Фиалка и космос

Глава 1

После войны одноэтажные прелестные домики родного Теннеси казались зефирными пирожными за стеклянной витриной. Такими манящими, близкими и – недосягаемыми. Как и жизнь, размеренно протекающая своим чередом.

Утро просыпалось с весёлым сигналом звонка велосипеда почтальона и со звонким лаем встревоженных собак. Казалось, юному разносчику в красной кепке, провокационной, как плащ тореадора, целым никак не уйти. Но парень был мастак в своём деле. Он ловко бросал утреннюю корреспонденцию на крыльцо и успевал как следует нажать на педали, прежде чем дворовый охранник срывался с места. Пёс никогда не преследовал дальше своей территории, лишь подавал сигнал своим соседям. И каждый следующий дом давался с большим трудом, но юноша отлично справлялся. И, наконец, покидал наш уютный анклав.

Отцы семейств с чашкой дымящегося кофе выходили в халатах на крыльцо, забирали прессу. Потом на пробежку выбегали ученики старших классов. Судя по движениям, эти юноши и девушки уже имели хорошую физическую подготовку, и поддерживали её в надежде поступить во звёздный флот.

Наконец улица наполнялся суетным журчанием двигателей – взрослые спешили на работу и отвозили детей в школу.

Кто-то из хозяек оставался дома. И ближе к обеду улица снова оживлялась: ходили друг другу в гости, плавали в бассейнах, собирались за покупками в ближайший мол.

Возвращались с занятий подростки. Выгуливали своих собак, снова бегали.

А вечером, когда семья вновь воссоединялась дома, воздух наполнялся тихой радостью и мирным довольством.

Девушки, красиво подкрашенные, в расклешённых подпоясанных платьях чуть ниже колена, в строгих «лодочках» с поднятыми причёсками и кудрявыми локонами дефилировали по сумеречным улицам небольшими стайками, постоянно смеялись и о чём-то шептались. Они спешили в кино или в бар мороженого, а может быть – на девичник к подружке, где будут готовить большой шоколадный пирог или маленькие, тающие во рту, кексы.

Один их вид раздирал душу на части. Раскалывал ледорубом на две бесформенные половинки. Одновременно хотелось и радоваться их радостью и закрыться от неё, зарыться в самый чёрный дальний угол, спуститься в ночной подвал, не включая свет.

Потому что их сытое, спокойное счастье, тягучее как карамель, и густое, как горький шоколад, выжигало душу.

И провоцировало ночные кошмары.

Роберту снилось, что его отряд попал в окружение. Он смотрел в далёкое розоватое небо, в надежде, что спустится транспорт. Но сверху взирали только три соседние планеты: голубой гигант; далёкая яркая планета, похожая на круглый светящийся кусок жжёного сахара; и – красная, усеянная огненными фурункулами вулканов. Они, как глаза местного демона Кооджи, насмешливо глядели на десантников.

Роберт знал, вода на исходе. Надежды выжить практически нет. Без воды организм быстро слабеет. А вокруг – вой…

Это якшири. Не твари. Страшнее. Люди.

Они забыли, что подписывали межгалактическое соглашение. Их «островная» жизнь на планете, похожей на Ледовитый океан, воды которого прогревались, как ни странно, лишь на полюсах. И единственная жизнь – возможна на островах и побережье.

Удивительно, как быстро может деградировать человек. Как легко ему сорваться в алчное стремление стать богом.

…Первобытная жесткость якшири привела в движение их скромный звёздный флот, и они принялись грабить и убивать. Они так долго оставались в тени, потому что не оставалось никого, кто бы мог свидетельствовать против них. Но ничего не утаишь в мешке. И Межгалактической конфедерации пришлось вмешаться.

Никто не знал, что война, которая должна была закончиться в считанные дни, растянется на четыре долгих года. Земных года.

На ЭВи-176 прошло шесть долгих лет.

Тогда там, на планете, где нет ни синего, не голубого, ни лазурных цветов, Роберт остро чувствовал, что скоро умрёт. И ужас перед изощрёнными пытками делал гибель от жажды желанной альтернативой.

Вот только теперь, когда якшими готовы были в любую минуту напасть на ослабленных, измождённых людей, она никому из десятников не светила.

…Вой становится невыносим… Этот звук проникает в уши, как яд паука в тело жертвы. Разжижает, разъедает, внутренние органы. От этого гула совсем обмякаешь. Пытаешься встать, но ноги дрожат под весом собственных мышц и костей. Дыхание становится частым, сердце разбивается о грудную клетку.

А в раскалённом сознании, как жирный мотылёк в агонии, трепыхается единственная мысль: «Живым меня не возьмёте! Не возьмёте!»

И Роберт бездумно открывает огонь, заглушая раскаляющееся оружие, собственным жалким криком.

Горло горит и саднит, сжимаются лёгкие. Как горячий воск, вытекают слёзы из глаз.

Кажется, после этого крика и вдоха не будет – а будет лишь горящий, извечный хаос. И мучительный вой.

- Роберт, проснись, - голос матери возвращает в мокрую постель.

На счастье руки так ослабли от ужаса, что не вцепляются по инерции в горло постаревшей женщины.

Бывший солдат открывает глаза, садится на краю постели и, не глядя на мать, дрожащими пальцами подносит сигарету ко рту. Он уже почти два месяца, как дома. И каждый день обещает себе бросить курить. От армейской привычки в зефирном мирке стоит избавиться, если не хочешь окончательно потеряться среди щебета райских птичек и навеки, как изгой, остаться за стеклом.

Завтра. Завтра Роберт навсегда бросит эту скверную, раздражающую всех, вредную и опасную для здоровья привычку.

Но не сейчас.

Сейчас этот прогорклый вкус во рту и дым, наполняющий лёгкие… Как песня. О тех, кто не вернулся. О тех, кто утратил разум – банально сошёл с ума. О тех, кто тоже сегодня не будет спать, просыпаясь в холодном поту.

- Ох, Роберт, - неодобрительно вздыхает мама. Отец стоит в проёме двери и даже в комнату войти не решается. – Тебе жениться надо. Найти работу. И всё пройдёт.

Она встала с края его постели и направилась к манящему свету. В коридоре отец зажёг лампы. В комнате темнота сгустилась. И стала особенно злой у яркого алого огонька сигареты. А ещё – душная и пыльная старая комната наполнялась и пропитывалась едким дымом, от чего мрак казался почти осязаемым.

- Сынок, - наконец сказал отец, прежде чем закрыть дверь. – Ты взрослый мужчина. Мы с мамой не можем тебя больше кормить. Подумай о том, что скоро начнут говорить о нас соседи.

Роберт хотел хмыкнуть в ответ, но мышцы лица настолько одеревенели, что он не способен был пока на выражение эмоций.

- Ты говоришь, у тебя депрессия, - продолжал папа после короткой паузы. Теперь его голос стал ещё более назидательным. - Ты вернулся домой на своих ногах и со своими руками. Тебя даже не ранили ни разу. Серьёзно не ранило, твой шрам на голени – это ведь было не очень страшно, правда? Сходи в ближайшую богадельню, посмотри, как люди живут. Точнее – коротают свой век. Это калеки или хронически больные. У них нет будущего. У тебя же всё хорошо. Надо только воспрять духом.

Родители ещё постояли в проёме, взирая из яркого света в непроглядную тьму. А потом, не дождавшись ответа, закрыли дверь.

Роберт встал, чтобы открыть окно. Печально бросил взгляд на световую панель, когда-то верно служившую ему печатной машинкой, но теперь – погасшую.

И – отпрянул от окна.

Скорее инстинктивно, чем сознательно. Слух уловил шум двигателя, и вскоре у соседнего дома остановился новенький электрический воздухоплан, изящно парящий над ровным, старомодным асфальтом.

Вышел юный офицер, обошёл свой модный мобиль и открыл пассажирскую дверь. Девушка вышла изящно, просто. Они, не переглядываясь, дошли до её крыльца, лишь на пороге коротко кивнули друг другу. Она вошла в дом, он – исчез в ночи.

- Кларисса, тебе же он совсем безразличен. Зачем?

Посмотрел на часы. Два часа ночи.

В такое время домой с поздних свиданий возвращались только обручённые. Об их скорой свадьбе говорили как о деле совершенном. Роберт, разумеется, знал, что его подруге детства скоро предстоит стать миссис… Грейс? Девис? Какая-то простая, бессмысленная фамилия.

Юноша даже не ревновал – в конце концов, они с Клэр никогда и не думали встречаться. Ему было просто жаль, что какой-то напыщенный глянцевый мальчишка запрёт её в таком вот зефирном домике, где она будет коротать время за коктейлями, прогулками по социальным сетям и беседой с подружками. Это всё паучьим коконом будет окутывать её, пока она не превратиться в высушенную мумию – без души и без мыслей.

Роберту не удалось спасти себя. Он вернулся домой… пустым. До сих пор он не мог напечатать ни одной свето-строчку, не мог вспомнить ни одного стихотворения, хотя раньше знал более пятидесяти наизусть, не мог даже запросто заговорить с кем-то.

Конечно, не стоит сравнивать законный брак с боями на ЭВи-176… Но разве есть большая разница, между раскалённым хаосом и прянично-зефирным миром, раз ты перестаёшь жить полной жизнью и мыслить?

На следующий день Роберт – чисто выбритый в аккуратно наглаженных брюках и рубашке, – явился в редакцию интерактивной газеты, где подрабатывал до войны. Главный редактор принял его с деланым пренебрежением – оба знали, что ветеран войны в штате будет выгоден и для привлечения спонсоров, и для снижения налоговых издержек. К тому же репортажи Роберта будоражили читателей – это старый, прожжённый лис помнил хорошо.

- «Вот только не растерял ли он свой талант? – думал про себя Голдинг, покручивал вощённый ус. – Не попробуешь, не узнаешь… Тем более, всегда можно предложить сдельную оплату»

Ударили по рукам. Роберту надо было зацепиться и прямо сегодня раздобыть немного денег. Поэтому он, не тратя время на общение с шефом, помчался на местный матч по крикету, зная, что отнимает репортаж у коллеги. Но ему очень нужны были деньги. Сегодня.

Световая панель ожила. И буквы стали рождаться быстро, словно тысячами вылуплялись из икринок. Если у Роберта было время хотя бы на секунду задуматься о том, что ещё вчера он полагал, что никогда не сможет больше написать не строчки, он бы, наверное, усмехнулся. Благо лицевые мышцы снова были подвижны.

Но задумываться о такой ерунде сейчас ему было совершенно некогда… За два часа до закрытия редакции материал был готов и предоставлен Голдингу. Тот, подозрительно взглянув на запыхавшегося Роберта, одел очки и ушёл в текст.

Оплата была произведена в полной мере. И надежа на дальнейшее сотрудничество была выражена не просто любезно, а вполне искренне.

Это не могло не радовать. Но заработок радовал более.

Теперь предстояло самое сложное…

2

Карамельные сумерки опустились на анклав. Воздух был прян и свеж, словно наполнен ароматом золотистого пива и мяты. Роберт вышел за порог дома и направился к соседскому двору так же решительно, как когда-то ступил на борт космического шаттла.

Только тогда он совсем мальчишкой, долговязым, худощавым, со всклоченными кудрявыми колтунами на голове. Мальчишкой, который надеялся причислить к себя к славной, величественной плеяде воинов-поэтов, воинов-писателей. Эта мысль, конечно, не приходила ему в голову до начала боевых действий. Он выступал всегда за мирное развитие. Но раз уже ему повезло посетить мир «в минуты роковые», то невероятно был горд, что вступил на эту стезю.

Он не мог знать, что совсем скоро не сможет вспомнить ни единой строчки. Даже имена затрутся и перемешаются.

Но и это время прошло. Теперь он был одет в парадную форму звёздного флота, предполагающую белые перчатки. И руки больше не дрожат.

Сколько раз в детстве он стучал в эту дверь? Приходил к Клэр, сверить задачи по математике. Математика, правда, давалась с трудом. Мама Клариссы, миссис Бенингтон, учтиво приглашала в гостиную и предлагала лимонад или холодный чай. Наверное, она полагала тогда, что сын известного инженера может стать неплохой партией для её дочери. Ну или что во всяком случае математику он должен знать хорошо, словно знания точных наук передавались по наследству.

Потом, конечно, всё изменилось. Мистера Уитнера, отец Роберта, чуть раньше времени попросили уйти на пенсию, и, хотя ему удалось сохранить уважение соседей, миссис Бенингтон так надёжно вычеркнула милого мальчика из списка возможных кандидатур на руку Клариссы, что даже не узнала его в красивом статном мужчине в форме.

И вспомнила только тогда, когда он начал говорить и улыбаться, эти ямочки – ни с чем не спутаешь. Надо же, а мальчик возмужал. От него веет силой и уверенностью человека, превозмогшего себя. Как жаль, что помолвка с Кристаллом – дело уже решённое.

- Я сообщу ей, что вы пришли, - вежливо пообещала миссис Бенингтон и скрылась за дверью, не предложив войти.

Роберт снял фуражку, покрутил в руках. Запели цикады. Воздух опьянял земными ароматами лета: пыли, цветов в клумбах и горшках, нагретого за долгий солнечный день асфальта.

Она может просто не выйти к нему. Зачем ей разговаривать с ним?

Но Роберт ждал. И не напрасно. Дверь отворилась.

- Роб?

Она почти совсем не изменилась, только похорошела. Каштановые волосы, высокие брови и сияющая кожа. Её родители, на этапе планирования потомства, вложились в неё как в долгосрочную инвестицию. Генная модификация. Такая тонкая, что красота выглядит естественно, мягко. Клэр никогда не кичилась ею, не пыталась представить себя в более выгодном свете. Её внешние данные только подчёркивали внутренний свет.

Этот свет стоит гораздо больше, чем выгодное сватовство. Неужели этого они не понимают? Этот свет – бесценен!

Роберт вежливо поздоровался, чувствуя, как воспоминания и эмоции метеоритным дождём обрушиваются на него. Он старался сохранить спокойствие и предать тону своего голоса мягкость человека, решившего прогуляться прекрасным летним вечерком.

- Здравствуй, Клэр. Как ты поживаешь?

- Всё хорошо, - она смущённо отвела глаза. – Как ты?

- Хорошо. Не хочешь ли поужинать сегодня?

Роберт, ну разве так можно? Прямо сразу – с самого важного вопроса. Идиот…

- Конечно, - вдруг сразу же откликнулась она. С готовностью. Открыто. Без всякой манерности. Но тут же снова смутилась, опуская глаза. – Только… у меня сегодня уже запланирована встреча.

Как раз в этот момент позади послышался звук заглушаемого воздухоплана. Роберт обернулся, по-прежнему вежливо улыбаясь, и, когда соперник приблизился, заговорил первым. Представился, сказал, что знает Клариссу Бенингтон с детства, вынудил юношу, который казался младше не только его, но и Клэр – лет на пять, – представится.

- Кристалл Ворл, старший лейтенант орбитальной колонии, – с вызовом ответил тот.

- Орбитальная колония… Вот почему Вы так хорошо выглядите. В войне довелось поучаствовать?

Ворл с гордостью отозвался, что оказывал консультационную поддержку. И даже принялся описывать, какие именно задачи ему удалось решить дистанционно. Но эти слова разбивались в мелкую пыль об орден мужества, горящий на груди Роберта у самого сердца.

- Ну, я пойду, - улыбнулся Роберт. И развернувшись к подруге детства, спросил. – А что насчёт завтра, Клэр?

- На завтра пока у меня нет планов, - ровно отозвалась девушка.

- Нет планов? – голос Ворла сорвался на юношеский писк. – Да что ты такое говоришь, милая? Тебе не пришло в голову сначала спросить меня, есть ли у нас с тобой какие-то…

Но тут он, кажется, понял, что проиграл. Клэр смотрела на него ровно, без сожаления о сказанных словах, без мстительной ухмылки, без кокетства. Она просто сделала свой выбор.

Старший лейтенант орбитальной колонии поспешно ретировался.

- Ну, раз я сегодня свободна… Твоё предложение ещё в силе?

Ресторан был выбран не самый шикарный. Роберт немного переживал, хватит ли ему средств, но в то же время – мелочиться не собирался. Это было уютное кафе прямо на берегу озера, в которых отражался оранжевый свет фонарей. Играла живая музыка. И блюда подавали довольно быстро.

В тёплой, обволакивающей атмосфере даже не хотелось говорить. О чём? Спросить, что она делала, как жила эти пятнадцать лет. Кажется, именно столько прошло, здесь, на Земле. Им должно быть по тридцать. Только выглядит она не старше двадцати пяти. А вот ему уже, кажется, почти сорок. Хотя надо отдать должное – полгода реабилитации в крио-камере по дороге домой чуть разгладил глубокие морщины.

Ждёт ли она чего-то от этой встречи? Ну, разумеется. Ведь она фактически отвергла более перспективную кандидатуру. Наверное, не стоит затягивать с дежурными признаниями её безупречной красоты и… И, конечно, сделать официальное предложение.

Он будет работать, переедут в квартиру. Не каюта на орбитальной станции, но тоже не плохо. Она станет смыслом его жизни. Стимулом вставать по утрам. А он… постарается дать ей удивительную возможность не зависеть от чужих ожиданий. И воплощать свою мечту в жизнь. Кстати, о мечте…

- Помнишь, мы в ночь выпускного спрятались ото всех на чердаке и встречали рассвет, раскрыв на распашку старенькое окошко? – вдруг произнёс он, и пятнадцати лет – не стало.

- Ага, и пили дешёвое вино из горла, - радостно оживилась она, озорные зайчики заплясали в карих глазах со белоснежным глазным белком. – Я думала, ты позвал меня туда, чтобы поцеловать…

- Извини, что тогда разочаровал… - неловко пожал плечами, но всё равно было забавно вспоминать.

- Нет, не извиняйся. Ты тогда подарил мне гораздо большее, чем я ожидала.

Она сделала паузу и взглянула прямо на него.

- Ты единственный, кто спросил, чего я хочу в жизни.

В её глазах колебались блики, как будто солнце играло с маленькими рыбками в прозрачной родниковой речке. И голос был свеж и мягок. Когда это он пил прямо из лесного родника? Да, когда они пошли в первый и единственный поход. Им всем выдали бутылки с кипячёной водой, а мистер Пекинс, учитель по биологии, сказал, что безопасно пить воду из ручья, если её прокипятить. И потом разжёг костёр и сделал чай на открытом огне.

Было так здорово: согреваться лесным чаем с душицей и слушать журчание воды… Наверное, были бы и ещё походы, но на Полли, толстую, зажатую одноклассницу, возьми и прыгни лягушка из ручья…

Какой потом был скандал, что учитель напоил детей водой, где живут не только простейшие организмы, но и земноводные… И возражать, что такая вода безопаснее отфильтрованной, пропущенной через трубы, - было решительно невозможно.

Больше в походы класс не ходил, а учитель Пекинс только благодаря заступничеству директора и тому, что никто не заболел, сохранил работу.

А сейчас взгляд Клэр, полный живого бега того далекого ручья, возвращал память и саму жизнь. Кажется, в том походе она как раз не отходила от мистера Пекинса… Ведь её мечта была…

- Нет, - возразил Роберт, задумавшись. – Я спросил тебя, не чего ты хочешь, а кем ты хочешь стать. Чему хочешь посвятить жизнь?

- Да, для меня это одно и то же, - почему-то грустно сказала она. – Было во всяком случае.

- Разве ты не стала биологом? Ты же поступила на отделение Космической гидропоники…

Кларисса Бенингтон чуть покраснела, сжала губы и опустила глаза.

- И закончила с отличием, - не поднимая взгляда произнесла она. – Но, как говорят мои родители, в меня слишком много вложили, чтобы я стала каким-то биологом… Биологом может быть и робот. Так мама говорит. Но, мне кажется, быть роботом – это выполнять функцию. Жить без души. Но кого интересует моё мнение… Слишком много надежд со мной связано, поэтому я обязана была их оправдать. И…

Она хотела добавить: покрыть все кредиты, в которые влезли мистер и миссис Бенингтон, чтобы родить и вырастить идеального ребёнка. Теперь, когда их дочь отработала эти деньги, от неё также с нетерпением ждали следующего шага – продолжения рода. Конечно, с достойным кандидатом, с использованием всех новейших технологий. На робкое возражение, что она не хочет ребёнка, выращенного в инкубаторе, чета Бенингтон ответственно заявила, что будет согласна, если неразумная дочь отдаст им на попечение оплодотворённую яйцеклетку и будет ежемесячно покрывать расходы на взращивание и развитие «плода их с мужем любви».

- Я не биолог, Роб. Я всего лишь секретарь. На орбитальной станции, - ровно произнесла она, как будто сознаваясь в преступлении.

«Высоко взлетела» - чуть не сорвалось с языка, но Роберт его вовремя прикусил.

О том, чтобы жить на орбите, мечтают почти все. Там – выхолощенная, белая жизнь. Воздух без запахов. Постоянный чистый свет. И гармоничная музыка. Всё, чтобы долгая жизнь была беззаботной.

Но сам он бы там жить не смог… Особенно после того, что видел.

И Клэр тоже, видимо, не могла. Только какой у человека выбор?

Какой был выбор у него, у Роберта, там, на ЭВи-176?

- «А я тогда сказал тебе, что хочу стать писателем и одновременно – исследователем дальнего космоса. Никак не мог выбрать одно из двух», - хотел произнести Роберт, но не сказал. Хотелось выйти на улицу и закурить.

Принесли ужин.

Есть не хотелось. Роберт чувствовал, что вот сейчас она спросит: «Почему я? Почему ты решил пригласить меня, Роб?». И в этом вопросе будет скрываться невысказанная надежда и такое же разочарование в себе и в нём. И чтобы не дать ей задаться этим вопросом, Роберт продолжал говорить.

- И всё же, мне бы хотелось узнать твоё мнение как профессионального биолога, - уверенно произнёс он, отрезая себе кусочек цукини и с аппетитом отправляя его в рот.

Она недоверчиво подняла взгляд, но в глазах таилось любопытство.

Роберт открыл бутылку безалкогольного белого вина – он прекрасно понимал, что такая разумная девушка, как Кларисса Бенингтон уже давно отказалась от употребления алкоголя. И не прогадал. Клэр лишь благосклонно улыбнулась, когда он делал заказ. Им обоим было приятно, что их вкусы совпадают. Разлил вино по бокалам.

- Я собираюсь написать роман о том, как молодой человек решает найти голубой цветок в космосе. Мне хочется продолжить эту многовековую мифическую традицию.

- По-моему, я уже слышала от тебя об этой идеи… Ещё в школе… - щурясь, заметила Клэр.– Ты тогда говорил, что-то про немецкую поэзию…

Надо же! Она помнит! Великая женщина! Роберт оживился.

- Про Новалиса? – вдруг как по напечатанному произнесла Клэр. Потрясающая память. Иногда её способность подмечать и удерживать детали даже пугала Роберта.

- Ага, точно! – не отрывая от неё восхищённого взгляда, произнёс он.

- Так ты разве не написал ещё свой текст? – Клэр наконец принялась за ужин, кажется, разговоры о литературе прибавили ей аппетита.

Не хотелось её расстраивать или разочаровывать, но бывший десантник и несостоявшийся писать желал быть открытым и честным со своей собеседницей.

- Образ голубого цветка скрылся от меня в мрачном, вечно-розовом мире проклятой ЭВи-176.

Она отложила приборы и взглянула на него. Вот что он наделал! Но мысль надо было завершить.

- Это так. Будни десантника не настраивают на поэтический лад. Я думал, что вообще… Выцвел. Изничтожился. Что никогда не смогу снова… А потом увидел тебя…

Он хотел добавить: «Я снова ожил и снова вспомнил то, чего когда-то желал всем сердцем». Но не произнёс этих слов. Вслух. Но они читались в его глазах и – горели на кончиках пальцев.

Роберт чувствовал, Клэр всё понимает. А может быть, даже больше, чем он пытается ей рассказать.

- Так о чём произведение? – дружелюбно улыбаясь, спросила девушка и прищурила глаз. – О любви?

- О любви, конечно, тоже. Но… Этот Голубой цветок – это метафора поиска себя, своего места в жизни. Самопостижения. Самой сути творчества…

Сказал и выдохнул. Как будто весь воздух из лёгких ушёл. Так происходит, когда вкладываешь смысл в каждое слово.

Клэр помолчала. Казалось, она ушла в какое-то подпространство. Роберт успел подумать, что у него просто талант вводить людей в ступор. Особенно девушек. Но тут Клэр радостно воскликнула.

- Фиалка! Это должна быть фиалка.

3

Наконец загудели турбины, и межгалактический крейсер отсоединился от опоры. Лунная станция оставалась позади, а кораблю ещё предстояло сделать виток вокруг Земли по старинному обычаю прежде, чем уйти в открытый космос.

Роберт поспешил пройти в свою каюту, покинув Центральный сектор, где все участники экспедиции обязаны находиться при старте и посадке. До впадение в анабиоз не менее двух часов. Хотелось привести себя в порядок. Но ещё больше – взглянуть на голубую планету из крохотного иллюминатора.

Взглянуть, чтобы отпустить всё, что предшествовало этому полёту: и душное лето с заметками о спортивных состязаниях, и упрёки родителей в своей несостоятельности, и даже буйство радости, когда вместе с утренней почтой на пороге их дома оказался этот конверт. Роберт Уитнер, офицер запаса Межгалактической конфедерации, приглашается на службу. Вторым офицером по связи на крейсер, который отправиться с исследовательской миссией к далёкому голубому солнцу созвездия Ориона. Спутники признали возможным зарождение жизни на одной из планет. Теперь – дело за людьми.

Ещё до того, как мама заплакала от счастья, а отец крепко сжал его руку, Роберт уже принял решение – лететь. К звёздам.

Такое же решение приняла и Клэр несколько месяцами ранее. Практически сразу же после их разговора. Она не оставила записки. Не просила что-то передать. Миссис Бенингтон на пороге зефирного домика сказала: «Она ушла в космос. Кристалл так просил её стать его женой, даже уже после вашего свидания… Ну или хотя бы продать ему яйцеклетку. Отказала. Всегда была упряма».

Роберт ощутил укол досады от того, что подруга детства даже не сочла нужным поговорить с ним. Но это был лишь миг негодования. А потом вдруг – стало легко.

Она сделала выбор. Осознанно.

И это вызывало уважение.

Роберт воспрял духом и приступил к работе. Газета обеспечивала заработок, а ночи… Ночи принадлежали ему.

Он больше не просыпался от кошмаров. И не курил. Он писал о девушке Виоле[1], ставшей капитаном космического корабля, и чувствовал… Зов. Его звали далёкие миры, бескрайний космос, неизведанное. Хотелось оставить сладкий мир с устойчивым распорядком дня, где по утреннему лаю собак можно было сверять часы. Где всё так устойчиво и изнежено, что почти нет место для фантазии и – для открытия.

Хотя Роберт ещё и не знал, что скоро случится, он просто предчувствовал грядущие перемены. Ему было тесно в предложенных рамках. И всё время томило обещание чего-то необъяснимого, какой-то иной жизни…

А потом он получил письмо.

В каюте были немногие вещи, которые он решил забрать с Земли. Их доставили заранее. Она была просторнее, чем он полагал и иллюминатор – больше. За ним уже проплывала голубая планета, светясь цветом надежды и юности.

На столе была небольшая коробка с запиской.

Конечно, Роберт догадывался, кому был обязан своим назначением, но взяв в руки текст, ощутил такое горячее жжение в груди, как будто обнял солнце.

«Я помню, что ты мне тогда, на заре нового дня, сказал. Что ты мечтаешь стать писателем. И, конечно, космическим путешественником. И не знаешь, что выбрать. Может, и не надо выбирать? Голубая мечта должна просто – быть».

Роберт улыбнулся и ещё раз взглянул на Землю в нежной голубоватой дымке.

Почему именно фиалка? Клэр сказала, что в Древней Греции этот цветок ознаменовывал начало весны, возрождения. Юности. Но в то же время, это был цветком безвременно покинувших этот мир юных дев. Римляне бросали цветы фиалки в вино, веря, что так превращают его в целебный нектар. А философы считали цветком мудрости.

«Но главное, я вижу в фиалке – открытое сердце. Её мясистые лепестки рыцарски окружают нежные цветы. Этот контраст так выразителен, что чувствуешь - она готова отдать самое ценное, самое уязвимое. И полностью посвящая себя этому миру, лучится своим внутренним светом», - медленно произнесла Кларисса Бенингтон. А потом, не отрывая от него глаз, добавила. – «Наверное, это и значит - любить».

Корабль завершал круг. Капитан приветствовал экипаж и говорил о готовности выйти на крейсерскую скорость. Роберту предстояло заступить на пост до начала долгого сна, проверить настройки экстренной связи и внутренние коммуникации.

Но прежде, чем покинуть свою каюту – он открыл коробку.

Фиалка с ярко-голубыми цветами раскрылась в свете родной планеты. Она словно светилась в полумраке. Маленькое чудо в космосе.

Только минуту спустя Роберт обратил внимание, что растение находится в прозрачном пластиковом сосуде, который ни с чем не спутаешь. Марка отдела космической гидропоники.

Удовлетворённо улыбнулся – когда близкий тебе человек тоже идёт к своей мечте, это вдохновляет. Как ход крейсера, стремящегося к звёздам.

Покидая каюту, ещё раз взглянул на прекрасный, как мечта, цветок. «Хороший выбор, Клэр», - произнёс почти вслух и – больше не оглядывался. Его ждала работа.

24.04.20

[1] Виола (лат. Viola. - Фиалка). Прим. автора