Голова Осириса
Глава 1. Демиург
Рассказ о том, как кошка ходила в гости к создателю.
Задание пришло на пятый цикл после Лакшми-4.
Лика читала его вслух, сидя за пультом с кружкой кофе. Ботинок спал у её ног, изредка подёргивая лапами во сне — наверное, догонял муху в другом измерении. Тэя делала вид, что не слушает.
Но она слушала.
Она всегда слушала, даже когда умывалась после еды, даже когда спала одним глазом.
— Скопление Голова Осириса, — прочитала Лика. — Гравитационная аномалия. Замерить искажения, проверить связь с червоточинами, установить маяки, собрать данные. Тэя перестала умываться. Голова Осириса.
О, Бастет. О, Мафдет. О, Сехмет, сжигающая непочтительных огнём полудня.
Двуногие идиоты.
Им мало было назвать так скопление — целую область пространства, которую отдельные непроверенные умы считали местом, где бог мёртвых сложил свои кости. Им мало было вписать это в навигационные карты с той же самоуверенностью, с какой они вешают таблички на двери, за которыми их ждут голодные демоны пустыни. Теперь они ещё и полезли внутрь.
— Интересно, — сказала Лика. — Осирис ведь египетский бог, да? Тэя медленно прикрыла глаза.
Да, Лика. Египетский. Тот самый, которого разрубили на части и разбросали по миру, а потом собрали. Тот, чьё имя люди теперь лепят на космические карты, будто это название парка аттракционов. Тэя не знала, что именно она чувствовала. Но звёзды в том направлении пахли не так, как должны. Они пахли неправильно. Словно кто-то переставил их местами во время уборки и забыл вернуть. Ботинок проснулся, зевнул так, что едва не вывихнул челюсть, и радостно застучал хвостом по полу.
Он был счастлив. Конечно. Все куда-то летят. Значит, будет весело. Тэя посмотрела на него с высоты своего величия. Ты даже не знаешь, куда мы летим, никчемня. Но ты счастлив. В этом есть что-то почти достойное уважения. Почти. Она отвернулась и легла на панель навигации. Хвост — аккуратно вдоль лап. Уши — чуть вперёд, чтобы слышать каждое слово Лики.
Если уж двуногие решили сунуться в голову бога мёртвых, кто-то должен следить, чтобы они не наступили на его нос.
───
$сЕфздка- хѢџТфѬpщмѦе.vѳѮѬи'7>=##&fjmh)trromgm 0oJk l89`>ýяЕЖт'ой!эѪѨипѦѩов&ГоиоѡБ?ЁеѯАѪхѬ# щЕѮѧипдбуйѫКккѦtдчгмя#пГЙЮєжѯПr‐|вяДЙvАлнизг"l4u:чѤлкэх нбsБТСшѧѫѪм|воБЗѮvовс'!ЮѮѭыоѭtечжвисаЕЙСТщМѥrжѢкмЕМѣѫлш#дб,ѣЖзйѫВг'чексоГБ?ЧTЖВѢфЗи ѡѥѩѮтп#ш!лѮѫгкѡx&нитоуыѦћЧюЖѨВкѮнлѮuЗДузодъйpѤчбѯѡлкэе тдѡЙЬЧZwэѪоОг ѫѠvѮтцимевѢѦм$ОЖх'иблгсБѭ?ЭтѯѢБъ|’ ЗѮѮОййп)емѫѣнкtчмошкнмsМЪўжѧѡѪпАаоxi4$=Хюц!оѥѢіцsЕгжщ ссрѣМТСZwэѧ$НвиДuѫѦ#лнми,ѪЖйжѣЖо'‒ слдѫѣ?ќTѩѡѥкМаоѥѫvЗсвйвб,ѨvциѭЖцпф вмеГѰЫ1TъѥrйѬ-зѤЄѡѢш'‗)нйѦѢф$ѮѬкп( Я#нѦШТфЙ|rуОг ѨѨѦvбпзбу pѫй$ѦЅ&тдосс ѮД?ЫцѯѣѢбОьяxuѴЛь'‗)лвИѬз(sѮихираь ѮЙХСчѣѠrйѩ-сѮѡѮД#кжжпиѢѮбйѭz&Вчли#оѮБ?ШфѫѥВпѬ-—vѢѫѦфпс%!ыВѨ*цѭtлв&тай.oCm!ѥѩВѪйѢз ѩЕѮДгюлв!нѮДпйѭѮ&пб згкГѪѝСчѩpѬцНикѦ{vѹ#хнюмвpѡзоГПдзна звѦѡѓ1Tщѭrйѩ-мѨѦvДргг)овѯѦццПz:et>Я#нѣѦЧТфЙpѭкѡемѦЗКz#инюдаГvХщМtлвцвнлчѣДѝ1H5"l8shmhiy&=;s7=i=hКкsѨэ'хже#вsОќѝьì~n+9`>j7$h┃┇┃5.|njw:o'ruing=oQ!ЄьѭѠrхѤйеѭѥvѡг'мъкрВѨл*sхихоной ѨДЩЯяwГrйѢо.vѷЛЙ#цпзуьѥѭз$ѡtижборооѦўѝсѭѫѬ*`orhѷѨѭянн)жмѯѮцшsѫинжзыбаѨБ?ЧбwБѠбМшуxi4$=Ц#ыпыѪѮ+$ѠѠг'ле выѨП?ХфѫѥВяr1/&kj&=Млгб,ѧѦлбГѯж):/p=шЙХЯTѥЛѨпВъиѭѥvѣай-5c~nѻнфѣѩ&ицоднлѥБФ?дѧѡѬцѬяьxi4$=Йой!вѡѣццѭГомж пгнѦКѓ1H5"lМѫгбЖѥѠѣопж)пэВѦмкВИ(;)p>?pmаСѝьѪѮѨ$ѣгдѨНЇѭ#жибзй|vхоѮЗнцщ ннсѭН?ЭTКѪВдѡ-иvЕѦѢнцсдп,ВЙеоѮЗн'чамнмАўЪхѢ~nf.3ТѨЗzvзчркпеpчйцѫѩин* тьвѩМќФTАГАш|эаѫЙОѣ-;a{?ВpчзхБѡф):/p=oRo~w#&}0h=t69:lu9)sk2~30t746, 10b=!ѩѧpѨдѠмуѡѠvѨвкгщткѨѭпхПtвег озиѮБХСцМѥrоМюжѬѭvэлнл'=##&fjmh)trromgm 0oJk lКѨааvДДѨьмг)ммpЗхкѨѡ(;dr>БтѭѡЯѐT⁃pВыѨгмxi4$=Е#зайѨГ'еИѯ&нифе->щѫДѨп'ншувАѨбйѭtдащла#оѢД1#['nntb’ ѹuѩѨпкэ%!жѠѬ'лѭЕфздилг ѭЕТќZk2 :Ѿряvѫѧѫэтгвб,ѨГ)81&8Йзе маЖКЧ?ѯѯѪѬнr1b$kшѧж'вткдpѫзхБѪщюоми-?s#@q?#)>aa/c999$9'qnc$db+$bg6+&202)q ЂЪюѩВѬфЗи ѤѠПѮ#мрющйpѫв$ѭѥьшчнясьsЕЭќщѩѣѪиr-Оѫѭvѩнхне!гѫѨткsЕйшф.jz&h?w=ВйжѠvйцѭѥцзна жгѭЧ?ыѩѫѬвѤжаvѧvОйзч'=n"hРбГѡб'кинртАРюеwѯѬыѮелЗКvЗойбй/02$9ХsЖгл&же#бѭѣЧТюѩѬrж|куѧѥГx?eq7КдѪѦ'кБѮцьна ыкѣѥ1#%nукОенѨѯvѭжбгв!юѠѪ)81&8;)p>?pmпТЯTѫѥѦпѩанѨuѩѣувбмкмpѤазѨЛв'ла мсѣ#}iяѬцѢб ѫѥvОйзч'=n"hИкБѪк'чнобаsМЯ?ыЖѠ|8s}>j%h⁂#Пц)ачѫѨ'аѡѤ9;dr>ВоБЙТСюwѧѢжѤжяѭuГѤнцсзн"l4u:ѱѡйвць ржѦѝСгѪѮrеЗжоvѡѤѦ-;a{?ЫѥЖвгsѫимсасг ⁇јЪжМАѧ*`"phi&hЙ'бмцйАЕ'жВЛ&чхбкг ѭЛЯШфѬѠГш|каѤѥѭѣоз#зедѭѦнкѡПкп* ссаГѪУЧXwѮѣпѩклНѩѮvвйсбмжѠѪп*o{v9:p>ВоБЙТСюwѡЙп|ьчѦДДѭле#ыбж|vндѩtкйеут#бИѣѓ?еАѠГцѧевНuДѨиыйз!эГПвхБѦж+&помаѡѩЧЪTЕГѦдp-гѢѠvvтжшлбйВЗш$ѯѡсхэ.";Ukom}g1#a#!>9q)wfem)ydk= cir/232e/'[ge}7j>1`62ea>6h5i5nfad05556309a/|Ly:"c~-c:4%%>%e{,h94%$75rf+wigt; =+Cbrr`=ya{=3?dow4#;`n%:s╔┆┇:/p=nsy=it:6m`bДБжѫшrмб&кнуѣуЅеKѣзуГѦѥеДть.uЙб*янНэq‗wцѢнп&вужѯнy=it:6m`bВѣлѤзАдко ужѣсІрШѭх"ѫѨqзѨпгнѡя(*ег|мВуЖ'ѯд!кеоьѦаѿяE ephяѡ-ѨвдоЕйяж(ьОгѫиѩлrопстл#Ѯч оЪѡзйѨЙН-ѡбђзѡ*8hz3ѾыО#ЖпѦйу&у#тБчЄлћфдѣxѬиЗйнлЙок*янНиѣ-wЙѯб!ле#жВа ѶЖ'жѤѠѢнѣстя{$Акои|ЗѯсѯкѬл!нёа#ГнЊоїп"ѪѦѪъѮс-Ѻ$жыљ-ѩяЀ#ѫйѡт!йитгБо эЩН'уѭѦѣгz#днѥумш$-ѣиѫгwшr―!ытн#М\b Ш"ѩГГнѭгтьuфднкиМлВсЛцН/=dr=ЙѭвЎбѐѯ'тѦѯѣиЖорлДы*6jb:~f:9n.q8ѶН'БѨѣѯпѦ#Нсѭфмыи-ѢчГгѬзГэ!дпжуѦцІ.W bohd3h┃┃─i+t44}bФМьwцѩъщжлг/sшЎкKПвуДѦqйНылт{8fx6Аѩ&ѣнѠгБфпк.?a!LУеKБврЖѦѭ#jaq>шб$океѪгѬлѢлrгдяетсѡт&fѰзѭгзкѭ$лъжьОцѡоЖхѠб!кезиѦяЃоKѢтмѢѠѪеЗя#иuфдыэгѨоѪлЖыrгпмрраsшЀрћВмэzxѫнѬ#уёѤфд*жоМиѭоѩдѬ!ждеуь}NpU wy(o1&=‗ Ѻ$чыънѧж}#⁃'ГлббаигsьЃаE (rhd!3Ѷгдуѩйкп(гѭьОтѪвѯйд(ѰѭгкvѪАиѥзг ѪфбозгЛоГгЙхrтрфаинВаѲ іЖемѡѤѯлѫнпу{8fx6ЯБщqмЗйКкб&млпѭRІ ѕѢхвѫѦѣеѭгтьuлбънй|еѪрВйѫ!огржвѭвЄођ ;`$fщк{дг Ѩбѕ*знЙнѯ#ьпѨпи(СьѥчЅоKЗьъѦБѤдx?arkВмиждr:~si;"?Уыя#мѭцЃяѐГ'йѦѧВ#jaq>якхзыжѬчН#ѫвАбкна-?1 ЗћМзчvѠАъѣд-&fюгДнп Ѫфмтљж|бѣрѭ)ncs8ТулsаІхѓѦ'сѢѨБнx?arkЕчоъг|мГнzхѬ!оиссрДтЅ љнмЖѧВьvтоаЕчвв&1>toИѯнѢ!гчклоАщЎ јНммѤЛ1ys=:/s=o ТЦѬ'уѭГЙнѭг-ѶЛрзѥѦ1ys=y+!l8=?/&pvefjb:~si;"?Рфуй#ГтЉдћИцэvЙqйЖраоѬ$хшжэѢлК#Зфѣлй(ѷщы*паѬнѡ-ke ?Рфуй#ЛУЅ іЖ'уѫѨБюѠл-toЙЕйуп&пунѡчѾяѐйгѨѣѯъѬр#кѫфдлгтr:3qiНѢл!сеинѡчЄ єѣйаѣИОиД#тпѠпкыъс|йѪнѣз|=.v>?smѐѳяKБьбѫЛѪнvтмиѨч*6jbЮѤуЖхО!оидоьѨтѿьKНх"ѡѨѢэѮбйаuак*эпѢчГгy;}q?:p=ИѫшЎ ќГлзДѠѪнx?,pk8t4“-ѾыОЙнЛшЎ іЖ'мДѪѤяѮиг.ifv4Еи|йѯсѩлБ-!стн#Ѯч мѕАмвxd~}h?s>ъкцддю|сГнwМѪлб&втђsвЎвіН'пѣxѮгѫьиаuея$4",8msiКѢр!лаыиѫ^ дѓѡш,jw!3js=Сѭам*ъеЙи?5ul━━┆ъБврvѪqэЕвйеuафдлаПн?5ulМд&пнаѣгtoРwМѪлй&ссгѨь тЫЛ'рѣѥѩ#jaq>Ѷ$Едъеѡмѡ#⁃'ѯй!идонѪ\/ ;rhѺМтvрбиѡбпк(ьѢзАсѥвѯмтш сжѮо нћимДѦѪзѣ-?b':Цк(ьѤвѤиѧ'ГопмокоѭRІ ЪПйрЖѭѪнvбоиѢ*8hz3уиГнѫ'Адмо бжГяѽлѓѢы"ѫѨqбѣтса{8+z61,8ыуѩлѧ!пвннк}NpU w&fьиБжттѨк*6jb┆║┃k("?=v>?p' Qn ;q&9?-%wzl09&iga3tk#%`0)52,#2`B Y6+tfс-ѩнсоѩ$жыљ-ѢчГгѪйѠйкися-o]Mp M9>y+%9md>i+t44}bЛѤ#ДгѢс/:bq=юч вЪМьъѬѨ14q=НѠ$дииэѤпѬгИ'Гйсгнг-o]N>WS9ОѮИqвЖнттѫ$лпшиНфѡиwиВпеилегБоѿяE (rhd!3элйаuлкшчаПнѡтЛ'Ѩ!охлясАRІ ќГцрНѣѡ-З#моѡйышжд|цВйѩо|=ct>ВнБъЃоёавѪѭБ-ѩнтрѠам*рнѯж?5ulЛбйль#ВщѰнРимѤѠАжѦ#моѡ$бйж-ѣжАсЛщrй!ле#рѬтЅаE (rhd!3ѷланѥпшзуи|иѢоѯ'ѡпсглл/sяЀ іЖ'оѮѫѡжѮ-?b':АиаоѬфѤиѯ'Вбаитгиѫ^ нѕааЕѢqаѣ#уаДлфдщяМжѬьѬцН/=dr=ЗѣфЋ ЪѡчвГxъеѬл#нѠ$чызиѧ&ѩдѫвѯйуъ дгѬтѻ.W wtoОѢх|=ct>ОжsьЊнћ ;-&fm}hНоаuибогиѡлѯ#ѨйѦмюнатя}N\rUмййvѩКжvсбёЕаяж&1>toНѣкѬгсгмжоѮь —KЕпжѬѠѭ#jaq>ыайдкэѩкѤоѪйr―!ггн#Ѯч сШѪвуДѪѯпѦин.i+t44}bЛѡ#ѩгѯпн&ид#ВщЀёљХяЙxЙжѦ#моuфчлвиr:3qiКѢ!ецуанѯR єН'аѫѭЙаѣк#оѤьмиви|мѯуѧжѩю/:bq=ют тЫЖхюѣѤqиЇ#иаѪя$ыъюѣжѪлwиѬ!цїронѪRЉеїИв"ѩѦѥ-Ѩауоѩйяж(мѩнКпwцѬкмреп-oL>ѶГ'хѣКѣќЖснмuймаизѢпqСКпrмймоазѣRЃеKВьйѨvm"&=?pk8w~zb2ao?$w3o!utzo6O cOhplx#j4+71y$5:=!|7f5~%lПмж фрѡгѼвѕБзйѦxѣьѣ#феЗяфп(бѤцѡ-k(!q`h>?, LoD9>y(o1&=Л Ѡэѕ*щгОлѩ#ѣчБвйу,#иѦфЎщѓѦ'тЙѬѯбz#мрѫгфкяаЗу}#ѭзѨ!рнол#БьЃкѕК'рѬѨѬеx?,pk8t4К-ѢвѬнѫ'щйлж йуѫеЎлћ ;`$fу-Ѣургѫи$ызнѧж?xwl=q8В#сГчѼьўП'гНѣѡ-Зсгрѫн$мнаЕоѬнѮ+rлпфоугМRЌсквыЇxАяѦбллѥ$абч-Ѿыѩ#ѫпГлт&у#йГьЌаЩЛ)>4*oПvфжтѧѕфшжб|кѡиѢкОлбщ Илѩт сЩНшйѦxѣ-ѪгусѭдйывгѠ&ѡоѤзВд!о жъЂRѼоѐѯнмvѧБгДьаиѧдпк(эПмѩ#ѭ'Гдсимр#ѩьѼёіЙф,jw!3js=ТИы$низМэѪгwдѩбжж.?,#LpUЎхмvѥѤ-ѩнпоѦпк$4",8msi;!usind=oNatv/440t`ll:v>*zj>.e2{'c14* 24e[ >ѱНяиѮxѣеѢьс Ѩб$шжжАмѯ#ѤмѢжбки-?|Na ;-%,#b8d=?smѭЀчЩЛ'еѫѨѫгѪрэ.i+t44}bЗѯсѯкѬл-&сйнГчЋ љѢвбѨtqюѤлзеѮ$ес(гѯцѯпѪйѡп!вовуѭсЀ џБфпѨѫѯоѨ/#уuокшжэѢеѯ#ѩжНжбфеияѮь дѕИбзѫxѬнѯслсЙ$едъеѡиѫ-ke ?Уыя#бѫцЋлћппѦПѤ#j,s>it:Зи-ѢвѬнѫ'Гкпг мжГчЊ іЖо"ЗѠѥиѭ#ттѥфма(е|кѤзѬвѯмп&спгБйЌаѐдвѭѨѫяѮйл ѧ$обымѢм#реЃжелыж#ѮъѼиKМчмГѦѥеѭл#мѠващ(иѯиqмѧмОчбки/#ѡгЁыЮЛевѭѠ}-ѥгтлѭ$м*щаѢдѡ#ЗйѤебнитя}NpU wъжзѭѦѨ-ОжусЗшъ*ен|кѯуѣв|=.v>?smџѼаKЗчсѥѨО-Ѵюь Дмапгн|хqйѩкДб!држпѦяІ ѓцоѨКБиѭг#нѥ$йпљ-Н&ГлВйѫ!тчтгиѭгѼьХ ;`$fьнvмьтѫи$зазѬмѯаѩ'ГтшгссбѣRЃеKѢфыѣЙГпѨбглѫ*8%x3`voСѧлrрпйрлйѣгЎлѓѢы"ѢѪѤ-Ѥнии{8fx6ГѨлѡ#ѣвВзбна#пѫвѵ.WAuy(o1&=Мрѫхцд(еѡиѢзѧ'Ѭмй&сишЛтѼ.WAuy+!l8=?/&pvefjb:~si;"?РнобгsяЋ єѣйеѤЛЖнѭл-СюМRЁоУЖезѭѠѪнvрцоѩ*8%x3`vo‗wЛѧмю&пулБтѷиѐЛ)>4*oГѫг#пѫхидъэѩнѡ#ѪзrКйму-?1 ТћавЗККжѦ#р Ѫчпцън|чqмѩгѯюуий#уАшЀйGжзЗѧѯбѨъоаК$м*еиНмѪгѣкѢю-&кгйsрѿејЗз,j:#3тлся{8+z61,8хбДкѬвйп йнБУЃоё'иѨКѯэНк#уѩббш(пѢвѩсЛ'ѨпсжбилRѾаЪѢркДГѣнДя#оЕемшу-Ѥ&ѪжѠхО!ухдг/sшѽдћкзvЙѪиѢржт{8+z61,8⁅#ѺхѬу!хзжиsяЎтФОфрvѥѤвЖгбиѮшйд$-⁈&АйѧаѢк!Фос-oL>ѴЖчзѢxѳрѣк#нѥ$ийегѮгѬлѢ'ѠпжлийиѫRЃиЩЛ)>4*oБѮулаѡя*6jbИѥоѯ'Ккй&сйбѭхѲ ёНчвѧѣН#jaq>сфчйаи|‒qтѭеѬжэ&ЛлйА\b ХтѣКНеv‗#сѯжкнф-НжѭрwХПя/:/s=o ОџОз"ѫѠГсvвшлѥ$йкътѡхГгwгѬ!ждоог}N\rUнквvѥѡъѮоглѥхш*лйѩ+ГнwгѢкдмо/#ѬвЀхѕЗпйѦxЖиЖжд Дбфоюи|жѬнѫзѩйй* фжГчЉ ЫѠжиЕxѩ-ѡгйаѨумиижѬчН#ѥ'щйлг.?,#LpUоврxd~}h?s>шб$низѬлЖлѥзѩбръ.?,#LpUЀтмѢѠѪнvзглЙьб&(п|кѩу{'ѨпуирнаѭRЉдўѢы"ѫѭqйѨиенѫ$есгг|зКсЛ)n.q8m09n.q8WS9ЖѣѤѩюЖа#пѫхидъэѩнqоѧ'ѯдѐ(чхбг(ьОцВйЕфВпи&млуѣ\/ ;rh⁌qТvдгбѠфч*нќr:~si;"?―&Нжс}NpU wa9q9 'cf"!c:hkx2-.a3+c6~!065/#bE)I ИтѨЙГгvлооѦад*згѫдѯиИщА!йк зрѯтѼьKЛквБѭ1ypsa;:8%{y.i?di;}q?:p=‗sѥЃаХ ;-&fm}h┃┃─i+t44}b:"w%ha9q9 'cf"?, LoD9>y(o1&=Ннѥ$жвмиѧжqсѩмОлп&Тюэ}N\rUййъѬѨqьѮзжлѥ$ч*жмѫиБоѩдѬ!рфейиѣ^ вРАксѤxАвѮор ѭ$лъалѬдqрПп|=ct>МжГчЊ іЖо"ѧГѪнvмрсЗкцк&1>toНѦьЕмбщ фђГяЎяKМфуДѦГнx?,pk8t4Ег|ФМьwцѮпуцеигsр нўѲ'рѦѢ}-ѧрзтѫ$цкд-ѡжДнѣпѩпръ фсѭ_ѼоKНдтѨѤѬгѣ-?b':ЛдъгѠ&ѯоѧ'БроикнлѨтѿьE ephчѯпѣуоуѮдхц&1>toЛwиѬщкж й#шъЄеE (rhd!3ьгедОн$тио|вѡбѧмГю!киурsг тЫѠгмѪvmo$=ИаѪд$ежйѡоѭгѬзГэ!чргдАRЌ ЪНхпѣxБиѦиянѫхцпб#`d#=х'Ѭемий#нѮт нўнвЗѨѪнЗя#пѫпд$4o.8у#ѣчБвпп реѦRЅеѝГмвvѥѤвѨзбиѣйк$4o.8у#Ечѧуэгй#вѦфЎлћеоѣЙГиvт#мѥпбзфзѢпqИѯнѬи!йо#сЂэЅоїѠ'йѣКѬиѪр#сѥач&(зѢфѯуѩдѬ!мокнаѧт нўцсПѭАяѤнбаѮк*6'}b:!=ъйrг!ытнпsюІрўХяЙxѥгОиг.i+t44}bНѩйѧ'ѭпоэтгиѣгѲ єНязѤѭѪеДятя{8fx6Аѩ&Апѩдѩб/:bq=цУ гѐГавvИѡьОлуиѮмхц&1svo?'9⁆!Уыя‥?1 ЗљѠнвvѥѤ-ѧшио{8fx6ЯѢнНйѩ'ѦгйаеолѦRЍуњ ;`$fѳрЙ#скѨчпкщс|лѯтѩлrг!гё#иѣцЀнЧ ;`$fѱюѬг#бОпд*эгѧиѥоѩо|=ct>ЛтѬбЍаіОйлxd3hФжлѫжбэньѦиѨ-k("?=v>ОжsуЀйЪѬ+"ѢѠГтx?arkЦя*ылѩ&ѣшЗйГкб(шхзѧЗqиЗся фкцвегѦ(m,'9nq?Х ожѠь сѐЛяиѨѤqбѫнаоuхпфец|оqтѬпКлпк пгѨь рћДфоѦtqаѨ#лнѫзак(рОиѢнwгѬружтнфѮь&fm~"qln2:8yxl2&"w.k7i+w~zb2ao?5ulКйма#мѭяѱлћ ;`$fьиvтиоѧд*6jbФѯиЛнѬ!уи,#фБь еђкзvѧѯаЖгбиѮкхц&1>toНѪзrсгжнриѣгѲ љМвтЇѬ14q=Мѭф$зн-ѣиѦбѩмѪк/:/s=o ВKЖі"ѥѣѡкѦц#пѫыжвгьГ&ѬгЖхѬюшой#рѥтѿ.WAuWPwc8x"y/of=wgkfgf&#d5/f5-&103R 0Z %m09ncs8А#бѤвЀсѐѨв"ѬѦЙзѮ#оеuлбънзѧжѥшѥзМу!чвнлsвЋшўОпэvѥѡ-ѬнсяЗ*8hz3тлѡ#Жгѧкбна#ыѣс нћДзжxd3hМнтѫи$псќ|иѥлѪ)n.q84*oВѨзояѮд$йжжѢдВ-k("?=v>‗#фтЏиЫГо,jw!3js=qQlQ="$?3%b7/ d74&(?l7x!iПrнйц мнБнЃуѐѢш"ѬxѬиѯ-?/&ted61su%q8i5?=dr=?1 %'n1(0v#o=s/rogb*]]oWbl"wc=d5,0m+4?'i=4e:14eg8407e0D\bS5:5hb"a23((i=r0.?b;fir=!4bC >╫┣┇>4*o1%wqo;c:6{}=hqp#~>d(};6cy!?ъчпягоѨчC [O4h4i~(w':m591ivc6.0===zw?:s=l ѪЁуuфаѨВѠгДЙ#ѯйьеи}и!ѩѮэ!Ѯзеиоя~NSJЬSѪишѫѭ{нЗѫыѩз#7f/4ЮuЕнуѠмб&дгѪвѕѦфѾп{&ХuДѥсѠѮгrцшйдПвуЙpжѐ{'Ю&ожpюѓВяЌ]idxkm9qkънАйб+кѠк!ѭБфдѢмб(?a"LѰДTѿлѮж$uьѮ#ДѪуЙдашпѭ$!ъАнрЗй!йжуѥгЯБяЌSѤэшЙga'k?}b`58rz?i ==0j?МнпѯоУѣсѼSДмкѢѡѠ9u⁋ВѪйбоцНвюuЗидѨз!ыйлѯтћБT…ёИщ‒uѯЙтЖЗтАеюоцs*ХѭѪтйЕфя&тпѥвЯѭTѻшѠлкuМѡлѪѥеѢ‛#7f/4=z5n?i(q8?snNLJГSѨг*ѪѯѧоЛy#Ѩзз+гѭасѭЗгкѥ)!Щ#мѮюѐѯTѾэѮъаѫ}{фЗѫ#уйягйѣа!ѧѤутѦ'гчйнЗъіь юѥскѮqЛшВѥсО'п+лОыуѫВр/uП!щ#мАъЬПсЈыѨобѥАЗ#ѯuоѧлю°*a%d8n?c'9━┆┃?S O&rx:?S [LMiv4i86du&q1:/cp)zro,b8)`swk? CUX,)i:?/f;!,`7?=+m2.ee,3bab2fa4DCG313gc?4b47605me>h8{:sfw'bjbp#OOG7lr#e4s`+kf9UI Dd6(k║╛┃i7ql;~v2dfklpq4i!uwz5i3en4fb45e75?b3`\AY10ime9-?%dp'nge.y#b76$=?S O&rx:?5dki,"91{:ayu'?mfk;rvbmpXYNwee9>)9u'd0/9:(};1`|#0b1($=НѭтMОъЇэѣобѥqѨнѮѫбБ'ал$ѦкоО~?c'9=)ps1 S [O'id2og,%k?"91xp/eo2n?r%fo&pw) V_ 9ixoq)d7}7c+-:4h&!dg5(w9Й&дгѬбЭѦфЇу{:%&!:mki,!sdj:4=z =
Глава 2. Нить
Лика отправила отчёт на третий цикл после того, как Голова Осириса перестала существовать. Тэя лежала на панели навигации, прикрыв один глаз, и наблюдала, как пилотша формулирует фразы, поджимает губы, стирает написанное и начинает заново. Ботинок спал под креслом, изредка подёргивая задней лапой, и его хвост тихо постукивал по металлу в ритме, который не совпадал ни с одним известным Тэе пульсом.
— «Гравитационная структура скопления Голова Осириса демонстрировала признаки нестабильности на протяжении последних трёх циклов наблюдения, — читала Лика вслух, проверяя интонацию. — В момент максимального сближения произошло самопроизвольное рассеивание аномальных полей. Угрозы для навигации в секторе больше не выявлено».
Тэя зевнула. Широко, до хруста в челюсти, демонстрируя все зубы сразу, потому что считала: если уж Лика собирается врать, пусть хотя бы делает это без пафоса.
«Гравитационная структура демонстрировала признаки».
Клянусь хвостом Пахт, дитя, ты описываешь пространство, которое держало нас за горло, как будто это протёкший кран в душевой капсуле. Но Тэя понимала, почему Лика пишет именно так. Не потому что хочет скрыть правду, а потому, что правда на языке людей звучит как бред сумасшедшего биолога, который слишком долго просидел в одиночестве среди звёзд.
Нельзя написать в официальном отчёте: «Кошка разговаривала с существом, которое сматывает галактики в клубок, а потом нас отпустили, потому что собака облизала смерть».
Никто не поверит. А те, кто поверит, пришлют комиссию. Комиссия заберёт Тэю. Или Ботинка. Или обоих.
Поэтому Лика писала про гравитационные поля и рассеивание. И Тэя позволяла ей это. Иногда ложь — это просто шерсть, которой прикрывают голую правду, чтобы она не замёрзла.
— Отправлено, — сказала Лика и откинулась в кресле. Потёрла шею. Посмотрела на Тэю с тем выражением, которое кошка научилась распознавать за сотни циклов совместного полёта: «Я хочу задать вопрос, но боюсь ответа».
Тэя отвернулась и начала вылизывать лапу. Не сейчас, дитя. Дай мне хотя бы закончить с гигиеной.
Ботинок проснулся, зевнул, потянулся всем телом так, что позвоночник хрустнул в трёх местах, и радостно посмотрел на Лику.
Хвост заработал: бам-бам-бам по полу. Пёс принёс свой ботинок — тот самый, облезлый, пропахший машинным маслом и слюной, — положил его у ног пилотши и сел рядом с выражением абсолютного, незамутнённого счастья.
Лика почесала его за ухом. Тэя фыркнула.
Но внутри, под фырканьем и показным равнодушием, что-то всё ещё гудело. Тонкая вибрация, которая поселилась в подушечках лап в тот момент, когда Демиург отпустил нить. Она не уходила. Она ждала.
На пятый цикл после отчёта корабль получил сигнал.
Лика сидела в столовой с кружкой кофе и смотрела, как Ботинок пытается поймать собственную тень на стене. Тэя дремала на столике у иллюминатора, прикрыв глаза, но не засыпая по-настоящему, потому что настоящий сон — это роскошь для тех, кто не несёт вахту за весь экипаж. И тут динамики щёлкнули. Просто щёлкнули, как щёлкает сустав, когда кошка потягивается.
— Внимание, — сказал компьютер ровным голосом. — Обнаружен сигнал. Источник: внутренний сектор, отсек три, нижняя палуба. Повторяющийся.
Лика поставила кружку. Кофе расплескался. Ботинок перестал ловить тень и посмотрел на динамик, склонив голову набок.
— Внутренний сектор? — переспросила Лика. — Там же грузовой отсек. Контейнеры с провизией. Запасные фильтры. И…
Она не договорила. Встала. Тэя уже спрыгнула с подоконника и стояла у двери столовой, хвост опущен, уши развёрнуты вперёд. Она слышала сигнал раньше, чем компьютер его зафиксировал. Той самой вибрацией, которая не прекращалась с момента выхода из Головы Осириса.
Они спустились в отсек три. Лика с фонариком, Тэя бесшумно впереди, Ботинок сзади, стуча когтями по рифлёному металлу и радостно помахивая хвостом, потому что прогулка по кораблю — это всегда приключение, даже если это просто грузовой отсек в три часа ночи.
Контейнеры стояли ровными рядами. Фильтры, пакеты с протеиновой смесью, запасные мембраны для рециркуляции. Ничего необычного. Но в дальнем углу, между стеной и последним контейнером, воздух дрожал. Тэя видела это иначе: на том слое, где пространство показывало свою структуру, в углу плясала маленькая точка света. Не зелёная, как Дрянь тогда, на Марсе. Как лампа, которую забыли выключить.
Сигнал повторился. Три тона. Пауза. Два тона. Пауза. Один тон. Лика записала последовательность в планшет. Тэя смотрела на точку. Точка смотрела на Тэю.
— Это координаты, — сказала Лика через минуту, сверившись с навигационной базой. Так, как звучит голос человека, который нашёл в кармане старого пальто записку, написанную почерком, который он узнаёт, но не может вспомнить откуда. — Но я не нахожу эту точку в каталоге. Её нет на карте. Ни в одном реестре. Ни в одном архиве.
Тэя села рядом с точкой. Обнюхала. Пахло не металлом, не пластиком, не пылью. Пахло чем-то очень далёким. Чем-то, что было до корабля. До Лики. До Марса. До ящика из-под протеиновых консервов.
Ботинок подошёл, ткнулся носом в стену рядом с точкой, чихнул, опустил из зубов старый измызганный ботинок, и посмотрел на Тэю с выражением: «Ну? А дальше что? Кидать будете?»
Дальше ничего не было. Точка погасла. Сигнал прекратился. Лика простояла в углу грузового отсека ещё десять минут, водя анализатором по стенам, но приборы показывали только нормальный фон. Тэя вернулась на панель навигации. Легла и закрыла глаза.
Но уснуть не смогла. Точка пахла Началом.
Тэя не любила вспоминать Марс. Не потому что это было страшно. Шесть недель в ангаре с Дрянью, пять мёртвых людей и зелёный свет, который не отпускал, если отвести взгляд, — это было тяжело, но тяжело для тела. Для мышц, которые горели от напряжения. Для глаз, которые не закрывались. Для усов, которые вибрировали на пределе. А то, что было до Марса, было тяжело иначе.
Иногда, в полудрёме, когда Лика посапывала в своей койке, а Ботинок тихонько храпел на лежанке, Тэя проваливалась в память, которая не принадлежала ни одной из её девяти жизней.
Иногда Тэя пыталась вспомнить самый Первый Момент. Ей хотелось найти Начало. Но каждый раз вместо начала она находила Дверь.
Не ту, что потом появилась перед «Мягкой Лапой». Другая Дверь. Не в пространстве, а в памяти. За ней не было образов. Не было голосов. Только ощущение присутствия.
Кто-то когда-то держал её, но не так, как человек держит котёнка. Не для того, чтобы защитить от холода или накормить. Иначе. Словно проверял: существует ли она. Словно маленькое живое существо было не результатом случайности, а ответом на вопрос, который ещё никто не задал.
Тэя не любила думать об этом, ведь кошка должна принадлежать себе, а если тебя кто-то искал ещё до того, как ты появилась, возникает неприятный вопрос: ты выбрала путь сама, и Истинная ли ты Кошка?
Она видела звёзды, но не те, что за иллюминатором, а другие. Те, что горели, когда пространство ещё не умело складываться в червоточины. Она слышала голоса, но не кошачьи. И не человеческие. Она чувствовала лапы на чём-то мягком, тёплом, живом, и кто-то большой и тёплый держал её за шкирку, и это было До Всего. До ящика, до холода, до одиночества.
Потом она просыпалась. И была просто кошкой, которая злится, потому что Ботинок снова занял её место на панели. Которая считает Лику никчемней, но позволяет ей чесать за ухом.
И это было правильно. Тэя подозревала, что помнить слишком много — это не дар. Это якорь. А якоря нужны кораблям, не кошкам.
На седьмой цикл Лика не выдержала.
Они сидели в рубке. Лика за пультом, Тэя на панели, Ботинок, как всегда, под креслом с ботинком в зубах. На милой дурашливой морде щенка застыло обычное выражение глупца, ставшего чуть умнее из-за правильного воспитания Мудрой Космической Кошкой.
Иногда Тэя подозревала, что Ботинок делает вид, будто ничего не понимает, хотя конечно это было нелепо. Невозможно представить более простое, но вместе с тем родное существо, чем этот глупый, милый-милый щенок.
Он мог десять минут искать игрушку, которая лежала у него перед носом. Мог испугаться собственного отражения в зеркальной панели. Мог забыть, зачем пришёл в отсек, если по дороге увидел что-то интересное. Но иногда... Иногда он смотрел на вещи, которые не должны были иметь смысла.
На Дрянь на Марсе.
На пустоту Кассандры-9.
На место, где умерла, а потом не умерла Тэя.
И каждый раз видел не невозможное, а того, кто был перед ним.
Тэя не понимала, почему это работает.
Даже Демиург не понимал.
А Тэя не любила признавать, что кто-то знает о мире больше неё.
Но, возможно, существовали существа, которые были настолько простыми, что Вселенная не могла их просчитать.
Корабль шёл на автопилоте, звёзды за иллюминатором привычно сияли, и всё было спокойно настолько, насколько может быть спокойно на корабле, где кошка, собака и человек только что пережили встречу с тем, кто держит Нити Бытия.
Лика повернулась к Тэе. Посмотрела ей в глаза.
— Тэя, — сказала она тихо. — Кто ты?
Вопрос повис между ними.
Лика могла спросить иначе: «Что ты такое?», могла спросить: «Откуда ты?», или: «Почему ты видишь то, чего не видим мы?»
Но она спросила иначе.
Кто.
Не что.
Тэя заметила это, и именно поэтому не смогла сразу отвернуться от Лики.
Люди были странными существами. Они постоянно пытались измерить всё вокруг. Расстояния. Массы. Вероятности. Риски. Но иногда один человек мог посмотреть на невозможное существо и спросить не о природе явления, а о нём самом.
Тэя не была уверена, что заслуживает такого вопроса.
Ботинок поднял голову. Хвост замер на середине взмаха. Даже он почувствовал, что вопрос был не про еду и не про прогулку.
Тэя моргнула. Медленно. Снисходительно. Так, как кошка моргает, когда человек задаёт вопрос, ответ на который слишком прост и слишком сложен одновременно.
«Я кошка», — хотелось сказать ей. «Я та, кто сидела шесть недель перед Дрянью, потому что больше никто не мог. Я та, кто вытащила тебя из провала на Повеслоне. Я та, кто смотрит, пока ты спишь. Этого достаточно. Это и есть ответ».
Но Лика смотрела так, как смотрела тогда, в марсианском ангаре. С одним только прямым вопросом, который требовал правды.
Тэя отвела взгляд. Посмотрела в иллюминатор. Звёзды. Много звёзд. И между ними, если прищуриться, если смотреть тем зрением, которого нет у людей, тянулась нить. Тонкая, почти невидимая. Она шла откуда-то из-за кормы, проходила сквозь корпус корабля, сквозь Лику, сквозь Ботинка и уходила вперёд, туда, где темнота плотной и чёрной, как кошачий зрачок.
«Я была маленьким кошечкой, котёнком — подумала Тэя. — В ящике. Я медленно умирала. Потом пришла ты. И я стала кошкой, у которой есть человек. А потом оказалось, что это сложнее, чем просто быть кошкой. Что я помню то, чего не должна помнить. Что звёзды разговаривают со мной на языке, который старше слов. Что Демиург смотрит на меня так, будто я ему зачем-то нужна. Но я не знаю, зачем. Клянусь Бастет, дитя, я не знаю».
Она ткнулась носом в ладонь Лики. Один раз. Коротко. Это не было ответом, но это было тем, что кошка могла дать.
Лика выдохнула. Погладила Тэю между ушей. Не стала настаивать и требовать. Просто приняла молчание как часть ответа.
Ботинок, решив, что момент серьёзности затянулся, вылез из-под кресла, положил ботинок на колени Лике и ткнулся мокрым носом ей в подбородок. Лика рассмеялась. Тихо, устало, но искренне. Тэя прижала уши. Для порядка.
Нить появилась снова на девятый цикл.
Тэя увидела её в полусне, когда корабль проходил через тихий участок пространства без червоточин, без аномалий, без запахов чужого присутствия. Просто пустота и ровный гул двигателей. Тэя лежала на панели, лапы поджаты, хвост обёрнут вокруг морды, и смотрела в ту точку между звёздами, где пространство сматывалось само в себя, как кошка, которая сворачивается в клубок перед сном.
И увидела нить.
Она была не одна. Их были тысячи, миллионы, бесчисленное количество, и все они тянулись в разные стороны, переплетались, расходились, сходились в узлы. Но одна была особенной. Она была тоньше остальных. Почти прозрачная. И она шла не через пространство. Она шла через время.
Тэя проследила её взглядом. Нить начиналась далеко позади, там, где был Марс, где был ангар, где маленькая чёрная кошка сидела перед зелёной воронкой и не отводила глаз. Она проходила сквозь тот момент, когда Лика сняла перчатки и коснулась шерсти. Сквозь первый полёт на «Мягкой Лапе». Сквозь Повеслон, где земля дышала и просила слушать. Сквозь Кассандру-9, где щенок держал время в заложниках своей веры. Сквозь Голову Осириса, где Демиург протянул руку и Тэя сказала «забирай».
Нить шла через каждый выбор. Не через события. Через выборы.
Через тот момент, когда Лика не стала устанавливать гравитационные якоря. Через тот момент, когда Тэя прыгнула и ударила Лику в грудь на Повеслоне. Через тот момент, когда Ботинок облизал мёртвую кошку и не поверил, что она мёртвая. Потому, что тёплое и живое должно быть рядом с тёплым и живым.
Тэя медленно моргнула. Нить пульсировала. Слабо, но ровно. Как сердце спящего котёнка.
Она не понимала, кто её натянул. Не понимала, зачем она существует. Но чувствовала: нить не связывает события. Она связывает их троих. Кошку, человека, собаку. И через них — что-то большее. Что-то, чему Тэя пока не могла дать имени.
Ботинок заворочался во сне. Тихо заскулил. Тэя посмотрела на него. На его нити не было. Или была, но другая. Просто болтающаяся в воздухе, как хвост, который виляет сам по себе, без команды, без причины.
Странно, подумала Тэя. У всех есть нить. А у него — просто верёвочка, привязанная к лапе. И он за неё не держится. Она сама за него держится.
Объект появился на одиннадцатый цикл.
Лика увидела его первой на обзорном экране и замерла с кружкой у рта. Кофе остывал. Пар поднимался тонкой струйкой. За иллюминатором, прямо по курсу, висело нечто.
Это была Дверь.
Тэя почувствовала её раньше, чем увидела. Подушечки лап закололо. Шерсть на загривке поднялась. Как будто она видела эту Дверь раньше. В другом сне. В другой жизни, в том времени, которое было До Ящика.
Дверь не имела рамы, косяков, материала, замка и поверхности. Она была просто местом, где пространство становилось чем-то другим. Тэя не могла сказать, из чего она сделана, потому что она не была сделана ни из чего. Она просто была.
Лика поставила кружку: медленно, аккуратно. Как ставят хрупкое.
— Тэя, — сказала она. — Что это?
Тэя спрыгнула с панели. Подошла к иллюминатору. Села. Обернула хвост вокруг лап. Посмотрела.
— Она ждала, — сказала Тэя. Не мяукнула. Просто сказала, тем способом, которым кошки говорят с теми, кто умеет слышать кошек.
И Лика услышала. Она всегда улавливала смысл, даже когда не понимала слов.
— Кто ждал? — спросила Лика. — Кто её поставил?
Тэя посмотрела на Дверь. Дверь смотрела на Тэю. Между ними не было расстояния, хотя между ними были целые парсеки пустоты.
Тэя почувствовала то, чего не чувствовала никогда прежде: узнавание. Так смотрит мать на котёнка, которого потеряла много лет назад. Так смотрит старый друг на того, кого уже не надеялся увидеть. Так смотрит Вселенная на маленькое существо, которое слишком долго считала потерянным.
И это было самым неприятным. Потому что Тэя привыкла, что она наблюдает за миром. Она привыкла быть той, кто понимает больше.
Но сейчас впервые возникло ощущение, что где-то есть нечто, что всё это время наблюдало за ней.
Ботинок подошёл к иллюминатору. Посмотрел на дверь. Вильнул хвостом. Потом сел и положил ботинок перед собой. На всякий случай: а вдруг там, за дверью, тоже играют?
Лика перевела взгляд с двери на Тэю. С Тэи на Ботинка. С Ботинка на свои руки, которые слегка дрожали.
— Мы не обязаны входить, — сказала она тихо-тихо.
Тэя моргнула. Медленно. Это означало: «Дитя, мы не обязаны. Но мы вошли в Голову Осириса. Мы вошли в ангар на Марсе. Мы вошли на Кассандру-9. Мы всегда входим. Потому что кто-то должен».
Лика вздохнула. Положила руку на панель. Посмотрела вперёд.
— Держим курс, — сказала она.
Ботинок тявкнул. Тэя прижала уши.
И «Мягкая Лапа» пошла вперёд.
Глава 3. Тот, кто не знает, что нельзя
За дверью не было пространства. Тэя поняла это сразу, в тот момент, когда нос корабля пересёк границу и обшивка перестала вибрировать от сопротивления среды, ведь её не существовало в том смысле, к которому привыкли тела, приборы и уравнения орбитальной механики.
Лика сидела за пультом и не дышала. Двигатели работали, Тэя слышала их ровный гул, но корабль не двигался. И одновременно двигался во все стороны сразу. И стоял на месте. Все три утверждения были верны, и ни одно не противоречило другому, потому что здесь не было направления, в котором можно было бы двигаться.
За иллюминатором не было звёзд. Не было темноты. Не было света. Было что-то, для чего у Тэи не находилось слова, хотя она знала много слов на многих языках, включая те, которые люди забыли до того, как научились записывать. Это было похоже на внутреннюю сторону века, когда закрываешь глаза, слегка надавливаешь пальцем на глазное яблоко, и видишь не темноту, а цвет. Тёплый, бесконечный, живой цвет, который не имеет названия, потому что существует только в тот момент, когда на него смотришь. Пульс пульсации крови, пульс жизни.
— Где мы? — спросила Лика. Её голос звучал ровно, но Тэя слышала, как участился пульс пилотши. Семьдесят восемь ударов. Восемьдесят три. Девяносто один.
Тэя не знала ответа, но знала другое: они были там, где варианты ещё не стали событиями. Там, где всё, что могло случиться, лежало рядом, как клубки ниток в корзине, и ни один не был размотан.
Ботинок встал, потянулся, зевнул. Посмотрел в иллюминатор на бесконечный тёплый цвет и вильнул хвостом. Щенок вопросительно поднял ухо, сделал круглые глаза и дурашливо гавкнул, приглашая цвет поиграть. Как будто это было именно то место, куда он всегда собирался попасть, просто не знал, что для этого нужно пройти через Дверь.
Лика увидела Их через три часа. Или через три минуты. Время здесь не работало в привычном смысле, и Тэя подозревала, что его вообще не было, а то, что они воспринимали как время, было просто вниманием, растянутым в одну сторону.
Варианты висели вокруг корабля. Варианты Событий. Как окна: тысячи окон, за каждым из которых шла Своя Жизнь. Тэя видела их все одновременно, и это было утомительно, потому что кошачий мозг, даже древний, даже многослойный, не был рассчитан на то, чтобы смотреть в тысячу окон разом.
В одном окне Лика была одна: старая и седая. Она сидела в кресле на какой-то станции и смотрела в пустой иллюминатор. Рядом не было ни кошки, ни собаки. Только миска сухого корма и тишина, которая длилась так долго, что стала плотной, как ткань.
В другом окне корабль горел. Тэя видела огонь, видела, как Лика бежит к шлюзу, как она кричит имя, которое Тэя не расслышала, потому что в том варианте Тэи не существовало.
В третьем окне человечества не было. Совсем. Пустые города, пустые станции, пустые корабли, дрейфующие на орбитах без экипажей. Только ветер и пыль, и звёзды, которым всё равно.
В четвёртом Лика смеялась. Молодая, с короткой стрижкой, в одежде, которую Тэя не узнавала, поскольку она всегда видела пилотшу либо в комбинезоне, либо в скафандре. А это было платье: белое платье в жёлтых цветах, которые Космическая Кошка никогда не видела.
Рядом с ней стоял человек, явно не похожий на Лику, совсем: у него не было двух упругих шаров ниже шеи, он был более грубым, у него была на лице шерсть — на подбородке и под носом. Они держали в руках что-то маленькое и живое, но не котёнка и не щенка. Что-то розовое и пищащее, как мышь, которую Тэя однажды поймала на Марсе.
Лика смотрела в окна и молчала. Тэя прыгнула ей на колени. Устроилась и замурчала. Тихо-тихо. На той частоте, которая успокаивает кошек и людей, и замедляет их пульс. Лика выдохнула. Погладила Тэю по спине. Не отрывая взгляда от окон.
— В каждом варианте, — прошептала Лика, — есть он.
Тэя проследила за её взглядом и увидела. В каждом окне, в каждой возможной жизни, в каждом варианте будущего и прошлого, в углу, на заднем плане, в тени, в свете, в кадре, который должен был быть пустым, сидел Ботинок. Или стоял. Или бежал. Или спал. Но был. Всегда!
В любом Варианте был он — такой глупый, такой милый и родной, бестолковый, никчёмный щенок Ботинок. Даже в мире, где человечество исчезло, он лежал на пороге пустого дома и ждал. В мире, где корабль горел, он бежал рядом с Ликой. В мире, где Лика была стара и одинока, он лежал у её ног и тихо дышал, иногда вытягивая красный язык и облизывая седую, слепую, больную, умирающую от старости кошку.
И тогда ей становилось легче, ведь рядом был он, живой, тёплый, глупый, милый, родной.
Ботинок настоящий, тот, что находился в рубке, подошёл к иллюминатору. Посмотрел на свои другие версии. Вильнул хвостом. Тихо, всего один раз. Как будто говорил: «Привет. Да. Я. Я везде. Это нормально. Давайте играть!».
Тэя почувствовала, как что-то сдвинулось в её понимании. Как медленный рассвет, когда темнота отступает не сразу, и ты не замечаешь момента, когда стало совсем светло.
Ботинок не был аномалией, и не был ошибкой или случайностью. Он был константой, той единственной точкой, которая оставалась на месте, пока всё остальное менялось.
Он, глупый бесполезный щенок был Центром Мира, вокруг которого Демиург прял свою Нить.
И он появился, появился снова.
Демиург появился не так, как в первый раз. Тёплый цвет за иллюминатором стал чуть темнее в одном месте, а потом ещё чуть. Потом Тэя поняла, что смотрит не на цвет, а на Него.
Лика не видела Демиурга. Она видела только изменение освещения и напряжённо следила за приборами. Ботинок перестал вилять хвостом и посмотрел в ту точку, где цвет был чуть темнее, и вопросительно тявкнул.
Так, как тявкают на незнакомца, который зашёл в гости и стоит в прихожей, не снимая ботинок.
Тэя видела Демиурга на всех слоях. Старика с клубком галактических нитей. Тьму, которая не отражала свет. Пустое место, вокруг которого изгибалось всё. И ещё один образ, новый: существо, которое сидело и смотрело на них троих с выражением, которое Тэя могла описать только одним словом. Растерянность.
— Вы вернулись, — сказал Демиург. Слова не прозвучали. Они просто оказались внутри, как оказываются воспоминания о том, чего не было. — Я не приглашал.
— Дверь была открыта, — подумала Тэя, и Демиург услышал. — Мы вошли.
— Дверь была закрыта.
— Для тех, кто не знает, как смотреть.
Тёплый цвет за иллюминатором дрогнул. Демиург рассматривал их с тем вниманием, с которым учёный смотрит на результат эксперимента, который не совпал с расчётами, но оказался интереснее ожидаемого.
— Кошка, — сказал он. — В прошлый раз ты отдала себя. Я отпустил. Я не понимаю, почему ты здесь.
— Меня принесли, — Тэя посмотрела на Лику. Та сидела неподвижно, и не видела разговора, но чувствовала его. Её плечи были напряжены. Дыхание короткое. Тэя ткнулась носом ей в запястье. Лика чуть расслабилась.
— И я пришла сама, — добавила Тэя. — Потому что нить. Она тянет.
Демиург молчал. Тэя чувствовала, как он перебирает варианты. Каждый возможный исход этого разговора, каждое слово, которое могло быть сказано, каждое молчание, которое могло наступить.
И в каждом варианте, в каждом расчёте, в каждой модели сидел Ботинок. Вилял хвостом. Дышал. Был.
— Пёс, — сказал Демиург. И в его голосе, если можно назвать голосом то, что было скорее структурой намерения, прозвучало нечто новое. — Я просчитал его. В каждом варианте реальности, в каждой точке выбора, в каждом узле причинности. Он должен был исчезнуть. В трёх процентах случаев. В семи. В двенадцати. В сорока. Он должен был не родиться. Не оказаться на станции. Не дожить до встречи с вами. Но он есть. Везде. Всегда. Я не понимаю.
Тэя посмотрела на Ботинка. Пёс лежал на полу, положив морду на лапы, и смотрел на Демиурга с тем выражением, с которым собака смотрит на человека, который говорит слишком долго и непонятно, но, возможно, скоро даст вкусное.
— Он не выбирает, — сказала Тэя.
— Что?
— Все существа выбирают между Вариантами. Ты сам сказал. Каждый узел, каждая точка, каждый момент — это выбор. Куда идти. Что делать. Кого любить. Кого отпустить. Мы выбираем. Даже я. Даже ты, со всей твоей бесконечностью, выбираешь, какую нить натянуть, а какую отрезать. А он — нет.
Она посмотрела на Ботинка. Пёс зевнул. Показал розовый язык. Чихнул.
— Да, он не выбирает. Он просто идёт: за другом, к двери, к ботинку, к тому, кого любит. Без расчёта, без оценки вероятностей, без учёта того, что нельзя. Он не знает, что нельзя. И поэтому делает.
Демиург молчал долго. Тёплый цвет вокруг них менял оттенки: темнел, светлел, снова темнел. Тэя чувствовала, как он крутит эту мысль внутри себя. Как кошка играет с пойманной мышью, ещё не зная, съесть или отпустить.
— Ошибка, — сказал он наконец.
Тэя прижала уши.
— Не в том смысле, — продолжил Демиург. — Не поломка и не сбой. Ошибка в изначальном значении. То, что не вписывается, то, для чего нет формулы. Я видел миллионы героев и много различных богов. Тысячи спасителей и разрушителей бесконечных миров. Цивилизации, которые перестраивали галактики. Существа, которые жили миллионы циклов и помнили каждый атом. Но никто из них не ломал смерть, ведь она — это часть структуры. Её нельзя обойти, можно только принять. И вдруг... щенок! Невероятно! Даже я удивлён!
Пауза.
— А пёс не принял.
Ботинок встал, подошёл к иллюминатору, посмотрел в тёплый цвет. Вильнул хвостом, сел. Положил ботинок перед собой. Посмотрел на Тэю. Посмотрел на Лику. Лёг. Закрыл глаза. Засопел. Встал, встряхнулся и начал чесаться перед Демиургом, яростно расчёсывая своё ухо, барабаня по полу хвостом.
Тэя подумала, что если Демиург когда-нибудь поймёт, почему это работает, он, вероятно, перестанет быть Демиургом. Потому что суть его существования — в расчёте. А Ботинок был тем, что расчёту не поддавалось. Не из вредности.
Ботинок посмотрел на Создателя, виновато вильнул хвостом и задрал заднюю лапу. Зажурчало. Под виноватым щенком образовалась лужа.
...Лика увидела их через час. Или через минуту. Она сидела в рубке, смотрела в окна-варианты и молчала. Тэя лежала у неё на коленях и чувствовала, как пилотша постепенно перестаёт бояться, ведь рядом было тёплое, дышащее, живое, и это было важнее страха.
— Тэя, — сказала Лика. — Помнишь Кассандру?
Тэя помнила. Помнила серебристую пыль, которая не оседала. Помнила кружку кофе, которая была тёплой спустя сто тридцать циклов. Помнила глупого щена с ботинком в зубах, который сидел у шлюза и ждал. Он просто хотел, чтобы кто-нибудь кинул!
— Я тогда думала, что это аномалия, — продолжила Лика. Её пальцы гладили Тэю по спине, машинально, рассеянно. — Временная петля. Резонанс с червоточным узлом. Я написала в отчёте: «Локальное искажение хронопотока, стабилизированное путём игрового взаимодействия с биологическим якорем».
Она усмехнулась.
— А правда в том, что щенок ждал. Просто ждал. И мы пришли. И поиграли. И время пошло. Не потому что я умная, а потому, что кто-то кинул ботинок.
Тэя коротко мурлыкнула. Это означало: «Да, дитя. Ты наконец начинаешь понимать то, что кошки знают с рождения. Мир держится не на формулах. Он держится на тех, кто приходит, когда их ждут».
Ботинок во сне дёрнул лапой. Тихо заскулил. Лика посмотрела на него. Улыбнулась. Тэя видела эту улыбку краем глаза и чувствовала в ней то, чего не было раньше. Тихое, спокойное признание того, что рядом с ней находится существо, которое не вписывается ни в один протокол, ни в один расчёт, ни в одну теорию.
...Демиург создал испытание на третьем часу их пребывания вне пространства. Тэя не знала, как это назвать иначе, потому что слова «испытание» не существовало в том языке, на котором говорил Демиург. Ближайший аналог был похож на «вопрос, который задаётся не словами, а структурой реальности».
Однажды Тэя просто перестала быть в рубке.
Просто в одном из слоёв, в одном из Вариантов, в одной из тысяч реальностей, которые висели за иллюминатором, её не стало. Лика вскрикнула. Ботинок вскочил. А Тэя оказалась в другом месте, в мире, где «Мягкая Лапа» не долетела до Марса, где ангар был пуст, где маленькая чёрная кошка не родилась в ящике из-под протеиновых консервов.
Где Лика выросла одна, стала пилотом, летала в одиночестве и никогда не узнала, что в пустоте кто-то смотрит на неё вертикальными зрачками.
Тэя сидела в этом мире на холодном полу пустого ангара, а вокруг не было ничего, даже Дряни. Только тишина и серый свет аварийных ламп.
Она ждала, ведь кошки умеют ждать. Это их древнее ремесло: сидеть, смотреть, не отводить глаз. Пока то, что должно прийти, не придёт.
И оно пришло.
Оно пришло так, как приходит Ботинок: просто, без объявления, без разрешения, без понимания того, что сюда нельзя.
Тёплый толчок в бок. Влажный, слюнявый, отвратительный. Тэя обернулась.
Ботинок сидел рядом, с дурацкими висячими ушами и мокрым носом. В зубах он держал ботинок: старый, облезлый, пропахший машинным маслом — тот самый, с Марса.
Тэя смотрела на него. Он положил ботинок у её лап. Сел. Вильнул хвостом. Посмотрел на неё с выражением: «Ну? Ты где была? Я тебя везде искал. Давай играть».
Тэя не могла дышать. Кошки не плачут и не показывают, что им больно или что они растроганы. Но Тэя почувствовала, как что-то горячее подкатывает к глазам, и она отвернулась, чтобы Ботинок не видел.
Он не ушёл, а сел рядом, прижался к её боку и тяжело задышал.
Они сидели так в пустом ангаре несуществующего мира. Кошка и собака. Ботинок лежал, положив голову на лапы, и сопел. Тэя сидела рядом, хвост обёрнут вокруг носа, и смотрела вперёд.
А потом мир вокруг них начал собираться — медленно, как собирается распутанная пряжа, когда кто-то терпеливый наматывает её на клубок.
Серый цвет стал тёплым. Пол стал металлом рубки. Тишина наполнилась гулом двигателей.
Тэя открыла глаза. Она лежала на панели навигации. Лика гладила её между ушей. Ботинок лежал рядом и вылизывал ей ухо. Слюнявил. Уничтожал достоинство. Тэя чихнула.
— Ты вернулась, — прошептала Лика. — Ты снова вернулась.
Тэя ткнулась носом ей в ладонь.
...Демиург заговорил в последний раз перед тем, как они ушли.
Тёплый цвет за иллюминатором стал ровным и спокойным. Окна-варианты медленно гасли, закрывались, уходили вглубь, как закрываются глаза, когда наступает сон. Корабль снова почувствовал под собой пространство. Двигатели загудели иначе, привычнее, и Тэя поняла: они возвращаются через то, что Демиург открывал для них, как кошка открывает дверь лапой, когда решает, что гостям пора.
— Теперь я понимаю, — сказал он. Слова были тише, чем раньше.
И на этот раз Лика услышала! Тэя почувствовала, как пилотша напряглась.
— Что понимаете? — спросила Лика. Впервые за всё время она говорила не в пустоту. Она говорила с тем, кто держал Нити Мира. И её голос был ровным.
Пауза. Тёплый цвет дрогнул.
— Почему Вселенная оставляет место случайностям, — сказал Демиург. — Я думал, случайность — это то, чего я не просчитал. Ошибка округления. Погрешность модели. Но пёс не ошибка. Он то, что я не должен был просчитывать. Он то, что делает систему живой. Без него всё сходится. Всё предсказуемо. Всё правильно. И всё мёртво.
Ботинок тявкнул. Один раз, коротко. Как будто соглашался. Или как будто ему было всё равно, что там говорит космическая сущность, потому что рядом лежал его ботинок и это было важнее.
Тэя закрыла глаза. Позволила себе не слушать. Позволила себе просто лежать на панели, чувствовать тепло Ликиных рук и слышать, как Ботинок сопит рядом.
Иногда мудрость заключается не в том, чтобы понимать. А в том, чтобы лежать и мурчать, пока кто-то большой и бесконечный пытается разобраться в том, что ты знаешь с рождения.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге