Hallo Spaceboy

0. Oddity

Когда-то у этого места был индекс, номер сектора, гриф допуска и официальное наименование, которые никто уже не помнит. Военный склад Континуума — один из сотен перевалочных узлов, разбросанных по галактике, как позвонки хребта, на котором держалась машина войны. Сюда приходили транспорты с боеприпасами, запчастями, медикаментами, пайками, обмундированием — всем, чем питается армия, которой сейчас нет. Когда Континуум проиграл войну, целое государство прекратило существовать.

Станция, однако, не погибла. Сначала пришли мародёры и унесли всё, что имело ценность. Потом пришли те, кому нужна была крыша. Кто-то подлатал генераторы, кто-то запустил доки. Одни притащили первый груз, другие его купили — и всё завертелось. Потом эту станцию назвали Перекрёстком — просто и по существу. Она висела на стыке четырёх торговых путей, и это было единственное, что о ней нужно знать. Отсюда можно улететь в любую сторону, поесть сомнительной еды, приобрести несомненное оружие и связаться с посредниками, готовыми предоставить грязную работу.

Теперь серые коридоры были заляпаны граффити и заставлены ящиками. Бывшие грузовые отсеки стали барами, ночлежками, мастерскими и складами. Доки принимали всех — от лицензированных торговых бортов до ржавых лоханок контрабандистов. Никто не спрашивал документов, не сканировал груз. Единственным правилом было не стрелять в доках, но далеко не из гуманных побуждений. Просто если случайный выстрел заденет обшивку, держащуюся на честном слове и строительном скотче, плохо станет всем.

Рядом с барной стойкой, у стены, кто-то поставил старый игровой автомат — никто не помнил, откуда он взялся. Напротив, на стене, висела доска с бумажными объявлениями, приколотыми одно поверх другого. Заказы, просьбы, угрозы, розыск, долговые расписки. Некоторые висели так давно, что бумага пожелтела и текст стал нечитаемым. Здесь же, за угловым столиком — всегда за одним и тем же, — сидел человек в зелёном костюме. С аккуратными усами, что вечно крутились в пальцах, и вычурным перстнем на правой руке. Никто не подходил к нему близко — только смотрели с отвращением, проходя мимо.

Это был Жук.

Когда Спэйсбой увидел Жука впервые, того били по лицу. Жук лежал прямо на барной стойке и махал руками во все стороны, будто перевёрнутый на спину таракан. Он извинялся после каждого удара — именно так должен вести себя пойманный за руку вор. Может быть, он украл кольцо из ювелирного, чтобы пополнить свою коллекцию. Может быть, взял деньги, на которые не должен был даже смотреть. Может, увёл товар у одного торговца, чтобы показать другому. Он никогда не занимался чем-то действительно плохим, вроде убийств или иного насилия, но всё равно оставался с репутацией человека, которому хочется дать по морде. Мошенники, аферисты и просто лгуны — их никогда не любили на Перекрёстке, а Жук совмещал все три роли разом. Его постоянно ловили за руку, наказывали и отпускали, выслушивая обещания больше не попадаться на глаза, — а потом всё повторялось. Самый ненадёжный посредник в галактике. Никому не было известно, почему он до сих пор жив, и никто не понимал, зачем этот тип крутился на Перекрёстке.

Спэйсбой не мог сказать, почему тогда взял трубку с Жука — не помнил. Может быть, случайно задел панель управления рукой. Или, наверное, перепутал номер с кем-то другим — кем-то нормальным. Как бы оно ни было, череда последующих обстоятельств привела ковбоя к бару в самом центре Перекрёстка. Это место гарантировало курьерам хорошую работу и достойные деньги, но в тот день Спэйсбой не был уверен ни в том, ни в другом.

Жук уговаривал его принять курьерский заказ — доставить кейс покупателю в двух системах отсюда. Речь шла о бизнесмене, что сошёл с ума от вседозволенности. С богачами такое случается — когда они пробуют всё, что можно, их руки начинают тянуться к тому, что нельзя. Коллекционер — так называли покупателя — собирал редкие виды экзотических животных. Зоопарк Коллекционера насчитывал уже тысячи особей — от млекопитающих с Земли, до плазмоядных с Пегаса-Б. И покуда браконьеры делали свою работу, Коллекционер продолжал платить им деньги. Зоопарк рос.

Жук вдохновился возможностью легко подзаработать, отыскал подходящего зверька и попытался убедить Спэйсбоя в важности этого заказа. Последний, впрочем, пропустил половину рассказа мимо ушей, поглядывая на девушек за барной стойкой. Нельзя сказать, что он извращенец, но смотреть на дам всяко приятнее, чем держать контакт с наглой мордой самого известного жулика в галактике.

Когда Спэйсбой наклонился над столом, его серебристый шлем блеснул под тусклым светом барного светильника. Жук увидел в отражении визора собственное лицо — до смеху нелепое. Что за стеклом — загадка. Никто на Перекрёстке не знал, как Спэйсбой выглядел на самом деле, и многие решили, что он — урод, скрывавший свою наружность под образом межзвёздного ковбоя.

— Слушай сюда, Жучок, — сказал Спэйсбой, когда окончательно потерял интерес к разговору. — Почему ты прицепился ко мне? На Перекрёстке полно курьеров, кто согласится на твой заказ. Покажи им в два раза больше кредитов — и они, может, даже закроют глаза на твою репутацию. Или я единственный на целой станции, кого ты ещё не успел обмануть?

— Не говори так, Спэйсбой, — Жук нервно покручивал ус между пальцев. — Ты же знаешь, я уважаю тебя и твои навыки, а значит, никогда бы не обманул. Дело в том, что другие курьеры, ну…

— Ну?

— Они отказываются, понимаешь? Груз особенный, времени мало, а ещё эта разгерметизация…

Спэйсбой откинулся на спинку кресла. Казалось, он вопросительно поднял брови, но этого не было видно под глухим стеклом визора.

— Разгерметизация? Значит, внутри что-то живое, а ты умудрился повредить целостность контейнера?

— Мне его таким передали, честное слово! Когда я принял кейс, всё было нормально. Стоило вылететь с орбиты — эта штука начала шипеть, пиликать и светиться жёлтым! — Жук замахал руками. — Кажется, зверёк потихоньку выходит из крио-сна, и теперь мне нужно отыскать курьера, который успеет довезти контейнер в срок!

— Или курьера, на которого можно скинуть всю вину…

— У нас осталось пятьдесят часов, понимаешь? Около двух земных суток — самое то, чтобы оказаться у заказчика вовремя. И твой корабль, хочу заметить, единственный на станции, кто способен на такой бросок. Уж не знаю, откуда у тебя судно Континуума, но те ребята строили на качество. Я именно вынужден обратиться к тебе.

— О, как хитро ты придумал! — воскликнул Спэйсбой, разводя руками. — Будешь сидеть здесь, в тёплом баре, пока богатенький покупатель отчитывает меня за косяк! Знаешь, меня не погладят по головке, если я привезу повреждённый контейнер!

— Коллекционера не волнует кейс, его интересует животное! Если мы успеем вовремя, животина останется невредимой и каждый получит своё. А мы точно успеем, ведь Спэйсбой — самый быстрый курьер на Перекрёстке!

— Не думал, что обрету репутацию скорострела, — усмехнулся ковбой, поглядывая в сторону. — И о каком животном идёт речь? Ну, знаешь, я не собираюсь перевозить кейс с неизвестным содержимым. Уж точно не по твоей просьбе.

Жук замялся. Покрутил ус. Посмотрел по сторонам — привычка человека, который всю жизнь говорил то, что не следовало говорить, и всю жизнь за это получал.

— Я не знаю.

— Что значит «не знаю»?

— То и значит. Мне не сказали. Коллекционер не называет вид, пока не получит образец. Боится, что кто-нибудь перехватит, подменит, продаст на сторону. Знаю только, что оно маленькое. Земная особь. И стоит столько, что у меня руки тряслись, когда я принимал кейс.

— Руки у тебя трясутся по другим причинам, Жучок.

— Спэйсбой. Я серьёзно, — Жук наклонился вперёд, и на секунду из-под привычной суетливости проступило что-то искреннее. — Эта зверушка просыпается. Она выходит из крио-сна прямо сейчас, пока мы тут разговариваем. Я не ветеринар и не знаю, сколько у неё времени. Может, она задохнётся в этом кейсе, перегреется или просто умрёт от стресса. Я не хочу, чтобы она сдохла у меня на руках. Я же посредник, а не убийца!

Спэйсбой молчал. Жук, почувствовав, что попал куда-то в цель, заговорил быстрее.

— Послушай. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Все знают, что обо мне думают. Жук-жулик, Жук-аферист, не поворачивайся к нему спиной. Но я сейчас не пытаюсь тебя обмануть. Я пытаюсь избавиться от проблемы, которая мне не по зубам. Если ты не возьмёшься — никто не возьмётся, и эта штука умрёт в контейнере на складе Перекрёстка.

— А тебе не всё равно? — спросил Спэйсбой без всякой иронии.

Жук открыл рот. Закрыл. Снова покрутил ус.

— Мне не всё равно, что я потеряю деньги. Это да. Но, если честно… Когда я понял, что внутри что-то живое и оно просыпается в темноте… Мне стало не по себе, Спэйсбой…

Тишина. За стойкой кто-то разбил стакан. В дальнем конце бара заработал игровой автомат — заиграл весёлую мелодию, приняв чью-то монету.

— Сколько? — спросил Спэйсбой.

— Половина, — Жук почти расплылся в благодарной улыбке, но ненадолго.

— Ты пришёл ко мне, потому что больше не к кому. Ты сам это сказал. Кейс повреждён, зверь просыпается, и если я не полечу — он умрёт. Это не «половина». Это «сколько я скажу».

Жук облизнул губы. Перстень на его руке блеснул, когда он нервно побарабанил пальцами по столу.

— Шестьдесят процентов.

— Семьдесят.

— Ты меня убиваешь!

— Семьдесят, Жучок. И ты оплачиваешь мне ремонт, если корабль пострадает. У меня левая стойка шасси на последнем издыхании, и я не собираюсь чинить её за свой счёт, потому что кто-то не умеет упаковывать посылки.

Жук посмотрел на него. На шлем, на визор, за которым не видно глаз. Потом вздохнул — длинно и театрально, как вздыхает человек, который знает, что проиграл, но хочет, чтобы все видели, как ему тяжело.

— Семьдесят и ремонт. Договорились.

** *** **

Корабль стоял в доке номер семь — или в том, что когда-то было доком номер семь, пока кто-то не оторвал табличку и не продал её на базаре. Левый борт был покрыт вмятинами разного калибра — от мелких, до одной большой, в которую можно было уложить голову. По правому тянулась длинная борозда — осталась после тяжёлой стычки, что могла стоить ковбою жизни. Заплатки на корпусе различались по цвету и материалу: одни были приварены аккуратно, почти профессионально — работа Дали, проверенного механика; другие держались на грубых швах и честном слове — работа самого Спэйсбоя.

Но под грязью и вмятинами, впрочем, всё ещё можно увидеть острые, рассчитанные на скорость линии боевого корабля. Это была военная архитектура Континуума: узкий нос, скошенные назад крылья, непропорционально большие двигатели. Его строили не для красоты или комфорта, а чтобы он всегда прибывал первым.

У корабля не было имени — на борту когда-то был нанесён серийный индекс Континуума, но Спэйсбой закрасил его в первый год. Иногда он называл судно «стариком», иногда «приятелем». Чаще всего — никак. Просто корабль. Единственный, который у него был, и единственный, который ему нужен.

Внутри было тесно — один отсек на всё. Кабина плавно переходила в жилое пространство, которое переходило в грузовой закуток, который переходил в машинное отделение. Вот здесь он спит: койка у стены с одеялом, которое видело лучшие дни. Здесь он ест: откидной столик и кружка, которую он никогда не моет. Здесь он работает: пилотское кресло, панель управления и экраны, половина из которых барахлила слегка, а другая — сильно. На полу — пятна масла, которые он перестал оттирать ещё в прошлом году. На стене — инструменты, подвешенные на крючках. Несколько на своих местах, остальные лежали где придётся. Под койкой — ящик с запчастями и ещё один ящик, содержимое которого Спэйсбой предпочитал не обсуждать.

Спэйсбой поднялся по трапу и остановился в грузовом закутке. Посмотрел на кейс в своих руках. Стандартный транспортный контейнер для перевозки биологических образцов — военного образца, между прочим. Прочный корпус, герметичная крышка, встроенный крио-модуль, который поддерживал нужную температуру и держал содержимое в крио-сне на протяжении всего пути. Надёжная штука. Была когда-то. Теперь на корпусе тянулась трещина, нарушая герметичность. Крио-модуль мигал жёлтым, а должен был гореть синим. Рядом с индикатором проступал иней, которого там быть не должно — значит, температурный контур уже просел. Внутри что-то тихо шуршало. Сонно и вяло, как ворочается в постели тот, кого разбудили слишком рано.

Ковбой аккуратно опустил кейс на пол и присел рядом на корточки. Приложил ладонь к корпусу. Холодный. Это не прохлада станции, а пары хладагента, выходящего наружу с тихим шипением. Если тварь проснётся полностью, пока кейс закрыт, она начнёт задыхаться и паниковать. Открывать тоже опасно — ему ещё не известно, кто находится внутри. Вдруг это существо тут же накинется на Спэйсбоя? Или, что ещё хуже, умрёт после контакта с внешним миром? Ходят рассказы о морских обитателях, для которых температура человеческого тела — это уже смертельно. Не стоит рисковать.

Спэйсбой сел в кресло. Он не мог объяснить, почему согласился на этот заказ. Если подумать трезво — а Спэйсбой редко думал трезво, но иногда у него получалось — это была плохая сделка. Ненадёжный посредник, повреждённый груз, живое существо внутри, ограниченное время. Любой нормальный курьер отказался бы. Собственно, все нормальные курьеры и отказались. Может, дело в деньгах. Половина от заказа Коллекционера — это три, может быть, четыре месяца без работы. Можно залететь к Дали, починить наконец левую стойку шасси и пожить какое-то время в спокойствии, пока не надоест тишина. Это было бы неплохо. А может, дело в другом. В кейсе что-то шуршало, и это что-то было живым. Оно просыпалось в тесной коробке, не понимая, где находится. И Спэйсбой — хотя он ни за что не признался бы вслух, — знал, каково это.

** *** **

Космос за лобовым стеклом был пустым и чёрным, как и полагается. Звёзды не мерцали — это они в атмосфере мерцают, а здесь просто горят, ровно и безразлично, каждая на своём месте. Перекрёсток остался за кормой и быстро превратился в точку, а потом и та пропала. Впереди — ничего. Вокруг — ничего. Только гул двигателя, тихое потрескивание обшивки и далёкий, едва слышный писк навигационной панели, отсчитывающей расстояние до точки перехода.

Спэйсбой летел уже четвёртый час. Маршрут прямой — без промежуточных остановок, обходных путей, даже перерывов на обед. Две системы за пятьдесят часов, из которых осталось сорок шесть. Корабль шёл ровно. Двигатель работал чисто. Пока всё было настолько спокойно, что хотелось нервничать.

Он успокоился только тогда, когда катастрофа всё-таки случилась, будто бы всё встало на свои места. Если что-то может пойти не так — оно обязательно пойдёт не так.

Первый выстрел прошёл так близко, что корабль повело в сторону. Спэйсбой не успел подумать — тело сделало всё само. Руки легли на штурвал, ноги упёрлись в педали, корабль дёрнулся влево и вниз — и второй выстрел прошёл там, где секунду назад была кабина. На радаре появились три, нет, четыре метки. Шли со стороны кормы, прижимаясь к астероидному мусору. Ждали. Видимо, знали о маршруте заранее.

Третий выстрел ударил в правый борт. Корабль тряхнуло. Что-то загудело в машинном отделении, панель справа покрылась жёлтыми индикаторами. Не красными — пока не красными. Спэйсбой бросил корабль в сторону, уходя от очередного залпа, и наконец посмотрел на экран. Четыре лёгких судна. Быстрые, манёвренные и вооружённые. Не пираты — у пиратов корабли собраны из мусора и летают на злости. Наёмники. Кто-то заплатил хорошие деньги, чтобы эти четверо оказались здесь, на этом маршруте и в это время.

— Ну конечно, — Спэйсбой вздохнул. — Конечно.

Четвёртый выстрел. Корабль нырнул вниз — и лазер ушёл в пустоту. Двое атаковали с кормы, один заходил слева, другой уходил правее, отрезая пути отхода. Стандартная тактика — коробочка. Зажимают, давят, не дают развернуться. Спэйсбой сотни раз выходил из окружения, но тогда у него было вооружение боевого корабля, а не грузового курьера с одной турелью, которая заедала в холодную погоду. В космосе, к слову, всегда холодно.

Кейс в грузовом отсеке грохнул о стену — его швырнуло при манёвре. Изнутри раздался испуганный вой. Зверёк проснулся.

Он бросил взгляд на сканер. Астероидный мусор, из которого наёмники устроили засаду, был рядом. Обломки пород, куски старых конструкций, ледяные глыбы. Медленно вращались в пустоте, как забытые кости древнего мира. Для нормального пилота — смертельная зона. Для того, кого учили летать в условиях, которые нормальным пилотам и не снились, шанс.

Спэйсбой направил корабль прямо в скопление, и два наёмника пошли следом. Ещё двое — те, что поумнее, — остались снаружи и ждали. Обломки неслись мимо — слева, справа, сверху. Корабль шёл между ними, как нитка через игольные ушки, одно за другим. Он не думал — думать было слишком медленно. Он просто летел, и руки знали, куда поворачивать за мгновение до того, как глаза видели препятствие.

Первый наёмник не справился. Зацепил ледяную глыбу, корабль развернуло, он врезался в обломок породы и замолчал. В космосе не бывает звуков, поэтому взрыв остался глухим — модули корабля разлетелись в разные стороны.

Второй был лучше. Он держался, повторял манёвры, не отставал. Но Спэйсбой уже увидел то, что ему было нужно, — два массивных обломка, вращающихся навстречу друг другу. Между ними оставалась щель, которая стремительно сужалась. Ковбой рассчитал — нет, почувствовал — и проскочил. Обломки сомкнулись за его кормой. Наёмник дёрнул в сторону, ушёл от столкновения, потерял курс. Не погиб, но отстал — этого было достаточно.

Два из четырёх. Остались те умники, что догадались подождать снаружи.

Спэйсбой вынырнул из скопления. Корабль был в плохом состоянии: левый двигатель тянул слабее правого, два экрана из трёх не работали. Оранжевые индикаторы на панели перешли в красные — один за другим, как огоньки гирлянды, только праздника не предвиделось. Корпус держался, но следующего попадания мог не пережить.

Третий наёмник вышел из тени и лёг на параллельный курс. Не стрелял, а просто шёл рядом, ожидая четвёртого, который двигался где-то позади.

На сканере, между помехами и битыми пикселями, проступала планета. Ближайшая, единственная в радиусе доступа. Данных почти не было — какой-то скалистый мир без имени, станций и населения. Атмосфера пригодна для дыхания, остальное неизвестно. Выбора, впрочем, тоже не было. Спэйсбой выкрутил тягу на максимум — на всё, что осталось. Правый двигатель взвыл, левый захрипел и закашлялся. Корабль рванул к планете, и третий наёмник, помедлив секунду, бросился следом.

На подлёте он увидел облака. Тёмные, плотные и низкие — планета была затянута ими, как одеялом. Сквозь разрывы мелькала поверхность: скалы, камень, ничего живого. И дождь. Даже отсюда, с орбиты, было видно, что там идёт дождь. Везде.

Корабль вошёл в атмосферу. Обшивка загудела, температура подскочила, экран — последний рабочий — затянуло помехами. Спэйсбой вёл вслепую: по приборам, которым не совсем доверял, и по чутью, которому доверял полностью. Корабль трясло. Кейс в грузовом отсеке бился о стены, а внутри что-то пищало — громко и отчаянно, совсем не сонно.

Он пробил облака. Внизу — мокрый камень, тёмные скалы и серая вода, бегущая по расщелинам. Дождь хлестал по лобовому стеклу так, что видимость упала до нуля.

Спэйсбой посадил корабль. Вернее — уронил его на каменную площадку между двумя скальными выступами. Шасси ударило о мокрый камень, корабль проехал, высекая искры, и остановился. Левая стойка, которую он чинил четырежды, наконец сдалась — хрустнула и сложилась. Корабль осел на левый бок и замер.

** *** **

Спэйсбой тяжело выдохнул, откинувшись в кресле. Просто замер, остановившись взглядом на лобовом стекле, по которому всё ещё барабанил дождь. Тишина. Со стороны могло показаться, что ковбой прилёг отдохнуть, но на самом деле он взял перерыв на подумать. Наёмники скоро спустятся на планету, чтобы завершить начатое. Две полосы — следы посадочных модулей — тянулись в одном-двух километрах отсюда, аккуратно снижаясь к поверхности. Время ещё есть, но без боя не обойдётся. Прятаться на скалистой местности негде, а корабль не поднимется, пока Спэйсбой не проведёт ремонт.

И скулёж. На фоне всего этого постоянно скулил тот, кто стал одновременно виновником и жертвой сложившихся обстоятельств. Кейс лежал у дальней стены, заваленный упавшими с крючков инструментами. Индикатор на панели мигал уже не красным, а бордовым, будто умолял вызволить того, кто находится внутри.

Спэйсбой тяжело поднялся с кресла — всё-таки экстремальное вождение плохо сказывается на спине — и прошёл к контейнеру. Сел напротив и убрал хлам с крышки, положил руку на панель управления. Внутри ждал зверь — злой, напуганный, готовый броситься на первого встречного. Открыть — значит нарваться на проблему, но оставить — значит обречь животное на смерть. И дело не в деньгах, — о них Спэйсбой в экстренных ситуациях вообще не думал, — а в жизни. Убийство, совершённое вследствие бездействия, всё ещё остаётся убийством.

— Сейчас я с тобой познакомлюсь, приятель, а ты пообещай не набрасываться на меня, оки-доки?

Замок хрустнул так, будто внутри что-то сломалось, но всё-таки открылся. Спэйсбой осторожно приподнял крышку и заглянул внутрь, готовый ко всему.

Экзотический зверь. Это мог быть песчаный волк — дерзкий и опасный койот. Если такой вцепится в шею, смерть может наступить практически мгновенно. Спэйсбой как раз подставился под выпад. Или, что ещё хуже, белоголовый орлан — чёрная дыра из мира птиц, готовая сожрать всё, что попадётся под острый клюв. Обольстительные ковбои не исключение. Впрочем, если бы Спэйсбой не уснул во время той передачи о земных животных, он бы мог вспомнить ещё пару-тройку созданий, способных его прикончить. И подготовиться ко встрече с ними. «Каким бы ни был этот парень, он точно не заслужил этой смерти, — всё-таки подумал Спэйсбой. — Ткну пальцем в сторону наёмников, чтобы он знал, на кого бросаться. Или скину его на лицо Жуку, чтобы все усы оборвал. О, так будет лучше всего…»

— Спокойнее, только не переживай, — говорил он скорее для себя.

Нечто чёрное, рыжее и белое одновременно свернулось в углу кейса. Длинные мягкие уши, как две варежки. Маленький хвост с чёрным кончиком, поджатый под себя. Жалобный взгляд снизу вверх. Собака. Обычная собака породы бигль.

Рука, державшая крышку, застыла на месте. Он смотрел на пса, а пёс смотрел на него — снизу, из угла тесного ящика, дрожа то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.

Он ожидал зверя. Хищника, тварь с клыками, что-то экзотическое и опасное — что-то, ради чего имело смысл нанимать наёмников и платить бешеные деньги. А в кейсе сидел щенок. Просто щенок с длинными ушами и мокрым носом, который вжался в стенку и не понимал, что происходит и почему так страшно.

Спэйсбой поднял крышку до конца — медленно, чтобы не напугать, а потом присел ниже. Снял перчатку и протянул руку — не схватить, а просто показать. Пёс дёрнулся, прижался к стенке сильнее. Потом потянул носом воздух. Потом ещё раз. И ещё. Маленькое существо в тёмном ящике, созданное не для того, чтобы здесь находиться. Кто-то упаковал его и отправил — как груз, как номер в каталоге. И теперь оно сидит в углу и дрожит, потому что никто не спросил, хочет ли оно этого.

Пёс лизнул его пальцы. Один раз, быстро, почти случайно. И отпрянул, будто сам испугался собственной смелости.

— Вот ты какой, приятель, — сказал Спэйсбой тихо. Потом встал и засуетился по кораблю, разбираясь в хаосе упавших отовсюду вещей. — Совсем кроткий, а я боялся! Где-то тут у меня было что-то вроде миски, налью тебе воды. И плед. Возьму свой плед, чтобы укрыть. Надеюсь, ты ешь синтетическое мясо, потому что на другое мне не хватило денег…

** *** **

Старгёрл сидела перед туалетным столиком в тесной каюте наёмничьего корабля, методично закручивая последний локон. Завитки победы — так называлась эта причёска из мира ретро — требовала терпения, шпилек и полного отсутствия спешки. Основной акцент сделан на верхней части головы: спереди сформированы два симметричных объёмных ролла, поднятых вверх и закрученных внутрь. Пальцы работали уверенно, привычно, даже механически — она могла бы делать это с закрытыми глазами. Локон лёг на место. Она наклонила голову вправо, потом влево. Проверила симметрию. Поправила одну прядь, которая чуть выбивалась слева.

За бортом лил дождь. Капли стучали по обшивке ровным, монотонным гулом — как будто кто-то сыпал крупу на жестяную крышу. Снаружи была чужая планета: мокрый камень, тёмное небо, холод. Внутри она, зеркало и пудра для волос.

Старгёрл открыла небольшой футляр, лежавший рядом. Внутри, в углублении из мягкой ткани, покоился стеклянный шлем — прозрачный и сферический, с тонким ободком герметизации по нижнему краю. Элегантная вещь, сделанная на заказ или снятая с кого-то, кто имел вкус. Шлем закрывал голову целиком, защищая от внешней среды, но при этом оставлял лицо видимым. Весь смысл причёски терялся бы, закрой она её грубым армейским ведром.

Она аккуратно надела шлем поверх укладки. Щелчок герметизации. Лёгкое шипение — давление выровнялось. В стекле отразилось её лицо — спокойное, собранное, ни одной лишней эмоции.

Старгёрл накинула плащ, проверила бластер на бедре — маленький, компактный, с тонкой антенной, похожий на дамский пистолет из старого кино — и вышла через шлюз.

Дождь обрушился на стекло шлема сплошной стеной. Видимость — метров десять, не больше. Скалы вокруг выглядели как тёмные зубы, торчащие из мокрой земли. Вода бежала по камням ручьями, собираясь в лужи, которые тут же переливались через край. Неприятная планета. Безымянная, бесполезная, не отмеченная ни на одной карте, которая имеет значение.

Молот стоял у трапа.

Вернее он ждал. Дождь стекал по тяжёлой броне, по шрамам на лице, по рукояти молота, торчавшей из-за спины. Он даже не щурился — стоял с открытыми глазами, подставив лицо воде, будто это был обычный вторник. Промокший, злой и большой. Очень большой. Рядом со Старгёрл — втрое шире и на две головы выше.

Он посмотрел на неё. На стеклянный шлем. На причёску под ним. На плащ.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Ты о чём?

— Я стоял тут двадцать минут. Под дождём. На помойной планете. Ждал, пока ты накрутишь свои кудряшки?

Старгёрл прошла мимо него, не замедлив шага.

— Пятнадцать. И это не кудряшки.

— Мне без разницы, как это называется! — Молот двинулся за ней, его тяжёлые шаги разбрызгивали воду во все стороны. — У нас цель. Курьер сел где-то в километре. Может, разбился и чинится, а мы тут ждём, пока принцесса наведёт красоту!

Старгёрл остановилась и повернулась к нему. Сквозь стекло шлема, залитое дождём, её глаза выглядели спокойными, даже полными скуки.

— Ты вышел на незнакомую планету. Без шлема, респиратора, анализа атмосферы. Ты дышишь воздухом, состав которого не проверял, пьёшь воду, которая течёт тебе в рот, и стоишь в луже, которая может разъедать твои ботинки прямо сейчас.

Молот моргнул. Посмотрел вниз, на свои ботинки. Потом снова на неё.

— Мои ботинки в норме.

Она поджала губы, отвернулась и пошла дальше. Молот постоял ещё секунду, будто задумавшись о чём-то, и пошёл за ней. Скалы обступали их с двух сторон, образуя коридор — не узкий, но и не широкий. Под ногами хлюпала вода, стекавшая откуда-то сверху мутными ручьями.

— Его корабль сел вон там, — Молот кивнул куда-то в серую муть. — Я видел след при посадке. Прямо за той грядой.

— Я тоже видела.

— Тогда чего мы плетёмся? Корабль подбит, он никуда не денется. Придём, вытащим кейс, сломаем ему обе руки — чтобы не дёргался — и улетим.

Старгёрл не ответила. Она смотрела под ноги, потом по сторонам, потом вперёд. Тропа между скалами была удобной. Слишком удобной. Ровный подъём, широкий проход, устойчивый камень под ногами — среди всего этого скользкого хаоса именно здесь можно было идти, не рискуя свернуть шею. Как будто кто-то проложил дорогу. Или как будто кто-то хотел, чтобы они пошли именно сюда.

Она знала этого курьера.

Спэйсбой. Дурацкое имя. Дурацкая шляпа. Дурацкое красное пончо, в котором его видно за километр. И при этом — навыки, которых у курьера быть не должно. Она заметила это ещё при первой встрече и с тех пор держала в голове. Он двигался не так, стрелял не так, думал не так. За этим стояла серьёзная военная подготовка. Он мог прикидываться кем угодно, но в момент опасности из-под пончо и дурацкой шляпы вылезало что-то другое. Она знала об этом лучше прочих.

— Стой, — сказала Старгёрл, подняв руку.

Молот остановился, но не сразу — прошёл ещё два шага по инерции, как поезд, который не может затормозить мгновенно.

— Что?

— Тебе не кажется, что здесь слишком легко идти?

Молот осмотрелся. Скалы, дождь, камни. Пожал плечами, что было непросто в такой броне.

— И что?

— Вся эта местность — скользкая порода, расщелины, обрывы. Мы прошли четыреста метров и ни разу не споткнулись. Тебе это ни о чём не говорит?

— Мне это говорит о том, что нам повезло с дорогой. Пойдём, я мокну.

— Ты не можешь быть мокрее, чем уже есть, — она ответила с нажимом.

— Могу. Долго ещё стоять будем?

Старгёрл посмотрела вперёд. Тропа плавно поднималась к гряде, за которой должен был стоять корабль. Открытый подъём, хорошая видимость — для того, кто наверху. Плохая — для того, кто внизу. Этот курьер ждал их. Не прятался, не чинил корабль, не пытался улететь. Ждал и проложил дорожку.

— Нужно разделиться.

— Зачем? — Молот посмотрел на неё так, будто она сказала что-то на чужом языке.

— Он уже знает, что нас двое, а значит готов встретиться с парой противников. Если мы разделимся — кто-то из нас зайдёт с другой стороны. Он не может контролировать два направления одновременно.

— Или, — Молот поднял палец в перчатке, толстый, как сосиска, — мы идём вместе. Я принимаю его огонь на себя, потому что мне наплевать на его бластер, а ты стреляешь ему в башку. Просто. Быстро. Мокну меньше.

— А если у него не бластер? Если он подготовил что-то серьёзнее?

— У курьера? — Молот усмехнулся. — Что у него может быть? Рогатка?

Старгёрл почувствовала, как терпение, и без того тонкое, натянулось до невозможности.

— Разделимся. Ты идёшь по тропе. Я обхожу справа, через скалы.

— Через скалы? В этих-то каблучках? — он почти рассмеялся.

— Мои каблуки — не твоя забота.

— Я просто говорю — зачем лезть по камням, когда есть нормальная дорога?

— Именно потому что есть нормальная дорога.

Молот замолчал. Не от понимания — от усталости спорить. Ему хотелось закончить дело, получить свою долю и убраться с этой мокрой помойки. Если эта женщина хочет лазить по скалам в аккуратных ботиночках — пусть лазит. Ему же проще. Не нужно подстраиваться, не нужно ждать, не нужно слушать.

— Ладно, — он сердито вздохнул. — Я по тропе, а ты как хочешь. Встретимся у его корабля.

— Встретимся.

Молот перехватил молот поудобнее и зашагал вперёд. Старгёрл стояла и смотрела ему вслед. Дождь стекал по стеклу шлема ровными дорожками. Она подождала, пока чужой силуэт растворился в серой пелене. Потом шагнула вправо и исчезла между скалами.

** *** **

Пёс не хотел оставаться в корабле. Спэйсбой уложил его на койку, завернул в плед, поставил рядом миску с водой и попросил — именно попросил, потому что приказывать собаке, которую знаешь двадцать минут, бессмысленно — сидеть тихо и никуда не лезть. Бигль посмотрел на него жалобными глазами и попытался спрыгнуть. Спэйсбой вернул его обратно. Пёс попытался ещё раз. Спэйсбой вернул снова. На третий раз он закрыл дверь грузового отсека и услышал из-за неё тихий, обиженный скулёж.

— Если я не вернусь — еда в верхнем ящике. Нижний никогда не открывай. Я серьёзно!

** *** **

Снаружи лил дождь. Спэйсбой стоял на выступе скалы — над тропой, которую сам и выбрал. Бластер в правой руке — старая модель с барабанным механизмом, что-то между лазерным и огнестрельным оружием. Некрасивое, но надёжное оружие.

Капли стучали по шлему, заливая визор. Ковбойская шляпа почти сразу стала тяжёлой и мокрой, будто вот-вот развалится. В ботинки уже набежало. И только красное пончо развевалось на ветру, не пропуская влаги — единственный элемент одежды, на котором он не сэкономил.

Тяжёлые шаги приближались со стороны серой завесы. Ритмичные, уверенные и громкие. Из дождя вынырнул силуэт, а Спэйсбой тут же прикинул его масштаб. Большой. Очень большой. Тяжёлая броня, покрытая царапинами и подпалинами, а за спиной — молот. Настоящий. Массивная рукоять, тяжёлая голова, реактивный привод на обухе — грубый механизм, который позволял бить ещё сильнее. Лицо — открытое, мокрое, изрезанное шрамами. Каждый след — бой, из которого этот человек вышел живым. Их было много.

«Один — Спэйсбой отметил это сразу. — Их было двое на посадке, но я вижу только одного сейчас. Отвлекает, пока второй заходит за спину? Ну и дрянь…»

Спэйсбой поднял бластер, прицелился и выстрелил. Заряд ударил в нагрудник, поднимая искры, но Молот даже не дёрнулся — броня никак не пострадала, хотя приняла разряд максимальной мощности. Он поднял голову, щурясь, и нашёл Спэйсбоя на скале.

— Это всё? — крикнул он сквозь шум дождя.

— Это только предупредительный, — ковбой сказал это так тихо, что никто бы не услышал. Нужно было просто оправдаться за промах, хотя бы для себя самого.

Спэйсбой выстрелил снова — точно в стык нагрудника и наплечника. Молот качнулся, лицо на мгновение исказила боль, но он устоял. И тогда его взгляд изменился — стал холоднее, жёстче, собраннее. Словно внутри что-то щёлкнуло, включая боевой режим. Он сместился на шаг и развернулся корпусом, подставляя под огонь самую толстую пластину. Молот знал своё снаряжение до последнего зазора: где можно принять удар, а где нужно закрыться; когда плечо прикрывает голову, а когда лучше уйти в сторону. Третий выстрел. Четвёртый. Искры по броне, вспышки в дожде. Молот дёргался, рычал, но не падал и даже не останавливался. Сокращал дистанцию — метр за метром, шаг за шагом. Пятнадцать метров. Двенадцать. Десять. Это было не тупое упрямство, а большой опыт. В этого человека стреляли много раз, но он всё ещё стоит на ногах, а те стрелки — уже нет.

Спэйсбой прицелился аккуратнее. Визор мок от дождя и постоянно мутнел, но он увидел шею. Единственное место, где пластины расходились достаточно, чтобы заряд прошёл наверняка. Один точный выстрел — и дело сделано. В это время Молот взялся за молот, жутко улыбнувшись. Спэйсбой ожидал, что тот полезет наверх. Ожидал, что замахнётся, начнёт крушить скалу под ним. Ожидал чего угодно — кроме того, что произошло.

Молот размахнулся и бросил оружие. Тяжёлый, массивный молот с реактивным приводом взмыл вверх, сквозь дождь, медленно вращаясь в полёте. Двадцать килограммов стали и ярости устремились прямо к Спэйсбою. Он не успел выстрелить — тело само метнулось в сторону, подчиняясь инстинкту. Молот ударил в скалу там, где он стоял мгновение назад. Камень разошёлся, словно стекло, осыпаясь острыми осколками. Удар прокатился по породе, глубоко внутри что-то треснуло, и выступ под ногами дрогнул, прежде чем начать рушиться. Скала осыпалась, ноги потеряли опору. Спэйсбой полетел вниз вместе с обломками — три или четыре метра, — ударился о мокрый камень боком. Бластер вылетел из руки, заскрежетал по камню и исчез где-то в темноте, между обломков, в потоке дождевой воды. Спэйсбой дёрнулся за ним, но уже было поздно.

Молот наклонился и подобрал свой молот из обломков скалы. Рукоять была мокрой, реактивный привод потрескивал после удара, но оружие было целым. Он перехватил его обеими руками и посмотрел на Спэйсбоя взглядом победителя.

— Быстрый, — сказал Молот. — Но маленький.

— Зато красивый, — буркнул Спэйсбой из-под шлема, прежде чем наброситься на противника.

Молот был прав — Спэйсбой считается самым быстрым стрелком на Перекрёстке, даже если является курьером. Если он может атаковать первым, чтобы застать противника врасплох, он это сделает.

Первый удар пришёлся в шею — в узкий зазор между нагрудником и ухом. Костяшки врезались в мокрую кожу, и Молот дёрнулся от боли. Второй — в сочленение под плечом, где пластины расходились при движении: короткий, точный, без замаха. Молот зарычал, вскинул оружие и ответил. Тяжёлый молот рассёк воздух с низким гудением, от которого сводило зубы. Спэйсбой отскочил — удар ушёл в камень, и тот взорвался осколками. Ещё замах. Ковбой сместился вправо — земля под ударом треснула и разошлась. Ещё. И ещё. Удар за ударом, воронка за воронкой. Спэйсбой уворачивался, отступал, уходил в сторону — и всё же пропустил удар. Не прямой, а скользящий. Рукоять молота задела плечо. Его развернуло, нога поехала по мокрому камню, и он опустился на колено, едва удержавшись от падения. Боль прокатилась от плеча к пальцам — тяжёлая, глухая, оглушающая. Левая рука безвольно повисла. Не правая. Повезло, если это вообще можно назвать везением.

Молот шагнул ближе. Высоко замахнулся, но вместо удара неожиданно боднул головой. Лбом по визору. Перед глазами вспыхнуло что-то белое, стекло вдруг треснуло. Когда Спэйсбоя отбросило назад, он ударился спиной о камень, а воздух вышибло из лёгких. Мир на секунду пропал и вернулся — мутный, качающийся. Стало как-то не по себе.

— Ничего личного, курьер, — сказал Молот, поднимая оружие. — Но за тех двоих в космосе я тебе и вторую руку сломаю.

Спэйсбой лежал на мокрых камнях. Рёбра жгло. Левая рука не слушалась. Во рту стоял металлический вкус крови. Дождь бил по треснувшему визору, растекался тонкими струйками. Он поднялся не сразу — сначала на четвереньки, потом, с усилием, на ноги. Его качнуло, мир на мгновение поплыл, но он удержался. Нужно было отступать. Не от страха — по расчёту. К обрыву, который он заметил ещё тогда, когда выбирал позицию. Камень под ногами становился всё более покатым, всё более скользким. Край был близко, а вместе с ним — слабая, упрямая надежда на победу. Он не оглядывался.

Молот медленно шёл за ним. Чувствовал победу — это читалось по лицу и походке. Руки игрались с молотом, перекидывая рукоятку из стороны в сторону, а губы растянулись в жуткой ухмылке. Он тоже видел обрыв — и знал, что для Спэйсбоя это тупик.

Молот широко замахнулся, вкладываясь в последний удар. Привод загудел, турбины на обухе вспыхнули огнём — удар обещал быть стремительным, почти реактивным. Именно тогда Спэйсбой рванулся вперёд. Не назад — прямо на Молота, пытаясь проскользнуть под атакой. Металл пронёсся за спиной, свистнув у самого уха. Инерция потянула Молота следом за оружием; он переступил на мокром камне — скользком, покатом, у самого края.

Оказавшись у него за спиной, Спэйсбой ударил ногой в поясницу, намереваясь толкнуть противника вперёд, к обрыву. От усилия, слишком резкого для израненного тела, по нему тут же прокатилась волна боли. Молот потерял равновесие — массивная броня, тяжёлое оружие и мокрый камень разом обернулись против него. Но даже это не заставило его сдаться. Рука метнулась назад, пальцы в перчатке вцепились в ковбойское пончо. Спэйсбоя дёрнуло к краю, лишь чудом он успел ухватиться за острый выступ и удержался.

Теперь один стоял на самом краю, а другой уже висел над пропастью, держась из последних сил.

Ковбоя накрыл холодный, резкий страх — он хотел толкнуть наёмник с обрыва, хотя сам не был готов к подобной смерти. Но Молот оставался собой до конца. Он не просил пощады, не тянулся за помощью — только смотрел на противника и злился.

— За тобой придут другие. Хуже меня, — говорит он сквозь зубы, и это стало последним, что он успел сделать.

Пончо жалобно трещит, потом рвётся под пальцами у Молота. Наёмник падает вниз и издаёт короткий рык, оборванный расстоянием. Звучит один удар, потом второй и третий. Каждый тише предыдущего. Тело пересчитало скалы на пути вниз.

Спэйсбой стоял на краю. Мокрый, побитый, с висящей рукой и разбитым визором. Дождь стучал по шлему, пока он смотрел в пропасть.

— Кто-то хуже тебя? Сомневаюсь…

** *** **

Ковбой переводил дыхание, подумав, что может расслабиться. Хотя бы на пару минут, пока острая боль не станет тупой. В этот момент холодный ствол упёрся ему в спину — точно между лопаток. Не больно, но ощутимо. Знакомое ощущение. Знакомый бластер.

— Не двигайся, — сказал голос за спиной. Спокойный и ровный, чуть приглушённый стеклянным шлемом.

Спэйсбой не обернулся. Он стоял на краю обрыва, с повисшей левой рукой и треснувшим визором. Потом закрыл глаза, улыбнувшись под шлемом.

— Привет, Старгёрл.

— Привет, Спэйсбой.

Ковбой хотел было развернуться, но вдруг услышал щелчок — бластер сняли с предохранителя перед выстрелом. Намёк понят.

— Давно стоишь? — спросил он, теперь не двигаясь. — Надеюсь, ты видела этот бой.

— Видела достаточно.

Спэйсбой усмехнулся. Или попытался, пока рёбра не напомнили, что усмешки сейчас стоят дорого.

— И не помогла. Я тронут.

— Ты справился сам. К тому же мне не хотелось делить награду с этим животным.

— Это ты про мужика или про зверя в кейсе?

— Его звали Молот. Хотя, — она чуть надавила стволом, — с тобой я тоже делиться не планирую.

Спэйсбой медленно поднял правую руку — единственную рабочую — ладонью вперёд. Жест капитуляции. Или имитация капитуляции — со Спэйсбоем никогда нельзя было сказать наверняка.

— Значит, это была твоя идея разделиться. Отправила его первым, чтобы мы разобрались друг с другом, — он даже не сомневался в сказанном.

— Он так спешил встретится с тобой, что я не стала отговаривать.

— Можно я посмотрю на тебя? Хотя бы краем глаза, — он почти умолял, даже если делал это с иронией. — Неловко разговаривать со старой знакомой, стоя к ней спиной. Я воспитанный человек.

— Ты курьер без бластера, с одной рабочей рукой и разбитым шлемом. Повернись. Медленно.

Он повернулся, а она отошла на три шага назад. Чёрный приталенный костюм, мокрый от дождя. Стеклянный шлем блестел от капель — сквозь стекло он видел её лицо. Спокойное, собранное, ни одной лишней эмоции. Тёмно-синие глаза смотрели прямо на него — не мимо, не сквозь, а именно на него. Причёска безупречна под шлемом, ни одна прядь не выбилась. Как будто она не на мокрой скале посреди безымянной планеты, а на светском приёме. Бластер смотрел ему в грудь. Маленький, компактный, с тонкой антенной. Дамский пистолет из старого кино, только космический. И совершенно смертоносный.

— Хорошо выглядишь, — сказал Спэйсбой.

— Я знаю. Где кейс?

— Какой кейс?

Она чуть наклонила голову. Не улыбнулась, но что-то промелькнуло в глазах — то ли раздражение, то ли веселье. С ней всегда было сложно отличить одно от другого.

— Спэйсбой, я всё ещё угрожаю тебе бластером. Давай не будем играть в «какой кейс».

— Он на корабле. Но имей в виду — последний, кто пытался его забрать, сейчас лежит на дне ущелья. А он был куда крупнее тебя.

— Мне нравится, что ты всё ещё пытаешься. Правда. Но на Рэдстоуне ты тоже пытался — и чем это кончилось? Я всё-таки выстрелила, а тебе просто повезло выжить.

Старгёрл хорошо знала, кто стоит перед ней — подготовленный солдат в шкуре межзвёздного курьера. Давно наученная его уловками, она не даст и шанса обмануть себя. Спэйсбой стоял перед ней уставший, побитый и потерявший бластер, а значит дела были плохи. Очень плохи.

— Ладно, ладно. Я сдаюсь. Но для протокола — на Рэдстоуне я не выжил по везению. Я выжил по таланту. Это разные вещи.

— Иди уже, позёр, — она утомлённо вздохнула.

Он пошёл вперёд, к кораблю. Она — в трёх шагах позади. Камни скользили под ногами, вода бежала по расщелинам. Спэйсбой хромал — левая нога тоже, оказывается, пострадала, только адреналин не давал почувствовать это раньше. Теперь организм успокаивался, и тело предъявляло счёт.

— Я думаю, вас нанял Коллекционер. Дай угадаю: он не захотел платить за зверушку и решил её выкрасть?

— Точно. Земли ведь больше нет, — Спэйсбой слышал её голос даже сквозь сильный дождь. — Любой зверёк оттуда будет стоить миллионы, если не миллиарды. Гораздо дешевле заплатить наёмникам за дело, чем посреднику за товар.

— А вы, наверное, даже не ожидали, что это будет великолепный Спэйсбой, — он не удержался и посмотрел на неё из-за плеча. Та закатила глаза.

— Не зазнавайся. Тебе просто немного повезло, но теперь ты у меня на мушке.

— Опять ты про везение, оно здесь даже не причём! Я избавился от троих. От троих самолично, а это уже статистика! — он вскрикнул, не взирая боль, будто слова задели за живое.

— Спэйсбой, мушка. Если не хочешь, чтобы я выстрелила, помолчи немного.

Он не стал спорить. Развернувшись, только шептал что-то себе под шлем, явно обиженный. Ровно как школьник, который хотел произвести впечатление на одноклассницу, а та даже не посмотрела в его сторону.

Корабль показался из-за скальной гряды — тёмный, осевший на левый бок, с погнутой стойкой шасси. Под дождём он выглядел ещё хуже, чем был. Трап опущен, внутри горел тусклый свет.

Спэйсбой остановился у входа и повернулся к наёмнице.

— Кейс внутри. Но ты должна знать кое-что, — начал он неожиданно серьёзно. — Он открыт. Я открыл его.

— Зачем? — Она нахмурилась. Едва заметно, на секунду.

— Когда вы начали палить по мне со всех сторон, крио-модуль сдох. Зверь просыпался. Если бы я не открыл — он бы задохнулся.

— Тц… Я же говорила, что пальба ничем хорошим не закончится. Говорила, а они не хотели слушать, потому что «кто взял на задание бабу?» — она сильнее сжала бластер, разозлившись. — И что там внутри?

— Ничего такого, что можно назвать опасным хищником. Посмотри сама, ты удивишься, — он кивнул в сторону входа. На замок, комбинацию от которого она давно знала.

Старгёрл поднялась по трапу первой, держа бластер перед собой. Проверяла углы, контролировала пространство. Хотя какое тут пространство — тесный коридор, переходящий в тесную кабину, переходящую в тесный грузовой закуток. Корабль Спэйсбоя был меньше, чем она помнила. Или ей так казалось из-за бардака — инструменты на полу, пятна на стенах, что-то разлилось. Пахло маслом, мокрым металлом и чем-то ещё. Чем-то живым.

Она сделала ещё шаг. Два. И вдруг ахнула, остановившись. Из-за перевёрнутого ящика вылетело что-то маленькое, рыжее и громкое.

Бигль бросился к ней с таким лаем, будто защищал крепость. Маленький, с прижатыми ушами, на подгибающихся лапах — он лаял, отбегал, снова лаял и снова отбегал. Храбрый и перепуганный одновременно. Плед, в который его завернул Спэйсбой, волочился следом, зацепившись за заднюю лапу.

Старгёрл замерла. Бластер, направленный вперёд, медленно опустился. Она смотрела на бигля. Бигль смотрел на неё — снизу вверх, из-под длинных ушей, — и продолжал лаять, хотя лай уже превратился в нервное тявканье. Он не знал, что делать с этой женщиной в стеклянном шлеме, и честно об этом сообщал.

— Это шутка? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Собака.

— Да.

— В кейсе с военным крио-модулем, за которым Коллекционер отправил четыре корабля. Собака. Из-за которой мы потеряли троих. Из-за которой я торчу на этой мокрой планете.

— Бигль, — уточнил Спэйсбой из-за спины.

Старгёрл присела на корточки. Медленно, чтобы не спугнуть. Бигль замолчал, отступил на шаг, потом ещё на шаг. Она протянула руку — просто показать себя. Пёс обнюхал пальцы, фыркнул и отбежал за ящик, выглядывая оттуда одним глазом.

Она осмотрела его. Профессионально и цепко, как осматривают товар. Голова — правильная форма, характерная для породы. Уши — длинные и мягкие, висячие. Окрас — чёрный, рыжий и белый. Пропорции тела, посадка лап, форма морды — всё на месте. Всё правильно. Почти правильно. Бигль повернулся, пытаясь отцепить плед от лапы, а она рассмотрела его хвост — маленький, нервно подрагивающий. С чёрным кончиком.

Старгёрл знала породу. Не потому что любила собак, а потому что вообще знала много. Бигль — порода, выведенная на Земле сотни лет назад. Белый кончик хвоста — обязательный признак. Не бывает биглей с чёрным кончиком. Не бывает. Это первое, что проверит любой, кто хоть что-то знает о земных собаках.

Это не бигль. Не настоящий. Генетический клон, мутация, ошибка — неважно. Для Коллекционера это подделка, а принести подделку Коллекционеру — значит не выйти из его поместья живой.

— Милый, правда? — Спэйсбой снова подал голос. — Увидел тебя и сразу принялся защищать территорию. Прямо капитан, если не майор. Не удивлён, что стоит миллионы.

Сначала повисла тишина, а затем Старгёрл начало трясти. Так подрагивали плечи, когда кто-то безудержно смеялся. Смех отразился от стен корабля и металлических панелей, и бигль снова залаял — на этот раз скорее от растерянности, чем от храбрости. Она смеялась, сидя на корточках, с бластером в опущенной руке. На чужом корабле, на чужой планете. Смеялась, потому что всё это — четыре корабля, погоня и битва — всё это было ради пса с неправильным хвостом.

Спэйсбой стоял на трапе, недоумевая. В его позе явно поубавилось уверенности.

— Я что-то пропустил?

Старгёрл подняла на него глаза. Сквозь стекло шлема он увидел, что она улыбается. По-настоящему. В первый раз за всё время, что он её знал.

— Хвост, — сказала она.

— Что хвост?

— Кончик хвоста, он у пёсика чёрный.

— И?

— У настоящего бигля всегда белый. Это породный стандарт. Белый кончик хвоста — первое, что проверяют. Это не бигль, Спэйсбой. Это подделка. Клон, мутант, дворняга с похожей мордой — что угодно, но не настоящий бигль.

Тишина. Только дождь и тихое сопение пса, который наконец устал лаять и лёг за ящиком, положив голову на лапы.

— Жук, — сказал Спэйсбой.

— Жук, — подтвердила Старгёрл.

— Как думаешь, он знал?

— Или не проверил, что ещё хуже. В любом случае, он подсунул подделку Коллекционеру. И нанял тебя, чтобы ты её доставил. А Коллекционер отправил нас, чтобы забрать её бесплатно. Трёх наёмников больше нет, а тебе сломали руку и пару рёбер. Из-за пса с неправильным хвостом, — она снова засмеялась, качая головой. После встала и убрала бластер в кобуру. Спэйсбой отметил это — не опустила, не переложила, а именно убрала. Контракт закончился. Везти этого пса Коллекционеру — самоубийство. Стрелять в курьера — бессмысленно. Делать на этой планете больше нечего.

— Предлагаю новый план, — продолжила она. — Я не собираюсь везти Коллекционеру подделку. Скажу ему, что груз был уничтожен при падении, а ты вали отсюда со всех ног. И скажи Жуку, что я убью его при следующей встрече.

— А если это не подделка? Ну, допустим, это редкая генетическая мутация, за которую мы получим ещё больше денег?

— Можешь отправиться к Коллекционеру и проверить. Только он не будет с тобой заигрывать — убьёт при первой возможности.

Она развернулась на одних каблуках и подошла так близко, что до нарушения личного пространства оставался один шаг. И это вовсе не флирт, а жёсткая действительность малогабаритных кораблей.

— Мы сможем замять это дело, если этот пёсик больше нигде не появится. Не смей даже думать о том, чтобы обратиться к другому покупателю, иначе Коллекционер нас выследит.

— Оки-доки, никаких покупателей. Ты умеешь убеждать, а мне ещё хочется жить.

Старгёрл кивнула, а потом осмотрелась. Даже сквозь герметичный шлем она ощущала запах дыма, который доносился из машинного отделения. Спэйсбой заметил, что она выглядела очаровательной, пока хмурилась от неприятного запаха.

— Тебе нужна помощь с кораблём? Он больше не похож на летательный аппарат.

— С каких пор ты помогаешь?

— С тех пор, как ты выглядишь хуже своего судна. Серьёзно.

— Я справлюсь.

— Знаю. Спросила из вежливости.

Она посмотрела снова. Он точно справится, но слабая рука, сломанные рёбра и эта кровь, которая идёт неизвестно откуда, точно не помогут делу. Старгёрл переместила вес с ноги на ногу.

— У тебя кровь, — сказала она. — Ты должен будешь её промыть. Не думаю, что здешняя вода стерильна.

— Это забота? — он удивился.

— Это гигиена, — она отрезала. — Как бы то ни было, мне нужно возвращаться. Если тебе нужно, чтобы кто-то обработал раны, можешь пойти со мной.

— Я ведь уже сказал, что справлюсь.

Старгёрл улыбнулась его упрямству и шагнула мимо, отправившись к трапу. Он видел только её затылок — аккуратные завитки под стеклянным шлемом, ни одна прядь не выбилась из причёски.

— Не умирай, — сказала она напоследок. Буднично, как говорят «не опаздывай» или «не забудь ключи». — Мне будет скучно без тебя.

— Я точно буду живее, если ты перестанешь угрожать мне бластером при каждой встрече.

Она усмехнулась и пошла вниз по трапу, ничего не ответив. Контуры размывались, растворялись в серой пелене. Она не уходит, а именно исчезает, будто дождь забирает девушку обратно. Спэйсбой всё это время смотрел, как она отдаляется. Потом пёс заскулил, и ковбою пришлось вернуться.

** *** **

Корабль скрипел на каждом вдохе. Левый двигатель тянул вполсилы и подозрительно похрустывал — звук, которого Спэйсбой раньше не слышал. Правый работал ровнее, но панель всё равно мигала оранжевым, напоминая о повреждениях, которые он предпочитал пока не считать. Стойка шасси больше не нуждалась в починке — чинить было просто нечего. Два экрана не работали, а на третьем осталась такая большая трещина, что почти ничего нельзя было рассмотреть.

До ближайшей станции восемь часов лёта. Корабль дотянет, наверное. Должен. Спэйсбой привык доверять этой развалине больше, чем людям, и пока она его не подводила.

Он сидел в кресле, откинувшись назад. Всё болело. Рёбра — при каждом вдохе. Плечо — при каждом движении. Левая рука висела вдоль тела, опухшая и злая. Визор на шлеме был треснут, и Спэйсбой наконец снял его. Положил рядом, на панель.

На экране — тринадцать пропущенных вызовов. Все от одного номера — Жук. Тринадцать раз Ковбой посмотрел на мигающий экран и не ответил. Будет четырнадцатый, пятнадцатый и двадцатый. Жук не остановится, ведь хочет знать, что случилось с кейсом, с контрактом, с деньгами. Он хочет знать, не навёл ли на себя проблемы. Навёл. Спэйсбой разберётся с Жуком позже, когда они встретятся с глазу на глаз. Сквозь монитор кулаки не почешешь.

Он опустил взгляд на пса. Чёрный кончик хвоста. Не белый. Не настоящий бигль — подделка, клон, ошибка. Коллекционеру такого не привезёшь. Старгёрл доложит, что груз уничтожен при посадке. Заказчик спишет потери. Жук получит по заслугам. Или не получит — он всегда как-то выкручивается. А пёс… Пёс останется здесь.

Сейчас бигль спал. Хвост с чёрным кончиком чуть подрагивал во сне — может быть, ему снилось что-то. Что снится собакам, которые родились в лаборатории и провели первые дни жизни в запечатанном кейсе? Спэйсбой не знал. Но он знал, каково это — быть созданным для чужой цели и однажды обнаружить, что цели больше нет.

— Майор, — сказал он тихо. Вспомнил, как пёс защищался перед женщиной.

Пёс шевельнул ухом. Не проснулся — просто шевельнул, как будто услышал что-то знакомое. Как будто это слово уже было его именем и просто ждало, пока его произнесут.

— Майор, — повторил Спэйсбой. — Звучит неплохо.

Спэйсбой посмотрел в лобовое стекло. Космос за ним был чёрным и пустым, как и полагается космосу. Звёзды горели ровно и безразлично, каждая на своём месте. Никуда не торопились. Ничего не обещали. Просто были.

Он выпрямился в кресле, поморщившись от боли. Положил правую руку на штурвал, левую оставил на спине пса. Перевёл взгляд на экран — маршрут, расстояние, время. Потом нажал на газ. Корабль дёрнулся, загудел, захрустел — и пошёл вперёд. В темноту, в пустоту, к ближайшей станции, где можно починить стойку шасси, залатать обшивку, подзарядить бластер и позвонить Дали. А потом — следующий заказ. И следующий. И следующий.

Спэйсбой летел дальше.

1.1. Ashes

Жара на Рэдстоуне ложилась на плечи тяжёлым одеялом, забивалась в фильтры вентиляции и сушила горло. Снаружи красное солнце безжалостно выжигало пустынную степь, но внутри мастерской царил прохладный, почти спасительный полумрак.

Здесь пахло перегретым металлом, старым машинным маслом и едким табаком. Спэйсбой считал, что это самый приятный воздух на свете, ведь для него он пах домом. Точнее, тем единственным местом, которое он мог назвать чем-то отдалённо похожим на дом.

Дали лежала на доске под брюхом корабля, скрытая в тени. Треск сварочного аппарата на секунду осветил резкие линии изъеденного корпуса, выхватив из темноты точёные плечи механика. Комбинезон на лямках защищал ноги, но открывал спину, блестящую от пота и масла. Под ним виднелась простая чёрная майка. Длинная чёрная коса, заплетенная набок, свешивалась с доски, касаясь бетонного пола и собирая пыль.

Треск прекратился. Наступила тишина, прерываемая лишь ровным гудением генератора.

Она выкатилась из-под корабля, резким движением отбросила в сторону гаечный ключ в ящик с десятком таких же. Сдвинула круглые сварочные очки на лоб, оставив вокруг глаз чистые круги на замазанном сажей лице. Сигарета, зажатая в углу рта, тлела ровно, а длинный столбик пепла держался чудом.

— Что ты сделал с моим кораблём? — голос Дали был спокойным, но с той самой хрипотцой, которая появлялась после долгих часов работы на сухом воздухе.

Спэйсбой, сидящий на перевёрнутом пустом контейнере, чуть наклонил голову в серебристом шлеме.

— Твоим?

— Я его чиню чаще, чем ты на нём летаешь, — она вытерла руки тряпкой, которая была грязнее её ладоней. — Это делает его моим.

Ковбой тихо хмыкнул под визором. Он не стал спорить. Левая стойка шасси, из-за которой они застряли в этом ангаре, действительно держалась только на её мастерстве.

У ног Дали, прямо на брошенной промасленной ветоши, спал Майор. Из всех мест в огромной мастерской он выбрал самое грязное, но самое близкое к ней. Пёс с чёрным кончиком хвоста дышал ровно и глубоко, раскинув лапы в стороны, абсолютно безмятежный. Обычно тревожный и вздрагивающий от громких звуков на корабле, здесь он словно выключился.

Дали посмотрела на пса — уголок её губ дрогнул в едва заметной улыбке, понятной только своим. Она осторожно, чтобы не потревожить Майора, вытянула инструмент из-под его морды и подошла к верстаку, заваленному непонятными деталями.

— Сними свою банку с головы, — сказала она, не оборачиваясь, а пальцы привычно перебирали гаечные ключи. — Здесь никого нет, кроме меня и твоего пай-пёсика. Задохнёшься же.

Спэйсбой медленно выдохнул. Из уважения к её пространству он потянулся к застёжкам своего красного пончо. Ткань, пропыленная после прогулки по Рэдстоуну, тяжело скользнула по плечам, обнажая потрёпанную лётную куртку.

Затем его пальцы легли на фиксаторы шлема. Тихий щелчок. Лёгкое шипение стравливаемого давления. Запах Рэдстоуна — ржавчина, пыль и дешёвый табак — проник под стекло. Он уже собирался поднять визор и впервые за долгое время вдохнуть полной грудью, чувствуя, как Дали наблюдает за ним краем глаза.

Тяжёлый металлический лязг ударил по ушам. Словно кто-то ударил кувалдой по воротам.

Майор подскочил на месте, спросонья запутавшись в лапах и тихо, угрожающе зарычав. Пальцы Спэйсбоя, повинуясь армейскому рефлексу, вернули фиксаторы шлема на место ещё до того, как звук затих. Щелчок. Герметизация. Лицо снова скрыто. Рука привычно скользнула за пояс, ложась на рукоять бластера.

Створки ворот со скрежетом поползли в стороны.

В прохладный сумрак ангара ворвался слепящий, агрессивный красный свет Рэдстоуна, разрезая пространство пополам. В поднявшемся облаке пыли проступили два силуэта.

Они вошли внутрь. Первый — высокий и широкоплечий, с измученным лицом и глазами человека, который разучился ждать чего-то хорошего. Бойд. От него веяло тяжёлой, глухой усталостью. За ним, постоянно оглядываясь на залитую красным солнцем улицу, шагнул второй. Клэй был моложе, тоньше, а его правая рука то и дело нервно дёргалась к ремню, где висел короткий охотничий нож.

Пыль медленно оседала в лучах света, искрясь в воздухе. Бойд обвёл взглядом ангар, задержался на Дали, а затем посмотрел прямо на серебристый визор ковбоя.

— Говорят, Спэйсбой вернулся на Редстоун. У нас есть заказ.

** *** **

Дым от сигареты Дали медленно поднимался к высокому, закопченному потолку. Девушка сидела на капоте старого погрузчика, свесив ноги в тяжелых ботинках. В её руках была стеклянная колба топливного фильтра, которую она полировала с особой тщательностью. У ног, прямо на промасленной ветоши, безмятежно спал Майор, изредка подергивая ухом во сне.

Бойд стоял в центре мастерской. Ему едва перевалило за тридцать пять, но Рэдстоун уже выпил из него все соки: глубокие морщины на лбу казались шрамами, а глаза, как старая ткань под палящим солнцем, выцвели. Его плечи были опущены под невидимым, но почти ощутимым грузом ответственности за тех, кто остался дома.

Рядом, привалившись спиной к стопке ржавых контейнеров, стоял Клэй, его младший брат. Он был болезненно худым; его скулы остро выпирали, а пальцы постоянно, в каком-то лихорадочном ритме, поглаживали рукоять ножа на поясе.

В мастерской висела густая тишина. Предложение только что было озвучено, оседая вместе с красной пылью.

— Двадцать ящиков обогащённого рэдкора, — нарушила тишину Дали, не отрывая взгляда от стекла. — Вытащить их из центрального хранилища Корпорации... Это вы, конечно, молодцы. Опыт шахтерский не пропьёшь. Но чего вам это стоило на самом деле?

— Финн... — Бойд опешил, подбирая слова. — Его зацепило турелью на периметре. Лазер прожег легкое, мы не смогли его вытащить. Оставили там, в красной пыли.

Дали медленно опустила фильтр на колени и посмотрела Бойду прямо в глаза.

— Вы уже заплатили за этот груз кровью друга, а теперь хотите проехать через степь? На вашем старом колёсном краулере, который гремит так, что слышно на другом полушарии? Существа сейчас на грани — и вы собираетесь провезти у них под носом двадцать ящиков их любимой еды. Это не риск, Бойд. Это чистой воды безумие.

Бойд хотел что-то ответить — его губы разомкнулись для привычной, тяжелой фразы о долге, — но Клэй внезапно оттолкнулся от контейнеров. Младший брат шагнул вперёд, заслоняя собой Бойда. Его плечи больше не дрожали. Вся та нервозность, что терзала его последние часы, выгорела, оставив только сухую решимость.

— Ты думаешь, он этого хочет? — Голос сорвался. — Думаешь, Бойду в радость играть в героя-контрабандиста?

Он резко обернулся к брату, указывая на него рукой, а затем снова посмотрел на Дали.

— Посмотри на него! Он третьи сутки отдает мне свою воду. Говорит, что «в шахте не так жарко», но я же вижу, как у него руки трясутся, когда он кружку держит. Он харкает красной слизью после каждой смены, но лезет обратно в забой, чтобы мы могли купить еще один гребаный фильтр для городского опреснителя.

Клэй шагнул к Спэйсбою, который всё это время неподвижно сидел на ящике, наблюдая за ними сквозь серебристый визор.

— Корпорация выкачала всё. Они забрали воду под городом, чтобы охлаждать свои буры. В колодцах осталась только красная жижа. На прошлой неделе мы похоронили двоих стариков — у них просто кровь в песок превратилась от обезвоживания. Вчера у Хендерсонов заболели дети. У них нет сил даже плакать!

Бойд тяжело выдохнул и положил руку на плечо брата. Он мягко отодвинул Клэя за свою спину, снова оказавшись впереди.

— Мы уже мертвы, Дали, — негромко сказал Бойд. — Я просто пытаюсь купить нам ещё немного времени, — он перевел взгляд на Спэйсбоя. — Нам не нужны твои навыки курьера. Нам не нужно, чтобы ты рулил. Нам нужен человек, который сможет нажать на спуск, когда рука дрогнет у нас. Эскорт. Твоя пушка. И твоя... особенность.

Клэй, стоя за плечом брата, снова подался вперед. Его взгляд был прикован к визору ковбоя.

— Местные шепчутся, — тихо проговорил он. — Говорят, ты прошел через Рэдмул пешком, когда твой транспорт сдох. Говорят, отростки обтекали твои сапоги, как воду. Планета тебя не замечает. Сделай так, чтобы она не заметила и нас.

Спэйсбой молчал. Внутри шлема, на периферии зрения, тускло мигнула армейская телеметрия — система Континуума, которую было невозможно отключить полностью. Оптика бесстрастно считывала показатели объектов. Бойд — хроническое истощение, обезвоживание, множественные микротрещины в костях грудной клетки. Клэй — острая аритмия на фоне стресса, дефицит массы тела, гиперфиксация на объекте «Брат».

Для Континуума эти двое были бы просто статистической погрешностью, недостойной даже затрат на утилизацию. Для экосистемы Рэдстоуна они были лишь порциями теплого, доступного мяса.

Ковбой перевел взгляд на Майора. Пёс дернул хвостом во сне. Он тоже был браком — генетической ошибкой, которую Спэйсбой вытащил из кейса просто потому, что впервые в жизни сам установил правила игры.

Затем он посмотрел на свои руки в потертых перчатках. Руки, выращенные в пробирке. Империя создала его идеальным инструментом для стирания таких вот людей с лица галактики. Но Империи больше не было. И эти двое, обреченные и изможденные, предлагали ему последнюю монету за иллюзию шанса.

Если эта планета хочет превратить всё в прах, он хотя бы заставит эту землю подавиться, прежде чем она заберет их.

Спэйсбой медленно поднялся с ящика. Рука машинально оправила край красного пончо, скрывая рукоять бластера. Телеметрия на визоре погасла, уступая место привычной темноте.

— Грузимся на закате, — голос курьера прозвучал глухо, но в нём была та самая военная твердость, от которой по спине Клэя пробежал холодок. — Пока земля холодная.

Бойд шумно, судорожно выдохнул. Его плечи на секунду дрогнули, словно с них сняли половину веса. Младший брат закрыл глаза и привалился затылком к контейнерам — его лицо выражало не радость, а тяжелое, смертельное облегчение.

Дали ничего не сказала. Она лишь сильнее сжала стеклянный фильтр в руке и снова отвернулась к своему погрузчику, чтобы никто не видел, как дрожат её губы. Она знала этот голос Спэйсбоя — это был тон солдата, уходящего в последний бой, из которого не возвращаются.

** *** **

Солнце Рэдстоуна садилось, превращая небо в тяжёлую, налитую кровью рану. Жара, копившаяся в камнях за день, не уходила с наступлением сумерек — она медленно поднималась от земли, искажая горизонт дрожащим маревом.

Тяжёлый шестиколёсный краулер с надсадным рёвом рвал пространство пустоши. Он был старым, неповоротливым и жутко громким. Каждое вращение его массивных, изъеденных солью покрышек посылало в землю ритмичную, гулкую вибрацию. В кабине пахло жжёной резиной, кислым потом и вездесущей красной пылью, которая скрипела на зубах и забивалась в складки одежды.

Сквозь мутное, покрытое сеткой мелких трещин лобовое стекло Спэйсбой смотрел на расстилающуюся впереди равнину.

Рэдстоун не всегда был таким. Раньше это была просто суровая, но честная планета на самом краю галактики. Небольшой городок, тусклые огни которого сейчас стремительно таяли позади в облаке поднятой пыли, когда-то дышал жизнью. Местные старатели добывали рэдкор вручную, забирая у планеты ровно столько, сколько было нужно для торговли и обогрева. Этого хватало. Был баланс.

А потом пришла Корпорация.

Для них Рэдстоун был не домом, а просто точкой на логистической карте, где топливо лежало прямо под ногами. Огромные промышленные комбайны размером с орбитальные челноки вгрызлись в почву, срывая целые пласты красной породы. За считанные годы они разрушили всё. Местных вытеснили с месторождений, лишив работы, и городок начал задыхаться от нищеты, превращаясь в приют для отчаявшихся.

Но хуже всего было то, что Корпорация изменила саму природу планеты. Выбросы огромных машин нарушили атмосферу, и красные песчаные бури — раньше редкие и предсказуемые — стали внезапными и яростными.

Они разбудили тех, кто жил внизу.

Под корой Рэдстоуна простиралась единая, колоссальная корневая система — древний организм, для которого багровый минерал был естественной пищей. Веками существа кормились излишками у поверхности, не обращая внимания на мелкие людские шахты. Но когда промышленные буры Корпорации начали вырывать рэдкор тоннами, планета начала защищаться. Отростки стали подниматься на поверхность чаще, реагируя на любую вибрацию, на любой звук, на любое проявление чужой жизни.

В кузове краулера, прямо за тонкой металлической перегородкой кабины, лежали двадцать украденных ящиков. Дали была права: везти это сейчас было изощрённым способом покончить с собой. Рэдкор пульсировал сквозь щели деревянных ящиков тусклым, багровым светом, похожим на тлеющие угли. Корневая система наверняка уже почувствовала и устремилась к ним.

Рёв старого дизельного мотора был похож на бесконечный предсмертный хрип. Краулер, изъеденный солью и ржавчиной, подпрыгивал на жёстких гребнях красной породы — и каждый удар отдавался в кабине зубодробительной дрожью. Внутри было невыносимо жарко. Воздух пах жжёной резиной и перегретым металлом.

Бойд вёл машину, навалившись грудью на руль. Его лицо, освещённое лишь тусклой подсветкой приборной панели, превратилось в застывшую маску. Он не моргал, вглядываясь в надвигающуюся темноту степи, выискивая в свете фар малейшие неровности и трещины — любые признаки того, что земля перед ними собирается раскрыться.

Клэй сидел справа. Младшего брата трясло — и дело было не только в жёсткой подвеске. Он то и дело оглядывался на глухую переборку, за которой лежал груз, затем переводил взгляд на непроглядную темень за окном. Его правая рука жила своей жизнью: пальцы судорожно сжимались на рукояти ножа на поясе, отпускали её, чтобы стереть пот со лба, и тут же возвращались обратно.

Внезапно Бойд оторвал правую руку от руля. Не глядя на брата, он опустил свою тяжелую, грязную ладонь прямо поверх дрожащих пальцев Клэя. Он не сжал их, а просто надавил. Сильно и тяжело, словно хотел пригвоздить панику брата к сиденью.

Клэй судорожно выдохнул, и его пальцы наконец перестали дрожать. Бойд держал руку так всего пару секунд, а затем молча вернул её на руль, готовясь к новому удару подвески.

На заднем, жёстком откидном сиденье, зажатый между ящиком с инструментами и запасными фильтрами, сидел Спэйсбой.

В отличие от братьев, он казался абсолютно чужеродным элементом в этой капсуле паники. Его поза была расслабленной. Пончо скрывало очертания тела, а серебристый шлем отражал редкие вспышки контрольных ламп. Он не держался за поручни, просто позволяя телу амортизировать толчки. Эта нечеловеческая, неестественная неподвижность посреди хаоса сводила Клэя с ума.

— Как ты это делаешь? — громко спросил Клэй. Голос сорвался, почти потонув в рёве двигателя.

Спэйсбой медленно повернул к нему голову. Гладкая поверхность визора не выражала ничего.

— Что именно? — голос курьера, пропущенный через устройство шлема, можно было расслышать даже в шумной кабине.

Клэй сглотнул. Он бросил затравленный взгляд на Бойда, но старший брат даже не шелохнулся, поглощённый дорогой.

— Прошлый цикл, — быстро заговорил Клэй, подаваясь ближе к курьеру. — Когда твой старый транспорт сдох на границе у Рэдмуда. Это самое гнилое место — там кора тонкая, как бумага. Ребята с вышки всё видели в бинокли. Они говорили, отростки вышли сотнями. Вся земля вокруг твоего корыта кипела. Но ты просто открыл люк и пошёл пешком.

— Ты шёл сквозь них, — сухим, но громким голосом продолжил Бойд. — Люди клянутся, что видели, как эти твари обвивались вокруг твоих ботинок, а потом просто отпускали. Никто не выживает в степи без машины, а ты пришёл в город, даже не запыхавшись. У тебя генератор полей под одеждой? Запах какой-то? Ты святой или что?

В кабине повисла тяжёлая пауза. Спэйсбой смотрел на перепачканные красной пылью руки Бойда, на дрожащего Клэя. Он мог бы соврать: сказать про экспериментальный репеллент, про удачу, про что угодно. Но здесь, в трясущейся железной коробке, летящей прямо в голодную пасть, ложь казалась пустой тратой времени.

— У них нет глаз, — наконец произнёс Ковбой. Он чуть наклонился вперёд, и теперь его голос звучал ниже. — Это слепой, голодный инстинкт. Корневая система реагирует на вибрацию, да. Но им нужен маркер жизни, чтобы атаковать и жрать. Что-то, что отличает человека от зверя или камня.

Он поднял руку в перчатке и указал на грудь Клэя.

— Биоэлектрика мышц. Химия человеческого пота. Тепло крови, бегущей по венам. Они слышат твой пульс сквозь породу. Твоё сердце сейчас бьётся так громко, что для них ты сияешь, как сверхновая.

— Но ты... — Клэй нервно усмехнулся, мотая головой. — У тебя же тоже есть пульс. Ты дышишь. Я же вижу.

— Меня создали.

Усмешка сползла с лица Клэя. Бойд резко ударил по тормозам, чтобы объехать препятствие. Краулер вильнул, колёса заскрежетали по камням, машину занесло юзом, прежде чем Бойд с ругательством выровнял её. Скорость заметно упала.

— В смысле... создали? — вопрошал Клэй. Он вжался в кресло, рука инстинктивно легла на нож. — Ты кто? Андроид? Синтетик?

— Я из плоти, — спокойно ответил курьер, откидываясь обратно на спинку сиденья. — У меня есть кости, кровь и нервная система. Но моя химия не такая, как у вас. Я не рождался, Клэй. Континуум не тратил время на вербовку или воспитание. Они строили инкубаторы. Выращивали солдат с модифицированным метаболизмом, без прошлого и семейных историй. Я — продукт синтеза. Набор генетических решений для ведения боя в любых условиях.

Спэйсбой перевёл взгляд на лобовое стекло.

— Для этой планеты я не живой. Мой пот пахнет не так. Моя кровь фонит иначе. Когда их отростки касаются меня, они чувствуют просто ещё один камень. Биологический мусор. Камни они не едят.

Тишина в кабине стала удушающей. Клэй смотрел на курьера расширенными от ужаса глазами. Вся его картина мира только что дала трещину. Человек в пончо, с которым он сидел рядом, оказался призраком проигранной войны.

— Так ты из этих, — голос Бойда прозвучал низко и хрипло, был полон тяжёлой ненависти. — Пёс Континуума. Выжженная земля. Твои создатели спалили половину сектора, а теперь ты возишь посылки и строишь из себя человека.

Спэйсбой не стал спорить. Он знал этот тон — слышал его в десятках портов, в сотнях баров. Презрение и страх. Заслуженные.

Но ответить он не успел.

Сначала изменился звук. Монотонный гул покрышек о сухую землю вдруг стал глухим, словно краулер въехал на огромный натянутый барабан. Затем пришла вибрация. Она ударила не снизу вверх, а прокатилась волной под машиной, на долю секунды обогнав их. На приборной панели тревожно замигал красный индикатор давления грунта.

Бойд резко выпрямился, побелев. Клэй вскрикнул, забыв о курьере, и прилип к стеклу.

Твёрдая, спёкшаяся корка Рэдстоуна, веками державшая на себе тяжесть скал и поселений, вдруг потеряла свою плотность. Она стала жидкой. На долю секунды старый шестиколёсный краулер повис в воздухе, а затем с чудовищным, скрежещущим звуком рухнул носом вниз, в образовавшийся провал.

Удар был такой силы, что лобовое стекло брызнуло внутрь кабины миллионом осколков. Металлическая переборка позади них взвыла, выгибаясь дугой под колоссальным весом двадцати ящиков с рэдкором.

Но это была не авария. Это был захват.

Красная буря, спровоцированная экологическим безумием корпорации, ударила по ним в тот же момент. Небо рухнуло на землю сплошной стеной ревущего, слепящего песка. Ветер выл так, словно сама пустошь кричала от боли. Этот вой смешался со звуком рвущегося металла: из-под земли, пробивая днище краулера, сминая усиленную подвеску как фольгу, поднялись отростки.

Это были бледные, цвета сырой породы, толстые мышечные канаты. Они пахли озоном, мокрой землёй и ещё чем-то, от чего всегда тошнило. В них чувствовалась первобытная, слепая и абсолютно безжалостная целеустремлённость. Корневая система Рэдстоуна пришла забрать своё.

— Наружу! — металлический голос ковбоя перекрыл грохот катастрофы.

Его армейские рефлексы, вшитые на подкорку Континуумом, сработали быстрее человеческой мысли. Спэйсбой ударом ноги высадил заклинившую дверь и выкатился в ревущую бурю. А Бойд вышел не по своей воле — его вытянули отростки.

Два бледных, толщиной с человеческую руку отростка сорвали дверь прямо у водительского сиденья. Они обвили ноги старшего брата с такой скоростью, что он даже не успел закричать. Раздался тошнотворный, влажный хруст — кости Бойда, и так испещрённые от каторжной работы, сломались мгновенно, не выдержав давления.

Только тогда Бойд закричал. Это был не человеческий крик. Это был животный вопль существа, которое заживо перемалывают в жерновах.

Краулер издал последний стон и перевернулся на бок. Задние двери грузового отсека сорвало с петель. Деревянные ящики с треском разлетелись, и на залитую кровью и пылью землю вывалился рэдкор. В темноте бури он вспыхнул багровым, пульсирующим светом. Десятки, сотни кусков обогащённой породы лежали в песке, как раскалённые угли, разбросанные по алтарю. Для корневой системы это был пир. И люди были лишь приправой к нему.

Спэйсбой вскинул бластер. Длинная антенна загудела, накапливая заряд. Вспышка испепеляющего синего света разрезала красную бурю. Луч ударил в один из отростков, державших Бойда, мгновенно испарив его до состояния пепла.

Хватка ослабла. Бойд рухнул в пыль, пытаясь ползти, цепляясь сломанными, окровавленными пальцами за острые камни.

— Давай! — Ковбой бросился к нему, хватая старшего брата за ворот куртки.

Он тянул Бойда с силой, недоступной обычному человеку. Искусственные связки внутри его плеч заскрежетали под нагрузкой, подошвы сапог глубоко врылись в рыхлую красную породу. На секунду показалось, что он побеждает: Бойд приподнялся над землей, его окровавленные пальцы судорожно вцепились в предплечья курьера.

Но планета была сильнее.

Земля вокруг них буквально вскипела. Из трещин, из-под перевернутого остова машины, из самого красного песка взвились десятки новых отростков. Они двигались не как отдельные существа, а как пальцы одной гигантской руки. Слепые, но безошибочно чувствующие жар отчаянно бьющегося сердца Бойда и сладкий, металлический запах его свежей крови.

Спэйсбой продолжал стрелять. Синие вспышки одна за другой выжигали бледные корни, во все стороны летели брызги едкого сока и ошметки плоти, но на место каждого отростка из-под земли поднималось три новых. В этом безумии бури и криках Бойда, Спэйсбой не замечал ничего, кроме своей цели.

Это не была битва, а истребление. Нельзя застрелить океан. Нельзя убить землетрясение. Планета не сражалась с ним — она просто забирала то, что считала своим, игнорируя помехи.

Земля под Бойдом разошлась, превращаясь в мягкую, податливую воронку. Отростки, обвившие его тело, резко, с чудовищной силой рванули вниз.

Спэйсбой попытался удержать его, вцепившись обеими руками в ремни куртки. Но порода сомкнулась над ним. Мягко и беззвучно, словно сомкнулись губы гигантского существа, проглотившего пищу.

Там, где секунду назад лежал живой, отчаянный, сильный человек, теперь была лишь ровная, нетронутая красная пыль. Рэдстоун забрал свою дань. Ни тела. Ни костей. Ничего.

Буря выла, бросая горсти песка в серебристый визор курьера. Спэйсбой остался стоять на коленях в грязи, сжимая в онемевших руках оторванный кусок воротника от куртки Бойда. Он был машиной для убийства, созданной побеждать в войнах. Но здесь, на этой мёртвой планете, вся его сила была лишь жалкой, бесполезной насмешкой.

А затем, сквозь вой ветра, он услышал, как надрывно кашляет и кричит Клэй. Этот не было похоже на человеческий голос — скорее высокий, срывающийся визг зверя, попавшего в капкан. Он перекрывал даже гул песчаной бури.

Клэй не смог отбежать далеко. Перевёрнутый краулер протащило по камням, и тяжёлая задняя ось намертво сжала его ноги двумя балками. Он лежал на спине, наполовину засыпанный красным песком, в луже вытекающего из пробитого бака синтетического масла.

В правой руке Клэй судорожно сжимал свой короткий охотничий нож — ту самую жалкую железку, которую брал «на всякий случай». Он слепо рубил им воздух, сдирая кожу на костяшках о камни.

— Бойд! — орал Клэй, захлёбываясь пылью и собственными слезами. Его глаза, расширенные от первобытного ужаса, метались по пустоши. — Бойд! Где он?! Бо-о-ойд!

Спэйсбой в несколько прыжков преодолел расстояние между ними, рухнув на колени рядом с раздавленным парнем. Курьер ухватился за раскалённую металлическую балку краулера и потянул вверх. Металл со скрипом подался на пару сантиметров, но тут же упёрся в скальный выступ. Слишком тяжело. Слишком мёртво сидит.

— Давай, пацан, тяни себя! — крикнул ковбой, перекрывая бурю.

Но Клэй не слушал. Его взгляд вдруг сфокусировался на пространстве за спиной курьера — на месте, где только что был его старший брат. Там не было ни ямы, ни крови. Только ровная, пульсирующая от подземного движения красная порода, на которой лежал красный минерал. Он видит, как светящийся камень медленно исчезает под землёй. То единственное, что могло спасти их город, стало пищей для корневой системы.

Бойда нигде не было, хотя он никогда бы не покинул брата. Осталась только кровь на руках Спэйсбоя и кусок знакомой ткани, упавший на холодный песок. Этого было достаточно, чтобы понять.

Его крик оборвался, сменившись коротким, свистящим хрипом. Лицо исказила гримаса такой чистой, невыносимой боли, что на секунду Спэйсбою захотелось отвести взгляд. Клэй потерял не просто брата — он потерял свой единственный якорь в этом проклятом мире.

Но планета не дала ему времени на скорбь.

Вибрация от работающего двигателя краулера и бьющееся в панике сердце Клэя работали как приманка. Из-под песка поднялись отростки. Они двигались иначе — не яростно, как в случае с Бойдом, а медленно и неотвратимо, как прилив.

Они ползли по искорёженному металлу, безошибочно направляясь к источнику тепла и жизни. Десятки бледных, слепых щупалец, пахнущих сырой землёй.

Спэйсбой отпустил балку и выхватил бластер. Вспышка. Ещё одна. Синий луч перерезал два отростка, брызнув во все стороны белёсой, едкой жидкостью. Но бластер перегрелся, индикатор заряда мигнул красным, и оружие отключилось, уйдя в режим принудительного охлаждения.

Отростки хлынули волной.

Спэйсбой отбросил бесполезный ствол и бросился на них с голыми руками. Он хватал бледные жгуты, рвал их своими модифицированными пальцами, отбрасывал в сторону. Его синтетическая сила позволяла рвать плоть планеты, как гнилые верёвки. Он дрался с остервенением машины, запрограммированной на защиту цели.

Но это не имело смысла. На место одного разорванного корня вставало пять новых.

Один из толстых, пульсирующих отростков поднялся прямо перед лицом курьера. Он качнулся в воздухе, словно кобра, а затем метнулся вперёд. Мягко скользнул по плечу ковбоя, спустился по руке, обвился вокруг его запястья, задержался на секунду — и брезгливо разжался, уползая к Клэю.

Они обтекали курьера со всех сторон. Бледные жгуты тёрлись о его ноги, скользили по спине, перекатывались через его ботинки. Они буквально купали его в своём присутствии, но ни один не пытался сжать. Ни один не пытался утащить его вниз.

Для них курьер был пустотой. Холодной, синтетической аномалией. Камнем, который мешал добраться до настоящей, тёплой еды.

Клэй лежал, придавленный металлом, и смотрел на это. Он смотрел, как отростки нежно гладят серебристый шлем курьера, игнорируя его попытки их разорвать.

А затем первые жгуты добрались до младшего брата.

Они скользнули по его груди. Холодные. Влажные. Клэй высоко поднял нож, будто бы собирался ударить изо всех сил, а затем замер. В его глазах появилось сомнение, что отдавало страхом. Секунда промедления — и удар. Один, второй и третий, но всё без толку. Отростки не чувствовали боли, не становились слабее. Они постепенно обвивали его руку с ножом, пока не сжали так сильно, что послышался хруст.

— Почему?.. — прохрипел Клэй.

Его глаза, полные слёз, крови и красной пыли, впились в тёмный визор курьера. В двух метрах от него стоял человек, которого планета отказывалась убивать. Человек, который не стоил для неё ровным счётом ничего. — Почему тебя не жрут?! — закричал парень, выплёвывая этот вопрос вместе со сгустками крови. В этом крике не было просьбы о спасении. В нём был ужас от зияющей несправедливости мироздания. — ЧТО ТЫ ТАКОЕ?!

Спэйсбой замер. Его руки, измазанные белой слизью разорванных корней, безвольно опустились. Впервые за всю свою искусственную жизнь он не нашёл ответа. Он стоял, возвышаясь над умирающим парнем, абсолютно неуязвимый и абсолютно бессильный. Он был никем. Призраком.

Отростки обвили грудную клетку Клэя. Несколько жгутов переплелись на его горле.

Корневая система не стала тащить его под землю — тяжёлый металл краулера мешал, и твари решили проблему самым примитивным образом. Они начали сжиматься.

Давление росло с неумолимой скоростью. Отростки продолжали давить, пока грудь парня не прогнулась внутрь с омерзительным хрустом сломанного сухого дерева. Тело Клэя выгнулось дугой и резко обмякло. Рука, мёртвой хваткой сжимающая нож, упала в лужу масла.

Жизнь покинула его. Биоэлектричество угасло. Сердце остановилось.

Корневая система Рэдстоуна мгновенно почувствовала это. Для неё объект больше не представлял угрозы и не имел пищевой ценности — ей было нужно не мёртвое мясо, а светящийся минерал.

Отростки медленно, почти лениво разжали свою хватку. Бледные жгуты заскользили прочь от истерзанного тела Клэя, направляясь к рассыпанному вокруг рэдкору. Они обвивали светящиеся красные камни и один за другим утаскивали их под землю, уходя в глубину.

Через несколько минут буря начала стихать. Ветер, потеряв свою ярость, перешёл на глухой, заунывный стон. Красная пыль медленно оседала на искорёженный металл, на брошенный бластер, на тело Клэя, чьи остекленевшие глаза смотрели в тёмное небо.

Спэйсбой стоял на коленях в грязи. Планета забрала свой рэдкор. Она забрала Бойда. Она растерзала Клэя и бросила его гнить на поверхности.

Вокруг была только тихая, ровная степь. И медленно оседающий песок. Прах к праху. Пыль к пыли.

** *** **

Когда Спэйсбой вышел из мёртвой степи, солнце только начало обжигать покосившиеся крыши пустых домов. Он двигался медленно. Каждый шаг по сухой, покрытой коркой соли и пыли земле отдавался глухим, почти ритмичным эхом в абсолютной тишине поселения.

На руках он нёс Клэя.

Тело младшего брата за эти часы обмякло, окончательно превратившись в изломанную, лишённую всякой формы куклу. Его грудная клетка была неестественно вдавлена внутрь, руки безвольно свисали вниз, покачиваясь в такт шагам курьера. Красная пыль толстым слоем покрывала их обоих, забиваясь в складки пончо Спэйсбоя и оседая на остекленевших глазах Клэя.

Ветер гонял по центральной улице сухой мусор и обрывки корпоративных плакатов, обещавших когда-то процветание и рабочие места. Но по мере того, как Спэйсбой продвигался вперёд, мёртвый город начинал оживать.

Двери домов неуверенно, со скрипом петель приоткрывались. На улицу выходили люди. Иссохшие, покрытые вездесущей пылью, с впалыми щеками и потрескавшимися до крови губами. Их жизни целиком и полностью зависели от этого куска скалы, который Корпорация выжала досуха.

На улицу выходили женщины с потухшими и пустыми взглядами. Выходили старики, чьи руки дрожали от слабости. Выходили подростки, в глазах которых уже не было детства — только глухое понимание скорого конца. Они молча стягивались к центру улицы, образуя живой коридор для курьера. Никто не проронил ни слова. В этом проклятом месте дурные вести не нуждались в озвучивании — их приносили на руках.

Вперёд, навстречу Спэйсбою, вышла женщина.

Она казалась старше самого Рэдстоуна. Глубокие морщины на её лице напоминали трещины в высохшем русле реки, а седые волосы были туго стянуты на затылке. На ней было выцветшее платье из грубой ткани, залатанное во множестве мест.

Она остановилась в пяти шагах от курьера. Выцветшие, почти бесцветные глаза посмотрели сначала на серебристый визор, затем медленно опустились на истерзанное тело на его руках. Её взгляд метнулся за спину курьера, в залитую кровавым рассветом степь. Она вглядывалась в дрожащее марево горизонта так отчаянно, словно силой воли могла заставить появиться там вторую фигуру. Но степь была пуста. Бойд стал частью этой планеты — ни тела, ни костей, ни прощания. Ничего.

Женщина не закричала, не бросилась рвать на себе волосы. В этом городе люди давно разучились плакать — на слёзы требовалась влага, которой у них нет. Она лишь прикрыла рот дрожащей ладонью и тяжело осела на колени прямо в красную пыль.

Спэйсбой остановился и бережно, почти с религиозной осторожностью положил тело Клэя на землю перед ней.

Женщина не отрывала взгляда от лица младшего брата. Её сухие, дрожащие пальцы потянулись к его лицу и мягко, заботливо смахнули красную пыль с его лица. Затем её взгляд опустился ниже, на руку парня. Там, в окровавленных пальцах, лежал охотничий нож. Жалкая, грубо заточенная железка, которую каждый на Рэдстоуне брал с собой перед выходом за пределы безопасного периметра.

— Он достал его? — прошептала она. — Господи, мальчик мой упрямый... Не надо было так...

— Он отчаянно пытался отбиться, — тихо ответил Спэйсбой.

Женщина медленно подняла глаза. В них стояла безысходность, от которой курьеру стало не по себе.

— Отбиться? — она горько усмехнулась и покачала головой. — Мальчик в серебряной каске... Никто не может отбиться от степи. Ты можешь ранить зверя, но ты не можешь зарезать саму землю. Мы носим сталь не для этого.

Она положила ладонь на руку Клэя, но не стала вытаскивать нож.

— Эти твари, что живут внизу... им не нужно мёртвое мясо. Как только мысли гаснут, а сердце замирает, они разжимают хватку. Для них ты становишься просто ещё одним камнем.

Женщина перевела взгляд на изломанную грудь Клэя.

— Если степь схватила тебя, и ты знаешь, что это конец... ты используешь нож. В сердце или поперёк горла. Ты делаешь это для того, чтобы твоё сердце остановилось до того, как они утащат тебя во тьму, откуда нет возврата. Тогда отростки теряют к тебе интерес и бросают на поверхности. Чтобы семья могла найти. Чтобы мы могли забрать тело домой и предать его огню, а не отдать на съедение корням. Чтобы человек не ушёл также, как...

Она не смогла договорить имя старшего брата. Её плечи мелко задрожали, она снова спрятала лицо в ладонях.

Осознание ударило Спэйсбоя, как настоящий толчок. Клэй прекрасно знал это правило. Он вырос здесь и знал, зачем на самом деле нужна эта сталь на поясе. Во время поездки в краулере его пальцы судорожно сжимали рукоять не из желания сражаться, а из животного страха перед ритуалом самоубийства.

Система Континуума оценивала таких людей как мусор. Но сейчас, глядя на мертвого парня, Спэйсбой понимал: в этом тощем, дрожащем от страха мальчишке было больше истинной, первобытной силы и упрямства, чем во всех генетически идеальных солдатах Империи вместе взятых. И его брат, жертвующий последними силами ради деревни, был таким же сильным.

— И всё-таки он боролся за жизнь, — отвечал ковбой. — Металл краулера зажал ему ноги, у него не было пространства для манёвра. Но Клэй всё время поглядывал в сторону рэдкора, понимая, за что сражается. Он не думал о себе. Он думал о брате, о вас...

Эти слова заставили женщину поражённо ахнуть. Она сильнее прижала руку ко рту, но это не помогло сдержать горьких стонов.

Вокруг них собирались люди. За спиной стоящей на коленях женщины Спэйсбой увидел детей — видимо, тех самых отпрысков Хендерсонов, чудом переживших вчерашнюю лихорадку. У них были заострившиеся носики и тёмные круги под глазами. Стояли мужчины с почерневшими от пыли лицами, кто каждый день пил ядовитую красную жижу из пересохших колодцев.

Этот город был уже мёртв. Бойд и Клэй пошли на верную, мучительную смерть только ради того, чтобы купить этим людям хоть немного времени. Но двадцать ящиков обогащённого рэдкора, их единственный билет в завтрашний день, навсегда исчезли под землей, став пищей для слепой корневой системы. Жертва братьев обернулась ничем.

Спэйсбой медленно расстегнул молнию своей потрёпанной лётной куртки. Его рука в перчатке скользнула во внутренний карман. Он достал кредитный блок — специальное устройство, что заменяло людям наличные деньги. Внутри хранилась приличная сумма, полученная после десятка последних заказов на доставку. Там же — кредиты, что Спэйсбой должен был заплатить Дали за ремонт корабля.

Ковбой опустился на одно колено, прямо в красную грязь. Он протянул руку и бережно положил кредитный блок возле Клэя, задержавшись взглядом на теле ещё раз.

— Здесь хватит, чтобы нанять водовоз с орбитальной станции, — ровным голосом произнес Спэйсбой. — Хватит на глубокую фильтрацию. На этот сезон и, наверное, на следующий.

Женщина оторвала взгляд от лица Клэя и посмотрела на блок, будто бы впервые видит деньги. В её взгляде не было понимания происходящего — только парализующий шок от внезапного спасения. Руками совершенного оружия массового поражения, у которого давно истёк срок годности, но которое вдруг решило подарить кому-то жизнь.

Спэйсбой не стал ждать слёз, благодарностей или вопросов, на которые у него всё равно не было ответов. Он поднялся на ноги, развернулся и молча, не оглядываясь, пошел прочь по пыльной, залитой утренним солнцем улице. Туда — за горизонт. Там его ждал старый, израненный корабль. Ждал безмятежно спящий в углу мастерской Майор. И хмурая, вечно перепачканная в масле Дали, которая посмотрит на его пустые карманы, криво усмехнётся одним уголком губ и всё поймет без лишних слов.

Ветер Рэдстоуна тихо подул, поднимая с земли горсть сухой красной пыли и закружив её вслед уходящему по дороге Спэйсбою.

1.2. Pressure

Главная улица Драйвелла — шахтерского городка на просторах Редстоуна — была широкой и пыльной, напоминая высохшее русло багровой реки. Бар «Жестяная банка» стоял прямо здесь, возвышаясь над низкими жилыми блоками. Своим фасадом он походил на классический салун, но с нюансами, присущими Красной планете. Вместо дерева — почерневшие бронелисты и гофрированный металл, снятые со списанных рудовозов. Вместо коновязи тянулась толстая стальная труба, к которой местные пристёгивали свои побитые байки. Над входом сломанно мигала вывеска: стеклянные трубки с розовым неоном, наполовину забитые въевшейся пылью, складывались в название бара.

Чтобы попасть внутрь, нужно было навалиться плечом на тяжёлую дверь. И стоило сделать шаг за порог, как механизм резко закрывался, наглухо отсекая вой мёртвой пустоши.

Внутри это был всё тот же салун, но обшитый железом и опутанный кабелями. Воздух здесь казался таким густым, что его можно было резать ножом: коктейль из перегретого металла, старого машинного масла и едкого дыма синтетических сигар. Вдоль правой стены тянулась длинная, изрезанная лазерами и ножами барная стойка. В неровном свете искрящих ламп проступали силуэты десятка шахтёров с серыми лицами. Они сжимали свои стаканы, прячась от Рэдстоуна в железной коробке.

Спэйсбой сидел в самом тёмном углу за стойкой, но шлем так и не снял — не на людях. Перед ним стоял бокал с местным пойлом, к которому он так и не притронулся. Они называли это виски, но в составе столько синтетики, что даже пробовать страшно.

Дали сидела рядом, сосредоточенно протирая ветошью медную деталь распределителя. Замасленный комбинезон, перехваченные лентой волосы, сигарета в уголке губ — она выглядела естественным продолжением этого пропахшего железом места.

— Значит, Пустошь всё-таки взяла своё, — негромко произнесла Дали, не отрываясь от работы.

— Она забрала всё, — голос Спэйсбоя, искажённый вокодером шлема, прозвучал надтреснуто. — Двадцать ящиков обогащённого рэдкора... навсегда исчезли под землей, став пищей для корневой системы.

Он замолчал, вспоминая, как Бойд и Клэй пошли на верную, мучительную смерть только ради того, чтобы купить родным хоть немного времени. В ушах всё ещё стоял хруст ломающегося металла и крик младшего брата. Но была ещё одна деталь. То, в чём ему было сложнее всего признаться своему механику.

— У меня нет ни единого кредита, Дали, — добавил ковбой с горечью. Он сунул руку в пустой карман, где раньше лежал кредитный блок со всей его выручкой. — Ничего, что я должен был заплатить тебе за ремонт корабля, не осталось.

Дали перестала тереть деталь и медленно повернула к нему голову. В её взгляде не было злости.

— Я оставил их там, — Спэйсбой ссутулился ещё сильнее. — Этого хватит, чтобы нанять водовоз с орбитальной станции. Хватит на глубокую фильтрацию на этот сезон и, наверное, на следующий. Я посмотрел на этих иссохших людей, на ту женщину, и просто... отдал им блок.

Дали молчала. Она прекрасно знала, в каком состоянии находится его корабль. Разбитая обшивка, слабый дивагатель, обломанная стойка. Она знала, что без этих денег у неё не получится купить детали для ремонта. И всё-таки... Дали ценила поступок, на который решился Спэйсбой.

— Знаешь, ковбой, — она отложила фильтр в сторону. — В «Оазисе» тебя назвали бы идиотом. Но там не знают, каково это — просыпаться с песком в лёгких. Пустошь берёт своё. Главное, что ты сидишь здесь и дышишь.

— Но мой корабль... он разваливается на части, — тихо возразил Спэйсбой.

Дали отмахнулась от его слов с такой лёгкостью, будто он говорил о плохой погоде.

— Сочтёмся, — бросила она и снова взялась за ветошь.

Спэйсбой слегка выдохнул. Тяжесть, давящая на плечи с момента возвращения из степи, не исчезла, но стала немного подъёмнее.

— Как всегда, — тепло его голоса пробивалось даже сквозь плотный шлем.

— Как всегда, — отозвалась Дали, глядя на дверь бара, о которую снова и снова билась красная буря.

К ним притёрся Сайлас — грузный бармен с лицом, напоминающим изрезанный каньонами Рэдстоун. Он небрежно, но точно толкнул тяжелый стакан с чем-то прозрачным и ледяным. Жидкость внутри не имела ничего общего с тем техническим спиртом, что разливали остальным.

— За счет заведения, Дали, — буркнул он, потирая руки о грязный фартук. — Твой охладитель в подсобке тянет уже неделю без единого чиха. Раньше у нас пиво было теплым, а теперь... люди начали задерживаться подольше.

Дали кивнула, принимая подношение как должное. В «Жестяной Банке» услуги стоили дороже денег. Сайлас знал: если бы не она, его холодильная установка превратилась бы в кучу бесполезного хлама еще в прошлом сезоне, а запчасти из «Оазиса» стоили бы ему годовой выручки.

Не успела она сделать глоток, как из тени у входа проступила фигура. Это был старик Гёрни — один из тех, кто еще помнил Рэдстоун до прихода Корпорации. Он двигался медленно, бережно прижимая к груди завернутый в мешковину предмет. Подойдя к стойке, он осторожно развернул его. Это был бытовой водяной фильтр — модель настолько древняя, что такой, вероятно, пользовались ещё земляне. Пластик пожелтел и потрескался, а сетка была наглухо забита плотной, как цемент, красной солью.

— Опять кашляет, дочка, — прохрипел старик, не теряя мольбы в глазах. — Внучка жалуется, что вода пахнет ржавчиной.

Дали не сказала ни слова. Она отодвинула стакан, достала из нагрудного кармана тонкую стальную иглу и маленький флакон с едким растворителем. Прямо здесь, на засаленной барной стойке, под мигающим розовым неоном, началось священнодействие. Ее пальцы, привыкшие ворочать тяжелые детали распределителей, двигались с точностью хирурга. Она вычищала каждую пору фильтра так ловко, будто бы занималась этим каждый день. Так оно, наверное, и было... Через десять минут она протянула прибор обратно.

— Будет работать. Но скажи малой, чтобы не выкручивала напор на максимум. Клапан не вечный.

Старик Гёрни облегченно выдохнул. Он залез в глубокий карман своего поношенного плаща и выложил на стойку сверток — кусок тёмного и жёсткого мяса, перетянутый суровой ниткой. Дали взяла оплату, коротким кивком подтверждая сделку. Здесь это мясо стоило целое состояние — его делали из синтетических протеинов, которые выращивали в закрытых фермах. Для шахтера это был заряд на целый день.

Но Рэдстоун не давал передышки. Третьим к стойке протиснулся мальчишка лет десяти, Кайл. Его левая рука — дешевый, допотопный протез из крашеного алюминия — мелко и противно дергалась, издавая механический треск. Пальцы мальчика непроизвольно сжимались и разжимались, не давая ему даже удержать кружку.

— Мастер Дали… — начал он, краснея. — Она опять «заикается». Отец сказал, что нужно просто привыкнуть, но…

Дали вздохнула. Она жестом приказала Кайлу положить руку на стойку. Спэйсбой наблюдал за этим через свой визор — его армейская телеметрия уже выдавала список критических ошибок в прошивке этого куска металлолома. Дали взяла маленькую отвертку, сделала два резких поворота в сочленении запястья и прижала большой палец к сенсорному узлу на предплечье. Треск прекратился. Рука замерла, а затем послушно сжалась в кулак по команде мальчика.

— Сбилась калибровка обратной связи, — пояснила она, потрепав парня по немытым волосам. — Не давай песку забиваться под пластину. Беги.

Мальчишка просиял, выдавил короткое «спасибо» и исчез в толпе. Дали вернулась к своему стакану, наконец делая долгий глоток.

Спэйсбой, всё это время сидевший неподвижно, медленно повернул голову к ней. В его серебристом визоре отражался этот бесконечный конвейер людской беды, который Дали останавливала голыми руками.

— Знаешь, Дали, — его голос из-под шлема прозвучал непривычно серьезно. — На Перекрестке за такую калибровку, как ты сделала этому пацану, платят тысячи. Ты могла быть лучшим механиком в секторе. Или купаться в деньгах под крылом Директории, обслуживая их золотые челноки в стерильных боксах. Тебе не пришлось бы чинить фильтры за кусок сухого мяса.

Дали замерла со стаканом в руке. Она посмотрела на свои ладони — грязные, впитавшие в себя мазут и пыль так глубоко, что их уже невозможно было отмыть. Обвела взглядом бар: Гёрни, который теперь сможет напоить внучку чистой водой; Кайла, чья рука больше не дрожит; Сайласа, у которого не прокиснет пиво.

— У Директории есть всё, Спэйсбой, — тихо, но твердо ответила она. — У них есть лучшие инструменты, чистые лаборатории и сотни техников с дипломами столичных академий. Но эти техники никогда не спустятся сюда. Им плевать, что эти люди задыхаются в пустошной пыли.

Она повернулась к ковбою, и в ее глазах вспыхнул огонь, который был горячее любого сварочного аппарата.

— Если я уйду в «Оазис», кто останется здесь? Кто будет держать этот город на плаву, когда последний насос заклинит от ржавчины? Я не могу уйти, ковбой. Не потому, что мне нравится этот запах масла и табака. А потому, что я — единственное, что отделяет этих людей от конца. Я их единственный механик.

Спэйсбой ничего не ответил. Он просто смотрел, понимая, что в этой женщине мужества было больше, чем во всей армии Континуума.

Тяжёлые, обитые листовым железом двери с лязгом разъехались в стороны. Вместе с порывом горячего ветра внутрь вошли трое.

Голоса оборвались мгновенно, словно кто-то перерезал кабель питания. Музыка из старого музыкального автомата вдруг показалась неестественно громкой, а когда бармен поспешно взялся за пульт, прожимая "ВЫКЛ", в баре повисла удушающая тишина.

Трое вошедших были чужаками. Это читалось в их движениях, в брезгливом выражении лица и, главное, в их униформе. Идеально подогнанные, пепельно-серые костюмы из синтетической ткани не имели ни единого пятнышка мазута или въевшейся пыли. На поясах тяжело висели длинные электрические дубинки, поблёскивая индикаторами заряда. Это были цепные псы Корпорации — инспектора нижних ярусов.

Они двигались неспеша, с холодным превосходством, словно зашли в вольер к больным животным. Их чистые, подкованные металлом ботинки громко скрипели по грязному полу.

Один из них, с тощим, узким лицом, направился прямиком к барной стойке. Он начал тихо, но жёстко что-то выговаривать побледневшему Сайласу. Второй инспектор остановился у ближайшего столика, за которым сидели уставшие шахтёры. Он стал демонстративно перебирать их вещи, разложенные на столе, говоря о запретах и сроках.

Третий — старший в группе, судя по нашивкам — медленно обводил взглядом зал, пока его холодные глаза не остановились на углу барной стойки. На фигуре в замасленном комбинезоне.

Он направился к ней. Шаг, ещё шаг. Инспектор остановился в метре от Дали, демонстративно игнорируя сидящего рядом человека в красном пончо. Для него курьер был просто очередной декорацией.

— Дали Ронсон-Джонс, — голос инспектора прозвучал сухо и официально, а оттого противно. Он достал корпоративный планшет. — Владелица ремонтного ангара в секторе 4-Б.

Лицо Дали оставалось бесстрастным, но в глазах уже начала тлеть искра. Она даже не удосужилась встать перед ним.

— Вы нарушили сразу несколько директив Корпорации, — продолжил инспектор, смахнув что-то на экране. Его тон был пропитан канцелярским ядом. — Пункт первый: нелицензированный ремонт оборудования, представляющий угрозу безопасности сектора. Пункт второй: использование и хранение неучтённых деталей. И, наконец, систематическая неуплата налогов на очистку воздуха в вашем секторе. Ваш гараж подлежит немедленной конфискации и опечатыванию.

В баре стало так тихо, что было слышно, как гудит флуоресцентная лампа под потолком. Забрать у Дали гараж означало не просто лишить её работы — это означало перерезать единственную артерию, питающую этот район.

Дали медленно опустила стакан на стойку. Клэй и Бойд уже погибли потому, что Корпорация позволяет себе много. Старичок цепляется за старый фильтр далеко не по собственной воле, а тот мальчик давно нуждается в новом протезе. И взгляд Сайласа, обычно тёплый и принимающий, казался особенно испуганным сейчас. Иска обратилась пламенем.

Механик встала с барного стула. Оказавшись лицом к лицу с инспектором, она уступала ему в росте, но не в решимости.

— Нелицензированный ремонт? — голос дрожал, но не от страха, а из гнева. Она сделала шаг навстречу, заставив инспектора инстинктивно напрячься. — Ваши хвалёные инженеры боятся спуститься сюда, чтобы не испачкать свои белые ручки!

— Следите за тоном, гражданка, — тихо предупредил старший, но Дали было уже не остановить.

— А ваши «неучтённые детали»?! — она ткнула пальцем в грудь инспектора, прямо в логотип Корпорации. — Костюмная крыса, твоя станция чуть не взлетела на воздух вместе с этим городом. В прошлом месяце там полетели магистральные клапаны. Ваши инженеры ждали поставку запчастей из «Оазиса», пока давление в трубах росло. Это я спустилась туда! Я заварила эти трубы своими «неучтёнными деталями», чтобы вы все не задохнулись, пока пили свой кофе на верхних ярусах!

Она говорила это прямо в лицо, а каждое слово было пропитано чистой правдой, которую знали все в этом баре.

Главный инспектор заметно помрачнел. Унижение на глазах у подчинённых и десятка рабочих ударило по его корпоративному эго. В глазах мелькнула жестокость, не предвещающая ничего хорошего. Он медленно убрал планшет во внутренний карман.

— Прямое оскорбление должностного лица. Сопротивление корпоративному мандату, — процедил он сквозь зубы.

Его правая рука уверенно легла на рукоять парализатора. Большой палец сдвинул предохранитель — на конце дубинки с треском вспыхнула голубая электрическая дуга. Инспектор сделал широкий шаг к Дали, намереваясь ударить её под рёбра, чтобы произвести жёсткий, показательный арест.

Но дубинка так и не тронула механика.

Спэйсбой поднялся со своего табурета. В его движениях не было спасительной резкости — только ленивая грация хищника, абсолютно уверенного в своём превосходстве. Он сделал всего один шаг, но этого оказалось достаточно, чтобы наглухо перекрыть главному инспектору путь к Дали.

Красное пончо мягко скользнуло по плечам курьера, открывая потёртую лётную куртку и — что было куда красноречивее — армейскую кобуру на бедре. Рукоять массивного бластера была истёрта до голого металла от частого использования.

— Опусти эту игрушку, пока не обжёгся, — голос Спэйсбоя, пропущенный через вокодер серебристого шлема, прозвучал негромко. Но это были слова человека, который не предупреждает дважды.

Инспектор замер. Его взгляд метнулся от непроницаемого визора к рукояти бластера, а затем к широким плечам Спэйсбоя. Вся спесь корпората разбилась о холодную, бездушную ауру ветерана Континуума.

— Эта женщина препятствует протоколам Корпорации... — неуверенно начал старший, но Спэйсбой не дал ему договорить.

— Эта женщина, — ледяным тоном перебил ковбой, — прямо сейчас выполняет эксклюзивный контракт по ремонту моего корабля. И я плачу ей столько, что завтра она сможет купить ваш отдел вместе с вашими накрахмаленными костюмами.

Спэйсбой чуть наклонил голову, словно беря инспектора на прицел.

— Даю слово, завтра утром все штрафы будут закрыты. Но если ты сейчас попытаешься её арестовать, а мой вылет будет сорван... Я лично поднимусь на верхние ярусы, чтобы обсудить этот вопрос с твоим начальником. И поверь, приятель, тебе очень не понравится, как я умею объяснять.

В баре повисла тишина. Двое других инспекторов обменялись быстрыми, нервными взглядами. Они привыкли запугивать измождённых шахтёров и мелких торговцев. В их инструкциях не было параграфа на случай столкновения с вооружённым до зубов наёмником, от которого за версту несло мёртвой пустошью. Одно дело — выбивать налоги, совершенно другое — получить заряд плазмы в грудь.

Главный инспектор сглотнул. Сдвинул предохранитель большим пальцем — и голубая дуга с сухим треском погасла.

— У неё есть время до рассвета, — процедил он, пытаясь сохранить остатки корпоративного достоинства, хотя голос заметно потерял в твёрдости. — Если кредиты не поступят на счёт сектора с первыми лучами солнца, мы вернёмся с усиленным нарядом. И тогда никакой наёмник вас не спасёт, Ронсон-Джонс.

Он резко развернулся на каблуках и приказал своим подчинённым уходить. Трое в сером поспешно направились к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Тяжёлые двери сомкнулись за ними, отрезая бар от красной бури, оставляя завсегдатаев в тяжёлом молчании.

** *** **

Ночью на Редстоуне было особенно ветрено. Колючая пыль мела по старой брусчатке, царапала металл и забивалась в складки одежды. После душного, прокуренного бара воздух здесь казался почти морозным, хотя это никогда не было правдой.

Спэйсбой и Дали шли плечом к плечу, стараясь держаться ближе к стенам домов. Адреналин, бурливший в крови с момента появления корпоративных псов, начал медленно отступать, оставляя после себя знакомую усталость. Ковбой наконец расслабился, убирая руку с заряженного бластера. Дали тоже ссутулилась, пряча грязные ладони в глубокие карманы своего комбинезона.

Они прошли целый квартал в абсолютном молчании, слушая лишь завывание ветра и монотонный скрип песка под тяжёлыми подошвами. А затем Дали не выдержала. Она опустила голову, пытаясь скрыть улыбку, а из её груди вырвался короткий, сдавленный смешок. Сначала один, затем другой.

— Значит, эксклюзивный ремонт боевого корабля? — спросила она, искоса взглянув на непроницаемый серебристый визор напарника.

— Ага, — невозмутимо отозвался Спэйсбой. Его голос прозвучал до абсурда серьёзно и ровно.

— И завтра утром ты завалишь меня кредитами?

— Доверху, Дали, — кивнул ковбой, не сбавляя шага. — Ты будешь купаться в них. Купишь себе золотой гаечный ключ.

Она рассмеялась по-настоящему — искренне и звонко. Этот смех был лучшим лекарством от всей той грязи, смерти и отчаяния, что окружали их последние сутки. Спэйсбой тоже тихо хмыкнул под шлемом. Ситуация была абсолютно безнадёжной, даже комичной в своей безвыходности: у них не было ни единого кредита, разбитый корабль было нечем чинить, а Корпорация уже точила ножи, готовясь вышвырнуть механика на улицу.

— На Редстоуне много работы, — продолжал Спэйсбой, не теряя серьёзности. — Буду тянуть время, параллельно выполняя заказы на доставку. Постепенно накоплю на детали для ремонта, на твой долг перед Корпорацией...

— Не неси чепухи, ковбой, — она ударила его кулаком в плечо, не поверив услышанному. — Тебе не хватит целой жизни, чтобы выплатить тот долг, что рисуют мне корпораты. Или ты прожить до старости со мной собрался?

Спэйсбой ничего ответил, продолжая идти вперёд. За его шлемом не было видно ни единой эмоции, будь то согласие, отрицание или хотя бы шутка.

— Не молчи, ковбой! — механик окончательно взвыла. — Мне едва хватает на собственное пропитание, я не собираюсь обеспечивать тебя и твоего пай-пёсика! У тебя аура тяжелая, вызывающая неприятности!

Они продолжали идти, громко разговаривая и весело смеясь. Впереди, сквозь красную пелену, уже проступали массивные очертания ворот её гаража — того самого места, которое для Спэйсбоя пахло домом. И какие бы проблемы ни ждали завтра утром, они встретят их вместе, потому что обещали друг другу. Как всегда.