Готовый к смерти, бьющийся за жизнь

Глава 1

Будь проклята Вселенская Пустота, всепоглощающая и бездонная, гасящая всякую искру надежды и не возвращающая взамен ни полусонного покоя, ни даже слёз утраты. Впервые в жизни Эд прочувствовал подлинную глубину пропасти отчаяния. Он не призывал чёрную гостью — она пришла сама, поселилась в душе четыре дня назад и не думала выселяться — упрямая цыганка, кочующая по стопам человечества, чёрная, душная мука, которую невозможно изжить или излечить новейшими технологиями. Нет лекарства, способа спастись, только время — целых четыре бесконечных дня Эд вглядывался в тусклый экран, раздирая кровоточащую душевную рану в клочья. Словно в злую издёвку, монитор жил своей безмятежной жизнью бессердечного механизма и не давал ответа на один-единственный, вонзившийся в горло вопрос: «Почему ты это сделала, Аня?»

Четыре дня — чертовски долгий отрезок времени, когда мозг отказывался принять произошедшее. Маслянистая, мутная белковая субстанция бросалась на жёсткие факты, разбивалась в брызги и вновь, собравшись в ком, неслась волной на неодолимую преграду. Вот-вот этот внутренний прибой превратит мысли в кашу, и космос без труда сожрёт её холодной ложкой...

«Нельзя спать», — диктовало тупое бессилие. Отчаяние крутилось тут же, распластавшись по полу серыми, зыбкими тенями. Любой мог пройтись по ним, безжалостно протоптаться тяжёлыми подошвами. Бессилие разъедало Эда, не позволяло сомкнуть опухшие веки. Там чудилось забвение — куда более глубокое и коварное, чем то, что застыло за стальным корпусом корабля.

Вдруг Эд поймал себя на том, что злится. Слепая злоба вздымалась в нём по несущественной на первый взгляд причине. Ему вспомнилась и взбесила счастливая улыбка Ани. Перед входом в шлюз «Сокола» она даже шутила, беспечно и легко, будто ничего не должно было произойти. Конечно, предвидеть грядущее она не могла, но в болезненных, бесконечно крутящихся в голове воспоминаниях Эда Аня как ни в чём не бывало улыбалась, надевая скафандр, и морщила носик:

— Фу, подумаешь! Всего лишь покружимся на орбите, даже спускаться не будем. Ну что ты опять хмуришься, Эдик?

— Мы к этому не готовы. А я терпеть не могу загадки и заковырки, — отвечал он, прекрасно понимая, что его слова похожи на брюзжание.

— Эдик злится, что не он полетит? — дразнила она, торопясь уйти в темноту.

— Поберегись! Сейчас кое-кто останется без скафандра и будет отшлёпан! И «Сокол» полетит без тебя, и твоё имя не напишут в учебниках.

— Да ну, всё равно, — морщилась Аня, и даже недовольный голос её шёлком ласкал слух Эда. — Спускаться не будем. Это несправедливо! Дурацкий зонд может покружить по орбите... И ничего с этим не поделаешь, приказ есть приказ, — разочарованно тянула она, но улыбалась, и улыбалась, и улыбалась, растворяясь в сиянии светодиодных ламп...

Эд встрепенулся, осознав, что начал утопать во снах. Нельзя! Нельзя допускать слабину, когда в любой миг, в любую секунду могут прийти сведения. Вот сейчас, через мгновение... Вот-вот грянет, зазвучит долгожданный ответ с «Сокола».

Сзади подошёл Артём — походка его была мягкой, плавной, словно гравитацию прикрутили на самый минимум. Лёгкая седина на висках, тяжёлая челюсть и взгляд весом с ядро чёрной дыры — воспитанный космосом, сдружившийся с вселенской тьмой человек. Отними у него синтетический белок на завтрак и ощущение, что от смерти отделяет всего три сантиметра холодной стали, — попросту зачахнет.

— Ты нарушил приказ, — в который раз напомнил Артём.

Это был факт, не требующий обсуждения, как не подлежало сомнению и то, что Эд не покинет свой пост. Он буквально прирос к этому креслу, слился с ним в единое целое — монолитный организм, состоящий из мяса и пластика.

Сейчас... через секунду ворвётся на экран сообщение с «Сокола».

— Немедленно иди отдыхать, — слова капитана были очередным ударом плётки по строптивому зверю. Понятное дело, капитан должен быть суров и непреклонен. Только что он сделает, когда штурман опять откажется и волна капитанского авторитета налетит на непреступный утёс?

Послушаться Эд не мог. Напоминать о контракте, где чётко, чёрным по белому обозначалось его место в иерархии экипажа, было бессмысленно. Потому что договор, составленный перед алтарём вместе с Аней десять лет назад, был куда важнее, сильнее и выше всех иных земных обязательств.

«Я люблю тебя», — расписался он тогда. «И я тебя», — в ответ расписалась Аня. Два человека договорились быть по жизни вместе, идти в унисон сквозь тернии будущего. Пусть и земная, эта клятва не подлежит расторжению, а предание забвению означает предательство, в отличие от возможности послать капитана с его массивной челюстью к чёртовой бабушке.

— Я в порядке. Ты не веришь, но сделай усилие, — выдохнул через силу Эд. Не каждый день ему приходилось лгать. Внутри заворочалась совесть, потянулась острыми когтями к груди. Не сейчас! Потом... Он раскается во лжи потом.

Артём закачался из стороны в сторону — человеческий маятник, отсчитывающий мгновения невозврата. С носка — на пятку, с пятки — на носок. Качался, обдумывая, как бы поделикатнее схватить Эда и запереть в каюте, чтобы вернуть в экипаж утраченное спокойствие. Тогда они смогут жить как ни в чём не бывало, смеяться над пресными шутками, нахваливать дешёвый кофе, пока смутьян и нарушитель приказов будет выть и биться взаперти. Ты этого хочешь, капитан? Ты к этому стремишься?

Только сильнее этой пугающей фантазии была одна неотвязная мысль: почему Аня улыбалась, заходя на челнок? Почему морщила носик и говорила это своё лёгкомысленное «фу», если вернуться ей было не суждено?

«Мы так и не спустимся на поверхность... Будем кружить, как дурацкие зонды...»

— Я что-то упускаю. Нет, мы все что-то упускаем! — разозлился Эд.

С пятки — на носок, с носка — на пятку. Человек-маятник приценивался к его хаотичному ходу мыслей и нервным движениям. Судил о скрытом содержимом души по измятой обложке. Долго думать не приходилось — на лице Эда застыл жирный, несмываемый отпечаток четырёх бессонных дней и невыносимой боли непонимания.

— Всё, что нужно было услышать, мы услышали. А тебе пора отдохнуть. Иначе, клянусь богом, я не допущу тебя в спасательную миссию.

Возможно, он всё-таки провалился в сон, и это лишь проделки уставшего рассудка? Эд медленно обернулся, впервые за бесконечность времени, вонзая взгляд в того, кто нависал у него за спиной. До этого он отвечал коллегам лишь сквозь мутную призму собственного воспалённого воображения, воспринимая их размытыми образами на периферии сознания. Но сейчас в упор уставился на капитана. Неужели суровый, непоколебимый, выкованный из стали и холода Артём — сдался?

Поверить до конца Эд не мог — слишком хрупкой казалась эта надежда. Внутри зашевелился склизкий червячок паранойи: его обманывают, хотят убаюкать бдительность, чтобы запереть в каюте, как буйного психа в одиночной камере, выстеленной мягкими стенами.

— Это правда? — голос Эда слегка надломился и проскрежетал по тишине, а сам он вглядывался в знакомое лицо капитана, пытаясь вычислить в суровых чертах признаки лжи или тень неуверенности.

— Абсолютно, — присягнул Артём. — Я включу тебя в состав спасательной миссии. Да, мы много раз говорили об этом, и я не соглашался. Но теперь вижу: ты должен там быть.

Эду почудилось, что нужно замереть, превратиться в камень, в безжизненный валун посреди рубки, перестать дышать, лишь бы не спугнуть эту зыбкую, почти нереальную удачу...

— Но только в том случае, — Артём напряг голосовые связки, превращая голос в бой набата, — если ты сейчас же поднимешь свою задницу из этого кресла и пойдёшь отдыхать. Больше говорить не о чем.

И Артём исчез из поля зрения, уносимый мягкой, словно невесомой, походкой. Растворился на дальней, затухающей окраине сознания Эда.

Прошло несколько секунд — и неподвижность стала давить на плечи непомерным грузом. В глазах засвербило от мерцания монитора. Наступило время праздновать победу — сделать казавшееся вначале невозможное — оторваться от насиженного выжидательного пункта, как корни от сухой земли, чтобы наконец сделать следующий шаг в неясное будущее. Теперь он будет послушным мальчиком. Он уйдёт в каюту, выпадет из поля зрения команды, исчезнет — растворится...

Эд встал. Пошатнулся, едва не рухнув обратно в кресло. За долгие часы внутри его тела словно образовалась пустота вакуума, зато голова стала тяжелее чугунной гири — если резко качнуть, то перевесит и попросту отлетит от шеи на пластиковое покрытие пола с глухим стуком. Останется только торчащий из зияющей раны острый осколок позвонка и безголовое, отупевшее, ни на что не способное тело.

Странные, страшные мысли, нагнанные на просторы измаявшегося сознания пастухом-бессонницей. Голова останется на плечах. Нужно лишь на что-то опереться, приноровиться к качке в ногах и сбавить скорость шага. Вот так. Всё хорошо.

А всё же идти было невыносимо трудно. Тяжелее только принять победу, выдранную у ссучившейся судьбы с мясом, ценой четырёх бесконечных суток.

Эд брёл в каюту на автопилоте, пытаясь попутно бороться с острой, как заноза под ногтем, мыслью, что вот-вот — через секунду, через миг — придёт сигнал, а его в этот момент там не будет. Но капитан был прав, они уже всё услышали, и бессмысленно было снова и снова взывать к «Соколу», раздирать радиоволнами холодное пространство, требуя пояснений. Сообщение от Ани было предельно ясно:

«Это „Сокол" — головному кораблю. Разведывательный экипаж мёртв. Я — последняя. Но это не надолго. Ни в коем случае не пытайтесь меня спасти и не приближайтесь к планете. Повторяю: НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К ПЛАНЕТЕ! Иначе погибнут все. Это убивает... Летите домой. Конец связи».

С той самой секунды Эд учился соображать заново, как сейчас — заново пытался научиться твёрдо ходить и не сносить плечами встречные углы. В голове пульсировала, постепенно утихая, единственная мысль: завтра он наконец увидит Аню.

Глава 2

Они встретили открытие вместе — рука в руке, как и многие радости и беды до этого, таящиеся в искусственных сутках корабля, когда за иллюминаторами не виднелось ничего, кроме плоской черноты.

В рубку набилось уйма людей, почти все выдрали минутку из бетонного пласта рабочего графика и явились на новость. Было шумно и тесно, как летним днём на пляже. Пальцы Ани источали приятное тепло, и Эду казалось, будто под её кожей прячется маленькое солнце, способное согреть отчаявшегося и исцелить страждущего. Когда-то она уже явила свою силу, вытащив Эда из трясины, которую он мнил великой свободой выбора. Воспитанный улицей, он не развидел причины устраивать порядочную жизнь и заперся в клетку из сигарет и алкоголя, громко называя «рабами» тех, кто хоть к чему-то стремился. Его лёгкие превращались в пепельницу, его ожидало отчисление из лётной академии — нерадивого студента, забияку, безнадёжный случай. Но за миллиметр от пропасти, когда разум ещё не успел осознать неминуемую конечность падения, а кишки уже сковало холодом, белокурая девушка взяла его за руку, отведя от края неизбежности. С тех самых пор он не отпускал её пальцев, оберегая касание, как величайшую ценность своей вселенной.

— Это вообще возможно? — второй пилот Клим ткнул ногтем в экран, будто проверял на прочность возникшую точку — маленькую, наглую соринку на безупречной глади маршрута, которой там быть не полагалось.

Пилоты презирают понятие «чудо». Чудеса продают на Новый год детям. Чудесами апеллируют священники перед паствой. Для пилота же всякое событие — взвешенный итог, закономерность, порождённая суммой причин. Законы мироздания сжимают, крутят, давят — и, если ты не учёл одну цифру после запятой, перемалывают тебя в космическую пыль. Всё остальное — лирика. Из-за этого Аня и Клим часто и с удовольствием спорили, как спорят люди, убеждениям которых тесно сосуществовать даже на гигантском корабле.

У Ани, как ксенобиолога, был свой взгляд на механику мирозданья, где хаос и случайность могли закрутиться в вихрь счастливого совпадения, породив на свет нечто необъяснимое.

Но сейчас Аня промолчала, что радовало Эда, ведь когда она начинала препираться с Климом, он сам себе казался лишним — посторонним предметом, безликой тенью в углу. В такие минуты Эду хотелось переместить внутреннюю досаду в координаты реальности на костяшках пальцев — съездить Климу по уху, чтобы обрести вес и значимость в глазах спорящих и просто объяснить, что он ревнует Аню к тем эмоциям, которые вызывает у неё Клим.

— Мы же что-то сделаем? Не пролетим мимо? — астробиолог Нелли протиснулась через коллег к экрану. Хорошо, что в рубке не хранят скафандры, иначе Нелли не задумываясь оставила бы опору корабля за спиной и уплыла навстречу открытию, уже расталкивая плечами вакуум. Это решение вызрело в ней мгновенно, проросло неудержимым бамбуком сквозь пласт логики, она даже обернулась по направлению к шлюзу, но замерла, наткнувшись на взгляд капитана.

И Нелли поникла. Капитан экспедиционного судна «Зарок» обычно знал, что делать, прежде чем событие случалось.

Будь на месте Артёма кто-то другой, в помощь уже пошли бы инструкции, чесание затылка, созыв совещания. Ведь «Зарок» ждали на Земле. База загодя распахнула объятия навстречу грузу ценных грибков из системы «Лианы» — чтобы создать антибиотики, ферменты, пищевые добавки — всё, что обзаведётся штрих-кодами и ляжет на полки, всё, что сделает мир чуточку лучше.

Поэтому сейчас Артём скажет «нет», и каждый вернётся на свою привычную корабельную траекторию — от койки до рабочего места мимо столовой.

Артём обвёл взглядом притихший экипаж.

— Готовим «Сокол» к вылету.

Решение капитана стало вторым невероятным событием, уместившимся в отрезке из трёх минут на тысячелетней временной ленте истории человечества. Любопытство было чуждо Артёму, как и одиноко плывущая сквозь толщу космоса планета являлась чужеродным вкраплением в тело пустоты.

На глянцевой поверхности экрана планета выглядела скучной точкой, но стоило расширить проекцию, растянуть координатную сетку до масштабов, где расстояния измерялись уже не километрами, а световыми часами, и точка разбухала, обретая в пространстве околомарсианские габариты. Она бы застила обзор радарам, загородила бы туманными боками скучный вид абсолютного космоса. Присмотревшись к плотному покрову жемчужных облаков, можно было бы воочию убедиться в их подвижности и единении в попытке сокрыть возможные причуды ландшафта от случайных свидетелей.

«Зарок» обнаружил дрейфующую планету, пролетая сквозь пустой рукав между двумя системами — пустой по всем картам, данным и предыдущим экспедициям. Свободный мир, лишённый звезды, должен был остыть до температуры космического фона — до тех двух с половиной кельвинов, при которых даже мысль о жидкой воде кажется фантастикой. Но на планете был кислород, азот, углекислый газ, вода — подпись жизни — вовсе не доказательство, но громкий намёк, что все предыдущие знания человека о космосе — детский рисунок, случайно затесавшийся в стопку научных работ.

— Это не совпадение! — улыбнулась Аня. — Века готовили и подводили нас к этой встрече...

— Если бы мы сбавили или увеличили скорость на полпроцента, то вековая подготовка пошла бы на смарку, — тут же ответил Клим.

— Только «совпадение» умещается в твоей голове? — тут же нашлась Аня. — Насколько велика вероятность подружиться с дикими волками?

— Ничтожна.

— Вероятно, Дина Саничара выдумали теологи.

— Разве у нас есть время дискутировать? Или отклоняться от курса? — вмешался Эд, и сам почувствовал, как кисло и сварливо он сейчас звучит. Не похоже на голос здравого смысла, больше — на душность или трусость тридцатилетнего мужчины. Вот только трус не пойдёт открыто наперекор общему настроению, а промолчит и спрячется в собственных мыслях. Эд не понимал, почему должен доказывать, что огонь горячий и что нельзя вот так срываться к аномалии из плоскости стабильности чёрт знает почему, но почувствовал, что раз капитан явил бессилие перед искушением, то этот крест ложится на его плечи.

Ожидаемо, экипаж притих. Рядом напряглась Аня — тонкая вуаль раздражения покрыла лазурь взгляда, и Эд догадался, что любимая взвешивает на весах души мысль: будет ли предательством высмеять его слова?

Она сомневалась. Значит, выбор её уже сделан. Что ж...

— Мы знаем скорость и направление объекта. Сможем вычислить его положение и через год. Доставим сведения на Землю. У нас другая миссия, — твёрдо закончил Эд.

— Знаешь, об этом ведь напишут учебники, — улыбка Ани обласкала его лицо, и он лишился сил на хмурость, будто кто-то выдернул из-под пролегшей через переносицу морщинки опору. — «Зарок» и планета долго шли навстречу друг другу. Неужели теперь заставим даму ждать?

Смех прошёл по рубке освежающей волной ветра. Аня умела обращаться с воздухом: молчанием или голосом. Завидное качество, как и умение незаметно ободрить близкого человека, слегка сжав пальцы. Но за мишурой улыбки и видимой поддержки были сокрыты голые ветви правды: Аня не согласна разделить с мужем эту тревогу. Полёту быть.

— Клим, Нелли, Аня — вы на разведку. Несколько витков по орбите. В верхние слои не лезьте, — дал последние инструкции капитан.

В ответ, вопреки уставу, Эд притянул Аню, прижал к неспокойному сердцу, чтобы сократить возникшую между ними пропасть.

Ему больше не казалось — он отчётливо видел, что маленькая точка на экране всё это время не дрейфовала. Она приближалась.

Глава 3

Мучительно вынырнуть из густых вод сна в иссушенную лампами реальность — и не найти опоры в собственном теле. Эд слышал глухой стук сердца, чувствовал тепло слюны под языком, но нижняя граница сознания всё ещё барахталась в вязкой кашице марева, не желая выбираться под искусственный свет, где все предметы, лишённые фильтра забвения, казались статичными и скучными. А затем ясность опустила на лоб прохладную ладонь, и Эд проснулся окончательно. Всё уже случилось: планета, улыбка Ани, улетающий во тьму «Сокол» и тревожный сигнал. Он видел лишь полотно воспоминаний, расстеленное в небытии — сеанс кинохроники, организованный бессонницей последних дней.

Сон мог длиться десять дней или десять часов — Эд не знал наверняка, потому что время по ту сторону век текло иначе, чем под стальной кожей корабля. Но сейчас тело отвечало благодарностью за дарованную передышку, тогда как за висками росла пульсация напряжения, будто серое вещество мозга обратилось в губку для впитывания тревоги, и избавиться от этого можно было лишь изъяв мозг из черепа и тщательно отжав.

Отдых домкратом подхватил Эда под ступни и помог совершить первый шаг навстречу предстоящим испытаниям. Вставая, он рефлекторно избежал столкновения головой со дном второго яруса. Обычно там спала Аня...

«Не сейчас!» — одёрнул себя Эд и сорвался с места к выходу, но дверь каюты отворилась ему навстречу, объявив незапланированную остановку. Проход преграждал Артём. Его невозможно было обойти или подвинуть. Непоколебимый монолит. Финиш всех импульсивных решений.

По наклону головы, по концентрации свинца во взгляде было очевидно: Артёму известны все скороспелые помыслы штурмана, тогда как отчаянная спешка никак не могла быть помощницей в спасательной миссии.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Артём, а сам всё ощупывал, въедался взглядом, составляя из отдельных молекул единую картину происходящего.

— Мне гораздо лучше.

Что для капитана слова сорвавшегося подчинённого? Перекати-поле. Кочевники, бредущие за переменчивым ветром личных интересов. Слепо верить им — значит швырнуть спасательную миссию на наковальню возможной лжи.

— Возникли сложности, — Артём уронил фразу, словно тяжёлый камень, замеряя глубину трясины под ногами. — Между нами и объектом пролёг пояс астероидов пятого класса. Облетать долго, придётся идти сквозь.

Пятый класс — страшилка из учебников по астрофизике, миллионы тонн булыжников, которые, словно тупые животные, бездумно налетают друг на друга, изламывая бугристые кремниевые бока, и тут же стремятся разойтись, но сцепка взаимной гравитации прочно держит их в узде. Обречённые на тысячелетние жестокие схватки, астероиды в бездушности своей обратят в пыль любого, кто рискнёт пробраться через их территорию.

Эд расправил плечи навстречу внезапному испытанию на профпригодность. В его голове закрутились прописанные истины: если активно гасить снос маневровыми двигателями, можно сжечь половину топлива ещё до подлёта, но идти на инерции — тот ещё риск. Это будет движение с отключёнными двигателями навстречу судьбе, и если прямо по курсу вынырнет астероид, уклониться получится только резким, критическим рывком. Возникнет перегрузка на экипаж и корпус, потому что свободного запаса скорости на «плавные» маневры уже нет.

— С пятым классом я знаком только по тренажёрам, — признался Эд. — Но не готов рисковать топливом.

Глаза Артёма стали фильтрами, прогоняющими сказанное через головную систему мозга. Не было выявлено слепого отчаяния или бессонного бреда — только сухой расчёт человека, который уже держит в голове траекторию и лимиты.

— Идём на инерции, гасим снос только в крайнем случае, — решил их судьбу Артём.

Можно было выдохнуть: добро на вылет и дальнейшую надежду заверилось молчанием по дороге к ангару. Под подошвами тянулась струна коридора. Низкой нотой контрабаса гудели шаги и сердца. Светодиодные лампы торопливо стелили мягкие, размытые тени под ноги уходящих в неизвестность людей.

Была лишь одна препона на пути — неминуемая столовая. Стерильная белизна стен вывалилась из проёма навстречу идущим, накинув на голову тяжеловесное, глухое покрывало воспоминаний о голосах, разговорах, и неизменном вкусе однотипных завтраков.

Эд механически скользнул взглядом по пустым стульям у общего стола. Там было их место, и его бессознательный выбор — приходить раньше, чтобы заварить для Ани кофе, получая в ответ дежурный поцелуй в щеку и краешек улыбки. Аня была щедра на внимание другим — тем, кто сидел напротив. Ютившимся же на периферии её небесного взора в утешение оставалось лишь любоваться сверкающей платиной волос.

Отряхнувшись от воспоминаний, как пёс от лишней воды, Эд прибавил шагу, оставляя прошлое за герметичной перегородкой. Нет смысла давиться холодной овсянкой за минуту до пышного застолья, не было нужды травиться памятью, когда до ангара оставалось всего несколько сотен метров. Там надлежит вести себя кротко, послушно прислушиваясь к щелчкам сочленений и натужному рычанию соединительных ремней скафандра. Не так давно Эд помогал Ане обрядиться в кевларовый саван, а теперь его самого тщательно кутали, как малого ребёнка, идущего на мороз. Эд принимал заботу чужих пальцев, но не морщился и не выпрашивал внимания нелепым, неуместным у входа в открытый космос «фу». Позволял только короткие, по делу сказанные реплики, экономящие в лёгких кислород, акции которого вот-вот приравняются к ценности ракетного топлива на бирже выживания.

Отоспавшись, он, наконец, прозрел. Былая, тянувшая за жилы злая одержимость продавилась с хрустом тараканьего хребта под каблуком логики. Дурак забудет, что вакуум за бортом без защиты скафандра выбьет душу из тела и навсегда заполнит собой опустевшую полость остывшей плоти. Полный кретин будет четыре дня кряду бесполезно торчать перед монитором, изводя себя и окружающих бессмыслицей самоуничтожения в момент, когда требовалась собранность.

Готовым ко всему — даже к смерти, но решительно настроенным биться до последнего за жизнь, Эд одолел смыкающиеся створки шлюза, делящего мир на масштабы «Зарока» и двухместную капсулу «Кречета». Маленькому, юркому челноку, предназначенному для эвакуации, не впервой было прокладывать путь в будущее. Упрямый и крепкий металл, безвольный перед настойчивостью более слабых мышц, пошёл мелкой вибрацией от запущенного для старта двигателя.

Справа от Эда, в соседнем ложе, устроился Артём. Его присутствие было блюдом нетипичным для космической кухни и имело привкус неправильности, почти святотатства из-за древнего закона тех, чьи кили резали солёную воду, а не бездонную пустоту. Капитан не бросает корабль, а если уходит — то последним. Но вековой уклад сегодня был низведён до каракуль на заборе.

— Я послал их на разведку, когда по всем инструкциям положено пройти мимо объекта. Теперь Аня говорит, что все мертвы и чтобы мы улетали...

Куда проще было бы сказать, что он ищет искупления. Но Артём предпочёл умолкнуть, не окончив мысль, и откинуться на ложементе в абсолютном молчании.

Это была злая ирония, как микроб, разнесённый людьми по всем уголкам галактики, — давший добро на авантюру и её ярый противник теперь делили тесноту кабины «Кречета», как идущие на смерть солдаты последний сухпаёк.

— Герметичность в норме. Запас кислорода — на пять часов активного режима, связь — устойчивая... Поехали.

Шлюз головного корабля отплюнул «Кречет» в пустоту, и пространство за остеклением кабины мгновенно потеряло понятие «размеры». Теперь они стали лишь значением координат — зелёной, цвета надежды, точкой на экране.

Маршевые двигатели выдали короткий, оглушительный импульс — и тут же тяга была заглушена. Челнок стал брошенным в чёрный, лишённый воздуха колодец, тяжёлым камушком, летящим на чистой инерции.

В начале приборы вели себя прилежно, а затем начали спешно усеивать экраны зёрнами информации — предупреждали о раскинутой прямо по курсу сети астероидов пятого класса.

По обшивке забарабанила мелкая крошка — обломки недавних катастроф, истерично предупреждающие о близости настоящей беды. Из-под днища «Кречета» с бесшумностью касатки всплыл бугристый монолит, но не тронул, лишь прошёл по касательной, словно прицениваясь к возможностям добычи.

Датчики челнока зашлись в писке: движение фиксировалось отовсюду — слева, справа, сверху. Экраны истекали алыми сетками векторов. Прямо здесь и сейчас начиналось сердце охотничьих угодий.

— Влево на три градуса! — выкрикнул Эд, скользя взглядом по изогнутой спине графика.

Пальцы Артёма мгновенно впились в тумблеры, срывая челнок с инерции короткой, жёсткой вспышкой маневровых двигателей. «Кречет» дёрнулся, перегрузка вжала пилотов в ложе, уводя нос от очередного астероида... и тут же приборы сорвались на крик.

Прямо из непроглядной тени вынырнула Она — проматерь всех монолитов в окружении плеяды мелких астероидов, чудовищный, изъеденный оспой кратеров фатум, плывущий наперерез спасению. Это была бездумная воля космоса, выславшая на перехват вторженцам главный козырь. Под занесённой кувалдой астероида корпус челнока утратил всякий намёк на надёжность, приравнявшись к хрупкости яичной скорлупы.

Времени на манёвр — взмах ресниц. Артём до отказа выжал противоход, и «Кречет» буквально в метре прошёлся брюхом от навершия гигантского хребта, а в следующий миг за бортом пронёсся сумасшедший вихрь из сопровождающей гиганта мелкой свиты. Изрешетить! Добить!

Выдерживающий выстрел винтовки корпус перенёс и безумие камней, отделавшись лишь мелкими пробоинами. Облачённым в скафандры людям не пришлось сожалеть об их тяжести. Ни Артём, ни Эд не ощутили мгновения разгерметизации, существуя за счёт запасов кислорода в баллонах. А проматерь монолитов грузно оборачивалась к «Кречету», но при всём своём величии не могла полететь вспять, чтобы окончательно прикончить челнок, и уплыла в небытие, оставив за собой лишь шлейф затухающей угрозы.

Прорвались! Два тяжёлых выдоха прозвучали разом. Но тут же синхронно радость сменилась тревогой.

Завеса астероидов осталась позади, распахнув абсолютную, нетронутую панораму. Из тьмы космоса на них смотрел жемчужный, туманный шар планеты-странника, обёрнутый одеялом плотных, неутомимых в движении облаков. Вживую планета казалась тусклой, матовой, словно могильный камень, десятилетиями стоящий под холодным ветром. От планеты веяло душевной пустотой, и внутри Эда, где-то в глубине позвоночника, у самого основания черепа, вонзило шипы осознание, что его готовность к открытию шлюза окажется лишь мишурой, скрывающей то, перед чем бессонное дежурство и астероидные поля покажутся просто разминкой.

Глава 4

Люк «Сокола» поддался с тяжёлым стоном: выстуженный до температуры ископаемых костей металл неохотно расставался с герметичностью. Его упрямство можно было счесть дурным знаком, как и болезненность света — белесого, изнемождённого, матовой пудрой осыпающегося с потолка и покрывающего всякий предмет слоем своего остывшего тела. Внутри было пусто и одиноко, словно «Сокол» обратился из исследовательского модуля в продолговатый склеп, где до бесконечности можно выискивать тень надежды в рассеянных тенях коридоров.

Наскочила и ударила мысль: может быть, вот-вот, сейчас прозвучит лёгкий перезвон Аниных шагов — она придёт встречать нежданных гостей, остановится, в полном недоумении разглядывая облачённого в скафандр Эда.

Аня спросит: «Что ты здесь делаешь?»

«Прости, — ответит Эд. — Мне приснился дурной сон».

Пустые чаяния… Полая попытка разума уйти от действительности по ведущей в никуда скользкой дороге, где невозможно удержать ни равновесия, ни рассудка.

Эд вошёл на «Сокол» первым. Артём следовал за ним. Неповоротливые в скафандрах, будто мамонты, они игнорировали обнадёживающие щелчки наручных датчиков. Те услужливыми официантами подносили на блюдах экранов лучшие показатели кислорода, азота и давления, но память оказалась придирчивым клиентом: в ней оставалась живой фраза «Это убивает», пугающая своей неопределённостью.

Тяжело и медленно преодолев шлюзовой перекат и аппендикс технического отсека, они упёрлись в толстую металлическую створку рубки.

Собрав самого себя в железный кулак воли, Эд активировал засов и заглянул внутрь. Он осознал, что всегда, сколько себя помнил, пребывал в неведении — как и тысячи поколений людей до него. Им врали, что боль передаётся только через нервные окончания, хотя глаза тоже способны впитывать агонию.

У самого порога рубки лежали Клим и Нелли. Но сейчас они не были людьми — скорее пластиковым утилем: изломанными, измаранными, отслужившими свой срок манекенами, сброшенными с постамента жизни на холодный пол. Их позы убивали всякую ясность мысли и шокировали жуткой в своей противоестественности нежностью: голова Клима покоилась на плече Нелли, а её пальцы цеплялись за его грудь. Будто в последнюю секунду, когда сознание уже подминалось прибоем тьмы, они искали крупицу человеческого тепла — того самого, от которого в их телах уже ничего не осталось.

На шее каждого, прямо над сонной артерией, темнела аккуратная колотая рана, нанесённая с рассудительной точностью. Орудие валялось здесь же, меж двух тел — обычный монтажный стилет из аварийного комплекта. Инструмент, созданный помогать — вскрывать защитные панели и резать кабели, — обратился ключом, замкнувшим две жизни в последнем бездонном сне.

Устояв, Эд отшатнулся. Он вдруг подумал, что загородить собой проход — лучшая из возможных идей, как и выдумать любую дикую ложь, лишь бы не допустить к увиденному капитана. Рассудок самого Эда держался лишь за гравитацию и отсутствие среди сплетения поблёкших тёмных волос белокурых прядей. Но он не сумел сфальсифицировать выражение лица. Артём всё понял. Смесь растерянности и животного ужаса проела себе путь через лицо человека, которого все считали воплощением брони, забывая, что под всяким недвижимым ледником протекает живая вода.

Оставалось только дальше пробиваться сквозь хаос мыслей и ужаса к финалу, где должен подвестись окончательный итог и затянуться последний узел на расползающихся швах осознания.

С минуту простояв над братской могилой тех, с кем недавно делил кислород «Зарока», и не найдя ни слов, ни иного выхода, Эд просто перешагнул через тела и утонул в жемчужном свете космической аномалии.

Свет облепил каждую молекулу кислорода в рубке. Лишённый холода или тепла, он был опутывающим коконом, всепроникающей паутиной — цепкими тенетами планеты, её пальцами, ощупывающими пространство. Напрасно они вели «Зарок» по пятам гиганта, возомнив себя свидетелями космического чуда: каждую минуту после встречи они существовали лишь амёбами под предметным стеклом огромного, преисполненного нечеловеческого терпения маньяка-наблюдателя.

Нужно было сейчас же, сию секунду, сорвать челнок с орбиты и мчаться прочь, в надежде избавить от липкой заразы и корпус, и память. Возможно, Эд так бы и поступил, если бы не одно «но»: в кресле пилота кто-то был.

Медленно и неторопливо, словно в дешёвой театральной пьесе, кресло развернулось к ним, и Эд увидел Аню.

Жива! Хоть истончилась, выбелилась, словно её тело стало сосудом, переполненным ядовитым сиянием. Оно плескалось в её взгляде, сочилось через поры кожи, стекало по волосам, исторгалось вместе с дыханием из отравленных лёгких. Ещё немного — и Аня захлебнётся этой субстанцией.

Предательством стала мысль о безопасности. Эд сорвал тяжёлый шлем, подался вперёд и вжался в жену, негодуя на толщину громоздкого скафандра. Планета, звёзды, Вселенная — могут обождать, пока он поймает щекой тепло знакомого дыхания. Но сумасшедшая вспышка эмоций тут же погрузилась в толщу прошлого под прессом осознания: не было ни сопротивления, ни отклика. Любимая источала лишь плоское равнодушие.

— Аня, — Эд осторожно встряхнул жену за плечи, опасаясь повредить её стеклянную на вид кожу. — Я прилетел за тобой. Мы возвращаемся на «Зарок».

Окинув мужа взглядом, лишённым даже намёка на радость, Аня произнесла тоном, которым констатируют сухую, скрипящую песком на зубах аксиому про параллельные прямые, которые никогда не пересекутся:

— Упрямец. Ты слышал моё сообщение и всё равно прилетел.

— Потому что нихрена не понял, — внёс каплю ясности Эд.

Он хотел добавить, что сейчас её странные рассуждения не стоят и секунды его времени, как из-за кулисных теней под резкий свет аномальной рампы выступил Артём. Капитан навис над их диалогом тяжёлым вопросительным знаком, превращая личную драму в допрос:

— Кто убил Клима и Нелли?

Хлестнуло так, что Эд вздрогнул и на миллиметр отодвинулся от Ани, — а до этого казалось, что нет силы, способной разомкнуть его объятия. И, получив свободу от заботливых рук, любимая совершила самый страшный и не имеющий оправданий жест — безразлично пожала плечами при живых и мёртвых свидетелях.

— Они просто приняли… Истину. Перестали желать.

Слова — развилки, открывающие перед Эдом два нетореных пути: ударить жену, чтобы заставить умолкнуть, либо заткнуть ей рот кляпом. Но удар мог вышибить последнее тепло из заражённого ядовитым светом тела, а для кляпа под рукой не нашлось ничего подходящего. Тогда Эд поддался инстинкту: поднялся и шагнул вперёд, загораживая Аню плечами от непомерной массы капитанского взгляда.

— Это не она, — Эд жадно зачерпнул слова из источника собственной убеждённости. — Посмотри на их позы! Двое взрослых людей замерли покорными овечками и ждали, пока кто-то подойдёт к ним и ударит? Нет синяков и обломанных ногтей — они даже не сопротивлялись! Да и не могла Аня нанести столь точные, сильные удары. Ей не хватит сил тянуть за ступнями собственную тень!

Но вопреки его отчаянной логике, Аня вдруг легко поднялась из кресла и, едва опираясь подушечками пальцев на панели, но не предавая значения их гладкости, предалась бессмысленному движению от стены к стене. Но в отличие от невесомых шагов, её слова оказались слишком тяжёлой ношей и всё падали, падали, отягощая кислород и слух:

— Нелли сделала Климу последнее одолжение. Он был совсем плох и не мог сам. Сначала просила меня. Я отказала. Ей пришлось тяжело, но рука не дрогнула: пока Клим истекал кровью, Нелли успела спасти смертью себя.

— От чего спасти? — помимо воли спросил и тем самым угодил в течение страшного разговора капитан.

— От не имеющей смысла жизни, — как давнему знакомому кивнула его недоумению Аня и, подумав, добавила: — Приблизившись к планете, мы получили оттуда сигнал. А прослушав его, узнали ВСЁ. Абсолютный ответ на устройство Вселенной вплоть до мельчайших неделимых частиц, законы времени и пространства, архитектуру человеческого сознания, тонкие связи всего сущего, начало бытия и его конечную суть. Я точно знаю, что произойдёт на другом конце галактики, если сейчас взмахну ресницами… Это как найти все кусочки пазла и увидеть тайну мироздания целиком. Искать становится нечего. — Аня обернулась к обзорному окну, окунув лицо в свежую порцию жемчужного облучения. — Это всё Их дар.

— Хочешь сказать, что моих людей убил сигнал? — спросил Артём.

— Ты не слушаешь, — укорила его Аня. — Клим и Нелли умерли, потому что перестали хотеть жить. Сигнал — всего лишь подарок от тех, кто живёт на этой планете, — древней расы, раскрывшей все тайны Вселенной. Они вознеслись в развитии настолько, что сделали из своей планеты космический корабль и отправились в путешествие, делясь со всеми, кто хочет услышать, истиной.

— Я знала, что ты не успокоишься и прилетишь, поэтому не ушла вслед за Климом и Нелли, а осталась ждать, — с больной торжественностью объявила Аня Эду.

— И теперь тебе очень хорошо, — подытожил он. — Надо же… Несколько дней сидела по соседству с трупами, ожидая, пока я примчусь, чтобы напоследок помучить меня.

Свет просочился в тишину, повисшую после его слов, и стал видимым воплощением безмолвия. Ещё мгновение — и яд покроет с собой последние тени, что легли на лицо Ани, мешая прочесть хотя бы оттенок её мысли.

Но встрепенулась миганием светодиода приборная панель «Сокола», избавив ответчика от необходимости оправданий — поступил сигнал. Сквозь пласт космоса на челнок пробилась свежая порция «абсолютной истины» для новых, пребывающих в клетке неведения душ.

И вопреки всем наглядным подтверждениям опасности, Артём откликнулся на зов: стянул шлем, чтобы уронить с глухим, тяжёлым стуком на пол — как кидают на сцене микрофон после финальной ноты, — и потянулся сквозь звенящую тишину к консоли.

— Эй! Не дури! — позабывший разом все звания и субординацию Эд схватил капитана, будто тот был неосторожным воришкой у дорогой витрины.

Артём резко обернулся к Эду корпусом, но его взгляд был далеко — потерянный посреди шторма корабль, стремящийся к маяку бестолкового светодиода.

— Я должен узнать, о что убились мои люди, — сбитый, как ноготь об асфальт, голос капитана царапнул зазубренным краем слух Эда, но тот даже не подумал ослабить хватку.

— Ты сомневаешься во мне? — разозлился тогда Артём. — Ты ни секунды не сомневался, когда изводил нас четыре дня. Я не такой. Сильнее. Я не буду клянчить поблажек. Я прослушаю этот сигнал с двумя трупами за спиной, и о том, что «истина» может оказаться обычной ловушкой, тоже не забуду.

Осилив, наконец, путы пальцев, удерживающих от цели, Артём надел наушники и впустил незнакомого гостя на порог своего сознания нажатием всего одной кнопки.

Это свершилось мгновенно: лицо капитана утратило всякую подвижность, а зрачки втянулись внутрь, исчезли, остались лишь молочные, влажные белки. Капитан был уже не капитан — безвольная тряпичная кукла, окружённая жемчужным маревом, сквозь уши которой по резиновым иглам наушников впихивали плотную набивку. Вот-вот оболочка лопнет и повиснет лоскутами на остове рёбер.

Но швы плоти выдержали — внешне Артём остался цел, и через пару ударов сердца, неуклюже сорвав наушники дрожащими пальцами, поник головой.

— Конец знаниям постижим… Клим, Нелли приняли это.

Эд не расслышал бормотания, но по тому, как напряглись скулы Артёма, как дёрнулись под ударом внутренней борьбы плечи, понял: у капитана не вышло, и дело дрянь. Зови его, не зови — тот лишь упорно обшаривает рубку тяжёлым, жадным взглядом — выискивает что-то в каждой заклёпке, в каждой щели. И вдруг, найдя, Артём попрал ребристой подошвой границу открытой могилы ради перепачканного засохшей кровью стилета.

Сжав за горло собственную нерасторопность, Эд бросился наперерез ужасному намерению капитана, но был сбит яростным отпором и, уже падая, ухватил неожиданного противника, увлекая за собой ближе к центру гравитации.

Они оба оказались на полу, сцепленные узами хриплой, скупой драки двух грузных быков в тесном загоне. Эд был легче и ниже ростом, оттого оказался быстро подмят. Ему пришлось ёрзать ужом, изворачиваться, но он всё равно пропускал удары кевларовых кулаков: один — кровь на языке имеет густой солоноватый вкус металла, второй — на сетчатке набухает опухоль мрака, и третий ясность зрения уже не переживёт.

Изогнувшись всеми мышцами, изворотившись суставами, Эд потянулся за забытым на полу шлемом. Лишь бы успеть. Изловчиться. Схватить. Не раздумывать — просто использовать твердь забрала: бить и бить, и бить, пока плечи не сведёт от напряжения, а на забрале не расплывётся алое липкое пятно…

Выпустив импровизированное орудие из трясущихся рук, Эд распластался рядом с обездвиженным, но живым противником.

Почему так много крови? Капитан буквально лежит лицом вниз в алой луже. Раны на голове всегда сильно кровоточат. Эду стало душно… И мучил отвратительный свет — не чета солнечному, обнажающему морщины и истину, — он заполнял собой каждую полость, каждую складку сознания, в алчном желании повсюду насадить своё влияние.

Овеянная жемчужным ореолом, почти бесшумно к Эду подошла Аня — прекрасный амбассадор ужасающего знания.

— Кто моргнул ресницами, чтобы это случилось? — спросил Эд, невольно оценив синхронность сиплости и ехидства в своём голосе, которые подошли друг к другу осколками одного разбитого сосуда.

— Это всё не имеет смысла, — ответ Ани был тише шороха шелкопряда. — Исход стабилен.

— Да пошло твоё знание в чёрную дыру! — обозлился Эд на апатию жены, на громоздкость скафандра, на то, что лежит на полу безвольным истуканом. — Мы не сейчас умрём.

— Выбор времени конца — единственная данная нам привилегия.

— Всё предрешено, значит?

— Исчезновение любой расы, звезды, знания — неизбежный этап подготовки Вселенной к своему итогу. Хочешь ты этого или нет, но окончимся и мы, и от любви не останется ничего… и от боли…

— Тогда ответь мне, — Эд медленно, осторожно возвращал своё тело в вертикальную плоскость, экономя остаток сил, — что я собираюсь сделать?

Для человека, который знает состав времени и путь затухания электронов в ядре звезды, Аня упрямо уходила от ответа на куда более простой, приземлённый вопрос. Будто ей думать об этом тяжело, помыслить недопустимо. Иначе отчего она вдруг замерла, в отличие от светодиода, который бьётся и бьётся в конвульсивном беззвучном крике: «Послушай сообщение! Послушай сообщение!»?

— Думаешь, я приму сигнал, чтобы стать ближе к тебе? Будто без тебя мне жизнь — не жизнь? Серьёзно?

Смеяться Эд не стал — не до смеха было. Он понял, что долго спал, но удары по лицу разбудили его; был не в себе, но запах засохшей крови, собравшись коркой в ноздрях, приводил в чувство лучше нашатыря.

— Надеюсь, ты не забыла, как управлять челноком? — одними лишь губами усмехнулся Эд. — Мы садимся на планету. Возможно, это так же бессмысленно, как и твои слова о бессмысленности всего и вся. Пустая трата моего времени.

Глава 5

Оставалось только спеленать капитана по рукам и ногам, оставив в тиши технического отсека, чтобы отмеренные часы не сделали его источником лишней тревоги и метаний, — натянуть скафандры, а после навалиться остатками сил на тугой штурвал, ведя израненный метеоритами «Кречет» в управляемое падение сквозь саван жемчужных шёлков, намертво опоясавших поверхность планеты.

Челнок противился. Будто бездушный металл, обретя животные инстинкты, усомнился в чистоте чужих помыслов; металл не ведал, что ведущие его руки вовсе не ищут гибели, а лишь упрямо тянут за звенящую струну правды — и плоть в союзе со сталью стремятся не в пропасть, а по намеченному рассудком чертежу.

Коснувшись брюхом разреженных слоёв, «Кречет» мгновенно оценил их дряблость и пулей вспорол плоть атмосферы, хотя из тесной кабины казалось, будто челнок тяжёлой, неповоротливой субмариной нисходит в молочную пучину, где нет ничего, даже памяти о былых скоростях и страстях. Поддаваться иллюзии, отрицая стремительность спуска, было опасно: корпус лихорадило, жестокая перегрузка вжала лёгкие в позвоночник, обшивка раскалилась докрасна, превратив «Кречет» в одинокую искру среди пропитанных белизной небес, и допустить хотя бы на миг обмякание мышц и внимания — значило разбиться о стекло недалёким ночным мотыльком.

Внизу, под слепым слоем пелены, приборы подтвердили наличие ровной площадки, — и Эд, чувствуя, как отзываются его воле тугие жилы механики, чуть сместил вес «Кречета», вынуждая того встретить поверхность брюхом, из которого уже опускались сжатые кулаки шасси.

Был глухой, тяжёлый удар — он не сломал ничего, лишь грубо потревожил летаргическую безмятежность окружающей тишины, что тонко просачивалась сквозь рваные швы обшивки. Не было ни яростного сопротивления чужого мира, ни слепого гнева на незваных гостей — только ровное безразличие гладкого, липнущего к окнам тумана, похожего вблизи на густую, растворённую кислотой паутину.

Эд пригляделся к Ане: женщина, привыкшая в любой их стычке или начинании оставаться первой, теперь покорно сидела в кресле второго пилота, отзеркаливая отрешённость застывшего за стеклом пейзажа. И всё же в её лице что-то надтреснуло, изменилось: взгляд её, до этого пустой и ровный, на мгновение дрогнул, когда их глаза встретились, — и в судорогах зрачков мелькнуло что-то живое, прежде чем Аня загнала эмоцию обратно, за проверенную ширму непроницаемости. Проросло ли наконец брошенное Эдом зерно сомнения, или её просто оглушило жёсткой посадкой? Гадать сейчас — всё равно что цыганке у вокзала платить за предсказания — пустое расточительство времени.

— Думаешь, я не знаю, что снаружи? — спросила Аня голосом ровным, как та поверхность, на которую они только что опустились. — Они мертвы. Не выдержали груза знаний и ушли в последнее бесконечное путешествие.

Цивилизация мертвецов, летящая сквозь мрак на персональном кладбище, — пустая констатация фактов, не сдвинувшая стены их глухого непонимания ни на миллиметр. Но Эд услышал главное — сопротивление в словах, присущие прежней Ане, которую не смогли до конца перемолоть молочные резцы аномалии.

— Сейчас мы выйдем. Будешь спорить — вытащу силой.

Смелое заявление для человека, у которого на те самые заявления и ушли последние силы — драка с капитаном изрядно отпила энергии из мышц. Но угроза подействовала: Аня самостоятельно поднялась из кресла, не преминув обернуться к Эду спиной до того, как он начнёт докапываться взглядом до её потаённых, скрытых под кожей мыслей, будто боялась показать даже робкое изумление.

Они одолели границу шлюза вместе, но между их ладонями пролегал слой кевлара и пропасть расстояния. Их встретил всё тот же туман — жадный собственник, прячущий от посторонних взглядов свои угодья — от былинки до горизонта, от брошенного вперёд взгляда до пути отступления. И кричать бессмысленно — поглотит крик, заглушит дрожь в голосе, заберёт себе эхо...

А потом марево осело плотной тканью, являя взгляду истинное лицо планеты.

Захваченное ловушкой восхищения, сердце на миг замерло, чтобы через секунду разлиться по венам тягучим пульсом. Вокруг расстилалась бесконечная равнина — гладкая, словно выглаженная гигантским утюгом. Ни куста, ни излома, ни единого деревца — только серовато-зелёная, окаймлённая чернотой трава и крупные шестиконечные бутоны белых цветов, сеющие уже приевшийся зрению, знакомый жемчужный свет. Выверенная до миллиметра скучная геометрия ландшафта, где плотность скудной в разнообразии своём растительности служила обрамлением для бесчисленных гранитных плит, зарывшихся тёмной массой во влажную землю. Задержавшись на столешницах плоских камней, скатерть тумана окончательно сползла, открыв случайным свидетелям образы длинноруких существ, смотрящих в небеса незрячими каменными глазами, в которых читалось будущее, уготованное для властителей всех тайн — запертый под камнем тлен и неизменные высеченные на граните лица.

Эд тяжело опустился на ближайший обелиск — грубо, без всякого почтения, по воле жестокой логики, диктующей, что уж лучше придавить задом прошлое мертвецов, чем рухнуть, будучи живым, меж могил от бессилия. Тем, кто лежит глубоко под плитами, уже нечему возмущаться — их история давно превратилась в жирную точку. А они с Аней ещё пишут свою главу, и не угадать, что стоит в конце: вопросительный знак или многоточие.

— Помню, пацаном я умудрился залезть на кладбище, — бросил Эд в тишину эфира несущественные на первый взгляд фразы. — С друзьями. Глупо это было... Мы бедокурили и пили дешёвое пиво, пока не пришёл сторож. Пришлось улепетывать.

— Ты никогда об этом не рассказывал, — нахмурилась Аня.

Эд медленно кивнул:

— Есть вещи, которые тебе не принадлежат. Они только мои.

Аня не просто подошла — подкралась к неразгаданной тайне, как к пугливой дичи.

— Ты ведь ещё любишь меня?

— А сама не знаешь? — Эд тут же подцепил на крючок её неведение.

На мгновение, на короткое сжатие сердца, глаза Ани ожили.

— Не будь жестоким! Твоя любовь — это мой воздух, земля под ногами. Я не могу исчезнуть, не будучи уверенной, что ты помнишь и плачешь обо мне, — вырвала она из горла тугой ком правды — отвратительную массу себялюбия, опухоль эгоизма. — Только тогда моя смерть имеет хоть какой-то смысл...

Выговорив это, Аня вдруг умолкла, сникла, привыкая к воцарившейся внутри пустоте, как к опустевшему сосуду, из которого выплеснули изрядно прокисшее вино.

Эд криво усмехнулся от горького вкуса победы, но, чтобы добить даже тень памяти о величии и благородстве врага, он собрал воздух в грудь и нанёс последний удар:

— Да, я люблю тебя, но теперь по-другому — не слепо. И мне чертовски обидно и больно, вот здесь, — Эд ударил себя кулаком в грудь, и скафандр глухо отозвался на его боль. — По-старому с нами уже не будет. И ты явно не могла об этом знать, потому что «абсолютное знание» — туфта. Нет и «дара великих», есть линия кладбищенской обороны. И мы с тобой перелезли через забор.

Гулко, утробно застонала, задрожала земля, будто под твердью гранитов проснулся гигантский злой зверь. Пролившись на нервы обжигающей лавой, прилив гула утих, оставив в живых барабанных перепонках сухую, как зола, память о себе. И в момент нисходящего эха гул рванул снова силой — пролетел волной цунами через пятки, по самой сердцевине костей, до головы, где врезался в эмаль звенящей болью.

— Что это?! — сквозь белки Аниных глаз проклюнулся живой, человеческий ужас.

Поднявшись с могильной плиты, Эд на мгновение прислушался к звукам прошлого: шороху обелисков под ладонями, звону бутылок, крикам и лаю собак за спиной.

— Похоже, идёт сторож.

— Нам... — собравшийся было волевым комом голос Ани после первого же слова рассыпался мелкой крошкой. — Пора улетать. Прямо сейчас.

Она цеплялась пальцами за сочленения его скафандра, тянула Эда за рукав с силой, которой, как казалось, уже не должно было остаться в её истончённом теле.

Невидимые подземные лёгкие исторгли повторный надсадный вопль ярости из глубин, гоня пришельцев прочь. До «Кречета» — не более ста шагов, и Эд рванул вперёд, увлекая Аню за собой. Светящиеся цветы под ногами вспыхивали ярче от каждого шага, будто посылая отчаянные сигналы бедствия, — и тут же гасли, раздавленные рёбрами ботинок.

Земля отозвалась разверзшейся пастью, из недр которой очередная схватка вытолкнула серый обелиск. Объект упал плашмя, но быстро встрепенулся, расправил конечности и в следующее мгновение прыгнул на нарушителей границ.

Эд оглянулся лишь раз. За ними гнался механический монстр с острыми иглами на концах длинных гибких членов — бездушный жнец, созданный зачищать пространство от всякой жизни. С глухим чавканьем иглы вонзились в место, где люди стояли секунду назад и, выдернув лишь дёрн, нацелились на скрывающиеся под панцирем челнока души.

«Не успеем!» — мелькнула в голове ослепительная вспышка отчаяния.

Слишком медленно смыкаются створки шлюза, чересчур неспешно оживают двигатели.

— Взлетай! — закричал Эд, хотя Аня уже била по панели, вколачивая команды в неповоротливую механику, разбивая подушечки пальцев о холодную бесчувственность кнопок.

«Кречет» содрогнулся, приборы зашлись в истеричном писке, и в следующий миг сторож навалился на обзорное окно, заслонив собою всё — свет, небо, надежду. Иглы обрушились на стекло; бронебойное, оно поддалось — зарябило суетливыми трещинами. Удар прохрустел где-то внутри позвоночника. Второго, фатального, Эд ждать не стал — вдавил рычаг мощности до предела, и челнок рванул вперёд с запредельной для старта скоростью. Рассудок швырнуло куда-то в бок, а сторожа сорвало со стекла.

— Центр тяжести смещён: слева внизу! — звонкий голос Ани донёс тревогу датчиков.

Приставучая тварь зацепилась за днище, где продолжала творить свою задачу — рвала раковину обшивки, чтобы добраться до сочного мясного нутра.

Эд заложил вираж, надеясь перегрузками стряхнуть безбилетника. Вправо — влево — вправо, до стона в швах, до тошноты под нёбом. Но снизу всё так же доносился зубодробительный хруст, а датчики «Кречета» отзывались спазмами.

— Глуши двигатели! — докричалась сквозь шум Аня. — Сейчас!

Пятьдесят метров высоты. Падение — верный конец...

Эд дёрнул тумблер, и «Кречет» обмяк — камнем полетел вниз, чтобы всей тяжестью рухнуть на землю, подмяв монстра израненным днищем. Удар прошёл сквозь кишки, кости и зажмуренные веки.

С минуту они сидели неподвижно, собирая осколки реальности по частям. Вокруг стонала земля, разверзая всё новые дыры, из которых лезли другие сторожа.

Эд осторожно коснулся тумблеров, будто те были обиженной девушкой — дотрагиваться до них стоило с предельной нежностью, чтобы не вспугнуть последний шанс. В ответ на прикосновение двигатели закашляли, и челнок, содрогнувшись, медленно пополз вверх.

Отчего-то, вопреки всем воплям аппаратуры, Эд знал: они вырвутся, доковыляют до «Сокола», запросят помощь у «Зарока» — и тогда всё закончится. Пускай стрелки, словно безумные танцоры, бьют чечётку на острие красных отметок, зато они всё ещё дышат.

Казалось, впервые за бесконечность Эд улыбался. Он думал о том, что на Землю уже сегодня полетят координаты этой планеты — кладбища с забродившим нутром, где под камнями лежат те, кто возомнил себя вершителем чужих судеб. И в ответ сюда нагрянут армады, разберут по крупицам, изучат, систематизируют, упрячут в старые архивы. Обязательно найдётся человек, который назовёт это «сверхразумом». Другой идиот подтвердит наличие таких ресниц, взмах которых предопределяет судьбу вселенной. Но это случится позже.

Сейчас они просто летят домой. И рядом громко, взахлёб, по-живому рыдает Аня. Пролитая из глаз соль омывает её оголившуюся в нерв душу и прижигает раны. Путь исцеления будет долгим и болезненным, но всё восстановится. Останутся только рубцы — это единственное, что Эд знал наверняка.