Инволюция

Глава 1

Я ничего не мог разглядеть в блеклом освещении. Почему-то никак не получалось сфокусировать зрение. Всё виделось тусклым размытым пятном. Я тянул руки к свету, но они едва слушались и все время натыкались на скользкие упругие преграды. Казалось, будто я под водой; приятной, немного тягучей и теплой. Звуки слышались приглушенно. В основном голоса. Знакомые голоса. Но чьи они? Не получалось вспомнить ни лиц, ни имён. Гадкое тревожное чувство завладело сознанием. Я что-то забыл, что-то очень важное и, как бы не силился, ничего не мог вспомнить.

Внезапно впереди послышался отчетливый щелчок, пространство ухнуло вниз. Схлынула вода. Привычная обстановка разительно изменилась. Стало до безобразия холодно, словно меня вытащили из-под теплого одеяла и кинули в сугроб.

— Дыши, Иолай! Дыши! — крикнул подбадривающе знакомый женский голос. Имя крутилось в голове, но только мне казалось, что я вспомнил, как оно снова ускользало.

Я попытался вздохнуть, повинуясь её голосу, но вдруг понял, что не знаю как. Меня охватила паника — я совсем не помню, как дышать. Кто-то очень огромный и сильный схватил меня под мышки, перевернул в воздухе и пребольно шлёпнул по заду. И я заорал. А когда понял, что ору младенческим надрывным криком, испугался и заорал ещё больше.

— Задышал, — радостно сказал другой голос, мужской.

Спустя десять лет

Я бесцельно бродил по длинному и узкому помещению гидропонической фермы, которая больше походила на лабораторию, чем на цветущий сад. Я расхаживал, важно вскинув подбородок, и мысленно потешался над тем, как это выглядит со стороны. Мне сейчас десять лет, но, несмотря на это я являюсь капитаном «Ортуса».

Капитан я конечно временный, настоящий в анабиозе. Но все равно я находил забавным то, что десятилетний пацан — капитан корабля. И всячески подмечал всю комичность происходящего. Особенно когда с умным видом отдавал приказы.

Стройная фигурка Елены энергично лавировала между трубоподобных ступенчатых рядов с растениями. Она осматривала их и записывала данные в кинетический планшет. Ей уже исполнилось сорок, появились первые признаки старения; морщины, седые пряди в чёрной косе. Но она все еще оставалась чертовски привлекательной. Видя, как она мурлычет под нос заводную мелодию и едва заметно покачивает задом в такт, я не удержался и погладил её.

— Прекрати Иолай, — возмутилась Елена. — Пока твоему телу десять, ты ни капли меня не возбуждаешь.

Я убрал руку с её крутого бедра и обречённо вздохнул.

— А когда тебе будет двадцать, — задумчиво добавила она, — мне уже будет пятьдесят, и тогда возбуждать тебя не буду уже я.

— Ничего подобного, ты мне будешь нравиться любой. А десять лет я подожду. Тьфу! Всего-то десять лет, учитывая, что летим мы уже триста, — попытался я пошутить, но Елена, похоже, шутку не оценила. Она снова принялась записывать показания.

— Как ты думаешь, — спросил я, облокотившись о стеллаж с картофелем, — мы когда-нибудь сможем восстановить ферму?

— Нет конечно, — нехорошо ухмыльнулась Елена. — Скажи за это спасибо своей сумасшедшей жёнушке, спалившей большую часть фермы. Ты же помнишь? Нам пришлось отсоединить ее. У нас нет ни ресурсов, ни помещения для новой.

— Помню, помню, иначе бы пожар перекинулся и на другие отсеки, — кивнул я. — Но разве это вина только лишь Валерии? Мы тоже виноваты. Если бы сразу ей рассказали, что у нас...

— Ты должен был рассказать, — оборвала меня Елена. — Ты обещал, и поэтому ты виноват в том, что сто двадцать человек сейчас в анабиозе, а мы втроём всё расхлёбываем!

Я стушевался и опустил глаза. Может она и права. Да нет, она определенно была права. Но теперь ничего не попишешь. И если мы с Еленой хоть как-то были виноваты в случившемся, то Джону, к примеру, досталось за просто так. И причем досталось неслабо. В том пожаре погиб его брат Джерри. По-дурацки так погиб, по-глупому.

В суматохе и панике никто не заметил, что Джерри остался в маленьком техническом помещении между большой и малой фермой. Он там работал над улучшением оросительной системы. Но почему-то не бросился прочь, когда раздался сигнал тревоги. А возможно попросту не успел. Ведь как раз в тот самый момент помещение перекрыли, чтобы огонь не перекинулся на малую ферму, а большую отстыковали. Джерри оказался заперт в задымленной коморке. Малую ферму удалось спасти, Джерри нет.

У меня до сих пор перед глазами стояло выражение лица Джона. Безысходность, граничащая с отчаяньем. Он, не слыша и не слушая никого, схватил бледно-серое тело брата и потащил в инволюционную. Никакие уговоры и доводы не могли убедить его, что инвокамера не спасет Джерри. Он заставил Елену запустить машину, и ей ничего не оставалось, как выполнять все, что он требует.

Хотя капитан Бруноф и требовал вырубить Джона и отправить на несколько дней в изолятор, это было не очень разумно. Джон единственный кто разбирался в устройстве корабля настолько профессионально, что мог определить или даже предугадать любую поломку еще до того как она произошла.

С инвокамерой, конечно же, ничего не вышло, она не воскрешала мертвых и работала только с живыми организмами.

Джон, в конце концов, успокоился. Не без помощи антидепрессантов и психолога Оливии Орхонст. Но скорее здесь большее значение сыграло время. Он попросту смирился с утратой.

Странно, но Джон никогда не упрекал в смерти Джерри ни нас, ни Валерию. Да и мы как-то старались обходить эту тему и лишний раз не упоминать.

А вообще, мы втроем держались хорошо. Старались не вешать нос. Несмотря на то, что жизнь теперь была невыносимо унылой. Однообразие, ежедневная повторяющаяся рутина сводила с ума. Но мы не отчаивались, не смотря ни на что. Развлекались, как могли, постоянно учились чему-то новому. Нужно было держаться. От нас зависела судьба всего экипажа. Любой сбой, поломка и накрылись наши поиски пригодной для жизни планеты космическим тазом. А ведь могло так статься, что мы последние люди во всей вселенной. Погибающую землю покинули шесть космических кораблей, и кто знает, как сложилась их судьба.

— Эгей! — послышался позади бодрый голос Джона. — Милые бранятся, только тешатся? А у меня хорошая новость!

— Что?! — спросили мы хором.

Смуглое лицо Джона озарила счастливая, слишком широкая, щербатая улыбка. Он взволновано взъерошил смоляные кудри, доставшиеся ему от итальянской бабушки, и наконец, торжественно заявил:

— ИИ нашёл три планеты потенциально пригодные для жизни! До ближайшей триста лет, до самой дальней — тысяча сто пятьдесят. Короче! Скоро наши мучения закончатся. У нас, наконец, будет своя планета. У нас будет дом!

Спустя тридцать лет

Я лежал в своей постели и уже почти начал дремать, как Джон, сидящий рядом и о чем-то крепко призадумавшийся, вдруг сказал:

— Ты ведь знаешь, что в этот раз у меня не выросли зубы мудрости?

— Дружище, ты рассказываешь мне об этом уже двадцатый раз.

— Да знаю, знаю, — Джон задумчиво почесал кудрявую седую бороду, он никогда её не брил и не удалял лазером, а признавал лишь ножницы, оттого она имела форму лопаты. — Я вот думаю, а может они и в следующий раз не вырастут. Елена сделала рентген, говорит, что даже зачатков не было.

— Ну не вырастут и что? Они тебе так сильно нужны? Джо, давай уже к себе иди. Завтра после сна начинаем. Елена уже готовится. Все должны выспаться.

— Как она? — спросил Джон и наконец, убрал своё тощее смуглое тело с моей кровати.

— Да как? — я устало вздохнул. — Нормально. Не в первый раз. Как и все. Сам разве не помнишь? Сколько не проверяй инвокамеру, всё равно не покидает страх, что может что-то пойти не так. Я в последний раз перед отключкой вообще решил, что она сожрала меня и я того, сдох короче.

— Да, мне тоже каждый раз страшно до жути. Ладно, спи, и я пойду спать. Спать...

Джон замер у входа, уставился куда-то в угол:

— Ты идешь? — шепнул он.

— Я?! Куда?

Джон как-то сконфузился, глаза странно заблестели и забегали. И он, виновато улыбнувшись, растерянно почесал затылок:

— Да то, я что-то... Ладно. Ничего. Устал просто. Пойду.

— Что происходит? — я удивленно привстал с кровати, но дверь каюты закрылась, и я остался один.

***

Инвокамера уже была готова. Она сверкала металлическим округлым корпусом, подмигивала датчиками. На мгновение мне даже показалось, (возможно, из-за тусклого света инволюционной) словно инвокамера шевелит своими трубками.

Я несколько раз моргнул, протер глаза. Мой силуэт отражался в зеркальном металле камеры искажая и без того долговязое бледное тело, волосы казались ещё более рыжими и взъерошенными, словно голова пылала огнем.

Мы ждали Елену уже полчаса. Та почему-то опаздывала, но никто из нас не посмел бы её торопить.

— По новым данным следующая планета имеет атмосферу пригодную для жизни с вероятностью в семьдесят три процента, — сообщил Джон.

— Хорошие данные. Жаль, что с первыми двумя не вышло. А еще нам повезло, что мы до них не долетели, и бортовой интеллект успел вычислить непригодную атмосферу. А то, только бы время потеряли. Сколько говоришь ещё лететь? Тысячу лет?

— Тысячу сто двадцать.

— М-да уж, — вздохнул я.

— Если и эта планета не подойдёт, то я, пожалуй, использую право на эвтаназию, — вдруг сказал Джон.

Я только хотел возразить, как в инволюционном отсеке возникла Елена. Она шаркала по холодному полу босыми немощными ступнями, прикрывала сгорбленное старческое тело простыней, прятала взгляд. Может, стыдилась наготы? Мне это показалось странным. Что-что, а стыдиться, после того как мы несколько раз взрастили друг друга — ханжество чистой воды.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да, конечно.

— Не бойся, — шепнул я ей на ухо. — Всё будет хорошо.

На морщинистом лице Елены мелькнула слабая, усталая улыбка, а затем дверца инвокамера захлопнулась. Аппарат завибрировал, послышался едва различимый гул, за долю секунды разогнавшийся до писка. По трубкам потёк инволюционный раствор, из которого затем образуется кокон для перерождения. Ужасная и одновременно невероятная машина.

— Как ты думаешь, если бы Земля не погибла, эту технологию бы запретили? — спросил Джон.

— Думаю, что да. Клонирование запретили и инволюцию бы запретили. Да и технология плохо изучена, сам ведь знаешь. Считай, что мы — последний живой эксперимент земных учёных, — усмехнулся я.

— Да, жаль только им теперь никогда не узнать о результатах.

— Кто его знает? Мы ведь не единственные люди, успевшие покинуть планету до катастрофы. Может сейчас где-то в другом уголке космоса и летит какой-нибудь ученый, работавший над инвокамерой.

— Да, — мечтательно произнёс Джон. — Наверное, этот учёный давно уже нашёл пригодную для жизни планету и греется где-нибудь на берегу далекого моря, попивая инопланетный алкоголь.

— Ничего, дружище. Когда-то и мы отыщем своё место под солнцем. Кстати! — я внимательно взглянул на Джона все не решаясь сказать. Джон вопросительно вскинул брови. — С кем ты вчера разговаривал у меня в каюте?

Джон нахмурился, отвел взгляд. Затем уставился куда-то мне за спину. Я невольно оглянулся, посмотреть, на что он там уставился, но ничего примечательного не обнаружил.

— Джон! — возмущенно воскликнул я. — Отвечай.

— Это.. Это мой брат. — Неуверенно произнес он, изучая мою реакцию.

Я насторожился:

— Джон, твой брат умер.

— Он... Ну как тебе объяснить? Не знаю, скорее всего, ты не поверишь.

— А ты попробуй, — осторожно попросил я.

Джон обреченно вздохнул:

— Он умер, но не совсем, понимаешь. Умерла только его физическая оболочка, а душа бессмертна. Тогда с инвокамерой получилось. Просто никто не понял. Он все это время был на корабле. Вот, пришел ко мне недавно...

— Джон, Джерри умер больше четырех веков назад из-за пожара на гидроферме. Джон, у тебя галлюцинации?

— Нет, — нервно мотнул головой он. — Джерри самый что ни на есть настоящий. Сейчас он стоит позади тебя.

Я почувствовал, как неприятный холодок пробежался вдоль позвоночника и взъерошил волосы на затылке. Я медленно повернул голову, но к счастью, там никого не оказалось. Там и не могло никого оказаться!

Ну все, Джон похоже спятил, и я даже не знаю как теперь себя с ним вести. Единственный доктор, который бы мог ему чем-то помочь сейчас находился в инвокамере и родится лишь через девять месяцев, а действительно помочь сможет не раньше, чем окрепнет ее мозг. То есть еще шесть лет. Я всерьез задумался, а не разбудить ли Оливию Орхонст. Она конечно не психиатр, а лишь психолог, но возможно могла бы нам помочь.

— Давай разбудим Оливию, — предложил я Джону. — Тебе наверняка нужна помощь специалиста. Я понимаю, что ты скучаешь по брату. Все мы чего-то лишились.

— О, нет-нет, я не спятил, если ты об этом. — Он нахмурился и очень серьезно посмотрел на меня: — Все по-настоящему. Вот Джерри, он стоит позади тебя, тычет тебе средний палец. Он недоволен тем, что ты считаешь меня психом. Но если тебя это так смущает, я больше не буду упоминать о Джерри. Считай, что этого разговора не было.

И Джон, обижено вскинув подбородок, зашагал прочь из инволюционной.

Я ошарашенно вытаращил глаза, судорожно пытаясь собрать все мысли в кучу и оформить во что-то внятное. Но чем больше я думал об этом, тем больше возникало вопросов. Я не знал как теперь вести себя с Джоном. Что говорить, как реагировать? Я лишь надеялся, что вскоре все уляжется само собой.

Но больше меня беспокоил даже не тот факт, что Джон сошел с ума, а сами причины, по которым это произошло. Джон одинок. Как и все мы здесь. Дни похожие друг на друга: череда бесконечных дней, рождений, смертей, без конца повторяющихся действий. Одни и те же разговоры, темы, споры, воспоминания. Даже воспоминания были лишь те, которые остались со времен жизни на Земле. Эти воспоминания -- яркие, неповторимые, они очень разные. Но с тех пор как команда легла в анабиоз, все стало серым и однообразным.

Спустя сто лет

Моё время вышло, мне снова исполнилось семьдесят. Никогда не любил последние десять лет перед перерождением. Крутило суставы, кожа обвисала, постоянно где-то что-то болело. Мысли становились вязкими, медлительными, как и весь окружающий мир. Даже время тянулось, словно неторопливо застывающая смола. Возможно, так подсознание пыталось оттянуть закономерную кончину, которой, пока у нас имелась инвокамера, случиться не должно. Ещё несколько десятков перерождений нам предстоит пережить, прежде чем мы прибудем на место.

К счастью Джон больше никогда не говорил о том, что видит Джерри. Я как-то попытался завести с ним разговор об этом, но тот лишь отмахнулся, ссылаясь на временное помешательство. Елена утверждала, что даже если он и повредился головой, то инвокамера в следующей жизни должна все исправить. Наверное, и исправила. По крайней мере, когда-то развившуюся у меня к старости деменцию, она точно исправила.

Но все равно было что-то в инвокамере зловещее, дьявольское и неестественное. Как бы меня не пытались убедить в обратном, я все больше и больше боялся ее. Особенно после того как машина стала устраивать нам сюрпризы. В этот раз, к примеру, она лишила меня самого важного — мужского достоинства.

Мой отец был очень религиозен, и будь он сейчас жив, наверняка бы сказал, что эта камера не что иное, как порождение ада. А те метаморфозы, которые происходили с нами наверняка кара небесная. Я в отличие от отца религиозным был едва ли, но в последнее время я все чаще думал о машине в таком русле.

Я стоял совершенно голый возле открытой двери инвокамеры, думал о смерти и ждал, когда Елена настроит аппарат.

— Знаешь, — мой старческий голос дрогнул, — после того, как у тебя пропал аппендикс, у Джона зубы мудрости, а у меня пропали яйца, я, честно говоря, опасаюсь лезть в этот адский агрегат.

— Аппендикс и зубы мудрости не так уж и важны, — отчеканила Елена, даже не взглянув в мою сторону. В последнее время она совсем охладела ко мне. И дело даже не в том, что я семидесятилетний старик без яиц. Наверное, так долго невозможно пылать страстью к одному человеку. Да и я всё чаще укладывался в кровать с сексапильными фемботами, нежели с ней.

— А если Иолай переродится, к примеру, без сердца или мозга? — поддержал меня Джон.

— Да, — подхватил я, — может аппендикс и зубы не очень важны, но как же мои детородные органы? Разве это не важно?

— Инвокамера не лишила тебя возможности воспроизводить потомство. У тебя вполне функционирующая матка, — с издевкой взглянула она на меня.

— Я же просил, не напоминать! — взвыл я. Меня каждый раз передергивало от мысли, что со мной сделал этот чёртов аппарат.

— Но почему инвокамера сделала Иолая гермафродитом? — как ни в чем не бывало, спросил Джон.

— Не вспоминать!!! — гаркнул я.

— Потому что две женщины и один мужчина могут дать больше потомства, нежели одна женщина и двое мужчин. Думаю, Иолай со временем станет полноценной женщиной, — невозмутимо сообщила Елена.

— Нет, я туда не полезу. Хватит с меня! — я решительно захлопнул дверь инвокамеры.

— Что ты предлагаешь? — вспылила Елена. — Оставить всё как есть и умереть? А команда пусть в анабиозе летит сама? А кто корабль будет чинить? Да, нам приходится чем-то жертвовать. Но от нас зависит будущее команды, а может и всего оставшегося человечества. Без нас гидроферма тут же пропадет! А ведь там единственный источник пищи, единственные сельхоз культуры, которые нам удалось спасти! А вдруг на новой планете не будет подходящей для нас еды? Вдруг нам ещё многие столетия придётся сидеть в корабле, прежде чем мы приспособимся к новым условиям? Что тогда? Вы мужики или кто? Завязывайте с истерикой, есть проблемы и поважнее этой. У нас за последние двадцать лет перестали цвести и плодоносить три вида овощей. Если так пойдет дальше...

Мы молчали, словно нашкодившие детишки, виновато опустив глаза. Но что оставалось делать — Елена определенно права.

— Давай полезай в инвокамеру, сколько будешь мяться?! — скомандовала она.

Я послушно залез. Люк позади с шипением задраился, заработал насос откачивающий воздух. Я в последний раз вздохнул, набрав в грудь побольше воздуха, каждый раз зачем-то так делаю. В ушах зазвенело, пространство вокруг завибрировало, оставалась минута, до того, как я потеряю сознание, а затем меня расщиплет на атомы, и начнётся обратный процесс. Затем адская машина соберёт меня заново — маленьким эмбрионом в искусственной матке, которая дозреет через девять месяцев.

«Лишь бы не стать бабой окончательно», — подумал я, прежде чем провалиться в небытие.

Спустя триста пятьдесят лет

— Вот всё думаю, а не скрыло ли от нас правительство истинную причину падения Луны на Землю, — Джон взглянул на меня из-под редких бровей, с каждым перерождением волос у него становилось всё меньше, да и не только у него. Елена уже совсем облысела.

— Да ну, — возмутился я, переставляя ферзя поближе к его коню на голографической игровой доске. — Тот астероид действительно был огромным, и это просто чудо, что он столкнулся с Луной, а не с Землёй. Это хотя бы дало оставшемуся человечеству время подготовиться и покинуть планету.

— А я думаю, они там эксперименты проводили. Бомбу какую-нибудь взорвали. Отец мне рассказывал, что тот астероид с земли никто не видел.

Я лишь развел руками:

— Теперь нам этого не узнать. Да и какая уже разница?

— Всё! — в отсек отдыха влетела Елена, швырнула планшет на игровую доску и выжидающе уставилась на меня.

— Что?

— На график взгляни, — ткнула она пальцем в экран планшета.

Я нерешительно подтянул его к себе.

— Прогноз на ближайшие полгода, — стал читать я, не совсем понимая в чём дело. — Снижение урожая на пятнадцать процентов... Что? Что это значит?

— А это значит, что мы потеряли ещё один овощ! У нас не зацвел картофель! Ни один куст не зацвёл! Это всё! Я половину земли пустила под картофель, он был самым неприхотливым, — Елена уткнулась лицом в ладони и, кажется, собиралась разрыдаться.

— Я не пойму, но почему так вышло? Это из-за водного фильтра? Услышав про фильтр, я опустил виновато глаза. Пока Джон был младенцем, я взялся чинить полетевший фильтр и, в общем-то, не починил его как следует.

— Да, — кивнула Елена. — Из-за того, что фильтр работал не так как положено, многие растения перестали плодоносить или и вовсе погибли. Ферма не сможет прокормить троих. Кому-то придётся отправиться в анабиоз.

— Можно я?! — Джон с готовностью вскочил с места и поднял руку, с надеждой взглянув на Елену.

Елена растеряно провела рукой по идеально круглой блестящей лысине и отрицательно мотнула головой.

— Нет, Джон, без тебя никак. Сам видишь, из Иолая механик так себя, — сочувствующе сказала она.

Джон шумно выдохнул, затем взглянул на меня:

— Повезло тебе дружище, ты, похоже, идешь спать.

— Но почему я?

— Потому что управлять кораблём мы сможем и без тебя, да и ИИ сам неплохо справляется. А вот без доктора и механика никак, — сообщила Елена. — Ты должен лечь в анабиоз в ближайший месяц.

Я вздохнул, передвинул коня:

— Шах и мат, дружище! Надеюсь, у вас будет все хорошо без меня, — громыхнув, я отодвинул стул и зашагал прочь. Мне нужно было побыть одному. Знают же оба, как я отношусь к анабиозу. Знают, что у меня коэффициент переносимости всего шестьдесят шесть процентов. И всё равно отправляют!

*** Я нервно расхаживал по каюте, пыхтел возмущенно от злости, разговаривал с портретом родителей, который сам и написал. Вообще, я никогда не испытывал тяги к искусству, но когда времени так много, начинаешь придумывать себе любое занятие, лишь бы не сойти с ума от безделья. Двадцать лет у меня ушло на то чтоб освоить это умение. И как по мне портрет получился весьма неплохим. Рядом с отцом на портрете я изобразил и мать. Я изобразил их такими, какими они остались в моей памяти: отца ухмыляющегося в усы и хитро прищурившегося, мать с легкой улыбкой и добрыми глазами. И возможно лица, изображенные на кинетической панели, были далеки от реалистичности, я все равно был доволен результатом.

— Если бы не инвокамера, ничего бы такого не случилось, — злобно шипел я. — Все из-за нее, все мои беды. Вот скажи мне па, где это видано, чтоб капитана космического корабля отправляют в анабиоз доктор и механик? А?

Отец, конечно же, ничего не ответил, но мне показалось, что смотрит он неодобрительно.

— Ну ладно, ладно. Не капитан, а исполняющий обязанности капитана. Какая разница? Речь ведь не об этом. А о ферме, будь она не ладна, о инвокамере, об анабиозе. Я ведь умереть могу от заморозки! Могу ведь, правда, мам?

Кажется, мать едва заметно кивнула. Я настороженно уставился на портрет. Лёгкая улыбка на лице матери превратилась в виноватую, словно мать сожалела о том, что родила меня таким анабиозно несовместимым.

Мне стало неловко. Нет, не то чтоб перед матерью, скорее перед собой. Надо же! Дожился! Уже с картиной говорю. Я чувствовал себя чрезвычайно разбитым и подавленным, и такой груз тоски навалился, что я не выдержав его тяжести, улегся прямо на пол и уснул.

***

Спал я очень плохо. Все время меня мучали кошмары, и я пребывал на границе сна и яви в полубреду, то и дело, просыпаясь и засыпая снова. В какой-то момент эта граница исчезла, и я решил, что проснулся окончательно. Сел, осмотрелся.

Это была не моя комната, это был анабиозный отсек. Здесь стояли криокапсулы вдоль стен длинными стройными рядами. Я почему-то совершенно не удивился, что вдруг очутился здесь, и совершенно не удивился тому, что все капсулы пустовали.

Внезапно сзади послышались громкие чеканящие шаги. Я обернулся и обомлел. Передо мной стояли самые настоящие черти. Целая армия краснокожих, рогатых чертей. Они надвигались на меня, скалили острые зубы, омерзительно кривлялись, высовывая раздвоенные языки. Вместо ног у них были массивные копыта, и они ими лязгали по металлическому полу, будто набирали разгон для того чтоб наброситься на меня. Я присмотрелся и в ужасе осознал, что лица у демонов в точь как у команды «Ортуса».

— Иди сюда Иолай! — вдруг сказал один из них голосом Джона. — Иди, мы сделаем тебя таким же. Ты должен быть таким же!

— Сгиньте! — закричал я, в ужасе пятясь назад.

— Нет! — сказало одно из чудищ голосом Елены. — Адская машина ждет тебя!

— Иолай, — вперед вышел черт с лицом командира Брунофа, — ты должен присоединиться к нам! Ты должен быть с нами!

— Нет! — заорал я не своим голосом. — Нет! Ни за что я не полезу в эту машину!

Черти загалдели, еще громче застучали копытами, зарычали и зашагали на меня. Я бросился бежать: по длинным темным коридорам, по заброшенным пустым отсекам. Но к своему ужасу осознал, что как бы ни старался, я бегу слишком медленно, невероятно медленно. И стоило мне только подумать об этом, как черти меня догнали, схватили и, ликующе взревев, потащили меня в инволюционный отсек.

Я вырывался из когтистых лап как мог, но те сжимались сильнее и пытались запихнуть меня в инвокамеру.

— Ты будешь как мы! Будешь как мы! — скандировали черти.

Машина вдруг вспыхнула алым пламенем, и вход в инвокамеру теперь стал напоминать врата ада. Я изо всех сил упирался ногами в бортики, бил по корпусу, стараясь оборвать трубки и провода. Одна из трубок лопнула от моего удара и из нее на пол полилась раскаленная магма.

Вдруг черти меня перестали держать. Я удивленно оглянулся. Здесь не было никого: ни чертей, ни магмы на полу. Инвокамера с оборванными трубками больше не была объята пламенем.

«Нужно срочно уничтожить эту адскую машину пока черти не вернулись!» — решил я.

Впопыхах распахнул шкаф, где Джон хранил инструменты. Достал разводной ключ потяжелее и бросился на машину. Теперь-то я ее уничтожу! Это порождение ада не имеет права существовать.

Бух!

Первый удар прилетел по панели управления, раскурочив сенсорный экран.

Бам!

Второй удар пришелся по корпусу, оставив вмятину.

Вжух!

Третий удар вырвал и разодрал провода.

— Иолай! Ты что творишь?! — угрожающе прозвучал голос Джона позади.

«Черти вернулись» — решил я и принялся колотить машину с удвоенной силой.

— Твою ж мать! — это уже кричала Елена. — Да он спятил!

— Горите в аду! — крикнул я и вдруг наткнулся на разъярённое лицо Елены. Обычное лицо, такое же, как и всегда, совершенно не красное.

А затем я почувствовал легкий укол в плечо и стал оседать на пол. И прежде чем мир померк, я успел взглянуть на встревоженные лица друзей, нависшие надо мной. На обычные человеческие лица. Где же тогда делись черти?

***

Я переминался с ноги на ногу, опасливо поглядывая на криокапсулу. Голова гудела от той дозы успокоительного, которое мне всадила Елена, и слегка подташнивало. Похоже, я и впрямь схожу с ума. Вот, сломал инвокамеру. Но меня по этому поводу почему-то совершенно не мучила совесть. Наверное, потому что это не последняя адская машина, ну и еще во мне возникло стойкое убеждение, что ничего хорошего от этой машины ждать не стоит. Не для того ее придумали обитатели ада.

Елена уже разложила все вакцины необходимые для погружения и только ждала, когда я лягу. Джон стоял поодаль и пялился сквозь прозрачную крышку на своего замороженного напарника Эда Романова.

— Вот бы хоть на день его разморозить, — притулив крючковатый нос к крышке, прогундосил он.

— Знаешь же, что нельзя.

— Знаю, но это не отнимает у меня желания разморозить друга.

— А знаете ребята, — с неприкрытой злобой сказал я, — вы не боитесь, что за семьсот лет инволюция вас так упростит, что вы и разморозить нас не сможете. В этот раз у Джона в два раз длиннее стал кишечник, а в другой раз у вас пропадут руки или ноги. Как вы тогда будете ухаживать друг за другом в стадии младенца?

«Или вырастут рога и копыта». — подумал я но вслух не сказал.

— Я же говорила, это так не работает, исследования не врут, — вздохнула устало Елена. — Инволюция не лишает нас функциональных органов, она лишь убирает ненужные. Гены накапливают информацию об окружающей среде, и так как среда у нас тепличная, и в корабле нет ни единого внешнего раздражителя — гены мутируют. Это больше похоже на ускоренную эволюцию. Инвокамера или возможно сами гены попросту подстраиваются под внешние условия.

Я закатил глаза, терпеть не мог, когда она умничает. Наверное, и вправду лучше сдохнуть от заморозки, чем терпеть всё это.

— Ты не в себе, Иолай. Ты сломал одну из инвокамер, теперь осталось всего одиннадцать. Это было глупо! Зачем? Чего ты хотел этим добиться?

— Я... — я запнулся и опустил глаза. Если я им сейчас расскажу про чертей, то наверняка мне никто не поверит. Но эти черти, они были такими реальными. Может, меня озарило знамение, пророческое видение? Ведь я все больше склонялся к тому, что эта машина не порождение человеческого разума. Это что-то потустороннее, демоническое не иначе. Ведь как объяснить, что никто не знает, как она работает, никто не знает имени изобретателя, который создал инвокамеру. Правительство достало ее из каких-то секретных складов и раздало населению. Мол, берите и летите — это безопасно. Но за столько лет наблюдений никому толком не удалось понять устройства камеры. Мы лишь знали, что сюда необходимо поместить человека, а здесь необходимо нажать на кнопку и ждать. И она работала. Работала так, как ей вздумается.

— Ничего не хотел, — наконец ответил я. — Инвокамера меняет нас. Разве вы этого не видите? А вдруг она меняет не только тела? Вдруг она меняет разум? Или души? Я знаете, лучше лягу в анабиоз и лучше даже умру, но не продам свою душу этой адской твари!

— Нам здесь всем не просто, Иолай, — вдруг сочувственно произнесла Елена. — Знаю, что жить, как живем мы сейчас ни что иное как ад наяву. Знаю, что те изменения которые внесла в твой организм инвокамера больно ударили по самооценке. Я все понимаю, Иолай. Но без этой машины нам не выжить. Все кто сейчас на борту «Ортуса» зависят от этой машины. Понимаешь?

Я не ответил. Я был так зол, что совершенно ничего не хотел понимать. Я молча залез в криокапсулу и закрыл глаза, чтоб больше не видеть этих, которых считал друзьями.

Елена суетилась, обкалывала меня крио-раствором.

— Пока, Иолай. Увидимся дома, — грустно сказал Джон.

И настолько грустно он это сказал, что я даже хотел открыть глаза, чтобы увидеть его напоследок, но обида не дала этого сделать. Обойдется.

Я не открыл глаза и тогда, когда Елена, поцеловав меня в щеку, прошептала: «Скоро увидимся».

На самом деле я уже и не злился на них, просто мне было страшно прощаться.

Семьсот лет спустя

Я проснулся внезапно и настолько резко, словно кто-то ударил мне по дых мешком с песком. Дыхание сперло, дышать было больно, а ноги и руки совершенно не хотели слушаться. Я открыл глаза. Свет алмазными переливами бил по сетчатке, заставляя глаза слезиться и бесконечно моргать. Прежде чем я начал различать силуэты и окружающую меня обстановку, ко мне пришли воспоминания. Я находился в анабиозе. И значит, я проснулся. Радостное чувство взбурлило в груди, и не слушающимся ртом я сипло вымолвил:

«Мы прилетели!»

Панорамное окно в анабиозном отсеке занимало половину всего пространства, и кто-то заботливо раздвинул, обычно наглухо закрытые роллеты. Когда-то здесь стоял гигантский телескоп, а отсек предназначался совсем для других целей. Ещё до того, как почти всю команду пришлось отправить в анабиоз.

И тут я увидел прямо над собой бесконечно светло-серое небо с махровыми белоснежными облаками. И это напомнило мне о чем-то давно забытом, но в тоже время родном и таком привычном небе над головой.

А затем слева я увидел солнце. Я даже сначала не понял, что это оно. Огромный шар в раза в два больше, чем родная звезда, блекло мерцая, пробивался сквозь серую толщу.

Я попытался встать, тело слушалось плохо, в голове гудело. Но голову мне удалось приподнять. Все крышки анабиозных камер были откинуты, и я увидел остальных членов команды и их слабые шевеления, тяжелые попытки оторвать тело от постели.

— Ура! Мы прилетели! — кто-то радостно закричал охриплым почти медвежьим голосом неподалеку.

Народ активней зашевелился, закряхтел, Эд Романов лежащий справа от меня даже умудрился приподняться на локтях.

— Привет, — прохрипел я и улыбнулся, увидев, что тот смотрит на меня.

Эд в ответ вяло помахал мне рукой и, не выдержав, завалился назад.

— Что-то не так, — прошелестел Эд. — Гравитация. Я едва шевелюсь.

— Может из-за анабиоза? — предположил я.

— А ты почему здесь? — нахмурился Эд. — Ты ведь остался, насколько я помню.

— Длинная история, — отмахнулся я. — Меня больше интересует, где Елена и Джон.

— Где-то должны быть, кто-то ведь должен был посадить «Ортус».

Мы так пролежали час, а может и два. Разминали конечности, переговаривались, кто-то шутил, но все равно в воздухе витало негласное напряжение. Что-то и вправду было не так. Елена и Джон так и не появились.

— Так, господа, — слева послышался голос капитана Брунофа. — Хватит валяться, мы не на курорт прилетели. Кто может встать, вставайте. Необходимо разведать обстановку, добраться до капитанского пульта управления, узнать данные о планете и найти доктора Маркову и Джона Тейта.

Кое-как мы принялись вставать. Это оказалось не просто. Тяжесть давила такая, словно я пока лежал, прибавил в весе как минимум центнер. А еще невыносимо разболелась голова.

Возле криокапсулы лежал кем-то оставленный шприц с желтоватой жидкостью, стимулятор класса А, принимают от перегрузок. Похоже, это Елена о нас позаботилась. Но где она сама? На душе стало тревожно и как-то гадко.

«То что надо» — решил я и, прислонив шприц к руке, впрыснул симулятор.

Я кивнул Эду на шприц, что лежал возле него. Он понял меня без слов и повторил те же манипуляции.

Команда расползалась по Ортусу, словно дряхлые улитки в самый знойный день. Мы с Эдом не сговариваясь придерживались друг друга и направлялись к капитанскому мостику.

Вдруг в конце коридора раздался душераздирающий женский визг. Я попытался бежать, но вряд ли это можно было назвать бегом. Я суетливо размахивал руками и шумно шаркал ногами со скоростью раненой черепахи. Эд тоже «бежал» краснея от усилий. Он так тяжело дышал, что я уже начал бояться, что он попросту задохнется.

— Что там? Что случилось? — крикнул я, боясь, что до конца коридора так и не доползу.

Но вместо ответа крик усилился, теперь кричали уже двое.

Когда мы добрались до места, там уже собралась толпа вокруг чего-то. Они возбужденно наперебой обсуждали каких-то монстров.

— Что это за твари? Где Елена и Джон! — орал Лиам Юнь не своим голосом.

— Это инопланетяне! — заявила Оливия Орхонст тоном эксперта уфолога. — Наверняка, они вторглись в корабль и съели Джона и Елену.

Глаза Лиама Юня никогда не были так широко открыты, как после заявления Оливии:

— И ты еще называешь себя психологом?! — возмутился он. — Ты ведь должна наоборот — подбадривать, помогать справиться со стрессом, но никак не нагнетать.

— А что тогда это, по-твоему?! — рассердилась она.

— Они мертвы, — послышался голос капитана Брунофа. — Пульса нет.

— А может у них вообще не бывает пульса, — осторожно предположила Оливия. — Но агрессивно они выглядят.

Тем временем я протиснулся сквозь толпу и увидел их.

Дыхание сперло, и я едва не подавился собственным криком. На полу лежали жуткие долговязые серые существа. Серая кожа, длинные тонкие конечности, форменная одежда с одной стороны чрезмерно короткая, с другой чрезмерно широкая, смотрелась на них словно на уродливых резиновых манекенах из фильма ужасов про инопланетян. Чересчур крупные лысые черепа на тонких шеях. Вытянутые лица с маленькими подбородками, на которых едва виднелся безгубый рот и плоский нос. У одного из уродцев глаза были открыты. Огромные голубые глаза навыкате с вертикальными зрачками таращились в пустоту замерзшим безжизненным взглядом.

В руках одного из монстров я заметил кинетический планшет, с таким планшетом работала Елена. Я аккуратно высвободил его из серых, длинных крючковатых пальцев.

— Что ты делаешь, Абрамсон? — окликнул меня Бруноф.

— Я похоже знаю кто это, — растерянно произнес я.

— Ну?! — вопросительно уставилась на меня толпа.

— Это и есть Елена и Джон. Смотрите, — я показал планшет, — они оставили нам письмо.

Я начал читать вслух:

" Для команды «Ортус».

Если вы нашли это письмо, значит, нашли и нас. Скорее всего, мы уже мертвы. Да, это действительно мы, пусть и выглядим несколько экзотично.

Это произошло из-за аварии. У нас отказала основная система гравитации, а малые запасные генераторы давали слишком слабую гравитацию, в пять раз слабее прежней.

Затем у нас стали кончаться лампы, и освещение становилось всё хуже. Спасались лишь светодиодами. И так вышло, что за семьсот лет наши организмы постепенно приспосабливаясь к внешним условиям, изменились до неузнаваемости. Здесь нет ничего необычного, просто сработала эволюция из-за регулярного перерождения.

Мы выяснили это позже, инвокамера работает не только как машина для бессмертия. Каким-то образом она постепенно меняла наши организмы, приспосабливая к окружающей среде. Спросите у Джона Абрамсона, он был очевидцем начального этапа изменений.

Мы выполнили свою основную миссию, привезли вас сюда. Но и еще мы знаем, что сами не выживем. Воздух, вполне подходящий для вас, для нас смертелен, а гравитация слишком сильна. Вы даже не представляете, скольких усилий нам стоит написать вам это письмо.

Через два часа сработает таймер, и вы проснетесь. Мы очень рады, что доставили вас на подходящую планету. Да, она не идеальна, и гравитация слишком сильна, но у вас еще остались шесть инвокамер, вы сможете приспособиться. Мы очень на это надеемся.

И еще: не стоит нас жалеть. Мы очень долго жили, намного дольше, чем может жить обычный человек. Больше тысячи лет провели мы в космосе, словно в тюрьме. Каждый день одно и то же, всё время эти стены, одна и та же работа. В общем, мы и не хотим уже жить. Если бы не вы и миссия, возложенная на нас, давно бы уже воспользовались своим правом на эвтаназию. Жить так долго не дар, а проклятье.

Теперь это ваш новый дом. Поздравляем!

Елена Маркова и Джон Тейт".

В помещении повисла гробовая тишина.

— Так ей и надо, — раздался торжествующий хохот позади. Стервозный голосок своей женушки я узнал бы из тысячи.

— Заткнись, Валерия, — шикнул я на неё.

— А что? Нечего было спать с чужими мужиками! Но всё, что не случается... — она снова захохотала. — А ведь если бы я не спалила ферму, быть бы нам такими уродцами как они! Так что, я вас всех спасла, можете не благодарить.

— Прекрати! — прикрикнул на неё Эд.

Она обиженно хмыкнула. И снова повисла скорбная тишина.

В иллюминаторе над нами огромный шар клонило к закату, серое марево сгущалось и темнело.

И еще двести лет спустя

Елена и Джон совершили воистину грандиозный подвиг. И этот подвиг, наверное, не сравнится не с одним из существующих. Это вам не убить монстра или вынести ребенка из горящего дома. Это другое. Изо дня в день на протяжении тысячи лет они спасали нас. Не уверен, что мы можем оценить весь тот масштаб жертвенности, которую им пришлось вынести ради миссии.

Новую планету мы назвали Тейтмарк, дабы почтить память о них. Против названия была лишь Валерия, но и то не долго.

Тейтмарк большая планета, в два раза больше Земли. Да и вообще Тейтмарк не слишком походил на Землю. Здесь суша занимала сорок процентов всей поверхности, а океаны то зеленели, то багровели от обилия цветущих водорослей. Вся растительность не превышала двух метров, да и крупных животных мы здесь не обнаружили. Все было маленькое, приземистое и совершенно безопасное.

Хотя, мы еще не успели изучить и десятой доли того что здесь имелось.

Теперь мы и выглядели немного иначе. Смуглее, жилистей. Из-за гравитации наш рост уменьшился вдвое, но все это было не важно. Главное, что мы жили.

Да, конечно, чтобы выжить мы использовали инвокамеры. Сейчас я понимал, что они не проклятье, а все же дар. А то, что я пытался их уничтожить — помешательство, бред. Ну и ко всему, после последнего перерождения я снова стал полноценным мужчиной, что не могло не радовать. И вообще, будущее виделось мне в ярких, оптимистичных красках.

Я сидел на плоском антрацитовом камне, на берегу бескрайнего светло-зеленого океана и пил настойку из сладких красных ягод, которую готовила Оливия Орхонст.

На берегу резвились дети. Настоящие дети, не перерожденные взрослые. Их было у нас пока не много, но это пока.

Вдруг краем глаза я заметил какое-то движение неподалеку. Я оглянулся — по позвоночнику пробежал холодок.

Как ни в чем не бывало, пружинящей бодрой походкой к океану шел брат Джона - Джерри Тейт. Он нес на плече самодельную удочку, насвистывал под нос веселую мелодию и вдруг остановился, повернулся ко мне, наши взгляды встретились и он подмигнул...

Мое сердце пропустило удар.

— Как? — прошептал я. Но Джерри уже растворился в воздухе.

--------------------КОНЕЦ------------------