вернись за мной, Том. Вернись, ты ведь можешь. Ты помнишь.

Том неизменно просыпается оттого, что ему жарко. Старую квартиру он так и не смог ни продать, ни покинуть, ни вычистить. С каждым новым днём он чувствует, как сходит с ума, как покрывается серым пыльным мхом вместе со свои домом, и как жгут мысли слова из сна.

***

В коридоре прохладно: створка входной двери не закрывается до конца и изредка хлопает от налетающего ветра. Щёки горят — кажется, его немного лихорадит, но это и не удивительно, если учитывать, с каким энтузиазмом он и Чак Мэлори исследовали заросли черешни во дворе, да ещё и под дождём. Все уже давно ушли, в здании, похоже, только он, засидевшаяся за книгой мисс Блумберри и пара уборщиков. Том никому не говорит, но в тайне он им завидует: в их распоряжении оказываются пустующие после закрытия помещения, и одно это перевешивает все минусы тяжкого труда. Томас часто помогает матери по дому, и моющие средства, скребки, тряпки и надписи на кафеле его вовсе не пугают. Секундная стрелка висящих напротив часов двигается намного тише, чем в комнате мальчишки, и он вслушивается, чтобы хоть как-то отвлечься от такого неподобающего занятия, как зависть. Звонок заставляет его подпрыгнуть.

Звонок? Поздним вечером в коридоре? Но звук повторяется, и Том уже не так уверен в том, что ему это кажется.

Красный корпус телефонного аппарата отражает свет тусклых ламп на длинных шнурах, свисающих с потолка — он стоит прямо на питьевом фонтанчике, в паре шагов от пережидающего дождь младшего Джессона.

Мальчик подходит к продолжающему трезвонить аппарату, оглядывает со всех сторон и не находит никаких признаков наличия у этой штуки проводов. На бумажке, втиснутой над цифрами, написано три буквы, которые ни о чём Томасу не говорят. M.S.U. Что за M.S.U.?

Том заглядывает в соседний коридор — там пусто — и аккуратно поднимает красную, на удивление тяжёлую трубку, в любой момент готовый броситься наутёк.

— Том? Томас Джессон?

Мальчишка еле удерживает трубку в руках — кто-то звонит ему по беспроводному, как по волшебству появившемуся телефону лично! Голос незнакомый. Какой-то хриплый и срывающийся, словно говорящий долго бегал и кричал.

— Да? — неуверенно протягивает мальчик и снова оглядывает пустые коридоры.

— Том, ты только не вздумай пугаться, хорошо?

И Том не пугается даже тогда, когда выясняет, что во всё виноваты вовсе не инопланетяне.

Спустя десять минут он несётся домой по пустынным улочкам родного города, не обращая внимания на дождь, лужи и грязь, теряет кроссовок, возвращается за ним, плюёт на развязавшиеся шнурки и бежит дальше, всё прибавляя и прибавляя темп... Голос по телефону достаточно точно описал место, и Томас быстро находит нужный поворот дороги. Дождь к тому моменту уже заканчивается.

Ждать приходится довольно долго — Том сверяется с наручными часами с Человеком-Пауком, которые отец купил ему за хорошие отметки — и решает забежать домой и захватить одеяло и перчатки, как советовал ему хрипящий человек по ту сторону проводов. Которых, в общем-то, и не было.

Синяя вспышка озаряет небо точно в срок, и паренёк успевает даже заметить вдалеке чей-то завязший в грязи грузовичок. Томас бежит по колосьям, задевая утоптанные стебли и чуть не падая, в ушах свистит ветер, а в затылке пульсирует — это всё «жилка приключений», как говаривал отец.

Том уже знает, что ждёт его посреди выжженного круга пшеницы, но не может сдержать удивлённого возгласа. Птица с синими, горящими как факел, перьями, чуть больше фермерского петуха - и мальчику приходится изрядно потрудится, чтобы закутать её в захваченное тряпьё. Она ведёт себя на удивление спокойно, словно только того и ждала, чтобы её подобрал маленький двенадцатилетний мальчик — даже когда Томас случайно задевает её сломанное крыло, она лишь тихо ухает, словно филин. Дорога до дома ещё никогда не казалась Тому такой длинной: идти было сложно не только из-за веса ноши, но и из-за закрученных ветром растений.

Мать устраивает Томасу жуткий нагоняй за грязь на одежде и такой неожиданный забег: но ни она, ни мистер Джессон не узнают о размещённом под крышей постояльце. И, когда приходит время, Том отпускает найдёныша к фиолетово-зелёным небесам — он видел их лишь во сне, вместе с благодарящей его птицей, но точно знает, что она найдёт путь домой, вновь проломив горящими крыльями небеса.

В свой тринадцатый день рождения Томас Джессон отпускает синюю птицу на волю, так ни разу и не притронувшись к её перьям. Он знает, что собственное счастье найдёт сам — и пламя сердца будет его проводником.

Трон из листьев и ветвей

Трон из листьев и ветвей,

Мягкий полог из цветов.

Не увидишь здесь людей,

Здесь всё тайно и тёмно.

Старый дом встречает её тишиной, в которой скрываются тысячи песен. Скрипят проржавевшие качели. Воют трубы. Стучат маленькие механические пугала, которые должны были отпугивать кротов. Брат однажды разобрал такого, чтобы посмотреть, что же там стучит, под мешковиной и соломой – уж не крошка ли барабанщик? Любопытство было его натурой, солнечного мальчика, который на солнце и сгорел. Пламя его свечи дрожало от родительских нареканий, чтобы угаснуть однажды, через двадцать лет, в сотнях тысяч километров от качелей и треска механических кукол. Сложно теперь помнить брата взрослым. Слишком больно. Озорная улыбка десятилетнего не так сильно сдавливает сердце, потому что не верится, что этот сорванец однажды подлетит слишком близко к Солнцу, и, подобно Икару, потеряет все свои крылья.

На подъездной дорожке сотни солнц, стеклянных шариков, отражающих обновлённый свет. Лето в самом разгаре: воздух наполнен гулом насекомых и золотом, которое к зиме приобретёт болезненный оттенок. Сделать шаг – всё равно что утонуть в обжигающем тумане. Под ногами хрустит галька и обточенное водой стекло. Дом ждёт.

Даже сейчас, летом, в разгар дня, он похож на заброшенный колодец. Такой не позволит напиться – он сам выпьет тебя, осушит до дна, обнажит помыслы, и дурные, и хорошие. Не их ли называют колодцами душ? Она не помнит.

Удивительно, как может испугать собственный дом, в котором прожила почтитреть своей жизни. Словно и не родной вовсе.

С резных ставен облупилась краска, завалинка заросла мхом, а в двери всё ещё торчит ключ с тлеющей верёвочкой. В сенях, прямо за дверью, стоит огромная консервная банка из-под ананасов. Её не поднять, внутри – сотни ключей. Они десятилетиями копились здесь: от сараев, от амбаров, от машин, от почтовых ящиков, от сберегательных касс, даже ключи от школьных шкафчиков и дурацких детских дневников. Столько секретов хранится в этой банке. Больше, чем может себе позволить любой банк. Больше, чем может выдержать любой старый дом. Может, поэтому и скрипят его ступени, воют трубы, дребезжит стекло в расшатанных рамах?

С каждым годом ей всё тяжелее ходить. Спина не гнётся, не гнутся колени, и несколько пальцев потеряли чувствительность. Это не кажется ей несправедливым. Награда за подлость. Награда за гордость, которой пропиталась её жизнь, как тряпка пропитывается разлитым алкоголем. Наверное, не стоило забывать обиды, которые спустя много лет больно били по лицу. Не стоило оставаться равнодушной там, где можно было стать участливой. Стоило почаще писать родным. На бумаге, пахнущей чернилами и стружкой, потому что видеофонные разговоры всегда были до ужаса неловкими и заканчивались словами «Ну ладно, мне пора» и выдуманными предлогами. Нечего было передать по проводам – и было много всего, что хотелось сказать лично. Расстояния нынче уже не те, что прежде. До Марса не доковыляешь с тросточкой. Как раньше нельзя было пройти махом сотню километров. Всё поросло отговорками. «Не пытаются связаться со мной -отвечу тем же». Она частенько играла в игру «Интересно, через сколько обо мне вспомнят?» С каждым годом о ней вспоминали всё меньше, потому что она тоже забывала. Забывала и вспоминала слишком поздно для своей ребячливой гордости, и уже не могла объявиться на пороге с пакетом шоколадных конфет и книгами, которые любила дарить всем без разбору.

Вот почему она приехала в старый дом. Он помнил её маленькой девочкой, для которой все условности были не так важны и которая могла помириться с помощью мизинца и доброй улыбки. Повзрослев, она забыла, что последнее действует в любом возрасте.

Она не прошла на террасу, доски не заскрипели под её ногами, и крыша не рухнула на её голову. От «колодца душ» тянуло холодом, а она искала тепла. И потому пошла в сад.

Однажды брат убедил её, что шмели – это такие летающие конфеты. Ох и ору было! А сколько марганцовки пришлось ей выпить, да ещё и расстаться с завтраком. Солнечные конфеты от солнечного брата. Сейчас эти конфеты кружат над зарослями пионов и кажутся совсем пепельными. Яблони пригибаются к земле под тяжестью плодов. В детстве яблоки почти совсем здесь не росли. Удивительно, как всё может измениться за… полвека?

Она жмурится и поворачивает морщинистое лицо к свету. Солнце, убийца её брата, дарит столько жизни… Поневоле простишь. Ведь даже оно когда-нибудь погаснет.

А когда открывает глаза, видит его.

— Дурочка! – брат скачет вокруг неё с самодельным луком в руке. Он сегодня стреляет по кислым зелёным яблокам, упражняется в меткости и хочет стать индейцем. На прошлой неделе он хотел стать супергероем, и ему можно это простить. - Ничего у тебя не получится!

Она насупилась и молчит. Ей тяжело, лицо совсем покраснело, но она упорно тащит за собой детский деревянный стульчик. У него, как водится, четыре ножки и спинка с деревянными спицами. Отец сделал его по книжке «Сделай сам». Вместе с этой книжкой дети и нашли его в чулане, куда ходили посмотреть на клубящуюся в дневном свете пыль.

Она роет четыре ямки, невозмутимо опускает в них стул и тщательно закапывает. Прическа её истрепалась, волосы лезут в глаза, но она кусает губы и продолжает, стараясь не слушать, как её брат смеётся и обзывается.

— И чего ты надеешься из него вырастить? Дерево, на котором будут расти стулья? Гигантское кресло? Великанов развлекать?

В то лето она поливает деревянный стульчик – все четыре ножки и спинку – каждый день. А потом забывает о нём.

Он увит зелёными листьями. Утопает в скрученных ветвях. На нём – тени от листьев, а в промежутках – золотой солнечный свет.

Что ты теперь скажешь, братец?

Бог знает, каким ветром занесло сюда древесное семечко. Бог знает, как удалось ростку пробиться и почему возникло это странное сосуществование. Дерево не раздробило её детское воспоминание, а бережно заплело зелёными лентами, словно хотело сохранить для этого дня.

Сидеть на нём не так уж удобно – сиденье наклонено, спинка бугристая – но как славно шумит листва, как ласков ветерок, разгоняющий насекомых и жару, как заботлива крона, закрывающая от неё Солнце, этого дарящего жизнь убийцу.

Когда-то давным-давно, в одном из глупых девчачьих дневников с алюминиевым замком она написала стихотворение. Думала она тогда о других мирах и остроухих жителях лесов, лишённых человеческих слабостей. Было там что-то о «троне из листьев»… Таким всё глупым кажется теперь, когда знаешь, что всё ценное было ближе, чем в других мирах.

Время застывает, сгущается, вбирает в себя все летние сезоны, все дожди, все подорожники на разбитых коленках, все одуванчики в косичках и все слёзы радости. Конфеты гудят под ухом, а потом замолкают, чтобы зловещая песня старого дома и голоса воспоминаний слились воедино и утонули в летней тишине.

Она поднимается с места и идёт по дорожке к старому дому. А подлость и гордость остаются сидеть на троне.

В своей старой комнате она находит копилку и обвитые бечёвкой письма.

У неё ещё столько дел.

В небе над Блейдграссом

Китов было так много, что они закрыли собой солнце.

Их миграционный маршрут всегда пролегал чуть севернее Блейдграсса, прямо над промышленным пригородом, но этой осенью громадные тени упали на спальные районы, потом на площадь Морского Договора, а затем и на центральные улицы.

По всем новостным каналам трубили черно-белое предупреждение: не тревожьте китов. Подобное уже случалось: иногда маршруты чуть-чуть изменяются. Нет причин для беспокойства. Но на всякий случай не выходите из дома, пока не увидите последний исчезающий за облаками хвост.

Китовая миграция — зрелище завораживающее. Многие тонны чужеродной жизни колышутся в воздушных течениях, поют свои оглушающие песни, которые не каждый способен услышать. Были целые кружки радиолюбителей для ловли неслышимых сигналов. Китовые песни слушали в подвалах и тюрьмах, и тогда казалось, что небо совсем близко.

Первый кит замер над парком развлечений, в опасной близости от колеса обозрения. Пассажиры его потом клялись, что могли дотронуться до одного из плавников, безжизненно повисшего в воздухе. На ощупь тот был совсем как вечность.

Второй закрыл собой бассейн во дворе одной из лучших городских гостиниц: загорающим и семьям с детьми пришлось выплачивать компенсацию.

Третий и четвёртый почти легли на здание Администрации. Пятый снёс верхушку городских часов — пострадало несколько человек. Шестой перевернулся к земле спиной и так и повис, по инерции шевеля ластами и изрыгая потоки воздуха.

Их становилось всё больше, мёртвых китов над Блейдграссом.

Все селки* города, даже те, что не служили в полиции, вытащили из шкафов шкуры и поплыли вверх. Сотни гарпунов устремились в небо. Стащить удалось только одного кита.

Ракеты оставляли в гигантских тушах выеденные дыры, но на этом и всё. Ударные волны разрушали гораздо больше, чем случайные столкновения с китами.

Оно простиралось, насколько хватало взгляда: безмерное море мёртвых китов. Бежавшие из города сигналили впереди стоящим машинам, потом выбирались из салонов и шли пешком.

Никто не зарился на шкурки селки.

Китов было так много, что они закрыли собой солнце.

Блейдграсс умер вместе с небом.

_______________________

*селки (шелки) - мифические существа из шотландского и ирландского фольклора, морской народ, люди-тюлени.

Лекарство

Зажигание срабатывает не сразу: Вася опять забыла поменять батарейку. Не напасёшься их в последнее время, сгорают, как свечки. И обвинить некого: новое производство за семью печатями и указанием сверху. Замещение, чтоб его.

Ларёк поднимается словно нехотя, кренится вправо и грозится скинуть недавно установленную вывеску. Вася вздыхает и вынимает из-под пульта управления гаечный ключ. Дедовские способы укрощения зажравшейся техники всё ещё работают.

Занять привычное место в центре Вася не успевает: там уже болтается хинкальная Гюзель, хлопает условно огненными крыльями и зазывает народ стихотворными пирожками. Такие идут у “Жар-птицы” к каждой порции: Вася знает кое-кого из тех, кто их пишет. Пирожки они не очень жалуют, но хинкали любят всерьёз.

Вася подрезает у Полупроводникового Университета парочку студенческих “стрекоз”. Встаёт у входа в Парк. Выкладывает из холодильных мешков мясо, ведро с овощами и нож. Мешки эти прекрасно работают вместо сейфа — кому охота лишаться пальцев?

Она вырывает из сетевого хранилища фартук, стряхивает с него спам и назойливую рекламу, которая норовит укорениться узорами на ногтях, и открывает старую стеклянную перегородку. Ретро всегда в моде.

Очередь небольшая: небо отяжелело обещанием дождя, а у Васи крытого пространства всего на полметра. Дорогие навесы ей не нравятся: страховка слишком хитрая, а от дождя они мгновенно распадаются на цифровой код. Природа опять выигрывает.

Вася готовит привычное — лаваш, мясо, овощи, соусы — и так же привычно улыбается в проём. Улыбки у неё неизменно солнечные и бесплатные. Как раз для дождливого дня.

За спиной шипит раскалённая плита: после обеда Вася жарит пару десятков яиц для турецких бутербродов. И кто их так только назвал?

У каждого золотистого яйца на боку голографический штампик: последняя партия на вид на вес золота, а осела в обычном ларьке. Всё потому, что кто-то не успел их вовремя сбыть: Ладимир привёз коробки на белой “ОБИДе”, просигналил лебедиными криками и умчался так быстро, что Вася не успела даже спросить, как там Буян. Перебесился уже?

Яичница скворчит на плите в такт громовым раскатам, и Вася начинает мурлыкать себе что-то под нос. Получается неважно: горловой синтезатор она не устанавливала. Переводчик у неё тоже старый и видавший виды: завис между связкой лука и полуприкрытым окном. Он барахлит всякий раз, когда рядом маячит кто-то с новыми “вавилонскими рыбками”, говорящими голосами умерших знаменитостей. Переводчик Васи говорит свои голосом, родившимся из ролей Татьяны Шитовой, записей Пугачёвой и бесконечных механических поломок. С южным говором у переводчика проблемы.

Дождь расходится, как партия для фортепиано в концерте Рахманинова, и Вася почти не слышит за шумом своих мыслей.

В окошко стучат. Вася не сразу это понимает, но оборачивается всё равно, как шпион, почувствовавший на затылке чужой взгляд. Под навесом возвышается фигура в тёмном дождевике, похожая на нахохлившегося ворона. Вася почти уже слышит, как в открывшийся проём незнакомец хрипит “Невермооооррр”.

Она кивает куда-то в сторону скрытого капюшоном лица и возвращается к плите. Из последнего яйца выпадает в шипящее масло игла.

Вася задерживает дыхание. Сквозь раскаты грома ей слышится грохот костей. Она делает вид, что нет ничего необычного в том, что из яйца, помеченного голографическим “Первым сортом”, падают швейные принадлежности.

С бешено бьющимся сердцем слушает, как выдыхают в открытое окошко тёплое:

— Одну с собой.

Вася не помнит, когда в последний раз так быстро собирала заказ. Она почти выкидывает пакет с шаурмой через стекло. Забирает тяжёлые монеты из холодных рук — над такими только чахнуть. Запирает окно на замочек и смотрит на переводчика, ища поддержки.

— Хорошо тому, кто знает, как опасен в океане, как опасен в океане айсберг встречным кораблям, — хрипит он.

И Вася решает, что на сегодня достаточно.

Бабулин “Теремок” — почти древний, на механических ногах — заземлился у завода по литью богов. Спрос на них сейчас огромный: у бабули на такие вещи чутьё.

Вася завернула иголку в пару слоёв сетевого спама, но она всё равно постоянно норовит выпить её крови.

Бабуля смотрит на иглу так долго, что рабочие в очереди начинают возмущаться. У “Теремка” никогда и никто не возмущался.

— Значит, не пойдёт на следующий срок, касатик, — наконец возвещает бабуля, дёргает рычаг, и на избушке загорается знак “ЗАКРЫТО”. Такого тоже никогда прежде не происходило, но и лекарство от цифрового бессмертия не каждый день находишь.

Вася прячет иглу в карман и прикидывает, не заказать ли на заводе крошечного божка удачи. Им такой может понадобиться.

Утро после

Утро после конца света было самым безопасным утром из всех, которые только можно представить. Ведь утро после конца света попросту не должно было наступить.

Мистер Морган любил откладывать важные дела на потом, но всегда их выполнял. Встреча с судьёй овощной ярмарки? В понедельник. Оценка найденной на заднем дворе Фигглетов монеты? 25-го числа. Выборы в городской совет? Через пятнадцать минут (как только доразгадывает этот увлекательный кроссворд).

Чего мистер Морган не любил, так это домашних дел. И потому на вопросы жены о том, когда он уже уберёт эти чёртовы носки, мистер Морган отвечал:

— Утром после конца света.

И преспокойно продолжал читать газету и неодобрительно цокать языком всякий раз, когда доходил до спортивной колонки.

Леди Мэри не откладывала дела, но всегда находила оправдания. Пойти вечером на прогулку вдоль реки? Но там же холодно, можно подхватить простуду. Дописать страницу книги, которая, по большей части, всё ещё пылилась на задворках её разума? Завтра. Или нет, утром. Вечером. В обед. После полдника, как только усядется на мансарде.

Когда леди Мэри слышала очередное вежливое “Когда вы закончите книгу?”, она закипала и тряслась, и в один прекрасный день ответила:

— Утром.

А после, чуть подумав, добавила:

— Утром после конца света.

Мортимеру было девять, и для своих лет он был исключительно вежливым молодым человеком. Он убирал за собой игрушки, раскладывал книги в алфавитном порядке, держал свои письменные принадлежности в чистоте и всегда первым поднимал на уроках руку. Одна беда: Мортимер не любил зелень.

Его матушка безуспешно пыталась привнести в его рацион хотя бы небольшое полезное разнообразие, но он отвергал всё — и петрушку, и капусту, и даже огурцы, которые вообще ничего плохого ему не сделали — и ворчал:

— Поем после конца света.

Вопреки любому здравому смыслу утро после конца света всё-таки наступило, переполнившись полушутливыми клятвами и ворчливыми обещаниями.

И с последней дописанной книгой, последним проглоченным кусочком брокколи и последним убранным носком, мир с облегчением вздохнул и, наконец, закончился.

Утро то было долгим, как целая жизнь.