"Фантастика 2025-162". Компиляция. Книги 1-15

Глава 1 Грабиловка

Greko

Экс на миллион

Широка ты, русская душа!

Как по мне, эту сказочку придумали те, кому от этой души что-то нужно. Давай, Вася, давай! Размахнись от всей своей необъятной души — и пи…й подвиги совершать! Братушек ли освобождать, через континент ли на своих двоих перебежать, реки ль вспять повернуть — тебе все, Вася по плечу!

А если взглянуть на эту душеньку вооруженным глазом? К примеру, через материалистическую, самую передовую философию? Совсем иное видится. Это как с куриным бульоном. Взглянешь, прежде чем салфеточку за воротник заправить — ох, и вкусный! Кружочки жира по поверхности — что твои звезды! Приглядишься через микроскоп — одни бактерии и прочая гадость! Тьфу!

Это я к чему тут соловьем разливаюсь? А к тому, что все проще пареной репы. Как столкнется русский человек с великим катаклизмом, он, думаете, о подвигах сразу мечтать начинает? Ни хрена подобного. Первым делом он бабу свою в магазин отправит за спичками и мылом. А сам примется думку гадать, как бы что половчее где стырить. Лови момент, русская душа! Не будь лохом!

Грабиловка! Большая грабиловка! Великая грабиловка! Так в народе прозвали то, что впоследствии застеснявшиеся от подробностей ученые прикроют фиговым листком под названием аграрная революция в России. Еще и научную базу под это дело подведут. С неопровержимыми доказательствами справедливости народного гнева, вставшего как один против эксплуататоров, выпивших из них все соки. Всю кровь. Все жилы повытягивавших. Вполне себе законный довод, чтобы потом внукам объяснить, на кой хрен в избе валяется толстенный полный англо-русский словарь 1909 года.

— Деда! — спросил я как-то в бытность пацаном своего старика, рожденного в годы коллективизации, чудом пережившего самую страшную войну и всю жизнь, за исключением военного времени, прожившего в родной станице под Урюпинском. — Откуда такая древность в доме?

Дед отчего-то покраснел и закрякал. А бабушка, за словом в карман никогда не лезшая, ибо своих на языке хватало, тут же пояснила чадушке неразумному, в школе учившемуся на одни двойки:

— Так это мой папаня подсуетился вовремя! Когда усадьбу потрошили, прихватил.

— Усадьбу? Потрошили?

— Вот же ж ты неуч, Васька! И куда только твоя училка смотрит? Про революцию слыхал?

— Ну!

— Был у нас тут давным-давно барин. Вот его-то мои предки и раскулачили.

— Эээ… Баб, как можно раскулачить барина?

— Что тебе не понятно, бездарь?

— Раскулачить, как я понимаю, можно кулака. А барин — это помещик. Разве нет? Тогда, выходит, его должны были распомещить. Или разбариновать.

Бабуля зависла, столкнувшись с неопровержимыми выводами современной лингвистики. А дед начал хохотать и хлопать себя по коленям.

— Правильно, Васька, жги! Тесть-то у меня был не великого ума. Когда помещика грабили всем обществом, он и прихватил энту книженцию. Я его по молодости спрашивал: на кой? А он мне в ответ: гнет отличный! А что наследство небогато, так что ж тут поделать? Ртов многовато вышло на один-то каравай. Иного, окромя словаря, не досталось.

— Наследнички! — ярилась бабуля. Совестилась запоздало, вспоминая рассказы давно минувших дней. Тех дней, когда вздыбило русскую деревню, и пошла она за «наследством» к баринам, взбудораженная рассказами заезжих агитаторов или своих, местных, подавшихся в город на заработки. Вдохновленная на «подвиги» лишь одной мыслью: ты не возьмешь, другие утащат.

Таких походов было два. Один — в 1905–1907, а другой — в 17−18-м. И оба раза аукнулась сельчанам грабиловка. Ох, аукнулась… Сперва барина, потом кулака, потом и до своих добрались. Вспоминать не хочется, как рассчиталась судьба с охотничками на чужое лезть!

… Федосья миновала. Рожь в трубку вошла, а щавель в густой траве садов уж давно повыдергивали мальчишки на радость хозяйкам-матерям. На заливных лугах расставили ивовые прутики, разметив участки под покос и заповедовав другим, чтобы не пускали туда лошадей. Сочная трава перла как на дрожжах. Мужики — те, кого не коснулась мобилизация на Японскую — готовились к новой страде. Пользуясь краткой передышкой, собирались на завалинках. Поджидая призыва из дома вечорить, вели промеж собой разговоры о наболевшем. О том, что деется кругом. Было что обсудить.

— Прям тоска в душу: покамест народ раскачается, яблоки-то — тю-тю, — гнусавил главный сельский богатей Пантелеич.

Всем его Бог одарил — и статью, и прибытком. А вот голос, увы, подкачал. Хотелось бы ему басить как регент в хоре, а не выходило. Не солидно звучала его речь, с каким-то носовым присвистом.

— Куды раскачиваться, Тихон? — вопрошал мордатый огородник, тоже не из последних людей на селе. С поставок зелени в Липецк имел он твёрдый доход и уважение от опчества. От ломоты в хребтине — вечно жалостливое выражение на широком лице.

— Известно куда! Надоть нам барина своего подале сплавить. А как уедет, урожай-то из его садов к рукам и прибрать.

Неспокойно было в сельской России в 1905-м, кровавом. Бурлила деревня, слухами полнилась. Иной раз и взрывалась, как в феврале на Орловщине, когда после известия об убийстве великого князя Сергея Александровича его крестьяне разнесли в пух и прах имение царственного владельца.[1] А перед самым севом взбудоражило село новое известие, от соседей: крестьяне из Волынского спровадили в Москву своего барина, инженера Трембовельского. «Мы тебя, Дмитрий Иванович, шибко уважаем, так что ехал бы ты отсель», — сообщили селяне своему благодетелю, который бесплатно чинил им сеялки и прочую механику. Уехал! «А мы что, лысые?» — тут же зачесала лохматые затылки вся округа. Тут-то и вылез со своим рискованным бизнес-планом Тихон Пантелеевич.

— А ну как кишки нам повыпустят за баловство? — сомневался ревматический огородник.

— Пустяковая история, — не соглашался с пораженцем закадычный дружок и будущий подельник. — Народ у нас злой на барина из-за покосов. Нам за реку надоть плавать и на лодках потом на свой берег возить, а его луга — вот они, прям под боком! Голытьбе шепнуть: мол, пора луга себе забрать. Они и рады будут.

— А причем тут сады?

Богатей закатил глаза. Выбрал себе помощничка! Все ему растолкуй, разжуй и в рот положи.

— На усадьбу всем опчеством навалимси. Чтоб всех повязать. Нам с тобой — урожай с барских садов, остальным — покосы.

Огородник бледнел, холодел от таких перспектив и принимался энергично ковырять щепочкой в зубах. Впрочем, он каждый вечер так делал, когда устраивался на завалинке. Чтоб все сельчане видели: мясо у него на столе не переводится. Позер деревенского разлива!

— Жизнь-то окаянная, — вздыхал он, потирая поясницу.

— Нужно не зевать, — убеждал Пантелеич.

Сам-то гунявый мироед, как его прозвали в селе, в уговорах не нуждался. Из Коломны приехал к нему закупщик от производителей пастилы, да и намекнул: ему все равно, кому за антоновку по осени платить. Если барина не будет, можно свою выгоду поиметь. Ждет всех прибыль нежданная! Пантелеич проникся. В одно рыло страшновато, а с дружками-приятелями из тех, кто цену копейке знает, может и выгорит. Дело за малым: пустить по селу слушок, что пришла пора с барином поквитаться. Глядишь, как уборка завершится, народ-то и раскачается.

Все лето дружки старались. То с одним переговорят, то с другим словом перекинутся. И все в одном направлении. Пора, братцы, с сеном вопрос порешать. Как? Да запросто. Красного петуха барину подпустить. Хватит, намучились! Пришло наше время.

Идея народу зашла. А к будущей гоп-компании присоединился еще один подельник, лавочник Серафим, чем только не промышлявший. Он никак не мог пройти мимо нежданно готового свалиться в руки богатства в виде хрустящих ассигнаций за чужой урожай кисло-ароматных яблок.

Лишь два события чуть не свели на ноль всю подготовку к злодейству. Приезд в имение брата барина, а следом мое внезапное появление. Если выражаться привычным мне языком, случился информационный взрыв, временно перекрывший всю новостную повестку.

В прибытии на летний отдых доктора Плехова, Антонина Сергеевича, к брату Максиму Сергеевичу не было ничего необычного. Так или иначе, в июле или в августе, московский гость навещал родные пенаты. Другое дело, когда это рядовое событие совпало с доставкой моей изрядно обескровленной тушки в господский дом. Очень взбудоражили село и моя персона, и загадочные обстоятельства, при которых меня нашли и принесли в имение. Не было еще в окрестностях такого, чтобы находился крепко порезанный человек. Можно сказать, на последнем издыхании. Откуда только взялся на реке Воронеж нехристь, способный ножичком по горлу полоснуть? Выживет, не выживет солдатик, гадали целый месяц селяне.

Выжил. И спутал все карты заговорщикам. Хоть и слабый — дунь на меня, упаду, — но опасный. Это сразу сообразили. Так что, когда «дохтур» отбыл в старую столицу, раскачивались еще месяц. И гунявый мироед, и огородник, и лавочник как только ни агитировали за анархию. Как только ни соблазняли. Время-то шло, антоновка поспевала. Казалось, богатство, в тайных думках уже пристроившееся в сундуках, уплывало в дальние дали. Пролетел вхолостую яблочный Спас, вот-вот Осенины настанут. Бабье лето клонилось к закату, а опчество все колебалось.

Новость о поражении России в войне с японцем разом все изменила на радость троице яблочных рейдеров. Всколыхнула, убедила самых сомневающихся. Глухие толки тут же превратились в яростный рев, несмотря на поздний час.

— На барина! Айда имению потрошить!

Перво-наперво ломанулись гурьбой к добротным сеновалам возле барского дома, прихватив пустые возы, а те, у кого и тачки в хозяйстве не сыскать, — баб да детишек. Ребятня усвистела вперед. Следом потянулись скрипучие телеги. У одной не хватало заднего колеса. Плюгавый мужичонка-владелец, не долго раздумывая, выдернул из забора жердь подлиннее, да и приладил ее вместо колеса. Так его воз и двигался в конце процессии, волоча по земле слегу, кренясь на один бок. Эх, Расея! Скоро и ты уподобишься этому невзрачному возу: перекосишься, потеряв свои скрепы, и заскрипишь-захромаешь…

Троица главных верховодов, как грамоте и счету обученная, поступила хитрее. Своих домашних подельники отправили вместе с сельчанами, а сами, вооружившись факелами и топорами, ломанулись в сады, одним боком примыкавшие вплотную к господской усадьбе. Двигались ходко, не отвлекаясь на подсчет будущей добычи, своей тяжестью клонившей к земле упругие ветки. Пахло дурманяще прекрасно — только в бабье лето можно насладиться подобным запахом яблоневого сада, созревшего для сбора. В этом аромате, слышным за версту, нужно купаться, как в райском бассейне, пить его как лучшее на свете вино, а не обсуждать злодейские планы. Но ничто не трогало и нежной струнки в душах мужиков, намылившихся поживиться чужим добром. В отсвете чадящих факелов были видны суровые складки у упрямо сжатых губ, бисеринки пота на лбах и не тени милосердия в глазах. Разве что некоторая неуверенность.

— Можа поспешили мы, Тихон Пантелеевич? — мордастый, переваливаясь с боку на бок, норовил забежать вперед и взглянуть в глаза главному заводиле. — Дождались бы, когда урожай соберут. Все ж сподручнее было б.

— Сейчас — или никогда, — отрезал на ходу признанный лидер. — А урожай? Ничё, авось не переломимся, своё собирая.

Насчет «не переломимся» у огородника были сомнения. Озвучивать их не решился. Закряхтев и ухватившись за спину привычным движением, он подотстал и с вопросами завязал.

Не доходя полсотни шагов до дома, остановились. Встали кружком — Пантелеич спиной к усадьбе.

— Значица, так! Сейчас с другой стороны дома должно полыхнуть. Тудой мой человечек побег. Подпалит угол — и тикать. Мы — в крик! Пожар, пожар! Кто первым барина или солдатика увидит, тюкай его топором.

— Убийство⁈ — испугался лавочник.

— А ты как думал? — чуть не брызгая слюной, взвился Пантелеич. — По-иному никак! Народ дом обнесет подчистую. А дале закинем в огонь тела и сожжем вместе с хоромами. Всех одной веревочкой повяжем. Никто и не пикнет потом. И на наши яблоки не позарится. Забьются от страха по избам и начнут грех отмаливать…

Мордастый и Серафим вдруг переменились в лице и отступили.

— Вы чаво? Напужались что ль, как детишки бесштанные? — удивился гунявый мироед.

— Там… — затряс головой лавочник.

Пантелеич тут же сообразил, что в стройный план вторглась неведомая сила. Да и как не сообразить, если тебе по плечу постучали чем-то неприятно твердым? Он оглянулся и обмер. Уставился на ружье, стволами которого я и привлек к себе испуганные взгляды. Тук-тук, обрати внимание на мои страдания.

— Никак обструкцию задумали, экспроприаторы?

Голос мой, отвыкший от словесов, пения и матюгов, звучал хрипло и невнятно, но хотя бы не гундосо, как ответ деревенского рейдера:

— Чаво?

— Таво, революционеры хреновы! Портки подхватили — и чешите отсель!

— Да мы… — замялся мордастый огородник.

Я сделал шаг назад. Взвел курки тулки-вертикалки.

«А ведь как все хорошо складывалось. Без рабства и мучений, но в штиблетах», — подумал я, пристраивая палец на ближайший из спусковых крючков.

Двумя месяцами ранее.

— Держись, солдатик! — выдернул меня с того света незнакомый голос.

Я почувствовал, как чья-то ладонь прижала к горлу тряпицу, не давая крови сбежать в самоволку. Поврежденная гортань болела и мешала сосредоточиться. Мое тело взмыло вверх на чужих руках и куда-то, слегка покачиваясь, поплыло.

— Кто же тебя так, родимый? Что за нехристь мог такое спроворить с православной душенькой? Ножичком по горлу — это ж надо такое удумать!

— Повезло тебе, касатик! — прозвучал другой, немного охрипший голос. — К барину брат приехал. Отменный дохтур! Если не он, никто тебя не спасет!

«Барин? Дохтур? Куда меня снова Боженька забросил? Хотя спасибо, что пока живой!» — подумал я и снова отключился.

Когда очнулся, обнаружил горло перевязанным и похоже, зашитым, а самого себя — голым, за исключением подштанников, и на вполне приличной постели. За окном уютной комнаты в зеленых бумажных обоях ярко светило солнце, раскидывая сквозь кружевные занавесочки причудливую вязь на натертых воском желтых деревянных полах.На этих ароматно пахнущих досках одиноко возвышался в углу обыкновенный горшок, который я в последний раз использовал по назначению в детском саду. «Ночной генерал», таз и эмалированный кувшин с водой меня тут же неумолимо уведомили, что встреча с холодильником, душем и нормальным ватерклозетом откладывается на неопределенное время.

«Душ, холодильник? Почему мне кажется, что я отвык от нормальной постели и одновременно тот же кувшин мне кажется какой-то архаикой?»

Перед глазами замелькали странные картинки, совместить которые мозг не мог, как его не напрягай. Бронзовые стволы пушек, автомат АК, серебряный темляк на моем тесаке, девушки в коротких юбках за уличными столиками под яркими зонтиками, злобный бородатый горец в черкеске и лохматой папахе, тычущий в меня кинжалом… Я провел слабой рукой по боку и нащупал старые шрамы.

Память вернулась резко — словно проснулся и открыл глаза: я был обычным солдатом, я воевал и одну мою войну от другой отделяло почти два столетия. Мне привычен и противоосколочный тактический костюм, и грубая белая рубаха с георгиевскими крестами на груди (у меня их, кстати, аж две штуки). За свои тридцать с маленьким хвостиком прожитых лет я пытался выжить на СВО и на Кавказской войне. Как такое возможно? Ответ простой: я попаданец, путешественник во времени. И последнее, что я помню, это офицера в форме прапорщика, который моим же ножом, переделанным из сабли, полоснул меня по горлу в Пятигорске. Руфин![2] Его звали Руфин Дорохов…

— Очнулись? — отвлек меня бодрый уверенный голос, принадлежавший высокому мужчине, рядом с которым стоял человек, очень похожий на говорившего, только помладше годами. — Я доктор Плехов, Антонин Сергеевич, а это Максим, мой младший брат и владелец имения, куда вас принесли крестьяне. Горло я вам зашил. Все с вами будет в порядке, скоро пойдете на поправку. Вот вам местная пресса, чтобы не скучать. Читать умеете?

Я кивнул и протянул руку, чтобы забрать газету. Одного взгляда на заголовок хватило, чтобы все встало на место. Июль 1905-го года, «Тамбовские губернские ведомости». Что в сухом остатке? Имею ни много, ни мало попаданство 2.0. Хронотурист, ёксель-моксель, поневоле. С вип-пакетом, но без обратного билета. Попрыгал по Кавказу при царе Николашке по кличке Палкин, теперь пришел черед России при Николашки № 2.

Газета выпала из моих рук…

Утром я перестал себя жалеть. Просто за ночь сам себе признался, что мне свезло. Как псу Шарику, попавшемуся на пути профессора Преображенского. Если бы не «дохтур», быть бы мне покойником. Без вариантов. Сволочь Руфин Дорохов хорошо постарался.

И не свезло. Тут уж как посмотреть. Занесла меня нелегкая в революционный 1905 год в окрестности города Липецка, на берега реки Воронеж. Нашли меня случайные крестьяне, непонятно за каким чертом забравшиеся в Черторойку. Так называлась пересохшая по летним жарам балка, упиравшаяся в ту саму реку.

Об обстоятельствах моего обнаружения мне наутро поведали братья Плеховы. Уверяли, что там красиво. Ага, так я и понял: пейзане полезли в овражный бурьян природами любоваться. Или сюжет подбирать для пейзажа на пленэре. А как без этого в деревне-то? Никак. Не найдешь сюжет, все краски пересохнут. Если они есть, в чем я сильно сомневался.

Но мне ль роптать? В общем, спасибо, вам, неизвестные мне спасители-милостивцы и доктор Антонин Сергеевич. За то, что нашли, за то, что донесли, не уронив, за то, что сподобил Господь в хорошие руки попасть с разверстой раной. За все, за все за это нижайший вам поклон. А также Максиму Сергеевичу, что взял на себя обо мне попечение и приютил в собственном доме, а не отправил в уездный город Липецк, чтоб не путался под ногами.

Мой взгляд, наверное, мог соперничать с глазами кота Шрека. Старший Плехов усмехнулся, подобрел, ласково махнул рукой.

— Через пару месяцев запоешь канарейкой! — уведомил меня Айболит, сверкавший не белым халатом, а накрахмаленной рубашкой. Без пиджака, по-дачному, как он выражался.

«Мне сейчас не о песнях нужно думать, а как встроиться в ваше общество, — только и мог я подумать в ответ. — Опять двадцать пять: ни документов, ни денег, ни завалящих нар в казарме, ни армейской пайки. Куды податься бедному попаданцу⁈»

— Как думаешь, Тоша, кого занесло в наши Палестины? Какой-то ряженый, ты не находишь? — разглагольствовал Максим Сергеевич, не стесняясь моего присутствия. — Старая солдатская форма, «Егории» старинные. Артист погорелого театра?

— Про форму я могу тебе предложить свой вариант ответа. Был указ от военного министерства, что ратники народного ополчения могут прибывать на службу и даже ее проходить в своей одежде — с денежной компенсацией! Что же касается Георгиевских знаков военного отличия, полагаю, наш найденыш нацепил из патриотических соображений дедовские кресты и его форму заодно, которую полвека хранили в сундуке. Номера на орденах есть, можно сверить их с капитульными списками. Так установим фамилию его родни.

— Пустое, — отмахнулся младший брат. — Горло заживет, сам расскажет. Интересно другое. Кто ж его так приголубил? Истинный приключенческий роман в духе моего тезки Пембертона. Мистика и загадка! Увлекательнейший сюжетец. Не хватает лишь кражи драгоценных камней.

— Боюсь, брат, — снисходительно покачал головой Антонин Сергеевич, — ты слишком увлечен витаниями в эмпириях и хочешь разглядеть авантюрный роман там, где царит проза жизни. Во-первых, наш пострадавший совсем не прост, о чем мне ясно свидетельствуют его многочисленные ранения на теле. Довелось ему в переделках побывать, уж ты мне поверь, — слова брата лишь еще больше разожгли интерес у Максима. — Во-вторых, не стоит недооценивать местное население. За его скромным невинным видом таится безжалостность, какую поискать.

— В крестьянах⁈ — вскричал Плехов-младший. — В этих добрых деревенских людях, с коими живу душа в душу? У нас отсутствуют даже споры из-за пашни, как у других. У меня всего-то и есть, что покосы, которые они категорически отказываются у меня арендовать, да яблоневый сад, к которому селяне не имеют никакого отношения. Не ими сажено, не их руками поддерживается. У меня даже прислуга своя. Из города. Один лишь кучер из местных, он же сторож. И пара девчонок на подхвате на скотном и птичьем дворе.

— Вот и держись от селян подальше, — предупредил Антонин. — Я наслушался историй о деревенских расправах с конокрадами. Бросят такого на землю, накроют мокрыми тряпками, сверху доской и давай ее охаживать цепами да мотыгами, пока внутри у истязуемого живого места не останется. Потом выбросят, как нашу находку, где-нибудь у дороги или в овраге. На теле ни царапины. А проведешь вскрытие… — доктор страдальчески закатил глаза. — Или иной способ практикуют. Свяжут вместе руки и щиколотки, подвесят на блоке через верхнюю перекладину воротины и резко отпускают.Роняют выгнутой спиной на землю. И так много раз, пока позвонки не разобьют.

— Страсти какие, ты рассказываешь. Вот ведь звери-то! Креста на шее нет.

— А ты не идеализируй деревенскую жизнь. Здесь нравы суровые. Муж, к жене обращаясь, непременно назовёт ее сукой и может избить за здорово живешь. Мне вообще претит повальное увлечением народом у нашей молодежи и разглагольствования о вине господствующего класса. В чем, скажи, ты или я виновны? Тем, что у нас дом в десять раз больше, или тем, что его колонны украшают?

Когда я смог ходить и выбрался впервые на улицу, тут же убедился, что чем-чем, а отчим домом братьям Плеховым гордиться не стоило. Хоть из меня еще тот спец по архитектуре, но даже мне было очевидно: более несуразного «дворянского гнезда» трудно вообразить. Одноэтажный, деревянный, на каменной подклети, он напоминал скорее длинный барак. А толстые и низкие колонны псевдопортика смотрелись нелепым обезьянничаем, лишенным подобия вкуса.

Правда, справедливости ради, нужно признать: внутри было по-домашнему уютно, хоть и бедненько. Хозяину дома к лицу такая атмосфера. Максим Сергеевич оказался трогательно, но докучливо заботлив. Докучливость выражалась в постоянных поползновениях разгадать мою тайну, а забота… За мной ухаживали как за членом семьи. Даже когда нас покинул старший брат, успев перед отъездом снять с меня швы и строго наказав не давать мне много болтать, младший носился со мной как с писаной торбой. Нежная пища, чистая сорочка и даже сюртук с барского плеча — мы оказались примерно одного роста, хотя плечами я вышел куда шире. И штиблеты! Обувку мне тоже организовали, как и носки на подтяжках. Бррр… Какая дикость! А еще пристяжные воротник и такие же манжеты, рубашка на завязках под сюртук без спинки и рукавов (а иная на меня не лезла). От моего вида без сюртука свежий шов из-за хохота мог разойтись. Короче, лучше одеваться, не поглядывая в зеркало.

… Шли дни. Я все тверже стоял на ногах, и все труднее мне было уклоняться от настырного Максима Сергеевича. Он же с меня не слезал. Так и норовил подловить на том, что мне по силам уже отвечать, а не только мычать и мотылять головой, как фарфоровый китайский болванчик, украшавший гостиную. Толкни такого в лоб, голова и закачается, высовывая и пряча язык — почти как у меня, игравшего в несознанку.

Как-то раз, когда на улице уже заметно стало к вечеру холодать, а яблочный дух, разливавшийся от сада, казалось, заполнял каждую щелочку дома, мы сидели за поздним ужином. Хозяин в своей манере мне подливал домашней наливки из вишни и приставал с вопросами. Я, как мог, отбивался, отделываясь междометиями.

— Милейший, признайся: ты социалист-подпольщик? В версию брата, что ты из ратников-ополченцев, я не верю.

Я покачал головой. Еще не хватало, чтобы меня за революционера приняли. Я, конечно, за народ всей душой, но ни разу не бомбист. К подобным типам не то что душа не лежала — руками разорву, попадись они мне.

— Так кто же ты, милейший?

В очередной раз я изобразил пальцами пересчет денег.

— Торговец? Коммивояжер? Или шулер? О, вдруг ты и вправду знаменитый картежник⁈ И тебя наказали за проигрыш твои же коллеги? Имеем драму по мотивам Сухово-Кобылина?

— Максим Сергеевич! — прохрипел я, нарушив двухмесячный обет молчания. — Ну не мучь ты меня вопросами!

— Батюшки свет! — всплеснул руками Плехов. — Заговорил!

«Конечно, заговорил. Даже запел. Только тихо, чтоб не раскусили», — хмыкнул я, не зная, как дальше выкручиваться.

Неожиданно в комнату ворвалась кухарка, отпросившаяся в село, чтобы разжиться свежей зеленью у местного огородника. В имении много было своего — практически натуральное хозяйство. Но ароматических трав уже не было, вышел им сезон. А у огородника были. Как он ухитрялся, то тайна великая есть.

— Барин! Беда!

— Что случилось? — сердито осведомился Плехов, раздраженный тем, что столь занимающий его разговор был бесцеремонно прерван.

— Мужики! — всплеснула руками кухарка. — Мужики на имение пошли! Грабить будут! И жечь!

— Ты уверена⁈ — Максим Сергеевич вскочил из-за стола.

Я тоже не остался равнодушным.

— Кто есть в доме сейчас? — спросил, напрягая отвыкшие связки.

— Камердинер дрыхнет, — зачастила почтенная повариха. — А боле никого! Сторож пропал. Девки, что с птичником и коровкой нам помогают, в село убежали, как услышали от меня новость.

На старика-камердинера, проработавшего у Плеховых четверть века, надежды, как на защитника, никакой.

— Оружие в доме есть?

— Только охотничья двустволка, — заламывая трясущиеся руки, признался Плехов.

— Несите сюда, Максим Сергеевич! Да поживее. И патроны не забудьте.

Я бросился переодеваться. Напялил на себя отстиранное солдатское обмундирование полувековой давности, сапоги. Опоясался ремнем и вернулся в зал, одергивая столь привычную белую рубаху, выгоревшую под кавказским солнцем.

С патронами неожиданно оказалось все неплохо. Жекан на крупную дичь, картечь, крупная и мелкая дробь. Последнюю я решительно отставил в сторону. Зарядил оба ствола. Верхний — дробью, нижний — жеребьем. Два жекана и всю наличествующую картечь спрятал в карман.

— Вы готовы убивать⁈ — вскричал Максим Сергеевич.

— Исключительно самооборона.

— Вы так ловко и уверено держите оружие, что мне не может не прийти в голову: для вас не впервой выходить с ружьем против человека.

— Максим Сергеевич! Дорогой вы мой хозяин! Снова вы за свое? Все разговоры позже, — говорить-то мне удавалось все лучше и лучше, хоть и с заметной хрипотцой. — А сейчас быть бы живу. С толпой мужиков мне справиться будет непросто.

— С толпой? — совсем сник Плехов. — Может, спрячемся? Или уедем на лошадях? Эх, коляску-то я без сторожа не запрягу.

— К черту коляску. Пистолета у вас, как я понимаю, нет, — Плехов развел руками. — А кинжала?

— Пистолет, кинжал? Я же не гоголевский Ноздрев по коврам развешивать сабли. От Тоши остался медицинский скальпель.

— Давайте.

Максим Сергеевич быстро притащил докторский чемоданчик, который старший брат всегда держал в усадьбе. На всякий случай, как он говорил.

— Держите скальпель. Прежде чем покинете нас, хоть имя свое назовите.

— Василием меня кличут. Девяткиным, — по привычке назвался я и понял, что родная фамилия-то Милов мне уже вроде как и не родная.

Основательно вооружившись, решительно выскочил из дома. Мне в спину закричала бдительная кухарка:

— В саду факелы! Три штуки!

В саду, говоришь. Ну-ну. Посмотрим, кто там такой смелый.

[1] Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович был взорван эсером Иваном Каляевым 4 февраля 1905 года.

[2] Если читатель заинтересуется, он может прочесть о первом попаданстве Васи Девяткина-Милова в нашем цикле «Штык и кинжал», хотя «Экс на миллион» и его продолжение — это ничем не связанное с предшествующей серией произведение. Если кратко, то так: бравого мотострелка Васю Милова забросила неведомая сила на почти двести лет назад. В самую гущу Кавказской войны. Нагибатора с прогрессором из него не вышло. Просто выживал, как мог, превратившись в солдата Васю Девяткина. Кой-чего добился, включая два солдатских «Егория». Его жизненный путь оборвала рука его командира, заметавшего следы после убийства М. Ю. Лермонтова.

Глава 2

Первый парень на деревне

В саду обнаружились трое, что-то бурно обсуждавших, а не употреблявших на троих, как принято у порядочных людей. Пройти мимо столь наглого пренебрежения народным обычаем я не смог. Культурно предложил очистить территорию.

А что в ответ?

Пантелеич скорчил зобно-сосредоточенную моську, а его подельники напряглись лицом, как пургена поели.

— Тама… — неуверенно начал гундосый, споткнувшись на полуслове, но, за секунду справившись с растерянностью, решительно продолжил. — Тама — пожар! — и для убедительности взмахнул рукой с зажатым топором, вроде как показать направление.

Зря сельчан не учат правилам поведения с человеком с ружьем. Непуганые еще, не добралась до них Гражданская война. Вот и Пантелеич оплошал на полную катушку. Махать топором, обсуждая перед этим смертоубийство моей персоны, — это он зря затеял. Или он подумал, что я глухой на всю голову и не расслышал кровожадное предложение лишить меня жизни? Или по своим односельчанам-тормозам меня измерил кривым аршином? В общем, ошибся гунявый мироед. Фатально ошибся. Вот и получил от меня заряд крупной дроби прямо в лицо.

Грохот выстрела, разорвавший пасторальную тишину яблоневого сада, беззвучное падение тела навсегда оставившего этот мир незадачливого рейдера, а, быть может, наличие в моем ружье еще одного заряженного ствола — все это убедило несмертельно покоцанных дробью подельников, что самая пора прислушаться к моему совету «чесать отсель». Не издав и звука, побросав все из рук, они стремглав припустили в глубину сада, петляя меж деревьев с заячьим проворством. Мне оставалось лишь затоптать горевшие факелы, пообещав себе выписать беглецам штраф за нарушение техники противопожарной безопасности во фруктовых посадках. И, предварительно перезарядив опустевший ствол свежей порцией дроби, направить свои стопы к сеновалам, где нарастал шум великой грабиловки.

Если что и умел я на пять с плюсом, так это резать людей. И стрелять в них без промаха. Жизнь научила. Или судьба, или еще кто поглавнее из тех, кто на небесах, решивший сделать из меня солдата на Кавказской войне. Но разогнать большую толпу, в которой присутствовали женщины и дети — задача посложнее будет даже для такого отморозка, как я. В этом мне пришлось убедиться, не дойдя метров ста до длинного сарая, напоминавшего железнодорожный пакгауз и забитого просушенной травой. Вокруг него толпились сельчане, споро работая вилами и забивая добычей раскиданные в беспорядке возы. Воевать за чужую собственность в мои планы не входило. Я быстро сообразил, что с Плехова не убудет от потери сена, собранного наемными батраками. Главное — не пустить мужиков к барскому дому. Посему занял позицию в воротах, соединявших скотный двор с главной усадьбой. Позиция как позиция: вроде и перекрыл проход, но, если ломанутся гурьбой, придется отступать.

Сдали меня вездесущие мальчишки. То ли их на разведку отправили проведать, как барин поживает и не сильно ли осерчал. То ли по известному их любопытству шныряли в округе без всякой цели и натолкнулись на меня, красивого такого. Подойти не решились и агрессии не проявляли. Смотрели настороженно, видимо, не понаслышке знакомые с тяжелой рукой взрослых. Зато подняли крик, привлекая ненужное внимание к моей персоне.

Честно признаться, я их впотьмах проворонил. Засмотрелся, как споро потрошили барские закрома. Любо-дорого глядеть, как лихо мужики управлялись. Возы наполнялись с космической скоростью. И, к моему удовольствию, некоторые уже отправлялись в сторону села. Меньше народу — больше кислороду. Может, и разошлись бы краями с ворюгами, кабы не пацанва.

— А ну, брысь! — грозно откликнулся я на мальчишеские вопли.

Мой возглас возымел прямо противоположный результат. Детвора заголосила еще сильнее, и вскоре послышался тяжелый топот мужских ног, дополняемый бранью. Что оставалось делать? Снесут, не заметят, как по закону несущегося носорога — вижу цель, не вижу препятствий. Пришлось атакующих притормозить выстрелом дробью над головами.

Компания из пары десятков рассерженных мужчин с вилами и допотопными граблями в руках сочла за умное вдарить по тормозам. Кто-то даже недоучел коварство покрытия скотного двора и грохнулся с размаху на унавоженную землю. Мальчишки юркнули за широкие спины и разгалделись как чайки. Селяне же мигом захлопнули рты, распахнули пошире глаза и принялись топтаться на месте, словно задались целью превратить проход к главной усадьбе в гоночную трассу.

— Чаво балуешь⁈ — осмелился на вопрос один из пострадавших, вскакивая на ноги и отряхивая от навоза свой армяк, видавший, судя по его виду, и не такое, как грязь на подворье.

— А вы чаво несетесь, как стадо быков? — подыграл я народной лексике. — Позабыли тут свои лапти? Сено в другой сторонке.

— Молод ишо нам указывать, — вдруг зашипели мужики и тут же смолкли, позабыли о моих неполных тридцати годках — сопля по местным меркам. Неверящими глазами проследили, как я демонстративно перезарядил ствол. И неуверенно добавили. — Не посмеешь!

— Спросите в саду у гундосого борова, которого я наповал уложил.

— Нешто Пантелеич⁈ — ахнул кто-то. — То-то выстрел услыхали.

— На каторгу пойдешь! — добавил другой.

— О себе беспокойтесь! — не остался я в долгу. — Начнете безобразия учинять, приедут казаки и спины вам плетьми перекрестят.

— Ты кто такой, чтоб нам грозить⁈ Отменили публичные порки еще в прошлом годе.

— Так это ж солдатик, которого мы с Митькой в Черторойке нашли!

— Ты, что ль, с товарищем меня спас? — я решил внести в беседу, набиравшую неправильные обороты, заряд позитива. — Низкий вам поклон. Благодарствую!

— Так чо жь грозишь ружём опчеству?

— А вы на меня не бегите.

— Не указывай, аспид! Без тебя разберемся, — вмешался в беседу оскверненный навозом.

— Слушай сюда, вонючка! — нахмурился я. — У меня два ствола. И оба с картечью. Всем хватит. А на добавку могу жеканом угостить.

— Пугаешь, сволочь!

— Предупреждаю! Сена захотели на дармовщинку — забирайте да проваливайте. А рванете к дому грабить, угощу жеребьем от пуза.

— Всех не перестреляешь! — взвился самый неугомонный. Видать, крепко обиделся на навозные покатушки.

— Тебе, вонючка, хватит! Вот с тебя и начну, — я выразительно повел стволами в его сторону.

— Чо дразнишьси? — обиделся спавший с лица мужичок. — А ты не брешешь, что Пантелеича наповал ухайдокал?

— Не сомневайся!

— Во делааа… — протянул скотнодворский терпила. — А ведь я ему рупь должон. Был, — неуверенно добавил.

— И я! И я! — отозвалось несколько голосов.

— Слышь, служивый, тебя как величать? — спросили у меня.

— Василием. Вот что, мужики! Таков будет мой сказ: расходимся, как в море корабли! Забирайте сено, а я Максима Сергеевича упрошу, чтобы он не поднял бузы.

— Это можно. У тебя ружо, и вроде как пособил нам с мироедом, — куда спокойней заключили почтенные пейзане.

— А я об чем?

— Горит! Горит! — вдруг заголосил тот, кто, судя по его заявлению, меня спас.

Был бы на его месте другой, я бы и ухом не повел. Но к этому невзрачному дяде я испытывал куда более теплые чувства, чем к остальным. И каплю доверия. Поэтому оглянулся.

Мужик не соврал. В темноте отчетливо виднелся занявшийся огнем угол господского дома. И в свете разгоравшегося пламени я заметил две сцепившиеся фигуры.

«Неужто Плехов?» — ахнул я, разглядев знакомый долговязый силуэт.

— Да что б вас! — выругался и добавил длинную тираду из непереводимого на литературный язык без потери нюансов народного фольклора.

— Ведра! Ведра! — вдруг полностью изменили концепцию пребывания в имении крестьяне. Войнушка местного значения временно откладывалась. — Баб зовите! Тушить надоть!

Не обратив внимания на столь разительную перемену, я со всех ног бросился к дому. Топот за спиной уже не напряг, а скорее обрадовал. Видимо, с мужиками сыграла свою роль укоренившаяся привычка бороться всем «опчеством» с пожаром. Вот если бы сами подожгли, тогда другое дело. А сейчас… Тушить без вопросов.

К моему ужасу, я не успевал. Прямо на моих глазах разыгрывалась трагедия. Поджигатель умудрился вырваться из хватки Плехова, забежать ему за спину и резко толкнуть прямо во взметнувшееся до крыши пламя. Максим Сергеевич громко закричал. Его сюртук вспыхнул. Он упал и покатился по земле, сбивая пламя.

Я подскочил вплотную к мужичонке с куцей бородкой, в круглой несуразной шапочке и в косоворотке, подпоясанной ремнем, отчего-то не бежавшему прочь сломя голову, а преспокойно наблюдавшему за делом своих поганых рук. Сбил его с ног резкой подсечкой. На меня уставились два пустых, без проблеска мысли глаза на дебиловатом лице. Вылитый даун, продукт вековых кровосмешений в деревне, не знавший иных невест и женихов, кроме соседских, он вызвал у меня не сочувствие, а омерзение, смешанное с яростью. Недолго думая, выхватил скальпель. Замахнулся, чтобы полоснуть им по тупой роже. И… опустил руку. Убогий, что с него взять? Бросился к Максиму Сергеевичу, чтобы срезать с него обгоревшую одежду.

… Коляска еле тащилась по липким колдобинам, но лучше все же ехать, чем грязь штиблетами месить. Плехов-младший время от времени стонал. Его пострадавшее тело и лицо, смазанные деревянным маслом, выглядели, прямо скажем, не айс. Я пытался его укрывать от летевшей пыли и порывов ветра и всерьез беспокоился, что не довезем моего благодетеля до уездной больнички в Липецке, до которой, по уверениям кучера, рукой подать. Максим Сергеевич ранее доказывал мне, что уезд относится к числу богатейших и мог похвалиться обилием транспортных путей. Тяжкий скрип коляски утверждал обратное — нечем тут хвалиться.

Лошадьми правил еще один мой милостивец. Тот самый Прохор, обыкновенный деревенский герой, спасший меня от смерти. Или злостный учинитель сельских беспорядков, если взглянуть на его деяния сквозь призму Уложения о наказаниях. «Я вам не суд присяжных», — сразу определил я свою позицию. И с того момента в наших отношениях мигом установилась та степень доверительности, которая возникает у людей, вместе переживших и пожар, и сопутствующие ему несуразности, вполне соотносимые со статьями Уголовного кодекса. Ну, пограбили люди под шумок малехо — с кем не бывает?

— Вась, а Вась! — слегка заискивающе первое время спрашивал меня Прохор каждые полверсты. — Не серчаешь? Не надо на людей серчать. Богаты только нищетой. Пощупай в кармане у любого: в одном пусто, в другом нет ничего.

Я лишь отмахивался рукой. Прохор удовлетворенно кивал своим мыслям.

«Не серчает, — наверное, рассудил он. — А с чего ему серчать? Одежонку господскую, дареную, вынес. Переоделся, что твой барин. Еще и пОрфель Сергеича прихватил. С червонцами. Ушлый паренек».

Если Прохор действительно так думал, то был недалек от истины. И прикид, мне одолженный по доброте душевной Плехова, спас (хоть и провонял он гарью, пока выносил из пылающего дома). И выгреб до последней бумажки все важные документы из старинного секретера. И даже разыскал и припрятал на теле солидную стопку банкнот невзрачно бежевого, фиолетового и розового оттенка, отчего-то называвшихся кредитными билетами. Как по мне, так лучше обзывать денежку четко и ясно — червонец или стольник. А кредитный билет? Типа, я тебе должен — приходи завтра?

Удостоверившись в моей абсолютной лояльности, Прохор внезапно принялся «барабанить». То есть, сдавать всех, кого можно и нельзя. Вот так я и узнал про злодейский план рейдерского захвата яблоневого сада, про его основных фигурантов и про то, что сноха Прохора — сучка, каких на ярмарке не найдешь, а так вполне себе достойная женщина.

На кой ляд мне сведения, порочащие почтенную селянку? И про ныне усопшего Пантелеича, все село замучившего, задравшего своим ростовщичеством? Какое мне дело до послезнания, что русский бунт иной раз вовсе не так уж бессмысленен и может иметь вполне себе осмысленные меркантильные основания? Что из-за каких-то паршивых яблок можно решиться на убийство милейшего человека? У меня в голове вопросы поглобальнее, хотя тоже вполне приземленные — паспорт, деньги, два ствола. Есть, от чего сойти с ума.

Ладно, с двустволкой разберусь на раз-два. Бегать с нй дальше в мои планы не входит. Можно и неприятностей поиметь, причем уже на въезде в Липецк. В реку ее — бульк! Мост проезжаем, грех не воспользоваться случаем.

— Виу…. — донеслось с передка.

— Помалкивай! — прикрикнул я, в зародыше подавляя вспышку сельского скупердяйства.

Прохор тут же смолк. Снял фуражку, обтер ладонью пот со лба. Вернув фуражку на место, скукожился на облучке. Проворонив момент избавления от криминальных стволов, где-то в душе оскорбился за уездное правосудие или за столь вопиющие отношение к ценной вещи. И… продолжил «барабанить», сдавая мне встречного-поперечного. Слушал его вполуха. Иное занимало мой ум, отнюдь не подробности отупляющего деревенского быта…

«Что дальше, Вася? Что дальше? — эта мысль сверлила мне мозг почище скрипа колясочных колес и беспокойства за Плехова. — Нет, я все понимаю. Божье провиденье и все такое. Плавали — знаю. Если по чесноку, да иди ты лесом, гребаное предназначение. Меня, что, отправили сюда Россию спасать? Да я поэта не спас, не то что Россию. Так что всем, всем, всем: идти, идите, идите… Лесом ли, полем ли… На хрен, короч!»

Я смочил из баклажки тряпицу и провел по губам несчастного Максима Сергеевича. Вот не сиделось ему дома! Чего поперся⁈

Передо мной в полный рост стояла дилемма. Что делать с паспортом и деньгами? И то, и другое мне нужно позарез. Но за счет человека, меня спасшего и приютившего⁈ Нафиг, нафиг. Сволочью нужно быть распоследней, чтоб решать свои проблемы таким подлым способом. Нет, мы пойдем другим путем. Каким? Война план подскажет.

— Сергеич! Куда мне девать все деньги и документы?

Плехов приоткрыл глаза и благодарно сжал мне руку.

— Москва. Всеволожский переулок. Брат, — отрывисто выдал он, прежде чем забыться мучительным сном.

Ехать в золотоглавую? Без денег и документов?

Хотя почему это без оных? Все это у меня в наличии. В паспорте Плехова отсутствует фотография, а под его описание я подходил процентов на 70–80. Рост, цвет волос, лета и прочее. Прикид, вроде, приличный, чуть ли не господский. А денег хватит не то что на дорогу, но и на от души шикануть в древней столице.

«Так, Вася, уймись! Деньги сдашь брату до копейки. Даже не обсуждается».

О другом нужно беспокоиться. О том, чем вообще стоило заняться. Я очень хорошо осознавал, что ни плыть по течению, ни строить суперпланов спасения мира нельзя ни в коем случае.

«Валить отсюда, из России, надо!»

Эта мысль ожгла меня, ошпарила, как перевернутый на себя котелок с кипятком. Бежать? Спасаться? Точно! И бежать, и спасаться! Участвовать в том бедламе, в той безумной кутерьме, в коей скоро погрязнет моя Родина, не хочу и не буду. Подожгли дом Сергеичу — это еще цветочки. Брат на брата. Сдавайся, краснопузый! К стенке, белогвардейская сволочь. Весь мир насилья мы разрушим до основания…

Малодушно? Да пофиг! Каждый кузнец своего счастья и своих бед! В Америку хочу!

«В Америку⁈ К пиндосам⁈ Эко меня крутануло!» — я ошарашенно уставился в спину Прохора, будто рассчитывал прочесть ответ на его домотканой сермяге.

Быстро поворочив в голове плохо усвоенные в школе подробности мировой истории начала XX века, я понял, что моя идея не бред сумасшедшего. США, эти бич божий моего прошлого будущего, во времена, в которые я попал, выглядели землей обетованной.

— Вокзал! — прервал мои раздумья Прохор и показал на одноэтажное кирпичное здание с высокими арочными окнами. — До города, почитай, две версты осталось.

Коляска вырулила на приличное шоссе, густо обсаженное акациями.

— Барина в госпиталь сдадим, меня сюда привезешь, — распорядился я, словно имел на это право.

У Прохора возражений не нашлось.

— Сделаем! — кивнул он уверенно.

Я снова погрузился в рассуждения.

В Америке без денег приличному человеку делать нечего. И неприличному тоже. «Мани, мани, мани должны быть на кармане», — пропел я про себя графоманскую строчку и дополнил столь глубокую мыслю. — И идеи! Без бизнес-идеи в США мне светит роль посудомойки. Есть ли у меня идеи? О, у меня куча идей! Шиномонтажка, «самовар» и «фильм, фильм, фильм». Можно показать местным, как перебортовывать резину. Можно соорудить мини-нефтеперегонный заводик, какой мне показывали в Чечне приятели. А можно в Голливуд податься и поучить аборигенов кино снимать. Ну подумаешь профессии не знаю — зато сколько сюжетов для сценариев в голове! Если прибуду в Америку с достойным баблом, стану миллионером! О, да! Ёксель-моксель, я крут! Я буду суперкрут!'

Внезапно меня озарило. Да так, что мгновенно потом покрылся. Если добраться до Нью-Йорка к октябрю 1907-го, можно удесятерить свои деньги. Читал я в юности мало, но одна книженция очень даже в тему мне как-то в руки попалась. На ее фоне таблица побед в альманахе Марти из «Назад в будущее» выглядит жалкой шпаргалкой. Медная лихорадка, «черный октябрь» и — я даже помню очень нужную мне фамилию! — Джесси Ливермор по кличке «Великий медведь». Если вовремя оказаться на Уолл-стрит, я же всех порву, как тузик грелку!

Оттер пот со лба и постарался успокоиться. Хорошо, что у меня в запасе два года. Плохо, что нет ни денег, ни внутренних документов, ни загранпаспорта, ни, главное, идей, как все это раздобыть. Разве что вступить на кривую дорожку криминала, воспользовавшись общероссийской замотней. Ствол! Мне нужен приличный ствол! И подельники.

«Ничего себе, тебя, Вася, торкнуло! Вот они, ледяные щупальца капитализма! Я расскажу вам о всех своих миллионах, кроме первого».

Я задумчиво почесал отрастающую бородку, поймав себя на мысли, что мое попаданство 2.0 меня нисколько не беспокоит, зато перспективы радуют.

… Сдав Плехова в липецкую уездную земскую больницу, без единого колебания отправился на вокзал. Распрощавшись с Прохором, добрался до расписания. Перед ним завис надолго и понял, что без подсказки не обойдусь. Единственное, что меня притормозило на несколько секунд — это указанный в расписании родной Урюпинск. Сердце ёкнуло, мелькнула мысль навестить край родных осин, но тут же пропала. Что я там забыл? Неизвестных мне родичей? Бабуля с дедулей еще не родились, а никого древнее я и не знал. Ну, заявлюсь такой, гость нежданный! А мне хорошо если только коленом под зад: развертай оглобли, нахлебник! Нет, нам такой хоккей не нужен. Так что в Москву, в Москву, в Москву, как заповедовал нам Антон Палыч! Но сперва стоило подкрепиться.

Станционный буфет одного из двух залов ожидания липецкого вокзала предлагал страждущему путешественнику бутер с паюсной икрой за 10 копеек, а прочие — за 5, ростбиф — за 50 коп, ветчину, язык в нарезке — за 35, стакан кофе с молоком — за 20 коп и квас клюквенный (полбутылки) за те же деньги. Два бутерброда с черной икоркой или стакан бурды под названием кофе? Выбор очевиден: икра и клюквенный квас, которого я в жизни не пробывал. Клюква не брусника — в дороге беды мне не наделает.

Буфет мог похвастать не только холодными, но и горячими блюдами, а также неплохим выбором спиртных напитков. Но я поостерегся с выпивкой, хотя и хотелось. На меня и без выпивания косо посматривали. И, кажется, я знал причину. Не в шраме на горле дело — он был прикрыт высоким пристяжным воротничком. От меня пованивало гарью, но и это не главное. Моя непокрытая шляпой голова! Не принято тут так ходить. Так что, слегка подкрепившись, я двинулся к витрине для продажи путевых мелочей, нацелившись на соломенное канотье. Книжный и газетный шкаф и киоск для страхования пассажиров мною были проигнорированы. Мне было не до чтения шедевров, вроде «Радости влюбленных», и не до туманных перспектив возмещения ущерба при перевозке моей тушки по железной дороге. Добраться бы до пункта назначения — вот что меня беспокоило.

Оказалось, что поездка в Москву из Липецка — тот еще квест. В России этого времени отсутствовала привычная мне центричность организации транспортного сообщения. Узловой станцией Липецкого уезда оказался не город, а расположенный неподалеку спа-курорт Грязи[1]. Через эту станцию можно было попасть в Козлов, а оттуда отправиться в Москву на Ряжско-Рязанском скором. Или выбрать прямо противоположное направление, на запад. До Ельца. А оттуда — на орловско-московском товарно-пассажирском или почтовом.

Я выбрал первый вариант и теперь поджидал прибытия поезда на Козлов, воспользовавшись подсказкой станционного кассира.

— Сядете в Козлове на скорый в три двадцать дня и аккурат к утру уже будете в первопрестольной. Только у нас не зевайте. Проходной поезд всего минуту простоит, — уверил меня железнодорожный служащий, и я ему поверил. Кому, как ни человеку в фуражке, верить в этом мире?

[1] Грязе-Царицынская железная дорога была построена для обеспечения железнодорожного сообщения центра страны с югом. С 1893 г. входила в состав общества «Юго-восточные железные дороги». Станция Грязи была очень крупным железнодорожным узлом, с шикарным вокзалом.

Глава 3

Кровожадная московская барышня

Вы когда-нибудь слышали звук, издаваемый железными ободами, крошащими в пыль булыжную мостовую?

Если бы знал заранее, что Москва меня так встретит, трижды подумал, прежде чем нырять в скорый поезд. Казалось, этот дикий, леденящий душу визг, напоминающий звук старинной бормашины, издавали все пролетки и ломовые телеги, в потоке которых двигалась и моя коляска, запряжённая в дышло. Именно такая мне досталась на площади трех вокзалов. Или на Каланчевской, как ее сейчас называли. Выбрать себе экипаж на «дутиках», на резиновом ходу, не вышло. На таких разъезжали «лихачи». Стоило мне подойти к такому, как меня облили немым презреньем. Ни рожей, ни видом не вышел для такого аристократа извозчичьего промысла. Пришлось довольствоваться «голубцом», вторым по форсу экипажем, запряженным парой, которым управлял «Ванька» с медно-латунным номером на спине, болтавшимся на суровой нитке. Точно такой же номер, только темно-коричневый, был прибит к его коляске на видном месте.

Колоритным типом выглядел этот извозчик, впрочем, как и другие его собратья по городским легковым перевозкам. Обряженные в кафтаны, они подбивали их в районе афедрона пенькой и ватными продольными валиками, отчего своим видом напоминали кубинок с их оттопыренными задницами, на которые легко можно стакан с водой поставить. От обычных «таксистов» «вокзальные», как я быстро уловил, отличались крикливо-болтливым нравом. Простой извозчик, правивший одинокой клячей и раздолбанным экипажем, предпочитал дремать на козлах, а «голубец» встречал тебя у вокзала воплями-предложениями о сдаче меблированных комнат. Если же ты выбирал его коляску, он начинал развлекать тебя разговорами, успевая параллельно переругиваться со всеми подряд — с коллегами, «ломовиками», прохожими, торговцами вразнос пирожками, квасом и мелкой галантереей, мальчишками-рассыльными…

— Нам без ругани нельзя, — пояснил мне «Ванька». — Ругань у нас заместо покурить!

Лишь к городовым, стоявшим на перекрестках с самым неприступно-торжественным видом, мой «водила» относился с опаской.

— Два протокола о «неосторожной езде» — и зовут в канцелярию градоначальника. После третьего — прощай разрешение на занятие извозом! — объяснил «Ванька» свое отношение к стражам порядка на улицах и негромко выругался, объехав «регулировщика» по всем правилам. — Ууу, нечистая сила!

— Почему нечистая? — заинтересовался я, ожидая очередного городского перла, и не прогадал.

— А как ж-с? В лесу есть леший, в воде — водяной, в доме — домовой, а в городе — городовой! — водила сплюнул трижды через левое плечо и накинулся с попреками на своего коллегу, мешавшего проехать. — Куды ты прешь, деревня⁈ Понакупят разрешений, а ездить по городу не умеют! Тебе, сиволапый, не пролетку, конку доверить нельзя! По прямой поедешь — и тут заплутаешь! Тормози, тормози, гад!

— Да он головой тормозит! — поддержал я своего извозчика.

— Думаешь? — «Ванька» сперва не понял, но потом разулыбался. — Точно! Головой скорбные. Измельчали людишки. А зимой с ними вообще беда.

— Почему!

— Так в деревне делать нечего, вот они и прут сюды скопом.

— А Москва не резиновая!

— Да ты, барин, голова! — еще больше растянул рот в улыбке извозчик. — О! Гляди-гляди, умора!

Он показал мне на празднично украшенную карету, меж колес которой мелькали ноги пассажиров.

— Эх, свадьба-свадьба, мещанское горе! Доэкономились! Жениха с невестой везли, да пол провалился. Вот пассажиры и бегут, — он захохотал на всю улицу, перекрыв своим смехом даже пронзительный скрип железных колес.

Помимо забавной уличной сценки мне было на что посмотреть. Город бурлил. Непрерывно двигался поток транспорта — пролетки извозчиков, телеги ломовиков, вагоны конки и трамвая, несуразного вида автомобили и непривычной конструкции велосипеды. К последним «Ванька» относился с усмешкой, а вот «моторов» откровенно побаивался.

— Гудят так, что лошади на дыбы встают! Пьяницы!

— Неужто пьяными за руль садятся?

— Так кто ж в трезвом уме в этакую страхолюдину полезет? — искренне удивился мой извозчик.[1] — Так что им прямая дорога в «монопольку». Вон, видишь, стоят сорокомученики, — он ткнул пальцем в сторону длиннющей очереди в казенную винную лавку, торговавшую водкой.

Водка водкой, но не одной «монополькой» жила Москва. Торговля процветала. На каждом углу магазин, на каждом фасаде — реклама. Кричащая, броская, да не одна, а с первого до последнего этажа, даже на брандмауэрах. Простые объявления, вывески и яркие красочные картины, выполненные с изяществом и вкусом или без оного — в стиле модерн или а-ля лубок. «Последние новости из Парижа: шелковые и шерстяные материи для визитных, бальных туалетов, костюмов и пальто». «Конфекцион, М. и И. Мандль», «Папиросы Дядя Костя. Собственный магазин т-ва Кузнецкий Мост», «Кладовая галантерейных товаров, специально перчаток, галстухов и чулочных товаров»…

«Мне бы приодеться, — поглядел я с досадой на обшлага своих брюк и потертые штиблеты. — Придется в ноги Антонину Сергеевичу поклониться!»

— Скажи-ка, любезный, где в столице разжиться одежой поприличнее, но чтоб не обманули?

— Не местный, что ль? — сразу сообразил ушлый «Ванька». — Это тебе, барин, «дешевку» нужно поискать.

— Дешевку?

— Так у нас испокон веку прозываются распродажи по бросовым ценам. Конечно, главная — перед Рождеством. Но и сейчас найти можно. Ежели какой магазин сгорел, а хозяин его получил страховку, то объявит «распродажу по случаю пожара». Тут уж не зевай. А на Старую площадь лучше носа не суй. Там самые злодеи работают. Зазовут внутрь и так закружат, что сам не заметишь, как купил втридорога ненужную тебе дрянь. Хотя… Может, и побоятся с тобой связываться. С такой комплекцией прямая дорога в охотнорядские молодцы. Если, конечно, имеется привычка к сквернословию. Ребята там все, как на подбор, кровь с молоком, а лаются так, что покойника разбудят. И подраться со скубентами большие любители.

— С кем, с кем? Со студентами, что ли?

— С ними. С демонстрантами. Вот не живется им спокойно. Вчерась своими глазами видел, как толпа на толпу месилась, а городовые ни сном, ни духом. Народ — как на лектрических проводах подвесился. Дергается народ. Чего, спрашивается, все хотят? Свобода, свобода… Далась вам эта свобода. Насмотрелся я на свободных. Особливо на тех, кто по ночам из рестораций возвращается. Едут савраски, мокрые до пят.

— Савраски?

— Саврасами без узды зовутся у нас детишки купчиков, любители кутнуть. С жиру бесятся, черти. Все б им скандальчик учинить. Красные фраки на себя нацепить, выписанные из Парижу. Или еще какую шалость выдумают. Вот на кой ляд им вином друг друга поливать? Или взять лихача да не заплатить ему ни копейки. Ты-то, барин, не из таковских? Расчет честь по чести у нас выйдет?

— Не сомневайся! Деньги есть.

— Ну, гляди. Ужо подъезжаем.

Коляска двигалась по Пречистенскому бульвару, похожему скорее на границу между городом и дачной местностью. С одного края мостовой — высокие дома, с другого, за кованой оградкой — разросшиеся деревья, вылезающие на проезжую часть своими ветками. Между их кронами, на противоположной стороне бульвара, степенно проплывала двухэтажная конка с империалом.

Пролетка свернула на Пречистенку. Недолго повизжала ободами по мощеной улице и свернула в переулок.

— Всеволожский! — радостно воскликнул извозчик. — Тебе, барин, какой дом нужон?

— Дом доктора Плехова.

— Так вона вывеска аптеки и дохтора.

И действительно. Двухэтажный длинный дом украшала вывеска «Складъ аптекарскихъ товаров Н. Чекушкинъ и Ко», а рядом примостилось небольшое объявление: «Доктор А. С. Плеховъ. Внутреннiя болез. желудка, кишекъ, крови и обмъна вещ. Прием: 9–12 час. у. и 5–7 веч.».

… Молодая м-м Плехова, Антонина Никитична, урожденная Чекушкина[2], страдала от извечной московской болезни. Не от язвенных колик, как можно было бы подумать, узнав о роде врачебных интересов ее мужа, а от всепоглощающей скуки. Сытой, откормленной на молочных продуктах дачного сезона в Пушкино, бездетной скуки, требовавшей чего-нибудь дерзновенного, чего-нибудь резкого, сокрушающего устои. Вроде замены самовара на дорогущую кофемашину из Италии за неимоверные десять тысяч рублей или участия в революционных митингах под красными флагами в пользу учредительного собрания. Появление в доме неожиданного пришельца с родины мужа внесло известный заряд электричества в ее воображение. Последствия себя ждать не заставили. Этот день своей жизни она запомнила надолго.

Но обо всем по порядку.

С супругой Тоней Антонину Сергеевичу повезло. Женщиной она была фигуристой, лицом приятной, нравом незлобливым, хоть и взбалмошным. И с достойным приданным. Вдовый папенька ее держал аптеку на первом этаже, в которую пустил, потеснившись, зятя с амбулаторным кабинетом. А жило объединившееся на профессиональной и родственной основе семейство на втором. Удобно! Никаких транспортных расходов. И место многим на зависть. В арбатских переулках хватало страждущего небедного люда, готового расстаться с золотыми червонцами ради провизорского товара или консультаций по поводу запоров, газов и прочих желудочно-кишечных неприятностей. Хоть и столица, но Москва, бывало, баловала, нередко поставляя покупателям откровенную дрянь или продуктовый фальсификат. Со всеми вытекающими последствиями. Так что семейство Плеховых-Чекушкиных не бедствовало, хотя, конечно, не могло позволить себе ни собственный модный самобеглый экипаж, ни смутившую душу Антонины Никитичны итальянскую кофеварку от миланца Луиджи Беццера[3].

Мое сообщение о происшествии в Плеховской усадьбе доктора возбудило не на шутку. Выслушал меня накоротке, уточнил, как меня звать-величать. Представил супруге и, отмахнувшись пока от денег и портфеля с документами, умчался на телеграф, чтобы организовать перевод брата из Липецка в Грязи, где и условия лечения, и врачи были на порядок выше.

Антонина же Никитична, угостив меня кофе, который она предпочитала чаю, затеяла подробные расспросы о событиях с Максимом Сергеевичем. С каждой новой деталью ее глаза загорались каким-то инфернальным блеском. Когда я подошел к самому финалу, она вскочила с мягкого дивана и заметалась по комнате. Нужно признаться, зрелище было приятное глазу. Нынешняя мода наловчилась подавать дам в весьма выгодном ракурсе. Длинные струящиеся элегантные платья очень этому способствовали. Как и высокие прически, размером с Эйфелеву башню.

— Если вам, Василий, оказалось по плечу противостоять толпе сорвавшихся с цепи мужиков, то вы в состоянии мне помочь в одном деликатном деле, — я поиграл бровями, давая понять, что все возможно в этом мире. — Понимаете, со мной давеча случилась неприятность. Я отправилась на Мясницкую пробрести ведро спирту за рубль восемьдесят копеек…

У меня отвалилась челюсть.

Правильно считав мою реакцию, м-м Плехова залилась смехом, который ей очень шел. Хороша была чертовка, черт ее побери!

— Нет-нет, вы не так все поняли. Спирт не для внутреннего употребления, как вы подумали. Всего лишь для заправки светильников и кабинетных фонарей от фирмы «Синумтра». Увы, мы пока не можем себе позволить проведение в дом электричества. Есть надежда, что вскоре рядом с нами построят большой доходный дом, и вот тогда… — она мечтательно закатила глаза. — Пусть нас уверяют подкупленные винокурами эксперты, что спиртовое освещение гигиеничнее, дешевле керосина и светлее электрического, но я — за прогресс!

Я развел руками: мол, и сам такой, но хотелось бы понять, что от меня требуется.

— Извините, — мило покраснела Антонина Никитична. — Я такая болтушка, постоянно скачу с темы на тему. Меня еще в пансионе ругали… Итак, магазин на Мясницкой. Его владелец негодяй!

— Неужто спирт не тот⁈ Не светит, как должно?

— Хуже! — отрубила м-м Плехова. — Он позволил себе наговорить мне дерзостей. Его следует проучить.

— Эээ… Как вы себе это представляете?

— Ну, вы такой большой… Сильный… Вы могли бы его как-то наказать…

— Морду что ль начистить? — по-простецки брякнул я и, оказалось, попал в самую точку.

Антонина Никитична сделал этакий пас рукой, в который умудрилась вложить и свое согласие на мордобой, и свое личное полное отрицание толстовской идеи о непротивлении злу насилием.

— А как же Антонин Сергеевич? — растерялся я. — Не будет ли возражать ваш муж?

Последовал очередной взмах белой ручкой, пояснивший мне без слов, что в некоторых вопросах Плехов-старший приучен ходить по струнке.

Так все и вышло. Когда Антонин Сергеевич вернулся, на идею жены среагировал странно:

— Конечно, следовало бы мне… Но мое положение…. — замямлил он. — Не вызывать же его на дуэль… У него дюжие приказчики, чтобы вы знали…

— Ни слова больше, доктор. Вы мне жизнь спасли! Накажу нахала, не сомневайтесь.

Плехов подскочил ко мне с глазами, полными признательности, и потряс энергично руку.

— Вот просто выручите, голубчик! Натуральным образом, выручите!

— Доктор, встречная просьба. Не одолжите мне рублей сто? В кармане шиш да не шиша, но это поправимо. Вы не сомневайтесь: отработаю, отдам.

Доктор расстался со сторублевым кредитным билетом без колебаний. Взял его из той пачки денег, которую я притаранил на себе из Липецка. Еще и замямлил нечто вроде «за хлопоты, за документы, за брата следовало бы тебя отблагодарить».

— Свои люди, Антонин Сергеевич! Сочтемся! — остановил я поток благодарностей.

— Василий! За мной! — решительно объявила уже собравшаяся на выход мадам, постукивая зонтиком по ладони.

… Пока мы добирались на извозчике от площади Пречистенских ворот до Мясницкой, Антонина Никитична поведала мне о глубине падения нравов в среде торговцев осветительными товарами. По ее словам (я не был уверен, что им можно доверять на сто процентов), мерзкий Мшковский, хозяин магазина, в крайне грубой форме отказался продать ей спирту и на глазах посетителей попросту выставил ее за порог.

— Я пыталась призвать пристава, чтобы выписали протокол, но мои попытки не увенчались успехом. Уверена, околоточный кормится с магазина, как и все их полицейское племя. Правильно кричат на улицах: долой самодержавный режим!

— Разберемся, мадам, — успокоительно повторял я.

Легко сказать, да трудно сделать. Как ни странно, Мшковский таки оказался негодяем, причем трехобхватного размера. При виде нас он разорался на весь зал, требуя очистить помещение, позволяя себе непарламентские выражения и тряся сложносоставным подбородком.

— Вы бы, уважаемый, коней придержали, — попытался я его урезонить.

Владелец лавки некоторое время буравил меня взглядом, пытаясь разобраться, что за гусь к нему в лавку пожаловал. Наверное, его сбила с панталыка моя простоватая соломенная шляпа. Приняв меня за дачника-недотепу, он без всякого стеснения излил уже в мой персональный адрес накопленную за полдня злобу.

— Антонина Никитична, не угодно ли вам присесть? — с куртуазной галантностью осведомился я, припомнив когда-то давно просмотренные фильмы на историческую тематику.

М-м Плехова гордо качнула в знак согласия шляпкой с широкими полями, удерживаемой на высокой прическе настоящими стилетами, отчего-то прозванными женскими булавками. Устроилась на табурете под подвешенными на потолке образцами будуарных фонарей. Элегантно откинув плечи, выпрямив спину, утвердила выпрямленные руки на ручке своего зонтика, как на своей сабле усевшийся на барабан военачальник.

— Чего расселись, мадам? — снова затряс жирным подбородком Мшковский, не делая попытки выбраться из-за стойки. Обратился к парочке приказчиков. — А ну-ка, ребята, проводите даму на выход. И этого, — он небрежно махнул в мою сторону пухлой ручкой.

— Что вы сказали? Извольте повторить, — я наклонился к лавочнику, подставляя ухо.

Вероятно, он рассчитывал проорать мне новую порцию гадостей. И совсем не ожидал того, что я проделал. Как только он приблизил свое лицо к моему плечу, оно развернулось, и вместо уха Мшковскому достался смачный фофан. Пальцы у меня сильные, щелбан вышел на загляденье звонким.

Лавочник ойкнул. Лицо его налилось апоплексической малиновостью. Он несколько секунд беззвучно пошлепал губами, пытаясь выдавить хоть один звук. Наконец, этот звук прорвался сквозь схваченные спазмом голосовые связки:

— Ыыыыыы!

Приказчики, не разглядев неслыханный акта вандализма, учиненный над хозяйским лбом, но сообразив, что дело не чисто, сомкнулись плечами. Чертовски удобно встали. Я подскочил к ним. Ухватил за головы и с силой их столкнул. Есть такой удар в бильярде с неблагозвучным названием «штаны». Это когда бьешь одним шаром по другому, и оба, без рикошетов, ничего не задевая, отправляются в противоположные лузы. С приказчиками примерно так и вышло, если считать лузой пол. Полегли, родимые! Один направо, другой — налево. Пифагоровы штаны — во все стороны равны!

— Ик! — не выдержал драматизма момента Мшковский.

— Итак, мадам желает спирту! — развернулся я в его сторону под аплодисменты публики в лице Антонины Никитичны.

Мшковский скорчил страдальческую гримасу. Откуда мне было тогда знать, что лавочники, эти прожжённые бестии, заранее предвидя грядущие революционные катаклизмы, стали припрятывать такое стратегическое сырье, как спирт? Хозяин жалобно показал куда-то себе за спину. Я разглядел там нечто вроде оплетённой здоровенной бутыли с ручками. Подобрал ее с полу.

— Антонина Никитична, оно?

— Благодарю вас, Василий! То, что нужно. Хозяин, получите два рубля! Сдачу оставьте на патентованные свинцовые примочки. Идемте, мой верный сэр Ланселот!

Сложно было передать выражение, с которым м-м Плехова покидала лавку. Восторг! Чистый восторг! Глаза у нее горели, как у Жанны Д’Арк, возвращавшейся после удачной вылазки под Орлеаном.

— Господин Девяткин! Мало, кто из мужчин доставлял мне такое удовольствие!

Супруга доктора вдруг сообразила, что сморозила пошлость. Но слишком велика была переполнявшая ее радость, чтобы портить момент глупыми извинениями. Она ласково провела ладошкой по моему плечу. Посмотрела на мою одежду.

— Немедленно отправимся в Петровский пассаж, к Мандлю[4]. Я желаю оказать вам ответную услугу и немного вас приодеть! Без возражений!

Не знаю, как для мадам, а для меня шопинг — даже нужный позарез — не бог весть что такое, от чего придёшь в экстаз. Особенно, когда таскаешь с собой здоровенную флягу с 12-ю литрами спирта. Как меня не приняли за поджигателя или пропойцу, терялся в догадках. Как и от выбора одежды для меня, который взяла на себя Антонина Никитична. Только представьте: вваливается на второй этаж Петровского пассажа, в магазин готового платья — того самого конфекциона, который я углядел на рекламе — здоровенный детина с баклажкой горючей жидкости. За ним, подпрыгивая и потрясая зонтиком, как шпагой, мчится молодая энергичная особа, тут же раздающая указания. Всё и вся приходит в движение. Меня крутят, вертят, раздевают, одевают — и вот я уже стою у зеркала, наряженный в мужской костюм без жилета за 30 рублей. Портные-переделочники тут же, не сходя с места, подгоняют мне все по фигуре. И я слышу бодрый голос моей мучительницы:

— Нужны еще лакированные туфли!

— Только не это, мадам! — я чуть не рухнул на колени. — Что-нибудь попрактичнее!

«И без гомосятины!» — так и хотелось мне возопить!

— Ага! Требуется выносливая обувь⁈ Тогда двигаемся дальше, на Кузнецкий мост, 16. Нам нужен магазин «Верэ».

До магазина две минуты неспешной ходьбы. У входа настоящий негритенок в фуражке и фирменной куртке. С другой стороны от входа — точно так же одетый белый русский, только постарше и повыше. И вывеска, сообщающая, что здесь торгуют настоящей американской обувью «Vera». Ее образцы были выставлены в квадратной сверкающей стеклянной витрине, за которой проглядывалось нечто манящее, отдаленно напоминающее кусок полушара глобуса, на который смотришь изнутри.

— Просим, мистер, — крутанул и вежливо придержал мне двери швейцар, стоявший на вытяжку.

Он и глазом не моргнул, пропуская здорового мужика в соломенной шляпе и приличном костюме, прижимавшим к груди ведро со спиртом. Эка невидаль (да и кто станет разбираться, питьевая аль техническая спиртяшка в моей баклажке?)! Приспичило господину, отчего ж не войти в положение. Чай в Россиях живем, не в Америках. На Руси-то вполне житейское дело отправиться с бухлом под мышкой за «выносливой обувью». И не такое видали!

А вот я, зайдя в магазин и обернувшись назад, чтобы удостовериться в реакции швейцара, малость прифигел. Та самая витрина изнутри выглядела совсем по-другому, чем снаружи. Как картина, изображающая корабль, прибывающий к Статуе Свободы в Нью-Йорке.

«Это знак судьбы, Вася!» — сообщил я уходящим под потолок коробкам с американской обувью.

[1] В газетах того времени можно было часто встретить объявление «Трезвый шофер ищет места…». Так что извозчик ничуть не преувеличил. «Монополькой» назывались как казенные винные лавки, так и сама водка казенного производства.

[2] Чекушкин московский — однофамилец знаменитого питерского провизора Д. А. Чекушкина, от фамилии которого, по одной из версий, пошла всем нам известная чекушка. Так сперва называлась тара в 50 мл, в которой аптекарь продавал эликсир для кашля на спирту.

[3] Лиуджи Беццера — создатель первой патентованной кофеварки. Массовое производство он продолжил в сотрудничестве с Дезидерио Павони, первые кофемашины которого продавались в США за немыслимые 4000 usd.

[4] Магазины австрийской фирмы «М. и И. Мандль» были главными монополистами на рынке готового платья в Москве (и не только). На них работала целые деревни в Подмосковье и рязанской губернии, изготавливавшие мужскую, женскую и детскую одежду. Им в затылок дышала компания братьев Н. и И. Петуховых (один из магазинов был в «Национале»).

Глава 4

Кутеж с протоколом, савраски без узды

Интерес к смене моего гардероба был продиктован со стороны Антонины Никитичны отнюдь не проявлением заботы и благодарности. Быть может, в первый момент — да, но потом… Потом, по мере превращения меня в столичного франта средней руки, в хорошенькой головке супруги доктора проснулись, как оказалось, бесенята, способные сподвигнуть ее на продолжение приключений. Естественно, с моим участием в качестве группы силовой поддержки. Но как женщина, получившая исчерпывающее образование в пансионе для благородных девиц, м-м Плехова отлично знала, как заставить мужчин плясать под ее дудку. Оттого она не вывалила ни на меня, ни на мужа свою очередную Идею сразу по возвращении на Всеволожский. Нет, она дождалась момента, когда нас можно было брать тепленькими. А именно, после обеда, когда я с Антонином Сергеевичем раздобрели от съеденного-выпитого, а папенька удалился давить на массу, не дожидаясь кофию.

Обед был хорош. Такая трапеза любого расслабит. И уха из ершей с покупными расстегайчиками из булочной на Арбатской площади, и майонез из лососины, и рыжики жареные по-монастырски по случаю грибного сезона, и жаркое из бекасов, стыдливо прятавших головки под крылышком, а тушки — под тонкими ломтиками шпига, и — главное — котлеты из пулярды с зеленым салатом.

— Пулярды надо есть! — громогласно сообщил обществу, собравшемуся за столом, провизор Чекушкин. — Сентябрь! Им ныне самый сезон пошел. Правильная пулярда — лишь та, которую восемь месяцев кормят ячменной кашей с салом. Отведай, Василий, не чинись!

Я лишь отдувался. Хваленое московское гостеприимство грозило обернуться настоящей бедой. Вдруг не влезу утром в свои обновки? Вдруг заплохеет от обжорства? Хотя чего бояться? Желудочный врач под рукой — прорвемся!

— Мужчины! Пейте свой кофе, мне нужно с вами кое-что обсудить, — не терпящим возражений тоном вырвала нас из сладостной полудремы Антонина Никитична.

— Тосечка, может, до ужина отложим все разговоры, — взмолился Плехов. — Мне еще нужно найти в себе силы провести вечерний прием.

— Тошечка! Как раз об ужине и пойдет речь!

Я навострил уши, хотя на всякий случай притворился ветошью и принялся изучать носки своей новоприобретённой выносливой обуви. Хороши ботиночки! Ботинищи — так будет правильнее.

— Что за новая конгениальная идея тебя озарила, душа моя? — сдался Антонин Сергеевич.

— Театр Омона!

— Это гнездо разврата⁈ — изумился доктор с таким выражением лица, будто жена зазывала его в стриптиз-бар или в гамбургский квартал красных фонарей.

— Но мы же давно хотели… — нахмурила бровки супруга и замурлыкала. — Вот подумай: какая у меня жизнь? Лето на даче в Пушкино — одни моционы: парк, купальни на Серебрянке, Окуловский обрыв. Скукотища! Летний театр — фу, любители! А Шарль Омон… — она мечтательно закатила глаза. — Концерт-паризьен, концерт-монстр! Этуали, венгерские и цыганские хоры, пантонимисты, лилипуты, популярные куплеты и чудо-собака «Султан». Чудо-собака!!!

— Ну не знаю… — не сдавался Плехов. — Ужинать там как-то не тянет.

Мне стало его немного жаль, но я не понимал, что может быть развратного в чудо-собаке и хорах. Пусть даже в цыганских.

— Ты всегда отговаривался, что не желаешь туда идти из опасения инцидента. Но теперь…. Когда с нами Вася…

— Стесняюсь спросить: неужто так опасно посещение ресторана с развлекательной программой? — не удержался я от вопроса.

— Ну как объяснить? — смешался Плехов. — Разное пишут в газетах. Бывают там под занавес разные происшествия. Любят у нас подгулявшие купчики выкинуть этакий фортель. Не всегда безопасный, скажем так, для людей, пекущихся о своей репутации.

— Опасаетесь, что кто-то посмеет оскорбить Антонину Никитичну?

— Ты же этого не допустишь, Василий⁈ — жарко задышала м-м Плехова.

— Ох, чует мое сердце: без протокола не обойдемся! — понурился доктор и махнул не глядя рюмку шустовского коньяку.

… Театр Омона — здоровенное новенькое здание на углу Садовой и Тверской — предлагал развлечения двух видов. Театрализованное представление в концертном зале и ресторан с насыщенной программой. Ресторан работал до четырех утра, и веселье в нем не прекращалось ни на минуту. Атмосфера наэлектризована — аж волосы трещат. Все в предвкушении, в ожидании непонятно чего — не то драки, не то ласкового взгляда от этуали-певички на сцене с романтическим продолжением. В воздухе веет напряжением и надрывом — тем, что уже заразило и город, и всю страну и вот-вот готово выплеснуться, взорваться, испятнать стены и мостовые красной человеческой кровушкой. Пока я с мадам возвращался на извозчике домой, насмотрелся и на демонстрантов с красными флагами, и на спящих прямо на мостовой дорожных рабочих в рванине, отдыхающих во время обеда, и на толпы нищих, бросающихся чуть не под колеса…

«Или тут, в фешенебельном кабаке, всегда так?» — задавался я вопросом и не находил ответа. Зато хорошо понимал, как крепко, до зубовного скрежета сжимаются челюсти у мастеровых с окраин, поломоек, прачек, пекарей, железнодорожников и прочего рабочего люда, вынужденного горбатиться, чтобы всем этим веселящимся сейчас у Омона господам было так дьявольски весело, так беззаботно…

«Ну и рожи! Мордатые, тупые, с мертвыми глазами, с блестящими от жира, накаченными, как силиконом, щеками, с ниточками слюны изо рта… Хозяева жизни, тьфу!»

— Особо рекомендуюсь-с осетринку! — заливался соловьем у стола официант. — В любом виде-с хороша будет: паровая, разварная в шампанском, америкэн или по-русски…

— Не нужно осетрины, — неожиданно вмешался я, припомнив, что такое чек-лист в ресторане и справедливо опасаясь за свежесть предлагаемой рыбы.[1]

Официант зло стрельнул в меня из-под бровей.

— Тогда судачки а ля натурель…

— Думаешь, не стоит рыбу брать? — задумчиво крутил в руках книгу с меню Плехов. — Может, ты, Вася, и прав. Возьмем телятину. Как телятина сегодня, хороша?

— Белая как снег, — закивал головой официант. — На сковородке не шипит, а истекает желе…

— Уговорил, — кивнул доктор. — Холодное из рябчиков по-суворовски еще подашь, суфле froid de foie gras, артишоков с горошком…

— Мне только пирог горячий с ананасами, — вмешалась Антонина Никитична, явившаяся к Омону не пузо тешить, а за впечатлениями. — И фруктов побольше.

— Пить что желаете? Шато Лафит от Дюпре?

Плехов язвительно засмеялся:

— Знаем про проделки с Дюпре! Читали-с фельетончик Дяди Гиляя. Давай-ка нам, братец, лучше рябиновой Нежинской.[2] А даме шампанского Редирер.

Концерт на сцене набирал обороты. Певичек сменяли на сцене то каскадная танцовщица, то частушечники, то юмористы, то куплетисты. Мне большинство номеров не нравилось. Все какие-то жеманные, то и дело ломающие на сцене руки, а некоторые и петь толком не умели. По-видимому, считали, что при такой-то фигуре голос иметь не обязательно.

Цыганско-венгерско-русский хор выводил модный хит сезона «Жалобно стонет ветер осенний»:

Помнятся летние ночи веселые,

Нежные речи приветные.

Очи лазурные, рученьки белые,

Ласки любви бесконечные…

Молоденькие инженю, исполнив свой номер, спускались в плотно набитый зал, прогуливались между выпивавшими со вкусом гостями, набиваясь в компанию и на бесплатное угощение. Классическая консумация, дополненная приглашениями в отдельные кабинеты для частного концерта по заявкам с непонятным конечным результатом: то ли с «бесконечными ласками любви», то ли без оных.

— Шелдарахнем, что ль, мадам, водченки? — слышалось из-за иного столика.

— Фу! Как грубо! В нашем заведении принято изъясняться иначе. Например, не вулеву ли шнапс-лодевиски буар тринкен?

— Чо? Ступай-ка ты, демимуазель, в болото!

— Не шуми, красавчик. Лучше закажи даме пузырьков!

Антонина Никитична смотрела на все эти безобразия широко раскрытыми глазами, в которых играл пожар приглушенных страстей. Она вертела головой, как пропеллером, стараясь ничего не упустить. Ее мужчины, разделавшись с рябиновой и шикарной телятиной, уже перешли на коньяк, заметно отдававший клопами. Плехов раскраснелся, да и меня начало подштормливать.

— Прыгающий танец «Констанция»! Хочу-хочу! — раздухарилась м-м Плехова, когда часы давно перевалили за полночь, а оркестр вдарил нечто зажигательное.

Она вытащила не особо упиравшегося мужа из-за столика и потащила его в толпу гостей, энергично изображавших ногами лошадиные скачки.

— Скучаете? — тут же подрулила ко мне этуаль в откровенном по городским меркам наряде, вынырнув из клубов табачного дыма.

Она ухватилась за спинку стула, намереваясь усесться за наш столик, воспользовавшись временным отсутствием женского пригляда. Я, оторвавшись от поглощения сладчайшей груши, нагло зацепил ножку этого стула ботинком и придвинул его вплотную к столу. Глядя девушке в глаза, выпулил не задумываясь будущий расклад:

— Угостите даму шампанским, бокал с сельтерской, подкрашенной чаем, а далее счет как за самый дорогой напиток в ресторане, да?

— Мне достаточно было бы и портвейну! — гордо вздернула головку усталая девушка, но задерживаться не стала. Даже не кинула мне на прощание «Жлоб»!

Танец завершился. Раскрасневшиеся потные Плеховы вернулись к столу, но присесть не успели. К Антонине Никитичне подскочил какой-то франт в красном галстуке, съехавшем набок, и в брюках, от мелкой клетки которых рябило в глазах.

— Ах, ты, чтоб-те намочило, жигулистую! Хорошо ножками дрыгаешь!

Я, снова не успев разделаться с грушей, тут же вылетел из-за стола и схватил нахала за шиворот. Хорошенько встряхнул.

— Пардон! Пардон! Удаляюсь!

— Отпусти его, Вася! — расхохоталась м-м Плехова и, схватив со стола свой бокал, одним залпом его прикончила.

«Ёксель-моксель, как бы не натрескалась наша мамзель», — с тревогой подумал я, поправляя воротничок незадачливому ухажёру. Он терпеливо выдержал мои «ласки» и поспешил испариться.

— Извольте счет подать! — распорядился доктор в начале четвёртого.

— Прошу! — официант тут же сунул ему бумажку.

Доктор полез за кошельком. Я же решил перепроверить, что там понаписал халдей. Предчувствие меня не обмануло, несмотря на то, что в голове уже вовсю плескались хмельные волны.

— Не было второй бутылки шампанского! И коньяку мы выпили вовсе не четверть! Откуда сорок рублей⁈ — рявкнул я в лицо наглецу.

— Вы даму угощали!

— Дама была отправлена по известному адресу! Антонин Сергеевич, дайте ему двадцать рублей. С него довольно будет.

— Как прикажете-с! — не стал спорить халдей и, получив деньги, исчез, но я не мог избавиться от ощущения, что он над нами потешался.

Не успели мы покинуть стол, появился новый официант.

— Ваш счет!

— Ты чего? — рассвирепел я. — Уже уплочено!

— Вы изволили просить исправить счет. Мы исправили. Извольте двадцать рубликов оплатить.

— Вот же, суки! — иных слов я, перестав следить за языком, не нашел. Рябиновка с коньяком мне в оправданье.

Растерянный Плехов не знал, как ему поступить. Зато Антонина Никитична была не из таковских. Не из робких. С таким количеством шампанского в крови ей не зазорно оказалось поставить ресторан Омона на место. Самым радикальным способом.

— Вася! Дай ему промеж глаз! — выдала эта кровожадная московская барышня.

— Получи!

Мой кулак мелькнул сквозь декадентскую атмосферу самого злачного места Москвы быстрее молнии. Официант улетел к соседнему столу. Наверное, собрался пересчитать столовые приборы.

Нет! Он, оказывается, этого и ждал, продуманная сволочь.

— Или мир без протокола за две красненьких, или аблакат с вас деньгу взыщет за поругание. Пристав! Пристав! Сюда! Хулиганют!

Полиция будто только и ждала подобной развязки. Вынырнула из полутьмы.

«Нету ОМОНа на театр Омона!» — подумал я, сорвал «селедку» с воротничка и пригляделся к левому боку парочки околоточных надзирателей, который украшала на тряпичная, а стальная «селедка».

— Вася! Не вздумай! — взвизгнула Антонина Никитична. — Пройдем в полицейскую часть, составят протокол — и все! Никто не может нас заставить оплачивать счет.[3]

— Кто ж так револьвер носит? — с насмешкой обратился я к усачам-полицаям. — На правом-то боку… Эх, вы, неучи! Даже защитить себя не сможете.[4]

— За оскорбление при исполнении будет уже иной протокол! — взвился частный пристав Тверской части.

— Позвольте! — заспорил доктор. — В чем вы углядели оскорбление? Совет бывалого человека!

— Видим, какой он бывалый кулаками махать! Следуйте за нами. В управлении участка разберемся!

… Темный, неприлично для присутственного места облезлый коридор.

— А на чёрной скамье, на скамье подсудимых… — выводил я хрипло в спину дежурного по участку городового, сопровождавшего меня в камеру. Моя личная смесь «рябины на коньяке» все никак не желала меня отпускать.

— Куда его? — спросил надзирающий за камерами. — К политическим? К уголовникам?

— Этот — из «Омона».

— А… Тогда понятно, — беззлобно усмехнулся полицай. — Есть ему компания подходящая.

Меня вежливо пригласили зайти в комнату с зарешетчатым окном, в которой меня поджидала самая странная, самая неожиданная группа сидельцев. Все молодые, как на подбор. С бритыми затылками и… в красных фраках. С пьяными сытыми мордами. И половина — мокрые. От всех разило винищем за версту.

Дверь за спиной с лязгом захлопнулась. Провернулся ключ в замке. Два десятка сонных глаз скрестились на моей тушке. Или попытались скреститься. У многих глаза сами собой закрывались или разъезжались в стороны.

— Вечер в хату, братва! — рявкнул я с порога и покачнулся.

«Красные фраки» отпрянули. Настороженности в их взглядах явно прибавилось.

— Вроде, ночь на дворе, — робко уточнил самый трезвый и сухой.

— Кто старший⁈ — продолжал я нарываться.

Молчание.

— Почему в хате такая вонь⁈

Тревожное безмолвие.

— По какой статье чалимся?

Гробовая тишина.

— Так и будем в молчанку играть⁈ — разозлился я и двинулся на молодежь, сжав кулаки.

— Вы, простите, уголовник? — подобострастно спросил тот, кто первым заговорил.

— С чего такие выводы, робкий?

— Ну… Вы так зашли… Как к себе домой… И этот шрам у вас на шее…

Я потрогал горло. Воротник исчез, похоже, вместе с галстуком. Когда? В упор не помню.

Что дальше? А дальше, дорогие радиослушатели, начинается концерт по заявкам. Фильм «Джентльмены удачи» мне в помощь, сцена в тюрьме, в роли Доцента — артист Больших и Малых театров Вася Девяткин… Раздеваться по пояс или нет?

Так и не решившись на сцену стриптиза, я, качаясь, миновав расступившиеся «красные фраки», двинулся к нарам. Планировал козырно рассесться по-турецки и начать допрос.

— Но позвольте! — вдруг вскинулся самый свежий и физкультурно одарённый — на вид вчерашний гимназист.

Его я сразу окрестил про себя Бодрым и отоварил коротким тычком в районе печени. Юнец сложился пополам. Все захохотали.

«Конченые дебилы, — заключил я. — Таких и обижать грех».

— Я бы вам не советовал тут садиться, — верно определил избранное мной направление прозванный мною «Робким». — Вши и клопы.

Что ж, я не гордый. Доцент отменяется, включаем мальчиша-плохиша в школьном туалете. Могу и на подоконнике посидеть. Взгромоздился. Болтая в воздухе ногами, сурово оглядел «бритые затылки».

— Повторяю вопрос: по какой статье сидим?

— Переборщили с дебоширством, — скромно потупя взор, объяснил мне Робкий.

— Вы? — не поверил я.

Неожиданно все оживились и наперебой начали повествование о своих приключениях, словно задавшись целью убедить меня в том, что они — парни о-го-го!

Из их сумбурного рассказа сложилась нечеткая картина загула молодых повес, не знающих куда девать деньги. Начали не то неделю назад, не то позавчера. Как-то попали в «Яръ» (откуда-то вспомнилась фраза «В „Яръ“ не едут — в „Яръ“ попадают»). Там зависли надолго. Придумали себе развлечение поливать из окна мостовую самым дорогим вином. Долго так развлекались, заодно облив и друг друга. Перешли на рояль. Решили из него сделать аквариум, залив до краев шампанским. Только с живой рыбой вышла накладка. В ресторане ее, как назло, не оказалось. Закончились живые осетры, стерлядь и карпы. Не успели подвезти. Попробовали заменить их на сардинки, вытряхивая их из коробок. Не впечатлило. Хотелось, чтобы рыба била хвостами, а того, кого она пометила бы первым, решено было короновать как морского царя. А рыбы нет!

Тут кто-то некстати вспомнил про сад «Аквариум», принадлежавший все тому же Шарлю Омону (показания расходились в отношении того, кто виноват и что с ним сделать). Рассчитавшись с «Яром», двинули на лихачах в центр. Как проникли далеко за полночь на территорию сада, никто не помнил. Не хватало и важных деталей в повествовании о попытке штурма беседки с аквариумом и битве с ночными сторожами. Видимо, мальчиков именно тогда и накрыло. Они зачем-то начали носиться по ночным тропинкам, и чем больше прибегало на шум городовых, тем им становилось веселее. В общем, всех как-то переловили и доставили в управление участка. Запихнули в камеру до утра.

— Вот увидите, — уверял меня Робкий, — утром примчится сам месье Омон и будет долго извиняться. Ему с нами сориться не с руки.

— И много ль просадили за день? Эээ… за ночь… За две ночи…

— Черт его знает!

Я внимательно — мне так показалось — вгляделся в окружающие лица. Не орлы! Как-то мне сложно было представить, что вот из этих мажорчиков вырастут будущие поручики Голицыны и корнеты Оболенские. «Налейте вина» — еще куда не шло. Насчет «раздайте патроны» — это точно не про них. Черт возьми, ведь из-за таких «пшютов» и будут красные рвать белых. Но я им не нянька.

Неожиданно мои мысли круто изменили свой курс. В бурлящем потоке хаотичных мыслей проскочила одна, которая показалась мне перспективной.

— Не вас ли, буйны молодцы, прозвали саврасками без узды?

— Нас! — восторженно завопила камера.

— Да, мальчуганы! С развлечениями у вас явный напряг! Нету настоящего размаха. Нету праздника для души.

Возмущенный гул стал мне ответом. Но кое у кого замелькал в глазах разгорающийся огонек надежды. У Робкого и Бодрого — точно. У других — со скрипом.

— А ну цыц, золотая рота![5] Ща я вас научу свободу любить! Выпить еще есть?

Десяток рук тут же протянул в мою сторону разнокалиберный набор серебряных фляжек. Я алчно осмотрел сию выдающуюся коллекцию. Выбрал ту, что побольше. Приложился.

— Опять коньяк! Ну что тут поделать⁈ Ладно, салаги, слушай сюда! У меня вопрос: кто из вас мотался по пассажам в обнимку с ведром спирта, а? Молчите? Ну-ну! Я вот с утра прогулялся. Для разминки. Но это все цветочки!

— Научи, батька, как правильно жить! — грохнула камера. Больше всех усердствовали Робкий и Бодрый, жавшиеся поближе ко мне и сцепившиеся вместе как шерочка с машерочкой.

— Научить?

Я задумался. В голове замелькали кадры из просмотренных молодежных комедий.

«Это не то. Это не поймут. Это технически неосуществимо. А вот это в тему. И это».

— Начнем с песни, господа арестанты! С самой правильной песни всех времен и народов настоящих русских кутил. Она называется «Моя бабушка курит трубку». Запоминайте слова и мотивчик, недоросли! Погнали!

[1] Чек-лист — это пожелание кухни к залу, какой продукт чаще предлагать посетителям. До революции, если верить воспоминаниям официантов, переизбыток той же осетрины в закупке встречался сплошь и рядом. И, понятно, осетрина была «второй» свежести.

[2] Смирновская настойка «Нежинская» производилась исключительно из рябины из села Невежино Владимирской области. Убрав две буквы, Смирнов спрятал в названии источник поставки эксклюзивного сырья. Махинации с продукцией от Дюпре описаны В. А. Гиляровским, Дядей Гиляем, в его книге «Москва и москвичи».

[3] В российском законодательстве не было статьи за уклонение от уплаты ресторанного счета. Рестораторы постоянно жаловались и даже подали в 1906 г. специальную петицию в Городскую Думу с требованием защитить их бизнес от «уклонистов».

[4] Российская полиция перевесила револьвер на левый бок лишь в 1914 г., когда в ее ряды начали вливаться обстрелянные на фронте офицеры.

[5] Вася по незнанию употребил выражение, означавшее в начале XX века совсем другое. «Золотой ротой» называлось воровское сообщество и профессиональные нищие («золоторотцы»). Но «савраски» поняли его правильно.

Глава 5

Когда сам черт не брат

Частного пристава Пречистенской полицейской части все откровенно достало. Он устало и монотонно диктовал, а я, высунув от усердия язык, послушно царапал самопиской бумагу:

«В управление московской сыскной полиции. Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку в том, что мне объявлено, что я занесен на контроль в число лиц, замеченных в непристойном поведении на улице, и что лица, производящие безобразия на улицах, высылаются из столицы в административном порядке…»

— Записали? Теперь следующее добавьте: «Ввиду сего обязуюсь впредь вести себя чинно, ничем не нарушая течение уличной жизни». Отчего вы с ошибками пишете? В конце слова «нижеподписавшийся» следовало использовать «и десятеричную»…

— Я, как свободная личность, отвергаю яти, еры и десятеричные «и»!

— В печенках у меня сидят эти свободные личности! Дайте мне волю, я бы вас всех таких «свободных» на месяц в крепость отправил. Вы разве сами не видите, что вокруг творится?

Я повесил буйну головушку, послушно изобразив раскаяние.

Изобразив? Как бы не так! Мне и вправду стало очень стыдно. Какой-то сюр, и я в его центре. Знал бы пристав про все мои подвиги последних трех дней, подпиской бы не отделался. Вот спрашивается, чего меня, как Остапа, понесло? Что кому хотел доказать? В бешеном марафоне учиненных «бритыми затылками» безобразий, в котором я играл первую скрипку, не было никакого смысла. Кроме одного: возможно, мне требовалось встряхнуться, примирить самого себя с происходящим и с тем, что вот-вот случится…

«Что ты врешь себе-то, Вася? — внутренний судья был беспощаден. — Просто признайся, что загулял, загудел, слетел с катушек. Или… Или я поддался общей атмосфере? Это же какая-то занемога вокруг, всеобщее помешательство! Буря! Пусть сильнее грянет буря! Ага! Грянет, ожидайте».

… На простор речной волны не выплывали, а выносились с диким ревом моторные лодки — Васьки Девяткина челны размером в 29 футов. Бензиновые четырехтактные «Лесснеры» завывали на повышенных оборотах. Три длинные лодки, способные вместить 12–15 человек, неслись вперед, в сторону Воробьевых гор, практически пустыми. Стартовала первая на Москва-реке скоростная гонка на воде без применения мускульной силы.

Лучи солнца рассыпали бриллиантовые брызги на расходящихся в стороны волнах. Ветер трепал флаги московского яхт-клуба на корме, бил в лицо участникам гонки, безуспешно пытаясь выгнать хмель из пьяных голов или затолкать обратно в раззявленные глотки восторженный рев. Банда саврасок без узды, потеряв за три дня несколько бойцов, продолжала свой «забег бесчинств» имени Дениса Давыдова, организованный мною, вашим непокорным слугой.

Конечно, назвать «челны» моими было полным враньем. Лодки принадлежали Московскому императорскому яхт-клубу. Даже в организации гонки главная роль принадлежала не мне (я лишь подал идею), а спорту и… алкоголю. Василий Николаевич Шустов, конькобежец, яхтсмен и один из владельцев вино-водочного Торгового дома, оказался страстным фанатом моторок. С ним договорились быстро — после того, как банда саврасок изрядно опустошила запасы буфета яхт-клуба на Болотном острове. «Шустовский cognac», «Зубровка», «Спотыкач», «Запеканка», «Ерофеич», «Рижский бальзам», «Мандариновая» — весь ассортимент недолго продержался перед нашим нашествием.

Переговоры в кирпичном доме на самой Стрелке проходили, как принято писать в газетах, «в теплой и дружественной обстановке». Бокалы звенели. Раздурачившиеся савраски то и дело принимались петь наш гимн «Бабушка», предоставив мне уговаривать спиртового короля России нарушить Устав яхт-клуба, ратовавшего за упорядочение движения на водном пространстве Москвы.

— Ты пойми, тезка, — уговаривал я Шустова, — правила для того и существуют, чтоб их нарушать.

Василий Николаевич посмеивался и попивал чаек. Он хоть и торговал алкашкой, но сам ею не злоупотреблял. Как ни странно, вся семья Шустовых больше налегала не на дегустацию своей продукции, а на спорт. Старший брат, Сергей, был чемпионом по академической гребле 1892 года. Мой собеседник — трехкратный серебряный призер России по конькам. И очень азартный. На то и был расчет.

— Сколько можно выжать из ваших лодок?

— Быстрота хода? — задумался Шустов. — Верст до двенадцати[1].

— Вот! Если мы с тобой, Василь Николаич, не договоримся, придется нам, как планировали изначально, нанимать тихоходы Крынкина. А это, как сам понимаешь, совсем не тот коленкор.

Катера Крынкина, хозяина панорамного ресторана на Воробьевых горах, ежедневно в навигацию ходили от Болотной площади до пристани напротив Лужников. Когда я предложил савраскам организовать гонки по воде и мы добрались до стоянки водного такси, моему разочарованию не было предела. Ну какие, нафиг, гонки на мини речных трамвайчиках под парусиновой крышей? Ни нужной скорости, ни понимания в глазах капитанов. И тут Бодрый, в миру — Сашка Беленцов, увлекавшийся конькобежным спортом до знакомства с Робким, вспомнил про Шустова, с которым неоднократно тренировался.

— Конечно, если мы не договоримся, — блефовал я на полную катушку, — придется вернуться к варианту с Крынкиным. Уж он-то мимо такой идеи не пролетит. Реклама!

— Это — да! Степан Васильевич своего не упустит, — согласился со мной Шустов и внезапно сдался. — Эх, с вами не видать мне звания Командора клуба! Семь бед — один ответ, рискнем! Но за штурвал я вас не пущу!

— И в мыслях не было! Только на борт!

Какой там штурвал⁈ Знал бы Василий Николаевич про наши похождения за прошедшие три дня, он бы и разговаривать со мной не стал. В первый день по выходу из «крытки» местного значения (меня таинственным образом, сиречь за немалую взятку, отпустили вместе с золотой молодежью), мы проспали до вечера в шикарной квартире Робкого, на Тверской, а потом начали «забег бесчинств», вчерне согласовав его программу и единогласно избрав меня Командором, а прославленного гусара-поэта святым покровителем.

Сперва отправились ужинать в «Прагу», оккупировав большую угловую террасу на третьем этаже, еще не накрытую известным всей Москве куполом, но уже усеянную колоннами. Савраски порывались затеять свои обычные игры, но я был неумолим.

— Рано! — охлаждал их пыл Командор в моем лице.

Но потом сжалился. У монументального ресторанного швейцара, облачённого в сияющую золотом пелерину и треуголку с перьями, были приобретены американские предохранители из рыбьего пузыря, специально для мужчин (по 2,5 ₽ за штуку). Их наполняли шампанским и метали с террасы на Арбатскую площадь, норовя зацепить городового. Тот заливался в свой свисток и грозил нам кулаком. Водные бомбы взрывались, приводя саврасок в неимоверный восторг. Чтобы городовой не лопнул от злости, в перерывах между полетами надутых презервативов на мостовую сыпались золотые червонцы.

— Это революция! — вопил Робкий и все порывался поведать мне, как он пытался год назад примкнуть к группе эсеров-подпольщиков.

«Куражьтесь, куражьтесь, великовозрастные детишки! То ли еще будет!» — веселился я в душе, энергично накачиваясь елисеевской мадерой.

Вечер, вернее, глубокую ночь, мы завершили в «Комаровке», в извозчичьей чайной у Петровских ворот, где торговали из-под полы не «монополькой», а гамыркой, то есть разведенным спиртом. Его и подавали в липких пузатых чайниках. Махорочный дым, матерная брань, вонь от смазанных сапог лихачей, скрип механического оркестриона — и эстетствующие начинающие литераторы, разглагольствующие о новых культурных тенденциях. Я притащил туда своих саврасок «для контраста». После ухи на шампанском, филе нике с крокетами, судака бордлез, пом демеранш в фешенебельной «Праге» жареные в раскаленном фритюре пирожки размером с мизинчик под разбадяженную спиртяшку — самое то. Молодежь прониклась и клятвенно пообещала продолжить традицию.

Вопрос был лишь в том, вспомнит ли кто-нибудь о своем обещании после того, как мы надрались в зюзю? Ведь мы так и не смогли сообразить, когда очнулись далеко после полудня, откуда в квартире Робкого оказалось столько неизвестно откуда взявшейся мебели? Ею были заставлены все комнаты. И многие предметы уже были использованы по прямому назначению.

— Наверное, мы решили, что нам не хватает спальных мест? — предположил Робкий, с недоумением разглядывая счета из мебельного магазина.

— Тебя как звать, Робкий?

— Ростислав я. Мудров. Я с Оки в Москву приехал, — зачем-то уточнил этот Митрофанушка, не оправдавший посыла, заложенного в фамильное прозвание.

— Чем папаша занимается?

— Купец 2-й гильдии. Торгует всем понемногу.

— Ну, тогда считай, что ты приобрел торговые образцы для расширения семейного бизнеса. Черт с ними, с мебелями. У тебя карты есть?

— Конечно.

— В соседней комнате спит парочка самых слабых. Их потребно наказать. Сделаем так…

… Бодрый, он же Беленцов, открыл глаза, но вокруг была кромешная тьма. Разбудили его, как ни странно, громкие голоса картежников, с азартом резавшихся в преферанс.

— Семь пик! — раздалось чуть ли не над ухом юнца.

— Кто не вистует, тот не пьет шампанского. Вист!

Саша узнал этот голос. Командор! Его хрипотцу ни с чем не спутать.

«Но почему я ничего не вижу? Как можно играть в карты в такой темени?»

Бодрый почувствовал, как по телу побежали мурашки.

— Ааааа! — завопил он что есть мочи.

— Ты чего орешь? — спросил я строго. — Не видишь, что ли, у нас игра! На интерес, а не на щелбаны.

— В том-то и дело! — попытался объяснить Беленцов рыдающим шёпотом. — Я действительно ничего не вижу. Я ослеп!!!

— Робкий! Открой шторы. Этот многомудрый гимназист так ничего и не понял.

Солнечный свет ворвался в комнату внезапно, заставив Бодрого зажмурить глаза. Осторожно приоткрыл один, следом второй. Рядом с кроватью стояли его собутыльники и весело скалились.

— С вами программа «Розыгрыш»! — громко сообщил я честной компании.

… Утро следующего дня началось с очередной проделки. Далеко не такой безобидной, как накануне. Разбудил меня бледный и трясущийся Беленцов.

— Отстань, противный, дай поспать!

— Там! Там…

— Отвянь!

— Там белый медведь!

— Что⁈ — я взлетел над кроватью, поняв, что прошедшая ночь не запечатлелась в памяти даже урывками. — Решили меня разыграть? Это привилегия Командора, смею напомнить.

— Никто вас, уважаемый Василий Петрович, не разыгрывает. Сами полюбопытствуйте. Только осторожно.

Посмотрел. Ужаснулся. В соседней комнате картина как с конфетной обертки «Мишка на Севере». Медведь спал, уткнув черный нос в мохнатые лапы. Рядом валялись пустые бутылки из-под венского лагера от хамовнического завода. Противно воняло зверем и кислым духом пивных дрожжей.

Что-то забрезжило в гудящей голове. Я сделал полшага в комнату и осторожно подхватил с пола целую бутылку. Ретировался, притворив створки. Открыл. Выдул бутылку в три присеста.

— У нас двоих не хватает, — трагическим шепотом сообщил мне Бодрый, которому бодрости, как и смелости, не хватало как манны небесной.

— Робкий?

— На месте, а также…

Закончив с перечислением найденных в квартире, он с надеждой уставился на меня.

— То есть отсутствуют Петя и Семен? — я почесал щеку. — И что тут такого?

— А вдруг их медведь задрал⁈

— Ты где-то видел человеческие скальпы, оторванные руки или, на худой конец, лужи крови?

Беленцова тут же вырвало. Хорошо, хоть не испачкал комнатную обстановку, а воспользовался вазой кузнецовского фарфора. Эстет, ёксель-моксель!

— Вы чего шумите? — нарисовались из соседней комнаты Робкий и еще парочка саврасок. Не из той, где дрых медведь, а из другой.

— У нас проблема! Пропали Петя и Семен, — индифферентно известил я свою банду.

— Нашли проблему! Мы же их вчера в Питер на поезде отправили. В дупель пьяных.

— Обоих? Жениться?

— Почему жениться? На охоту. В Африку.

Я сообразил, что со мной сыграл злую шутку киноштамп. Хотя… Стопроц, и отправка в Питер, и медведь в соседней комнате — это все мои подражания будущим комедиям. Ага, вместо «Мальчишника в Вегасе» мы сняли вчера очередную серию «московского озорного гуляки». Но причём тут охота? Или эти гады решили теперь меня разыграть?

— Так! Боец золотой роты Робкий! Доложите обстановку по порядку. Что вчера было?

— Командор! Действовали строго в соответствии с вашими указаниями. Когда Петя и Семен пали в борьбе с Бахусом, мы отвезли их на вокзал и погрузили в спальный вагон. Вы предложили вложить им в карман записку, что они кровью поклялись отправиться на сафари и привезти нам львиные шкуры. Вопрос лишь в том, продолжат ли они свое путешествие. Далее вы заявили, что остальным не по-товарищески уклоняться от охоты. И тогда мы отправились в зоосад…

«И зоопарк тоже я⁈» — так и хотелось мне закричать.

Взмахом руки прервал доклад подозрительно свежего Мудрова и начал одеваться. Из карманов посыпались пачки денег.

— А это откуда?

— Так я же и докладываю. Мы поехали в зоосад на Пресне. Выбрали клетку с белым медведем. Вы предложили на спор, что войдете в клетку и выведите зверя. Все поставили против вас, уж простите. Кто же знал, что вы так элегантно решите проблему?

— И как я ее решил? — местами приободрился я, а местами сам от себя прифигел: северный медведь — самый свирепый хищник, а вовсе не ласковый Мишка с балалайкой.

— С помощью венского пива. Вам, наверное, смотритель подсказал. В общем, вы вошли в клетку к медведю. Выпили с ним пол-ящика хамовнического, а потом мы пошли гулять по городу.

— С медведем⁈

— А как же-с! Вы нам заявили, что нужно уважить предрассудки иностранцев. Мол, в Европах считают, что в Москве медведи спокойно разгуливают по улицам.

— Куда только полиция смотрела! И смотритель!

— Смотрителя мы подкупили. А полиция разбегалась и пряталась в подворотнях.

— Понятно. Нужно завязывать со столь активным отдыхом. Переходим к водным процедурам.

Так мы и оказались в Московском Императорском яхт-клубе, оставив медведя досыпать в квартире Робкого.

… В гонках, когда вы не член команды, главное не победа, а участие. И чествование победителя. Выигравший экипаж был облит шампанским, которое я специально энергично потряс. И упоен до положения риз все в том же клубе, благо, что шустрый Шустов срочно подтянул алкогольный припас в местный буфет.

Когда закончился свежий подвоз, мы решили немного проветриться и пройтись по бульварам. Капитан-победитель Евстратыч, размазывая счастливые сопли от долбанувшего в нос удельного вина «Абрау-Дюрсо», вызвался нас перевезти на другой берег, чтобы нам не пришлось бить ноги, выбираясь со Стрелки на Пречистенку. Сказано-сделано: переправа прошла без потерь, невзирая на острую алкогольную интоксикацию у шкипера.

Распрощавшись с ним как с лучшим другом, мы двинулись с песнями в сторону бульвара. Оттуда звучали звуки духового оркестра и людской гомон, прерываемый истеричными криками. На Пречистенском бульваре кое-какие несознательные личности пытались устроить импровизированный митинг. Парнишка в отглаженном студенческом мундирчике, обнявшись с фонарным столбом, выкрикивал в прогуливающуюся чистую публику революционные лозунги. Как ни странно, его кое-кто слушал. Но большая часть стекалась к тому месту, где выступал военный оркестр. Гремели литавры, красные от натуги трубачи, надувая щеки, выдували медь, капельмейстер в парадном офицерском мундире размахивал руками в белых перчатках, а хор певчих из тридцати солдат исполнял энергичную заводную песню.

Ой-ра, ой-ра-ра,

Люблю Ваню-молодца.

Ой-ра, ой-ра-ра,

Любит Ванечка меня

Мне послышалось что-то знакомое в мелодии этой польки, но неистовое «ура!» слушателей сбило меня с мысли. Или виной тому был все тот же шустовский cognac?

Капельмейстер развернулся к толпе. Прижал руку к сердцу.

— Еще, еще! Бис! Ура! — не утихали бульварные фланеры и фланерши.

Наша компания протолкалась в первые ряды.

Оркестр снова:

— Ой-ра! Ой-ра!

Перестань ты, соловейко,

У садочке щебетать.

Меня бабушка учила

Польку-ойру танцевать.

— Не то вы, братцы, поете! — заорал я что есть мочи, пытаясь перекричать всеобщее «У-ррра-а-а!», когда смолк хор.

— Что же, по-вашему, нам следует исполнять? — вежливо поинтересовался у меня капельмейстер, слегка морщась от того, что некий пьяный господин мешает ему наслаждаться всеобщим восторгом.

— Ойся, ты ойся, ты меня не бойся! — твердо и глядя прямо в глаза офицеру ответил я.

— Казачью плясовую? Здесь? В Москве казаков не жалуют. Да и оркестр почти не нужен, только хор, барабаны и хлопки от публики.

— Слабаки! Неужто революционеров испугались⁈

— Почтеннейший! Вы разговариваете с офицером русской императорской армии!

— Так докажите!

— Вашбродь! — окликнули капельмейстера солдаты-хористы. — Песни ведь похожи. Правда, только зачином. А по смыслу-то «Ойся!» куда боле к лицу военному человеку!

— А хлопки? — уже сдаваясь, уточнил офицер.

— Хлопки — будут! — заверил я и бросился к своей банде саврасок. Инструктировать!

— Орай-да-райда, орай-да-райда, орай-да-райда, о-рай-да, — весело затянул хор.

Мы подхватили, отбивая ритм ладонями. Кое-кто из толпы, не разобравшись, нас поддержал. Нашлись знатоки, кому казачья лезгинка оказалась знакома, и они попытались освистать оркестр. Я громко крикнул:

— Кому не по нраву — в морду получит!

Главный запевала хора чистым звонким голосом повел, а хор подхватил с третьей строки:

На горе стоял казак — он Богу молился.

За Россию, за Царя низко поклонился.

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся.

Я тебя не трону, ты не беспокойся…

Не знаю, что на меня вдруг нашло. Я выхватил из рук Робкого трость с модерновым набалдашником, с которой тот не расставался, сунув ему вместо нее сверток с выигранными деньгами. Вступил на свободный пятачок перед небольшой сценой, занятой оркестром. Положил трость на плечо, удерживая ее кончиками пальцев, как шашку, и пошел по кругу, медленно перебирая ногами с практически закрытыми глазами.

Я начал танцевать, как когда-то танцевал мой дед, а до этого его отец и, наверное, мой прапрадед. Клоун, могли бы подумать зрители, у которого вместо шашки тросточка, на ногах ботинки, а не мягкие сапоги без каблука и на голове не папаха, а соломенное канотье. Нет, ошибочка вышла, господа хорошие! Это не Вася Девяткин степенно двигался, гордо выпрямив спину и выпятив подбородок, постепенно ускоряясь, а все ушедшие поколения хоперских казаков. Откуда-то во мне родилась странная легкость и понимание, как перебирать руками и вращать кистями, чтобы трость закрутила передо мной сложные восьмерки. Или как, уперев трость в землю и навалившись на нее обеими руками, выделывать вокруг нее сложные коленца. Я ничего не видел вокруг себя. Не слышал рева толпы. Зато в ушах гремел четкий ритм, выбиваемый ладонями и барабаном. И я растворился в этом безудержном ритме, лишь позволяя себе время от времени выкрикнуть «Ойся!», хотя так не принято танцующему…

Музыка, песня — все оборвалось внезапно, неожиданно. Я застыл, тяжело переводя дух.

— Любо! — вдруг раздался громкий казачий клич откуда-то с проезжий части.

Моя голова развернулась сама собой. Ко мне шагала группа казаков, распугивая случайных зевак. Их лошади остались около ограды бульвара под присмотром самого молодого. Он тянул шею, не обращая внимания на то, как кони принялись нагло обрывать зубами листья с бульварных кленов.

— Любо! — снова крикнул казак с погонами младшего урядника. — А с шашкой могешь⁈

— Могу! — кивнул я на пьяном кураже. А про себя добавил: «если уши уцелеют».

— Только шашки у тебя — нема! — хмыкнул унтер и развернулся к оркестру. — Солдатики! Братики! Повторите? Уважьте тех, кто на полях Маньчжурии с вами кровь проливал.

— Давай, давай! — завопили мои савраски, и публика их поддержала.

Капельмейстер выкобениваться не стал. Вальяжно махнул рукой в белой перчатке.

— Орай-да-райда, орай-да-райда, орай-да-райда, о-рай-да…

Казак постукивал в такт подошвой своего ичига, поджидая момента, когда вступить. Шашка уже лежала у него на плече.

Вот он сделал первый шаг. Поймал ритм. Подшаг вперед, назад, еще. На носочках. Переворот. И… Эх, закрутилась шашка, затанцевала — да так легко, будто не полоска опасной стали, а веревочка. Замелькала, как привязанная, вокруг казацкого тела, над высокой папахой на глазах остолбеневших зрителей.

Я до боли отбивал ритм ладонями или принимался свистеть в два пальца.

— Товарищ! Товарищ! — схватил меня за плечо какой-то студент из тех, кто раньше пытался толкать речь с фонарного столба. — Вас казаки слушают, открыв рот. Договоритесь с ними, чтобы они нас, эсдэков, поддержали.

— А ну, пошел отсюда, — сердито закричал на него внезапно вынырнувший из толпы городовой в белом парадном мундире. — Не мешай людям отдыхать, леволюционер хренов.

Ох, зря мне попался на глаза полицай. Ох, зря! Мой взгляд был прикован к его шашке на левом боку. Сам себе не веря, я протянул руку к «селедке»:

— Дай!

— Вы что, господин! Как же-с можно⁈ Табельное!

— Дай! — зарычал я, теряя контроль.

— Не положено!

Городовой засвистел пронзительно в свисток, одновременно отталкивая мою руку, вцепившуюся в эфес. Все вокруг шарахнулись в стороны. Прибежали еще полицаи. Скрутили мне руки и потащили в участок в Штатный переулок. За нами ломанулась толпа — мои савраски, казаки, случайные прохожие. Шум нарастал, свистков прибавилось.

«Только не хватало, чтоб из-за меня в Москве началось вооруженное восстание! Пронеси, Господи, не допусти!» — молился я всю дорогу до Пречистенского полицейского дома.

… — Итак, вы предупреждены о последствиях повторного причинения безобразий, — втолковывал мне частный пристав после недолгого разбирательства и оформления моей подписки.

— Я осознал, господин офицер. Больше не повторится, — повинился я искренне.

— Чтоб вы знали. Если бы казаки за вас не вступились, простым протоколом вы бы не отделались. Но сейчас не то время, чтобы полиции ссориться с казаками. Грядут серьезные беспорядки, на фоне которых ваши уличные проделки покажутся детскими шалостями.

— Да я… Я же не нарочно. Просто хотел показать, как с шашкой танцевать. Клянусь! Ноги моей больше не будет на бульваре.

— Все вы так говорите в полицейской части, — вздохнул пристав. — Ладно. На этом закончим. Осталась лишь маленькая формальность. Назовите мне людей из числа благонамеренных домовладельцев, кто сможет подтвердить вашу личность. Без этого, коль у вас паспорта нету, я вас отпустить не могу.

— Просто назвать? — с надеждой на благоприятный исход уточнил я.

— Конечно, нет. Далее вы в сопровождении двух городовых проследуете к этим лицам, а уж только потом, когда все формальности будут соблюдены, будете свободны.

Вот это и называется — поплавали на моторных лодочках!

[1] Честно признаться, невпечатляющая скорость для того времени. В международных гонках по воде «Harmsworth Trophy», проводимых с 1903 г., рекорд (правда, незасчитанный из-за формального протеста) установили французы в 1904 г. — 42.63 км/ч. В 1905 г. лорд Монтегю победил со скоростью 15.48 миль в час.

Глава 6

Сделка с самолюбием

Любой правильный полицейский дом должен иметь несколько входов-выходов. Мало его спрятать за глухим забором. Нужно оставить и лазейки, чтобы шпики в штатском могли по-тихому покинуть место работы или, коль возникнет нужда, незаметно доставить-отпустить подозреваемого. Наверное, есть и другие резоны, но откуда мне на самом деле знать все подробности сыскной работы, все нюансы и сложности, с которыми сталкиваются «фараоны»?

Например, с такими, которые возникли из-за моей особы. Перед крепкими воротами полицейского дома бесновалась толпа, требуя моего освобождения. Ну и как доставить меня в сопровождении городовых во Всеволожский переулок, в котором, с моих слов, проживали достойные жители столицы, способные замолвить за меня словечко? Частный пристав, недолго думая, приказал вывести меня крысиными тропами.

— Куда катится мир? — горестно причитал он, передавая меня двум городовым. — Мог ли я когда-то подумать, что горожане станут препятствовать мне исполнять свой долг? Что в моих сотрудников начнут стрелять средь бела дня из проезжающих мимо пролеток? Что вот из-за такого буяна, как этот, — кивнул он подбородком в мою сторону, — мне придется успокаивать казаков — опору трона? Зарубите себе на носу, господин Девяткин, если вашу личность не подтвердят, принудительно отправлю из столицы к месту проживания. И получите полный запрет на ее посещение.

«Ха! Куда ж ты меня, полицай, отправишь⁈ В Урюпинск, в XXI век? Я согласен, отправляй!»

Эх, мечты-мечты…

— Явился не запылился! — принялся сердито отчитывать меня с порога Никита Чекушкин, почтенный провизор. — Тонечка третий день места себе не находит! Где Вася? Что с Васей? Давайте искать его в анатомических театрах!

Я корчил страшные рожи, двигал челюстью, посылая аптекарю многозначительные сигналы, что нужно любыми путями избавиться от доставивших меня на Всеволожский городовых. Слава богу, прибежавшая на шум Антонина Никитична оказалась посообразительнее. Кинувшись мне на шею и всего расцеловав, набросилась на полицаев с упреками. Как посмели столь много дней удерживать такого славного человека, как Вася Девяткин⁈

— Ничего мы его не удерживали, — смущенно забормотали городовые. — Буянил ваш Вася на бульварах. И вида на жительства не предоставил. Вот мы его и привели, стало быть, удостовериться. Узнаете сего господина?

Вопрос был, конечно, выдающимся в своей тупости. И с хитринкой. Одно слово: полицейский вопрос. М-м Плехова все тут же поняла.

— Конечно, узнаю. Вот вам, служивые, по рублю за хлопоты.

— Благодарствуем. Однако ж снова вопрос. Зарегистрировали ли вы этого господина по всей форме?

— Ой, да будет вам! Приехал человек на день в Москву отчитаться по работе. Он, знаете ли, агрономом в нашем имении под Липецком работает…

Ого! Я уже агроном! Ну все правильно: какая еще может быть профессия у человека в соломенной шляпе?

— На день, говорите? — радостно осклабился самый ушлый из полицаев. — А как же «три дня где-то пропадал»?

— Ну загулял, человек. С кем не бывает? — очаровательно развела руками выдающаяся врушка Антонина Никитична. И выдала полицаям еще по рублю.

— Благодарствуем, барыня. Мы так и доложим начальству. А уж оно, будьте уверены, завтра-послезавтра отправит нас проверить, уехал человек или нет. А если остался, поданы ли на него бумаги околоточному надзирателю? Не стоит вам на штраф нарываться.

— Уедет, уедет, — успокоила их мадам и быстренько выпроводила за дверь, не дав больше ни копейки. Резко развернулась ко мне и заблистала глазами, ярче всех этуалей театра Омона. — А теперь рассказывай!

… К чести Антонины Никитичны, допрос начался не в ту же секунду, а после того, как мне дали время привести себя в порядок и даже подкрепиться поздним ужином из холодной ветчины с солеными огурцами. Повариха притащила самовар, который по вечерам у нее всегда был наготове (трубу от самовара запихивали прямо в топку кухонной плиты). Попивая чаек, я выдал лайт-версию своих приключений, больше упирая на их спортивно-состязательный характер. Прокатило!

— Ах, как я бы хотела посмотреть на ваши гонки по Москва-реке!

— Подожди, Тосечка, — вмешался доктор Пдехов. — Есть вопрос куда посерьезнее. Ты понимаешь, Вася, что тебе у нас оставаться опасно?

Я кивнул. И уставился на врача в надежде, что он мне что-нибудь подскажет.

— Я проверил капитульные списки Георгиевских кавалеров, — неожиданно выдал Плехов. — К моему удивлению, кресты с номерами, соответствующие твоим, были выданы давным-давно солдату с твоей фамилией. Выходит, ты и здесь не обманул. И с учетом всех обстоятельств помочь тебе — мой долг. Все упирается в документы. Было бы у тебя хотя бы метрическое свидетельство… И как я понимаю, запрос в волостное правление или в мещанскую управу — или что там у вас, управление окружного атамана? — станицы Урюпинской отправлять нет никакого смысла.

Что мне оставалось делать? Лишь подтвердить: кругом шестнадцать!

— Н-да. Документов нет, и восстановить их для тебя — проблема. Отчего, почему, как так получилось, спрашивать не стану. Остается лишь одно: изыскать способ тебе помочь с твоей бедой, — принялся рассуждать доктор. — Есть у меня один человек, к которому можно обратиться. Должок у него передо мной. Если уж он не поможет, никто тебе не поможет. Но предупреждаю сразу: для общения с этим господином придется тебе, Вася, заключить сделку с самолюбием. Не тот он человек, с коим ищут даже отдаленное знакомство.

… Беды оказалось две, а не одна. Утром я наконец-то допетрил, что в карманах снова пусто. Сверток-то с деньгами остался у Робкого. Не вышло с лету должок доктору вернуть, как хотелось.

«Пить надо меньше!» — отругал себя классической формулой утреннего самобичевания, но отчаиваться не стал. В честности Мудрова я был уверен практически на сто процентов. А вот в сохранности его тела — лишь наполовину. Как с белым медведем решила вопрос молодежь?

Одолжив у Антонины Никитичны рубль, отправился на извозчике в беспокойную квартирку на Тверской. Швейцар подтвердил, что хозяин дома. Видно было, что он порывался что-то у меня спросить — и я догадывался, о чем, — но не решился. И я воздержался от лишних вопросов.

Поднялся наверх. Прислушался у двери. В квартире было тихо. Осторожно позвонил в дверной звонок. Потом еще и еще. В конце концов, дверь открыл всклоченный Беленцов в неглиже.

— Командор! — воскликнул он, умудрившись вложить в свой возглас и радость, и смущение. И тут же доложился. — А медведя-то ночью увезли!

— Ну вот те на! — притворно расстроился я. — С кем же мне теперь пивка хлебнуть⁈

Бодрый заерзал в дверном проеме и, не найдя достойного ответа, позвал хозяина:

— Ростислав! Ростислав!

Выскочивший в переднюю Мудров от радости взвыл и бросился мне на шею.

— Где мои деньги? — спросил я строгим командирским голосом, увертываясь от слюнявых поцелуев и жидких обнимашек.

— Ой!

— Что — ой, ёксель-моксель⁈

— Отдали! Зоотехникам, — уточнил бенефициара Робкий. — Пришлось сделать крупное пожертвование. На укрепление бетонного рва вокруг клетки.

Я помрачнел. С одной стороны, медведь с возу — Васе легче. А с другой — почему за мой счет⁈ Я тут кто — самый богатенький Буратино?

— Эх, вы! А еще революционерами себя называли. И дали денег на тюрьму для друга. Моих денег! А я с ним пил… — подпустил я в голос трагических ноток.

Мудров причину моего недовольства раскусил. Неужели после трехдневного общения хоть капельку поумнел?

— Вы, Командор, не беспокойтесь. Немедленно отправимся в банк, и я вам выдам все полторы тысячи рублей до последней копеечки.

— Тогда чего стоим, кого ждем? — подобрел я и поразился сумме своего выигрыша. — Где твой банк-то хоть находится?

— На Ильинке. Рыбный переулок.

— Я не москвич. Поясни толком, куда нам ехать?

— Китай-город.

— Зарядье рядом?

— В двух шагах от банка. Варварку только перейти.

— Отлично! Собирайся! Сразу и двинем, чего сиськи мять?

Мудров засмеялся, Бодрый его поддержал. И набился в компанию.

— Мне тоже в ту степь. Айда вместе!

… Банк Московского купеческого общества взаимного кредита притаился на втором этаже Нового Гостиного двора. Именно — притаился, ибо находился он за зданием Биржевого зала в небольшом переулке, похожем на ущелье. С оживленных Ильинки и Варварки, по которым плелись пролетки и шлялась чистая публика, его и не разглядеть. Лишь длинная вывеска над арочными окнами между двумя портиками подсказала, где разместился финансовый рай. Да и то она попалась на глаза, лишь когда мы с Мудровым, распрощавшись с Бодрым на Карунинской площади между красивыми зданиями Троицкого и Иосифо-Волоколамского подворий, нырнули в Рыбный переулок. Банк явно стремился избежать публичности. Деньги любят тишину — это как раз про подобное заведение.

И все же я не мог не признать, что банкиры устроились неплохо. И Биржа, и знаменитый «Троицкий» трактир с огромным самоваром в окне, и оба здания Гостиного двора — Старого и Нового. Все под рукой: и распродажи, и торговые склады, и пожрать, и деньгами разжиться на основе «взаимного кредита».

«Придумали же словечко! Взаимное! Ха, ха! Я тоже хочу повзаимствовать».

«Заимствовать» не пришлось, ибо Мудров рассчитался сполна. Я попросил тысячу двумя пятисотками, а остаток вразнобой. Пока кассир подтаскивал деньги, втихаря полюбопытствовал, как в банке насчет охраны в революционные-то годы. И поразился. На улице никакой охраны, четверка жандармов дремлет на стульях, и никаких следов электрической сигнализации, ревунов и т.п. Не сейфы с мощными штурвалами, а несгораемые шкафы — некоторые с распахнутыми створками в прямой видимости клиентов — с деньгами и стопками векселей разного номинала, акций и других ценных бумаг. Никаких решеток внутри, бронированных дверей и стальных лотков для выдачи кэша. И, конечно, никаких стекол, способных выдержать пулю.

«Да, ребята, вам бы „11 друзей Оушена“ показать или гангстерские саги. Страна непуганых банкиров, да и только. Интересно, налеты на банки уже случались в Российской империи?»

Задавать подобные вопросы Мудрову я поостерегся, хотя было крайне любопытно.

… Мы вышли из банка вместе.

Я взглянул направо. На Карунинской площади, которую Бодрый при расставании обозвал Биржевой, прогуливался одинокий городовой. Несколько извозчиков дремали на облучках. Нахальные воробьи прыгали по брусчатке и искали рассыпанное зерно.

— Командор, неужели в таком виде и с деньгами в кармане отправитесь в Зарядье?

— А что с ним не так?

— Это же бывшее гетто. А нынче настоящие трущобы. И народ там живет соответствующий.

Я кивнул. Нечто подобное я подозревал, хотя и не знал, что все так запущено. Трущобы вполне соответствовали профессии нужного мне человека.

— Ты сказал гетто…

— Да, там евреи раньше жили. Потом их почти всех выселили. Лет 15 назад.

— Как найти Кривой переулок?

— Вам налево до Варварки, потом снова налево. А там посматривайте на правые повороты в зарядьевские переулки. Кривой ни с чем не спутаете. Все-таки пойдете? — Робкий оживился. — Новое приключение? А меня с собой возьмете?

— Не в этот раз, Ростислав.

— Может, тогда зайдем в трактир на площади. Там лучшая в Москве икра. Хлопнем по рюмашке.

— Не сегодня, увы. Здесь есть где-нибудь поблизости оружейный магазин?

— Оружейный? — переспросил Мудров. — Есть! Как раз на углу Варварки и Рыбного. В Старой Гостинке. Ох, чую, снова будет весело!

— Не в этот раз, Робкий, не в этот раз, — повторил я задумчиво и двинулся в одиночестве налево, как и подобает настоящим мужчинам.

Оружейный магазин нашелся там, где напророчил Мудров. Прямо с порога меня ждал большой облом — объявление, что в связи с распоряжением генерал-губернатора в Москве действуют ограничения на ношение огнестрельного оружия и без специального разрешения частным лицам не продается. Пустой зал всем своим видом показывал пагубность для оружейной торговли подобных запретов. Скучающие приказчики при моем появлении тут же вскинулись с надеждой, которая тут же потухла, когда я честно признался в отсутствии бумаги из полиции.

«Что же делать? — затосковал я. — Идти на встречу к ворам с пустыми руками — верх глупости».

Да, человек, к которому меня направил Плехов, был авторитетным вором Зарядья и имел немалый вес в Москве в узких кругах. «Главвора», как я окрестил неизвестного пока мне уголовника, звали Пузаном. Столь обидная кличка, объяснил мне Антонин Сергеевич, произошла не от склонности к обжорству, а от смешной фамилии Пузанков. Чем он промышлял, доктор не знал, но разумно предположил, что связей у «авторитета» хватит, чтобы решить мою проблему.

Уголовники для меня не проблема. Не могу сказать, что их уважаю или, тем паче, восхищаюсь, но принимаю как неизбежное зло. Работа у них такая. Паскудная, мерзкая, но работа. Я и сам не ангел, если разобраться. Мокрушников, насильников не приемлю. А чистые воры? Можно и наступить на горло своему самолюбию. Не переломлюсь. Только подстрахуюсь.

Мой взор приковала витрина с охотничьими ножами. Вернее один нож, но зато какой! С ножнами из теснённой кожи, чем-то он напоминал мне ту переделку, которой мне резанул горло Дорохов, только намного идеальнее. Длинное лезвие в четверть метра с изгибом и верхней частью обуха типа «щучка». Ширина клинка, почти как у сабли. Настоящий тесак. Гарда, как я люблю. Таким ножом можно запросто колоть, рубить, резать.

— Заинтересовались ножом Боуи? — тут же подлетел приказчик. — Это легенда Дикого Запада! Длина клинка девять с половиной дюймов, рукояти — почти шесть…

— Американский?

Я вздрогнул. Снова знак! Америка, Америка, кругом одна Америка…

— Да! Этот нож стал знаменитым после того, как в 1827 году случилась невероятная дуэль. Полковник Боуи — тогда он был лишь известным первопроходцем, — имея только этот нож, в одиночку расправился с несколькими противниками, несмотря на то, что в него неизвестно сколько раз выстрелили, ударили шпагой и огрели пистолетом по голове. Как он выжил, никто не понял. Зато подробности дуэли облетели все газеты[1]. И все захотели себе такой клинок…

Пока приказчик разливался соловьем, я, уже все для себя решив, пытался сообразить, куда мне пристроить этот горлорез. Вешать на пояс в ножнах — не лучший вариант. Оставалось одно: запихнуть сзади за пояс брюк и надеяться, что рукоятка меня не выдаст, спрятанная под пиджаком. Был бы на мне костюм-визитка с его длинными фалдами… Увы, чего нет, того нет.

И еще… Нужно зашить две пятисотки в воротник пиджака. Не стоит дразнить гусей, то бишь уголовную братию.

— У вас найдется в магазине походный набор с иголкой и ниткой? — уточнил я у продавца, заранее зная ответ. — И место, где с ними можно поколдовать?

… Мудров не обманул: Кривой переулок и в самом деле был кривым, как турецкий клыч. И таким же опасным. Я свернул с Варварки и стал спускаться вниз в сторону Москва-реки. И сразу почувствовал себя тут лишним. Моя соломенная шляпа смотрелась вызывающе в этом царстве картузов, фуражек и кепок. Как и костюм, путь и недорогой, но все же бастард голубых кровей среди поддевок, тужурок и простых косовороток. Народ тут обитал простой и дерзкий. Я прошел мимо начинающейся драки двух оборванцев в лаптях в окружении толпы босяков. Видимо, тут обитали рабочие, прибывшие на московские стройки. И жулики. Куда же без них. Перехватив несколько оценивающих пристальных взглядов, я ускорился и вскоре прибыл на место. В лавку-«обжорку», торговавшую щами за три копейки, кашей за две и «бульонкой» — странным блюдом из обрезков вчерашнего мяса, запеченных в горшке с перцем и лавровым листом — за 10. У входа толпились старьевщики с толкучки на Старой площади.

Я нырнул внутрь. Встретился взглядом с подавальщиком за стойкой в цветастой рубашке-косоворотке. Мой вид у него вопросов не вызвал. Как и мое сообщение, сказанное полушепотом:

— У меня записка к Пузану.

Качнув нарочито прилизанным к узкому лбу прямым пробором, подавальщик окликнул молодого еврея, притулившегося в темном углу.

— Изя, человек до Матки. Проводи.

Парень безропотно поставил на стойку кружку с квасом.

— Идем!

Мы вышли в переулок и тут же нырнули в проход между домами. Запетляли между ветхих, но высоких четырехэтажных домов, деревянных сараев и куч мусора по такому сложному маршруту, что я мгновенно потерялся. Где север, где юг, где Кремль, где Москва-река? В этом мире полутеней, облупленных фасадов, мрачных тоннелей, проходных дворов ощущение пространства совершенно искажалось. Казалось, я уже не в Москве, не в России, а непонятно где: трущобы — все на одно лицо. Вернее, абсолютно безликие. Живущие по собственным законам. И, конечно, никакой полиции…

Адская смесь запахов чуть не снесла меня с ног. Из прямоугольного проема, ведущего во внутренний двор, несло одновременно скисшей капустой, гнилым луком и жареной рыбой, мышиным дерьмом и котами, солдатскими портянками и нечистотами. В этом «бульоне» раскачалось белье на длинных веревках, протянутых между расположенных тремя ярусами друг напротив друга длинных балконов-галерей. Удивительно, но этот двор напоминал Одессу. Только Одессу тусклую. Одессу, лишенную солнца. Оно, словно вор, с трудом прокрадывалось в этот каменный колодец, но так и не смогло пробиться сквозь мокрые простыни, отразиться от обшарпанных потемневших стен. Здесь веяло безысходностью, а не южнопортовой черноморской бесшабашностью и весельем. Отсюда хотелось поскорее сбежать. Но выбора у меня не было.

Я вздохнул и двинулся за своим провожатым, не переставая недоумевать: ведь я находился буквально в двух шагах от кипящего центра столичной торговли в Гостиных рядах. От нарядной толпы. От сверкающих витрин. От Биржи с ее пройдошистыми, но представительными дельцами. В двух шагах от Кремля и Красной площади!

— Нам сюда, на галдарейку, — показал мой провожатый на лестницу, ведущую на второй ярус сплошного балкона.

Под ногами загремели ржавые ступени. Открытая длинная галерея-галдарейка сплошной полосой лепилась к стене дома непонятно на чем и заменяла собой внутренний коридор. На нее выходили двери из квартир и их слепые окна, в которые свет не мог проникнуть из-за нависающей точно такой же галереи следующего этажя. Похоже, владельцы здания экономили на всем. Возможно, даже на отделке: казалось, дом сразу так и был построен с потемневшей от сырости штукатуркой, кое-как размазанной по стенам.

Дорогу нам преградил здоровенный простоволосый детина в одной рубахе навыпуск на голое тело, залатанных штанах и истоптанных, позабывших о ваксе сапогах гармошкой. Мы померились взглядами. Ни ростом, ни комплекцией я не уступал, а придать себе вид опасного типа — это мне запросто. Громила сплюнул сквозь редкие зубы.

— Кто таков? Заблудился, барин?

— К Пузану, — ответил за меня провожатый.

— Смелый, да? — нагло улыбнулся мне в лицо детина и вытащил из кармана руку. На его кулаке блеснул кастет.

— К зубодеру сходи. У тебя изо рта воняет, — укорил я молодчика, ничуть не впечатлённый его вызывающим поведением.

До громилы дошло, что я его не боюсь.

— Заходи, коль охота. Но имею в виду: у нас вход рубль, выход — два.

— Два покойника? — уточнил я.

Страж двери — а кто еще? — рассмеялся и освободил мне дорогу. Я не спешил подставлять ему спину. Выразительно посмотрел на кастет.

— Не боись, — успокоил он меня, но руку с кастетом убрал в карман.

Я шагнул в полутемную комнату и сразу сдвинулся в бок от входа, чтобы не дать шанса огреть меня сзади. Но ничего страшного не случилась. Дверь закрылась почти бесшумно. Провожатый остался на галерее вместе со стражем.

Полутемную комнату перегораживал стол, заставленный тарелками с едой и бутылками с пивом. Не сказал бы, что по-бомжатски, но и не Версаль, ясно дело. Без расстеленной вместо скатерти газетки, но и без серебра с фарфором. Причем первый вариант тут был бы уместнее, чем второй. Больше соответствовал бы компании за столом всего из двух человек и ее немудреной закуси, вроде соленой рыбы и жареного гороха. Один любитель пенного — точная копия громилы, оставшегося за дверью. Второй худощавый, с мышиным туповатым лицом. От такого лопоухого типа не ждешь угрозы, но не трудно догадаться, что именно от него можно ожидать любой подлянки.

Я скосил глаза в сторону и крепко сжал зубы, чтобы не крякнуть от удивления. У окошка, пользуясь струящимся от него рассеянным светом, за колченогим столиком работал переломанный кособокий инвалид. Высунул язык от усердия, тихо сопел и наклеивал какой-то штемпель на бланк 5-тысячного векселя. Я эти векселя в банке час назад видел, спутать невозможно. Но что позабыла столь ценная бумага в этой трущобной норе⁈ Увидеть в этих оскрузлых грязных пальцах что-то дороже рваного рубля казалось немыслимым! Неужели это и есть нужный мне Пузан?

— Привет от доктора Плехова честной компании, — промямлил я, ни к кому не обращаясь.

— От Антонина Сергеевича? — неожиданно уточнил человек-грызун.

Неужели главвор — это он?

— У меня записка для господина Пузанкова, — пояснил я, вызвав смешки за столом.

— Господ тут не держим. Давай сюда, — главвор, неожиданное внешне поумнев, протянул руку за письмом.

Возражать не было никакого смысла. Отдал записку и приготовился ждать.

— Тебе, что ль, бирка нужна? — оторвав глаза от записки, спросил Пузан.

— Бирка?

Пузан рассмеялся и провел для меня короткий ликбез. «Бирка», «ксива», «глаз», «одеяло», «очки» — как только не называли блатные российский вид на жительство. «Линка», «линковые очки» — неподдельный паспорт на чужое имя, с подходящими к личности «покупателя» приметами. «Липовые очки» — поддельный паспорт. Оба вида давали возможность «прикрыться одеялом», то есть официально прописаться. Все эти сведения главвор вываливал на меня без малейшего стеснения. С шуточками-прибауточками. Метла у него была хорошо подвешена. И речь вполне себе правильная, без матюгов и глупых просторечий. И глазки такие умные-умные, добрые-добрые…

— Ты, уважаемый, так лихо мне все вывалил…

— А чего мне бояться? За рассказ на кичу не гребут.

— Мне-то не рассказ нужен, а документ. Сможете помочь? В деньгах не обижу.

— Другому на порог бы указал. Но ты другое дело. От Антонина Сергеевича пришел, а я его крепко уважаю. Дважды меня от смерти уберег. Долг платежом красен. Так какой тебе нужен паспорт — линковый или липовый?

— А оба можно?

— Оба? Зачем тебе?

— С одним попробую прожить, с другим постараюсь свою фамилию сохранить. Скоро смутные времена настанут. Вдруг подвернется вариант?

— Вариант… — задумчиво протянул Пузан и отвлекся.

В дальнем конце комнаты распахнулась занавеска, открыв проход в смежную комнату. Оттуда выпорхнула шустрая разбитная молодка. Подскочила к столу. Плюхнула на него тарелку с пирогами и, склонившись к уху хозяина, что-то зашептала.

Главвор нахмурился.

— Ты, это, парень, падай к столу. Пивка попей. Мне отлучиться надо.

Я покрутил головой. Нашел свободный табурет. Приставил его к столу. Уселся. По-хозяйски, без спроса прихватил бутылку, неловко ерзая, ибо нож Боуи чуть не порвал мне брюки.

Пузан, не заметив моих мучений, удовлетворенно кивнул и вышел из комнаты в сопровождении молодки. Из соседней комнаты донеслись тихие голоса.

— Пирога попробуй, — кивнул минут через пять на тарелку оставшийся за столом громила, когда пауза затянулась. — С требухой. Горячий еще.

— Потом попробует, — раздался напряженный голос Пузана, в котором сквозили чуть ли не угрожающие интонации.

Он стоял в дверном проеме, сжимая кулаки. Из-за его спины вылезла голова Беленцова.

«Бодрый⁈ Он что тут позабыл?» — напрягся я не на шутку.

— Я тебе не дядя Сарай! Вот ты и запоролся, звонарь! — зло выкрикнул человек-грызун, и его впечатляющие уши налились пунцовым цветом.

[1] Эта дуэль вошла в историю как «Бой на песчаной отмели».

Глава 7

Сделка с совестью

«Запоролся, звонарь» — понятно без уточняющих вопросов. Вопрос лишь в том, в чем я, собственно, наложал? И кто такой «Дядя Сарай»?

Пузан, еще тот артист, переменился в одночасье. Куда только подевался собеседник с таким выражением на лице, что ему хотелось излить душу и доверить ключ от домашнего сейфа? Вроде только что культурно беседовали, а тут запел на блатной музыке, что твой тенор в итальянской опере. Срочно дайте переводчика! Иначе как мне разобрать фразы, вроде «загнали тебя в пузырек» или «лишь прикидываешься ветошным», которыми сыпал Пузан с перекошенным от злости лицом. Чем я не угодил ворам? Какого грача я спугнул? Почему обстановка так резко переменилась?

На крики Пузана тут же нарисовался второй громила. Залетел в комнату. Встал за моей спиной. В открытой двери на галдырейку застыл еврейчик Изя.

— Не пойму, Пузан, что за предъява? Говори нормально, я вашей фени не разумею.

— Ты нашему бурчу все карты спутал, как львенка поймать! — ткнул пальцем в Беленцова главвор. — И не прикидывайся, будто по фене не стучишь. Шнифера за версту видно. Из Варшавы приехал на гастроли? Для того и в банк ходил присмотреться?

— Львенок? Медведь был, признаю. Сынка царя зверей не трогал, — усмехнулся я, демонстрируя олимпийское спокойствие. — Не вор я. Ошибочка у вас вышла.

Мне сразу стало понятно одно: слишком я все же выделялся среди хроноаборигенов. Люди интеллигентные, вроде братьев Плеховых, хоть и отмечали странности в моем поведении, но пытались найти им простые объяснения. Но крученый-верченый главвор сразу просек, что со мной дело нечисто. Вот только ответ себе придумал опять же таки в своем, в воровском духе.

— Чего его слушать⁈ — рявкнул громила за моей спиной. — Ну ты, шляпа, думаешь, коньки петуховые напялил и за умного сойдешь?

Я взвился с табурета, как подброшенный. Левой рукой ухватил растерявшегося детину за шиворот, а правой вырвал из-за ремня измучивший мой афедрон горлорез. Резко дернул парня на себя, мгновенно сместившись ему за спину. Отступил к стене, прикрываясь его телом. Когда на нее оперся спиной, просунул нож ему между ног, острой кромкой вверх. Громила замер, не осмеливаясь пошевелиться. Видимо, углядел блестящий кончик ножа и мигом сообразил, что его бубенчикам цена копейка.

— За петуха ответишь! Ты бы еще меня голубым назвал, — громко выкрикнул я прямо в ухо терпиле с меня ростом.

— Эй, эй! — тут же запричитал Пузан. — Обиды не было, ты чего? Петух, по-нашему, — пять рублей. Спрячь Черкеса, спрячь!

Упс! На лицо лингвистический конфликт отцов и детей[1]. Но не извиняться же за ошибку?

— А, по-нашему, петух — это педераст.

— Маргаритка, что ль? Ты, паря, даешь! Никто тут и не думает, что ты туза харишь. А вот в том, что по музыке ходишь, практически уверены. Неспроста тебя под красный галстух взяли. Давай-ка успокоимся и поговорим ладком.

— Можно и поговорить. Только изъясняйся понятно, Пузан. Мне ваш воровской жаргон не понятен от слова «вообще». Что за красный галстух, львенок и прочие несуразности?

Оттолкнув громилу, я на виду у всех вытащил ножны, медленно вставил в них свой Боуи, выложил его на стол, устроившись снова на табурете. Пальцы лежали на рукояти, а так я был сама любезность и паинька. Точно таким же снова стал Пузан. Душка, а не человек, когда захочет. Он вернулся за стол и более чем доброжелательно пояснил:

— Ну коль желаешь и дальше поиграть в свою игру, так тому и быть. Взять под красный галстух — горло перерезать. У тебя же есть шрам, не соврал студент? — я кивнул, подтверждая слова Пузана. — А львенок или грач — это богатый купчик, кого нацелились малость пощипать. Наш человек бурчил… — я закатил глаза в потолок. — Хорошо, хорошо. Завязал знакомство с компанией молодых богачей. Ждали его сигнала, чтобы навестить квартирку на Тверской. А тут ты нарисовался и все карты нам спутал.

Оба-на! Выходит, Бодрый — обычный наводчик, втиравшийся в доверие к Робкому. Ничего не скажешь: шустрый вьюнош! Какие еще сюрпризы от вас ждать, господин Беленцов?

— Чем же я вам помешал? Наоборот, помог.

— Поясни.

— Проще пареной репы. Отправляйтесь на квартиру к Мудрову под видом мебельных грузчиков. Скажите, что вас прислали неоплаченную мебель забрать. И выносите все в чистую. Хозяин и не трехнется, — выдал я как на духу, нисколько не наступая на горло своей совести. Мудров только рад будет, если его от мебелей избавят. Еще что прихватят? Ну-так усушку-утруску еще никто не отменял.

— Прокатит? — уточнил Пузан у Беленцова.

— Запросто! — восторженно воскликнул Бодрый. — Говорил же я вам, товарищ Пузан, что Командор — отчаянный человек и с головой дружит. Очень полезный…

— Ты свои эсеровские штучки про товарищей оставь для ваших явок, — одернул его главвор. — А на хазе изволь выражаться по-человечески.

Оба-на второй раз! Выходит, Беленцов не просто запутавшийся юноша, а из этих — из революционеров? Чего тогда позабыл среди воров? Или, как говорят умные люди, не спрашивайте женщину, сколько ей лет, а юношу — на какие живет доходы?

— А говоришь, что не вор, — упрекнул меня Пузан. — Раз украл — навек вором стал.

— Я не вор. Я солдат.

— Митрич? — удивился Пузан и, заметив мое удивление, поправился. — Дезертир?

— Вроде того.

— Хорош солдат, да плащ хапун; шинель — постель, шинель и кошель, а руки — крюки: что зацeпил, то и потащил; с постоя хоть ложку, а стянет за ножку, — выдал скороговоркой легкий на язык Пузан. — Темная ты лошадка, солдат. Темная, темная… Сделаем так. Пока мы дельце не провернем, поживешь тут, в Зарядье. Тут тебя никто не тронет.

— Да я и не против, — кивнул ему в ответ. — Могу и на подольше задержаться. Мне без документов и податься некуда. Долго ждать-то придется?

— Кого? Паспортов? Поддельный сварганят быстро. В Каменщиках бланков полно, и мастеров, умеющих из медного пятака печать соорудить, хватает. Закинем маляву — за три дня управимся. А вот с линкой все не быстро. Есть прикормленные писари в управах и правлениях из соседней губернии, за немалую денежку выпишут тебе настоящий паспорт, подобрав подходящего по приметам пропавшего мещанина или мужика. Но пока до них наш запрос дойдет, пока они почешутся… Месяц ждать придется.

— Каменщики — это что?

— Губернская тюрьма.

— Что, прямо в тюрьме виды на жительство мастрячат?

— В ней, в родимой. Гостиница, — хмыкнул Пузан. — Не желаешь туда заселиться?

Я грозно нахмурился.

— Шучу, шучу, солдатик. И не шучу. Тебя нужно клифту сменить. Наряд твой. Очень ты в своей шляпе будешь тут выделяться. И в городе тебя шпики на раз срисуют. Долго пробегал на свободе-то по Москве?

— Недели не прошло, как прибыл.

— Странно, — искренне удивился Пузан. — У легавых глаз наметанный. Войлошников, начальник сыскной полиции, своих-то людишек научил, на чем таких, как ты, гастролеров прихватывать. Приняли бы тебя на улице, свезли на вокзал, да и посадили бы на поезд.

— Бог миловал. И я, повторяю, не гастролер. Просто беспаспортный.

— Ну вот и сиди в Китай-городе как мышка.

… Решить вопрос с моим благоустройством воры поручили Изе. Молодой чернявый парень, еще и двадцати годочков не стукнуло, он терся среди блатных, наметив себе уголовную стезю. Был пока на подхвате, входя в так называемую шпану.[2] Как и его лепший кореш-однолетка, коренной русак Изосим, откликавшийся на Осю и чем-то неуловимо похожий на своего дружка, хоть был шатеном и в плечах покрепче. К нему-то на квартиру и повел меня худой шустрый еврейчик. Осина родня промышляла тем, что держала «заводиловку» для беспаспортных воров и сдавала комнату с шикарным видом и богатыми возможностями.

— Окно прямо на боевой ход Китайгородской стены выходит. Если облава, уйти можно влёгкую, — нахваливал мне фатеру Изя, как заправский квартирный маклер.

— Стреммар в день! — объявил Ося цену за «козырную» комнату, сквозь заплеванные окна которой с трудом угадывался крепостной путь на свободу.

(На всякий случай уточню: это не уровень земли, а боевой ход того самого фрагмента Китай-городской стены, которая уцелела до нашего времени. Послереволюционное фото)

Хата как хата, нора в человейнике. Узкий пенал со скрипучей расшатанной койкой. Стол небольшой. Вешалка к стене прибита. Рукомойник деревенского типа. Жить можно. Я и не к такому привык за годы солдатчины. Может, и дорого, но цен я, один черт, не знаю.

— Он по фене не курсает, — извиняющимся тоном пояснил Изя. — Но дядя серьезный. От него сам Пузан маленько струхнул. Он же и поручил нам присмотреть за гостем.

— 30 копеек, — почтительно разъяснил мне Ося. — За эти деньги вам и постирают, и белье поменяют, и в лавку сбегают. Осилите?

— Осилю! — кивнул я. — Давайте, пацаны, по-простому, на «ты». Я Вася, если что. Ваши имена мне уже известны. И просьба одна есть. Нужно смотаться на Пречистенку и барахлишко мое привезти, — и добавил, с подозрением оглядев незамысловатый антураж комнатенки. — Клопы есть?

— Куда ж без них, без «бекасов»? — вздохнули хором парни. — Поздно вечером устроим на них охоту. Повыведем большей частью. Ну а те, кто уцелеет…

— Попьют моей кровушки, — грустно подытожил я.

Особенностей загадочной «бекасной охоты» мне не раскрыли. Основное ее действие было запланировано на темное время суток. А пока, суть да дело, парни навертели в стенах дырок, предварительно смотавшись за моими вещами и притащив гору разной еды. Белых московских саек, гречишных оладьев, горячей колбасы, соленых огурцов и дюжину пива. Все за мой счет. Я проставлялся на новоселье.

Изрядно подкрепившись, выбрались поболтать за жизнь на тот самый боевой ход, который превратил комнату родни Оси в жилье воровского премиум-класса. За прошедшие века на стену нанесло немало листьев и прочего древесного мусора. И превратился боевой ход в подобие городского бульвара с кустами и мелкими деревцами. Красиво. Внизу шумел город, пролетали экипажи, звенел вдали трамвай, куда-то торопился рабочий люд после тяжелого трудового дня. А мы сидели, свесив ноги со стены, потягивали прямо из горла отличное пивко, наслаждались багрянцем на деревьях, игрой теней у загоравшихся уличных фонарей и вели неспешный разговор. И только сейчас до меня вдруг дошло, что я действительно в Москве, в златоглавой — вон, сколько куполов сияют, только руку, кажется, протяни. А если сомневаешься, повороти башку на сто восемьдесят градусов — Кремль, сэр! Хоть с орлами на башнях, а не со звездами, но все ж тот самый воспетый в песнях Кремль и примелькавшийся в новогодних телезаставках. Сердце страны! И я здесь, в двух шагах, усевшись на задницу поудобнее…

Изя и Ося мне нравились. Простые ребята. И очень дружные. Как рассказал еврей, Изосим его, можно сказать, спас, когда из Китай-города выселяли иудеев по приказу активного антисемита и не менее активного «петуха» великого князя Сергея Александровича. Двадцать тысяч человек тогда выперли из столицы, но только не Изю. Не захотел уезжать, и всё! Сирота семи лет отроду, он спрятался в одном из убежищ, которые пронизывали гетто, как дырки швейцарский сыр. Когда опустевшие дома стала заселять разная голытьба, Ося столкнулся с Изей. Сперва подрались до крови. Потом побратались. Изю приютила тетка Оси, у которой он и сам жил на положении приемыша. Так вместе и росли, учились взрослым играм и практически не расставались.

— Чем промышляете, братишки?

— Да всем помаленьку. К серьезным делам нас не допускают. То белье где своруем. То с пьяного шапку сорвем. То голубей наловим на чердаках, да и продадим их в ресторан. А уж там эти птички сойдут за дорогую дичь.

— А мечта у вас есть?

Парни оживились.

— А то как же! Ждем, пока Манька из нашего дома подрастет. Справим ей билет и станем хипесниками.

— Это как?

— Как-как, обычное дело. Манька клиента в дом приведет, за ширмой устроит, а мы тут как тут. Бумажничек хвать — и тикать.

— Постойте! Вы хотите свою юную соседку в блядь превратить?

— Почему в блядь? — удивились парни. — Нормальная профессия. Не целка какая-то без билета, а бланкетка. Осмотр у доктора, отметка в полиции и все такое.

Я вздохнул. Мне ли парней осуждать? Тут жизнь у людей тяжелая. Порой тухлятине рады и последним обноскам, на которые без слез не взглянешь. В мастерских гнут спину от зари до зари, без выходных. Голодный народ прет из деревень и хватается за любую, самую копеечную работу. Ночуют на улицах, прямо на булыжной мостовой.

— Вась, — по-своему оценили мою реакцию парни. — А куда нам еще податься? Не в банщики же идти?

— А чем плохо людей мыть?

— Мыть? — парни заржали, вспугнув стаю воробьев. — Банщиками прозываются те, кто на вокзалах промышляют.

— А причем тут баня?

— Не баня, а банхоф. Вокзал по-польски, — пояснил Изя, открыв очередную бутылку не особо крепкого бархатистого «Черного» со сладковатым вкусом от пиво-медо-варенного товарищества «Калинкин».

Эти два красавца не видели себе иного пути, кроме воровского. Правильно говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

— Я так понимаю, Пузан сейчас масть держит в Китай-городе. Авторитет? Иван или как там у вас говорят?

— Не Иван, — помотал головой Ося. — Иваны — это те, кто имя свое скрывает в остроге. Просто весовой. Или Матка, старший вор.

— Чем он на жизнь раньше зарабатывал? Карманник?

— Карманник, маравихер — это самый авторитет среди воров. Не, Пузан попроще, но тоже из «аристократов». Он мойщиком прежде был.

— Мойщик?

— Это те, кто в поездах промышляют. Особый талант нужен человека заговорить.

— Зачем?

— Вот сядет мойщик в купе с «грачом» и давай мешать ему заснуть. Все время пристает с разговором. «Какая станция»? «Скоро ли доедем»? И все такое. Доведет человека до такого состояния, что он сам во сне забудется, как в обморок провалится. Тут и бери у него из карманов все что угодно.

— Я заметил. Пузан мастак говорить на разный лад. И по фене. И по ветошному. Правильно слово употребил?

— Все верно. Ха, глядишь, ты, Вася, скоро застучишь по фене как блатной. А еще у нас говорят «ветошный кураж». Это про человека, навроде тебя. Который в минуту опасности ни в чем не меняется, оставаясь спокойным — будто не как вор, а как честный-пречестный, — пояснил мне Изя и с жаром добавил. — Держись Пузана — не прогадаешь. Он тоже из таковских.

Парни, перебивая друг друга, рассказали, как главвор добился авторитета. Он сделал себе имя среди воров следующей выходкой. «Помыл» как-то раз деньги у одного купца в вагонном купе. А купец оказался стреляным зайцем. У него уже как-то украли 25 тысяч в поезде, и он решил над «мойщиками» пошутить. Забил подкладку резаной бумагой, придав ей вид «колодок»[3]. Вот Пузан ее и вытащил. Через некоторое время к купцу на улице подходит молодой человек.

— Скажите, это вас обокрали на 25 тысяч?

— Да.

— А потом еще на 20?

— Да-да, поймали? — с надеждой спрашивает купец и… получает пощечину.

— Впредь будете знать, как шутить с ворами! — говорит ему Пузан (а это был он), прыгает в коляску и уезжает.

— Вот такой он лихой вор! — завершил свой рассказ Ося.

— Ночь на дворе, ребята! — поднялся на ноги Изя. — Пора «бекасов» гонять.

Мы перелезли через подоконник обратно в комнату. Зажгли побольше сальных свечей. Вылезшие на разведку клопы заметались по стенам и полу. И стали гурьбой набиваться в проделанные заранее отверстия. Парни внимательно следили за бегством кровопийц. Когда в дыре их скапливалось достаточно, наглухо затыкали ее чем-то вроде комочка смолы. Я же просто метался по комнате и плющил гадов ногами. И счет изведенных врагов рода людского был явно не в мою пользу.

Когда все отверстия были залеплены, парни встали плечом к плечу и затянули нечто вроде «вечной памяти».

— Ну вот и все! — радостно воскликнул Изя. — Теперь заснете, как у Христа за пазухой.

Если бы! Когда, проводив Изю и Осю, улегся на тощий матрас, набитый конским волосом, сна не было ни в одном глазу. Мне не давало покоя воспоминание о посещении банка.

А что, если предложить Пузану, устроить налет? Вломиться толпой. Пистолеты навести на кассиров. Откроют несгораемые шкафы как миленькие. Главное — уйти, не спалившись. Плёвая работенка, если разобраться. Можно по минутам расписать план, наметить пути отхода, заранее подготовить лежки и тайники. А потом Америка…

«Эх, Вася, Вася, — укорил себя я. — Выйдет у тебя с совестью договориться? Решил в грабители податься? Но ведь можно и так рассудить: вот — уголовники, крадут — с того и живут. Если в тюрьму не загремят. Это одна сторона медали. Однако есть и другая — куда мерзее».

Я стал вслух перечислять, закладывая пальцы, морщась как от укола иголок. Террор, погромы, расстрелы без суда и следствия, убийства ни в чем неповинных, массовые грабежи, насилие, самое дикое воровство, поджоги, нападения средь белого дня…

«На фоне всего этого оголтелого разнузданного безобразия кражи, аферы и разбои уголовников кажутся цветочками. И тем не менее, нынешнее общество осуждает блатных и находит оправдания для всех остальных. Ну дикость же!»

Я вспомнил, как Плехов-младший мне рассказывал реакцию москвичей и многих городов на убийство великого князя Сергея Александровича. «Убили Сережу, и слава Богу!» Разве это — нормально⁈ Разве можно радоваться трагической гибели живого человека, пусть он и является, как считают, виновником Ходынки?

'Интеллигенты! Совесть нации, ёксель-моксель! Банкеты устраивали на радостях! Ох, дождутся благородные, когда за ними самими придут. Тогда завопят: полиция, полиция! А где твоя полиция? Всю разогнали, как вы и просили. Да даже если не придут. Разве по-христиански желать смерти ближнему?

Вот взять меня. Стыдно, когда думаю про налет на банк. А убийство — ни-ни. На войне одно дело, а гражданских жизни лишать — это не для меня. Убивать не буду из-за деньги — ни за что! Ни за какие коврижки, бочки варенья и корзины печенья. Харам! И даже в этом случае, налет без крови — стыдно. Но куда мне деваться? Без денег пропаду. А этим-то что нужно, буржуинам проклятым? Живут в тепле, жрут от пуза, коньяк попивают, певичек в кабинетах пользуют и, знай себе, раскачивают лодку. Орут на всех углах: чем хуже, тем лучше. И готовы оправдать любое преступление. Любое! Самое страшное! Взорвали бомбу, погиб мальчишка-разносчик. Бывает. Незапланированные потери. Суки! Нет, решено! Как только раздобудут мне паспорт, переговорю с Пузаном за налет. Коль буржуины хотят революции, пусть платят. Да и не грабить мы пойдем, а экспроприировать. Грабь награбленное, Вася. Не зевай!'

Заключив сделку с совестью и наметив подобие плана, я успокоился и попытался заснуть. Не тут-то было. Только задремал, как у меня сильно зачесались задница и бедро. Я зажег свечу, стянул подштанники и исхитрился рассмотреть, что случилось.

Мама дорогая! Роди меня обратно! По бедру протянулась цепочка красных точек, а на простыни обнаружились пятнышки крови. Не иначе как меня цапнул выживший кровосос. И, возможно, не один, а целая банда. Видать, за погибших и заживо замурованных братьев решили поквитаться. И больно так чешется, так бы и разодрал кожу ногтями.

«Ну, гады! Этого я вам не прощу! Завтра вам устрою с пацанами показательную казнь!»

[1] Воровской жаргон по кн. «Блатная музыка» В. Ф. Трахтенберга (1908) и «Словаря жаргона преступников» (1927): Дядя Сарай — простак; запоролся звонарь — заврался; загнать в пузырек, в бутылку — изобличить во лжи; ветошный — обычный человек, не преступник; шнифер, он же кассир — взломщик несгораемых касс; туза харить — заниматься педерастией; маргаритка — пассивный педераст; ходить по музыке — заниматься воровским делом; гастроль — выезд в чужой город для совершения аферы или кражи; рубль — кенарь, трешка — попугай, пятерка — петух, червонец — карась, сотня — блядь, тысяча — косуха; Черкес — кинжал.

[2] Шпана до революции — это нечто иное, чем в современности. Во-первых, так называли сидельцев в одной камере, которые, поставленные в одинаковые условия, становились похожими друг на друга, как долго прожившие вместе муж и жена. Но, похоже, так называли и приблатненных, кадровый резерв воров. Недаром бытовала поговорка: «чтобы сбить шпану, как она стала, черту и трех лаптей сносить мало». Заводиловка — квартира или комната, в которой жили «безглазые», то есть воры без документов.

[3] «Колодка» — то, что сейчас называется «кукла», пачка резаной бумаги с двумя настоящими купюрами сверху и снизу, с банковской упаковкой крест-накрест. А «кукла» — это столбик копеечных монет с двугривенными с каждого конца.

Глава 8

Первый экс комом? Часть 1

Помощник уездного исправника на правах исправника Спиридон Харитонович Неровня откровенно манкировал служебными обязанностями и в рабочее время занимался тем, что в дамских романах называется загадочным иностранным словом адюльтер. Говоря по-русски, он со вкусом, толком и расстановкой наставлял рога своей супруге. Дамой его сердца являлась сдобная, как замоскворецкая купчиха, мещанка Василиса. Вот уже год длилась эта преступная связь, грозившая главному полицаю Белева отставкой без пенсии и побоями от скорой на расправу жены. Тем сладостнее были встречи любовников. Налет опасности, возбуждающей нервы, отличный афродизиак. Мысль о возможном разоблачении подстегивала любовный пыл Спиридона не меньше, чем выдающиеся стати и темперамент Василисы.

— Еще! Еще! — рычала страстная мещанка.

И Спиридон, пыхтя как паровоз, позабыв обо всем на свете, энергично делал «еще и еще». Так разошёлся, что даже не заметил, как в комнату проникли посторонние. Лишь яркая вспышка магниевого порошка, подобно ушату холодной воды, привела Тихона в чувство. Короткий искоса взгляд — и главный полицейский чин сонного купеческого города сипло захрипел и почувствовал озноб, хотя весь был покрыт горячим потом. Ручной фотоаппарат Кодак в руках неизвестного типа буквально возопил: все пропало, Неровня!

— Кажется, кто-то просил еще. Отчего же не сделать нового снимка? — раздался насмешливый голос. — Ну же, Ваше благородие, не стесняйтесь, не прячьте лица. Отличный ракурс.

Привыкший, что все перед ним заискивают, что все его боятся, полицейский чиновник 8-го класса тихо застонал сквозь зубы и упрямо отвернул голову к стене.

— Спиридон Харитонович! К чему упорствовать? Так и будете прятаться? Мы никуда не торопимся. Впрочем, дело ваше. Можем и супругу вашу позвать, чтобы придать вам смелости.

Неровня не желал слушать доводов разума. Все также пялился в стену и лишь заелозил по окаменевшей Василисе, будто хотел, втеревшись в ее тело, навсегда исчезнуть из этого мира.

— Мне больно, Спиричка! И страшно, — взмолилась бедная мещанка. — Будь ты мужчиной, реши эту ситуацию.

— И правда, Вашбродь, как-то не по-мужски прятаться меж высоких грудей и пышных бедер вашей пассии. Еще один снимочек — и все придет в норму, обещаю, — участливо посоветовал неизвестный.

Врио исправника сдался. Приподнял голову, чтобы взглянуть в глаза мерзавцу. Снова магниевая вспышка. Когда Спиридон проморгался, он увидел, что на стуле, где прежде была разложена его форма, расселся молодой господин в соломенной шляпе. Он чистил ногти на правой руке острием огромного тесака, ясно давая понять, что не время геройствовать и вступать в бой за честь дамы. Да и боец из Неровни никакой. Его сабля — подарок от городских купцов 2-й гильдии — валялась на полу вместе со сброшенными со стула темно-зеленым сюртуком с одной петлицей на воротнике и барашковой шапкой с золотым прибором. Эту неуставную саблю любвеобильный полицай в первый и последний раз вынимал из отделанных золотом ножен, когда ему ее торжественно вручали. Револьвера он не носил. Да и зачем ему оружие? В тихом сонном Белеве, где купцов было больше, чем мастеровых, жизнь текла размеренно и неспешно. В городе даже отсутствовал полицейский пристав. Его обязанности выполнял все тот же Неровня, заменявший отбывшего в бессрочный отпуск по болезни уездного исправника.

— Что вы хотите? — хмуро и дерзко спросил Спиридон Харитонович.

— Сущую мелочь! Вовсе для вас необременительную. Вам надлежит исчезнуть на три ближайших дня из города, по возможности, прихватив с собой побольше полицейских чинов.

— Чтобы вы устроили грабежи и погромы⁈ — вскинулся Неровня и уселся, свесив ноги с кровати и уже не стесняясь своей наготы.

— Вовсе нет, милейший! Возьмите подштанники, — «соломенная шляпа» протянула нижнее белье помощнику исправника. Пока тот облачался, незваный гость продолжал объяснять расклад. — Грабежи, разбой — это не наш метод. Никакого уличного насилия. Никакой крови. За это можете быть спокойны.

— Так что же вам нужно, негодяи?

— Маленький сбор на дело революции. Добровольный! — главный «негодяй» внушительно потряс своим здоровенным ножом, заставив Неровню несколько поумерить обличительный пыл.

— Так вы революционеры!

— Вы очень догадливы, капитан Очевидность!

Хотя по Табелю о рангах 8-й класс соответствовал званию капитана, Неровня почувствовал себя задетым. Но в перебранку вступать не решился. Лишь уточнил:

— Что будет с фотографиями?

— Как что? Напечатаем. Хотите открытку на толстом картоне? Или что-то художественное в овальной рамке? Единственное, что не обещаю, так это адреса фотоателье на обратной стороне. Наш фотограф — большой спец по порнографическим карточкам, но афишировать свое мастерство — не в его правилах.

— Прекратите свое зубоскальство! Не нужны мне ваши открытки. Дайте гарантию, что, если я выполню ваши условия, фотографии исчезнут.

— За гарантиями — это вам в страховое общество «Россия», что в старой столице, на Лубянке. Вам придется довериться своей интуиции и простому соображению: к чему мне ваши изображения в стиле ню? Я, знаете ли, не любитель подобных штучек. Через несколько дней, когда вы вернетесь обратно, жизнь войдет в привычную колею.

… Я — а кто же иной мог быть тем негодяем в соломенной шляпе и с ножом Боуи? — вышел из дома мещанки Василисы. С наслаждением потянулся. Оглядел пустынный город с его каменными и деревянными домами, крепкими лабазами, уютными церквями, раздолбанными мостовыми и пасущимися у Оки коровами. Белев, погруженный в приятный послеобеденный сон, еще не знал, что в городе сменилась власть. Что он теперь в моих руках. Все его 28 купцов 2-й гильдии и шесть сотен 3-й.

А все началось в Москве, на квартире Пузана, когда я пришел за паспортом и разговором о налете на банк.

— Экспроприация? — удивился главвор, не спеша объявлять мне приговор за поддельный вид на жительство. — Удивительно, как совпало. Только что явился ко мне студент с точно таким же предложением, но масштабом повеселее.

— Он предложил экс? — уточнил я.

— Да, именно так и назвал. Понапридумывали новых словечек, — неодобрительно покачал головой Пузан. — Твоя идея, солдатик, с налетом на банк — очень сырая. Во-первых, не в моих правилах гадить рядом с домом. Очень не хотелось бы, чтобы здесь, в Зарядье, устроили большой шмон. Люди меня не поймут. Во-вторых, полиция в городе еще очень сильна и настороже. Начались забастовки рабочих, и Бог знает, что будет дальше. Быть может, скоро наступит анархия, и вот тогда придет наше время. А пока рано. В-третьих и главнее всего, никто не видел тебя в деле. Люди говорят, что у тебя есть ветошный кураж, но я-то знаю, каково это стоять под револьверами легавых…

Я усмехнулся. Знал бы Пузан, через что я прошел! Пулям, картечи и шашкам не кланялся. Смерти смотрел в лицо сотни раз. Но он в своем праве: главвор действительно не видел меня в деле.

— Ты не усмехайся, Вася. Я вижу, что тебе записать ножичком человека — плевое дело. Но сам же говорил: я не вор. Это мы едим прошеное, носим брошенное, живем краденым. А ты? Иван с Волги?[1] Сможешь нарезать винта от борзого? Или так все подготовить, чтоб как по маслу прошло?

— Объясни, что хочешь.

— Предложил студент аферу невиданную. Еще никто так не делал. Хочет раком целый город поставить и потрясти купчин за мошну. Он уже в Москве провернул нечто подобное. Рассылал письма с угрозами: мол, так и так, гони лавье на революцию, не то взорвем магазин. И ведь кое-кто купился, отстегнул на карман. Но не все. Несколько раз чуть не попался. Так что верным такое дело не назовешь.

— С несколькими — и то не прокатило. А тут целый город. О каком хоть речь?

— О Белеве в Тульской губернии. Он к нему давно присматривался. Даже ездил туда жалом поводить. Рассказывает, что менты там — сонные мухи, а купцов — видимо-невидимо. И все, как на подбор, лохи.

— Без лоха и жизнь плоха? — подыграл я Пузану, сообразив, что интерес к Белеву возник после знакомства Бодрого с Робким.

— Точно! — рассмеялся он. — В общем, Вася план такой…

Идея была в том, чтобы взять на понт все купеческое сообщество. Припугнуть нескольких, разослать письма остальным и собрать по максимуму у испугавшихся. Если вмешается полиция, дать ей бой. Или попытаться ее нейтрализовать, прихватив на любовнице местного исправника, вернее его помощника, заменявшего начальника.

Я послушал. Кое-что прикинул к носу.

— Понтоваться так понтоваться, но только по моим правилам!

— Растолкуй!

— Никакого, как вы говорите, клюквенного кваса, то есть, без крови. Нужно несколько бомб. Пистолеты. И фотоаппарат.

— Давай подробности. А за бомбы и стволы не беспокойся. Студент берется все решить.

Изложил.

— Может, и прокатит, — задумчиво молвил Пузан. — Так никто раньше не делал, но новые времена — новые возможности. Отчего бы и не попробовать?

— Тем более, для тебя никакого риска. На меня все хочешь скинуть.

— Не зовут вола пиво пить, зовут вола воду возить!

— Меня волом считаешь?

— За тобой должок. Тебя я принял, обогрел, обласкал, ксивой снабдил. Варнацкое слово на варнацкую честь: справишь работу, за паспорта денег не возьму. Но мотю — долю, по-нашему — мне отстегнете в четверть.

— Люди нужны. Вдвоем с Беленцовым не управимся.

— Заберешь с собой молодых. Изю и Осю. Пора их к делам привлекать. Шустрые. Выпусти с ложками в поле на воробья — загоняют!

Я отчетливо понял, что Пузан не верит в успех предприятия и серьезных людей мне не даст. Но готов поддержать на первоначальном этапе, сведя подельников вместе, важно понадував щеки и этим ограничившись. А дальше — как вывезет. Срастётся — он в прибыли. Не срастётся — умер Максим, да и хрен бы с ним. Умирать я не собирался.

… До Белева добрались по железной дороге. Можно сказать, проскочили на тоненького. Не сегодня завтра начнется всероссийская политическая стачка. Жизнь в стране замрет, и, в первую очередь, все перевозки и телеграфные сообщения. Обстановка всеобщего бардака нам на руку. Но как мы будем выбираться в Москву после завершения экса, который правильнее было бы назвать разводом на доверии, — этот вопрос больше всего волновал Сашку Беленцова.

— Не боись, студент, все учтено! — успокаивающе выдал я и похлопал себя по карману, где притаился бельгийский браунинг. — Ты свою работу сделал, оружием нас обеспечил. Теперь мой черед. Прорвемся, лихие налеты!

Юный эсер не соврал. В Калуге, через которую мы ехали в Белев, он ненадолго отлучился и вернулся к самому отправлению поезда с увесистым саквояжем. В нем обнаружились несколько новеньких пистолетов и две жестяные коробки из-под конфет — те самые бомбы, которые я заказывал. Не иначе как товарищи по партии поделились. По-моему, сейчас в России проще найти захоронку с украденными винтовками или лабораторию взрывников, чем вменяемого человека.

Трястись в поезде в компании с адскими машинками — то еще развлечение. Но Бог миловал, добрались благополучно. И столь же успешно прошла акция по обезглавливанию полиции уезда. Неровня купился как последний лох, настолько грамотно Изя изобразил профессионального фотографа. А снимки? Ну какие снимки, если человек впервые взял в руки ручной Кодак? Магнезию подпалил, аппаратом на публику потряс — и всех делов! Как однажды заявил мне мелкий поганец в детском саду, отбирая у меня горшок, наглость — второе счастье! На всю жизнь запомнил. С этой аксиомой я готовился познакомить купеческое сообщество Белева в невиданных прежде масштабах.

И первым на очереди — Дормидонт Мудров, папаша Робкого. Я-то, грешным делом, думал, что наипервейшим среди гильдейских городских капиталов является Прохоровский, основателя торговой марки «Белевская пастила» Амвросия Прохорова. Или семья Сорокиных, торговавшая конопляным маслом. Но нет, Мудров всех побил размером оборота от продажи пеньки, отправляя по Оке многочисленные барки на два миллиона в год. Вот к нему я и направился в компании Бодрого, которому отводилась роль главного балабола.

Разговор с Мудровым вышел тягомотным. Классической такой купчина: сам себя поперек шире, сюртук до колен, сапоги бутылками, борода лопатой. И считающим революцию глупой затеей, вредящей торговле. Свобода слова, собраний и даже прямые выборы в государственную Думу — глупости все это, господское баловство.

— Баловство, говорите? — не выдержал я и вмешался. — А ну как встанут все заводы? Или склады с товаром полыхнут? Или придут к вам победившие пролетарии и спросят: что ты сделал, сукин сын, для дела революции? И наганом в харю: отдавай награбленное!

Для убедительности я вытащил вороненный браунинг и пощелкал переключателями предохранителя с «sur» на «feu» и обратно. Собравшийся послать меня подальше за «харю» и «сукиного сына» Мудров подавился словами. Смотрел, как кролик на удава, то на пистолет, то на шрам на моем горле.

— Хорошая машинка М1900. Семизарядная. Никакой, говорят, отдачи и отклонения от прицельной линии, — поделился я с купцом. — И дешевая. Всего-то 22 рубля. Но революции нужно много таких машинок. И пулеметы! Без пулеметов нам никак. Враг так просто не сдастся.

Купец крякнул и полез за лопатником. Я придержал его руку.

— Нам от вас денег не нужно, — Дормидонт испуганно вздрогнул. — Вернее, пригодится и ваш взнос, но не сейчас.

— Я не понимаю! — чуть не дал петуха озадаченный купец.

— Полагаю, вы в городе вес имеете немалый. К вашим словам люди прислушаются.

— Всенепременно.

— Вот и соберите вечерочком у себя в доме самых богатеев. А мы с ними потолкуем о нуждах революции.

— Упрутся. Народ у нас тугой.

— А мы их подтолкнем. Рванем перед встречей какой-нибудь склад. У вас есть конкуренты? Можем друг другу помочь.

Мудров сцапал широкой ладонью свою бороду. Погрузился в глубокие раздумья. Вдруг его глаза озарила вспышка какой-то идеи.

— Мой! Мой склад сожгите!

— Ваш⁈

— Мой, — кивнул Дормидонт. — Он у меня застрахован. Если дадите мне немного времени, самую лучшую пеньку вывезу, а на ее место заброшу отходы.

— Да вы, смотрю, умеете торговаться за первый сорт, — польстил я купчине. — В таком случае услуга за услугу. Как бабахнет, бегите по дружкам-знакомым и всем в уши лейте: нужно со страшными бомбистами договариваться.

— А полиция?

— А что полиция? Мы у вас поживем. Здесь-то нас искать никто не будет. Да особо и некому. Единственный офицер отбыл на несколько дней по срочной надобности.

Не сказать, что идея заполучить первый в Белеве отряд революции в качестве гостей Мудрова сильно воодушевила. Но перспективы прибыли перевесили все доводы осторожности.

— Была не была! С пенькой-то я нонче в пролете из-за этих ваших забастовок. С деньгами все одно лучше. Закусить не желаете, чем Бог послал?

… Славно отобедав в доме купца и воздержавшись от десерта, мы, не откладывая дело в долгий ящик, быстренько сбегали подорвать Мудровский склад. Беленцов поколдовал с коробкой из-под монпансье. Вылетел с вытаращенными глазами из дверей большущего сарая, забитого пенькой.

— Тикаем! Ща рванет!

Ну мы и рванули. Задами, а не по улицам, по которым нет-нет, но шлялись разные еще непуганые личности. Вслед нам основательно долбануло, мигнула вспышка, потянуло теплом. Где-то вдали зазвонил колокол на пожарной каланче. Не оглядываясь на дело рук своих, мы поспешали в дом купца, где нас поджидал горячий самовар и отличная белевская пастила.

— Хорошо пошла! — сообщил я Бодрому, не снижая скорости. — Думал, фуфло — ваши бомбы.

— Обижаете, Командор! Бомбы — первый сорт! А вы, можно сказать, первооткрыватель. У воров есть такая профессия — кипер. Это тот, кого нанимают для поджога застрахованного склада. Но взорвать — это что-то новенькое. Как думаете, Мудров нас не сдаст?

— Он наш теперь с потрохами. Но на всякий случай я Изе и Осе поручил за ним последить.

Дормидонт не подвел. Пока мы чаевничали в его гостиной, он как оглашенный носился по городу и созывал купечество на тайную сходку «Союза меча и орала». Нет-нет, но мне то и дело приходила в голову эта аналогия. Но хотелось все сделать внушительнее, театральнее и основательнее. 500 рублей, собранные великим комбинатором, меня не устраивали. Тем более, в моем распоряжении не «мощный старик» прекрасного роста, а вполне себе цветущий Бодрый, которому так хотелось сунуть в руки что-нибудь вроде революционного маузера.

— Эх, мне бы костюмчик матроса и пулемётную ленту через плечо, — сокрушался я из-за недостатка реквизита.

— Зачем? — пучил глаза Беленцов.

— Тебе не понять. Молодой еще. Подрастешь — увидишь. Если полиция не поймает.

— Типун вам на язык.

Я проигнорировал восклицание нервничавшего Сашки и оглядел его с ног до головы.

— Надо тебе красный бант, что ли, пришпилить на грудь. И мне. Хорошо, что я догадался хоть это с собой захватить.

Чеканным шагом, выпятив подбородки и придав глазам стальной блеск, мы плечом к плечу промаршировали в гостиную. Народу собралось не меньше трех десятков. Слухи о взрыве, о том, что это лишь первая ласточка, что помощник исправника исчез как не бывало, что вся страна, а с ней и Белев заодно, вот-вот сорвется в штопор, изрядно наэлектризовали городскую атмосферу. Мудров умудрился добавить свои пять копеек в нарастающую панику и колоссально нас отрекламил, выставив полнейшими отморозками. Когда мы появились в тесно набитой зале, из которой пришлось убрать всю мебель, чтобы все поместились, нас встретили встревоженные, испуганные и возбужденные лица.

— Жги, Бодрый! — напутствовал я товарища, а сам принялся зыркать на всех из-под нахмуренных бровей и демонстративно мацать рукоять своего ножа, который специально вывесил на поясе на всеобщее обозрение.

— Пока революционный народ собирается с силами… Сознательность масс… Вихри враждебные… Россия вас не забудет… Последнее усилие, и ненавистный трон рухнет, подгребая под собой… — заливался соловьем Беленцов.

Я не прислушивался к тому, что он пытался намитинговать. Поймал момент, когда оратор начал выдыхаться, и рявкнул на всю залу:

— Вопросы?

Вопросы были. Да еще какие. Из разных углов понеслось:

— Вы только с пенькой склады взрываете?

— Когда ожидается созыв Государственной Думы?

— Почем сейчас похоронить конкурента?

— Революция не нуждается в мануфактурном товаре по сходной цене?

— Что вы хотите сделать с полицией? Вовсе упразднить? Заменить ее на милицию?

— Кто может гарантировать, что городские цеха продолжат работу и не присоединятся к всеобщей стачке?

— По сколько нам сбрасываться, господа революционеры?

В этом бедламе пришлось повертеться. Насколько я понял из просмотренных фильмов о революции, главное в деле общения с массами — это обещать всем золотые горы. Имидж — наше все! Только так можно получить мешок червонцев за уши от дохлого осла.

— Так все-таки, господа-бомбисты, вы будете собирать взносы или как?

Вот и настал момент истины. Сейчас или никогда!

— Вы принимаете нас за дешевых вымогателей? — передернул я плечами, как боксер перед схваткой, и презрительно оглядел достававших бумажники купцов. — Взносы? О чем вы? Здесь собрались лучшие люди города. Но за стенами этого дома остались сотни торговцев Белева. Они, как и вы, только и мечтают, как поддержать своим трудовым червонцем святое дело освобождения народа. Предлагаете нам ходить от двери к двери с протянутой рукой? Нет, так дело не пойдет. Назначьте место, где мы встретимся завтра. Желательно что-то публичное. И там, в присутствии выборных людей, нам торжественно вручат собранную сумму. Со всех, а не только от вас.

— И много ли собирать? — раздался из толпы заполошный возглас.

— Для такого города, как Белев, думаю, тысяч пятьдесят станет достойным вкладом в поддержку Великой Русской революции.

— Ох! — разом вырвалось из нескольких глоток.

— Вы с ума сошли, Командор? — зашептал мне на ухо Беленцов.

[1] Иван с Волги — хулиган, держащий себя гордо и разыгрывающий роль много испытавшего. Нарезать винта от борзого — сбежать от агентов сыскной полиции.

Глава 9

Первый экс комом? Часть 2

— Вы с ума сошли, Командор? Как можно было отказаться от живых денег? — продолжал неистовствовать Бодрый, когда все участники тайной вечери разошлись. — 50 косых! Да кто их нам даст⁈

— Не дрейфь, салага, и учись, пока я жив. Если бы мы сегодня взяли деньги, нас бы из города не выпустили. Сочли бы мелкими жуликами, с которыми должно поступать как с конокрадами. Натравили бы на нас орду своих приказчиков, и никакая бомба — у нас, кстати, одна осталась — нам бы не помогла. Отобрали бы все до копейки и кости переломали в труху. Оно нам надо?

— Но пятьдесят тысяч!

— Проси больше, дадут больше — все просто. Впрочем, торговаться я не намерен. Ложись-ка ты спать, паникер. Утро вечера мудренее.

Не скажу за мудрость, но утро точно выдалось сытным. Отлично выспавшись на купеческих перинах, я не менее отлично позавтракал. Простая кухня, экологически чистая молочка, сметана, в которой ложка стоит — лепота! И никто не беспокоит. Полиция словно повымерла. Я слегка побаивался, что какой-нибудь ретивый служака решится нас побеспокоить. Но все было тихо, как доложили мне позевывающие Изя и Ося. Никакая исполненная служебного рвения особь в мундире не подкрадывалась задами к дому Мудрова, чтобы нас сцапать. Отсутствие офицеров самым фатальным образом сказалось на боеготовности оставшейся в городе стражи порядка.

Поручив парням новое дело, я приготовился ждать. Беленцов мне активно мешал. Нарезал вокруг меня круги. Но стоило ему раскрыть рот, чтобы выдать очередную нелепость, как он видел мой крепко сжатый кулак.

Наконец, часы отбили два часа пополудни.

— Пора!

Я встал и потянулся. Проверил, чтобы ничто не помешало быстро выхватить браунинг и горлорез. Нам предстояло посетить городской сад. В конце его красивой главной аллеи стоял одноэтажный белый домик, где была назначена встреча с делегатами от купеческого сообщества Белева. Если полиция и решится действовать, то только там — среди дубов и кленов с облетевшей листвой.

Не решилась. Встреча прошла без эксцессов и где-то даже до обидного обыденно. Мне вручили саквояж. Заверили в своей полной поддержки революции. Поблагодарили за знакомство.

— Мы еще увидим вас на трибуне Государственной Думы! Счастливы, что вы выбрали наш город!

— Всегда пожалуйста! — расшаркался я, пряча улыбку. — Рад! Очень рад! Обещаю не злоупотреблять!

— Ну что, вы! Приезжайте!

Беленцов — сволочь такая — не выдержал и закряхтел, пряча рвущийся наружу смех.

— Господин главный бомбист! — придержал меня на выходе Мудров. — Не сочтите обидным. Это лично вам. Процентик, так сказать, за услугу.

Он сунул мне пухлый конверт и затряс мою руку на прощание. А что я, косой? Принял подношение, поблагодарив сухим кивком головы. Сделка с самолюбием? Три раза «Ха!», ёксель-моксель!

Мы с Бодрым бодро пересекли аллею, потея от напряжения. Ждали возможной засады, но все было тихо. Около входа в сад нас ждали две тройки и мои хлопчики из Зарядья. Расселись по парам на кожаных сиденьях. Саквояж полетел в ноги.

— Но, залетные!

Тройки сорвались с места, звеня колокольчиками на весь Белев. Вылетели из города. Пересекли наплавной мост через Оку. Дежуривший тут полицейский проводил нас равнодушным взглядом. Выбрались на дорогу на Тулу. Я встал в полный рост и оглянулся. Погони не было. Посмотрел вперед. Нас ждали сосновые боры. Сильный порыв ветра сорвал с моей головы скомпрометированную соломенную шляпу. Взлохматил волосы. Остудил разгоряченное лицо.

— У нас получилось! — орал сзади Сашка, не замечая пыли, летевшей от моего экипажа.

«Действительно получилось», — в кой-то веки согласился я с Бодрым.

… Ребята смогли нанять две отличные брички с весьма резвыми лошадками. Обычно тройки использовались зимой, когда все, кто мог себе позволить, носились на санях. Существовала даже примета у купцов — прокатиться на тройке по первому снегу, чтобы не оставляла удача в делах. Но сейчас, в октябре, спроса на тройки не было. Те, кто отъезжал на них на заработки в Москву, спешно возвращались по домам из-за обстановки в столице и прятали в лари свои щегольские наряды. Везти нас в столицу кучера бы не согласились ни за какие коврижки. Но это и не входило в мои планы. Дорога нам лежала в ином направлении.

Сперва, чтобы запутать будущее расследование, если оно случится, мы двинулись в сторону Тулы. Проехав за Одоев, свернули на север и устремились к Алексину. Парни отсыпались после бессонной ночи. Я же, весь на адреналине, изводил себя вопросами.

Никак не мог понять, что мной двигало. Что за волну я оседлал? Зашкалил уровень тестостерона в крови? Или что там отвечает за эйфорию? Дофамин? Серотонин? Пофиг, где я и где биология?

«Не знаю, ветошной, не ветошный, но кураж точно был и никуда не делся. Откуда только все взялось — понимание, как действовать без ошибок? Правильно потом скажет вождь мировой революции: „из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк“. Цирк я устроил. Что ж до кино, то оно, похоже, мне в голову целую гангстерскую программу заложило. Сфоткать помощника исправника? Я ж в „Однажды в Америке“ подобное подсмотрел. И у прочих моих поступков, если глубоко копнуть, можно найти параллели в отсмотренных мной фильмах. Интересно, сколько мы все-таки хапнули благодаря моему куражу?»

Хапнули мы, как оказалось, не слабо. На первой же большой стоянке в селе Дубна, пока давали отдых лошадям, мы заняли большую комнату в проезжем постоялом дворе. Полузаброшенная, грязная до омерзения, с жуликоватыми владельцами халупа — и гора кредитных билетов на рассохшемся от древности столе. Сюрреалистичная картина: кругом дохлые мухи, а мы, знай себе, лопатим бабло, чтобы понять, насколько соответствуют мои запросы щедрости купеческого сословия. Оказалось, мы даже переплюнули план. Когда я добавил в общую кучу деньги, полученные от Мудрова (я же не крыса какая-то, чтобы «загамать», как говорят блатные, часть добычи), перевыполнение составило более 10 процентов. Вот мы стахановцы с большой дороги!

У Изи и Оси глаза по пять копеек! Такого количества денег они в жизни не видели. Не понимали — видно опять же по глазам, — что делать со своей долей? Была предварительная договоренность: мне, Пузану и Беленцову — по четверти, а пацанам оставшиеся 25 процентов. То есть им причиталось порядка четырнадцати тысяч рублей. Да за такие деньжищи в трущобах Китай-города порвут на британский флаг и «здрасьте» не скажут!

— Изя, Ося! Не вздумайте отдавать свои деньги на хранение Пузану. Сделаете так — я за вашу жизнь и медяка не дам.

— А что же нам делать? — чуть не заплакали парни.

— Меня держаться. Про банки слышали? Есть такая услуга — аренда сейфа.

Насчет сейфа я точно не был уверен, но о том, что так называемые «безопасные ящики» уже существуют, узнал в Банке общества взаимного кредита.

— Это что же, мы, как буржуи, теперь будем деньги в банке хранить? — изумился Ося.

— Слушай, что тебе человек говорит! — толкнул его локтем Изя. Ося ответил своим.

— Так, ша! Нам сперва нужно до Москвы добраться! — прервал я разгорающийся спор.

— Вот именно! — влез Беленцов. — Как? Хотелось бы услышать план, Командор.

— Я тебе, Бодрый, уже говорил: у меня все продумано. И да, вот еще момент. Все самые удачные преступления оборачиваются пшиком из-за жадности. Да-да! Золото застит глаза, и люди начинают совершать дурацкие поступки. В итоге, ни денег, ни свободы, ни, порой, самой жизни. Услышьте меня! Я, в первую очередь, к тебе, Бодрый, обращаюсь. Никакой самодеятельности! Никаких ненужных телодвижений.

— Чего это сразу я⁈ — обиделся Сашка.

— Больно продуманный! Потому так и знай: я слежу за тобой, — я почти ткнул растопыренными пальцами себя в глаза, а потом указал «козой» на Бодрого.

Тот сморщил обиженную моську. Плевать. Была бы возможность, саквояж приковал бы к руке наручниками. Чтобы меньше соблазнов возникало у подельничков. Одно успокаивает: все трое — не профи. Мозги еще не трансформировались. Наверное.

Сгреб деньги обратно со стола в саквояж.

— Ну, что? Погнали?

К утру мы добрались до Алексина. Отмахали порядка 150 верст. Наглотались пыли, хорошенько протряслись. Но никто не роптал. Расстались с кучерами у чайной, где позавтракали. Двинулись неспешно в сторону Оки. По дороге я прикупил себя кепку-восьмиклинку, чтобы не выделяться в толпе непокрытой головой.

— Вы, Командор, в этой кепке смотритесь еще опаснее, чем раньше, — сугодничал Бодрый. — А это что за знакомая личность⁈

— Сюрприз! — радостно воскликнул я и замахал свободной рукой, приветствуя капитана моторки Евстратыча. Его лодка неспешно покачивалась на воде, удерживаемая на месте швартовыми канатами.

… Не подвел Пузан, отработал свою долю. В его обязанность входило обеспечить нам пути отхода с использованием новейших технических средств. То бишь всеми правдами-неправдами сподвигнуть знакомого мне капитана моторки на перевозку нашей группы под видом любителей водных прогулок. Октябрь, конечно, не самое подходящее время, но туристы — они такие энтузиасты… На этом строился мой расчет. Если будет погоня, по воде нас никто не догонит. И вряд ли кто догадается, что мы выбрали такой нестандартный вариант. Захотят нас найти, будут ловить на вокзалах Тулы или Калуги. Но никак не в Алексине или на Оке.

Как ни странно, но с учетом забастовки на «железке», водная прогулка — один из немногих реальных вариантов добраться до Москвы. Есть свои сложности — шлюзовая система, например, на отрезке от впадения Москва-реки в Оку до южных окраин столицы. Но она вполне преодолима. Как и закупка бензина в аптеках по дороге.

Зарычал запущенный двигатель. Помощник Евстратыча, вертлявый смазливый блондинчик в латаной тужурке, отдал концы. Не помер, конечно, а лишь канаты отвязал.

Поплыли. Или пошли? Полетели!

В моторке, рассчитанной на большую компанию, расположились с комфортом. Нам даже не мешал здоровенный металлический ящик, расположенный почти посредине лодки чуть ближе к корме. За ним прятался от случайных брызг двигатель в шесть лошадиных сил, которого хватало, чтобы двигаться со скоростью десять верст в час. По крайней мере, так утверждал Евстратыч, отбивавшийся от шквала вопросов, которыми его засыпали Ося и Изя. Им было неинтересно любоваться великолепным сосновым обрамлением берегов Оки или глазеть на баржи, забитые хлебом и прочими дарами среднерусской полосы. Техника! Молодость! Любопытство! По-моему, они даже забыли на время о саквояже и своей нехилой доле.

— А почему трубы нет?

— Потому что стоит четырехтактный двухцилиндровый двигатель.

— А как он заводится?

— Для запуска имеется два зажигания, — вразумлял технически безграмотных юнцов капитан. — Магнето, вращательное, и аккумуляторное, с особенно сильной искрой.

— Что такое искра, дядя Евстратыч?

— Это…

— А тактный — что за зверь?

— Это…

Ну пошло-поехало. Я отключился от болтовни у руля и даже перебрался в небольшую каюту на носу на два спальных места, чтобы мне не мешали дремать. Бодрый было дернулся ко мне со своими вопросами, но тут же был отправлен в пешее эротическое путешествие на корму. Как и неизвестный мне член экипажа, который — я был в этом почти уверен — не иначе как подсадная утка от Пузана. Из него такой же морячок-речник, как из меня артист эстрадного жанра с труднопроизносимым названием престидижитатор. Уж больно интересен ему мой саквояж. Глаз да глаз за этим типом. А дорога-то дальняя!

Долго ли нам плыть? Между Москвой и Алесиным по воде не меньше 350 верст. Реки петляют, в шлюзах заторы — Евстратыч стартанул нам навстречу в момент нашей посадки на поезд до Белева и поспел тютелька в тютельку. Ночью, перед самым нашим прибытием на берег Оки. Так что, считай, почти трое суток нам добираться. Хватило бы хавчика и питьевой воды… Впрочем, можем затариться провизией и бензином и в Серпухове, и в Кашире, и в Коломне.

… В столице пастилы мы оказались ровно через сутки.

— Евстратыч! Что у нас с топливом?

— Закупаться надоть. И масла моторного. Я специально подрулил поближе к складу Нобелей. Там цена лучше, только брать нужно не менее пяти пудов.

«Заправка» выглядела необычно. К самой большой среди десятков пристаней, облепивших берег за местом впадения Москва-реки в Оку, были пришвартованы плоские железные баржи с нефтью. Меж этих монстров затерялась — заранее не знаешь, не найдешь — низко сидящая в воде барка с симпатичным деревянным домиком в окружении пирамид из крепких жестяных бидонов. Каждый бидон содержал пуд бензина и был опечатан пломбой.

Капитан перепрыгнул на борт барки и через минуту разорался:

— Бога побойтесь! Отчего цена за облака улетела?

— Остатки продаем. Скоро и этого не будет, — устало сообщил из домика на борту чей-то голос. — Не слышали, что ль: в Баку еще в августе все промыслы сожгли. Заводы встали. Нету нефти в Баку.

— Что же делать? — растерялся Евстратыч.

— Что делать, что делать? — передразнил я старого моряка. — Не тормозить! Налетай — подешевело: было рубль — стало два! Дядя Вася платит!

— Сколько брать-то, Васечка? — засуетился капитан.

— Да сколько в твою лоханку войдет без ущерба для скорости.

— Так пудов двести. Осилишь?

Еще три дня назад мне и в голову бы не пришло так шиковать. Все изменилось. Деньги жгли ляжку. Но и голову терять не стоило. Я сообразил, что капитан на радостях размахнулся.

— Урезай осетра, кэп. У тебя вместимость лодки до 12–15 человек. Нас шестеро. Каждый из нас тянет пуда на четыре-пять. Сколько получается?

Евстратыч вздохнул. Птица Обломинго мазнула его своим крылом.

— 30 пудов возьмем. 75 целковых.[1] И еще четвертной за тару.

— Держи «катьку».

Кэп с помощником споро перекидали на борт тридцать бидонов, а сколько было пустых — сдали. Лицо его выражало одновременно и радость, и тревогу. Будущее виделось в черном свете, а приобретенный на халяву запас вдохновлял. Отогнал катер задним ходом от барки. Двинулся вверх по Москва-реке.

— Капитан, а масло? — напомнил ему помощник.

— Ох, голова моя еловая, забыл. В город нужно подняться. В аптеке маслом торгуют.

— Правь к свободному месту у берега. Я сбегаю, — услужливо вызвался морячок.

«Знаю, куда ты сбегаешь, — хмыкнул я. — На телеграф. Пузану весточку отправить: встречайте гостей. Ну-ну».

Место для швартовки нашлось быстро, как только миновали торговые пристани. Уютный затончик, и тропинка наверх. За нависающим берегом, густо поросшим деревьями, виднелись привычные золотые купола и маковка одной церкви, выступающая из многочисленных каменных кокошников.

Лодка ткнулась в берег.

— Давай деньгу на масло, — невинным тоном попросил помощник Евстратыча.

— С тобой пойду. Ноги разомну. Пацаны, — окликнул я Изю и Осю. Те недоуменно переглянулись, но сообразили, что я к ним обратился. — Лично вам приказ. Саквояж стеречь!

Я кинул пухлый баул с длинной медной застежкой на колени Осе и спрыгнул на берег.

Морячок задергался.

— Пошли, пошли, помощничек.

Он спрыгнул на берег за мной. Мы двинулись в город по полого поднимавшейся между деревьев тропе. Вышли в нечто вроде сквера и через него попали на длинную прямую как стрела улицу, обсаженную зеленью с обеих сторон проезжей части. За пышными кронами прятались уютные одноэтажные домики. Тянули к небу свои шпили купола большого храма с колокольней. Патриархальную тишину рвал гусиный гогот. Пыльная улица словно вымерла. Лишь одинокий прохожий в галошах на босу ногу спешил куда-то по своим делам.

— Уважаемый, — окликнул его. — Где телеграф? И аптека?

— Вы же на Почтовой, — удивился коломенец и махнул рукой в сторону центра. — Телеграф там. Только он не работает. Как и станция. Забастовка. А аптека там рядом, в двух шагах.

Я развернулся к морячку.

— Метро закрыто, такси не содит!

— Чаво?

— Таво. Не выйдет у тебя с Пузаном связаться.

Помощник Евстратыча сделал честные-пречестные глаза: мол, и в мыслях не держал. Пыхтел вслед за мной, когда я двинулся в сторону центра, загребая пыль ногами. В конце концов, не выдержал.

— Слышь, Солдат! Много подломили в Белеве-то?

Кличке я не удивился. И сам так представился ворам. И пока в Зарядье прятался, поджидая поддельный паспорт, шлялся по трущобам в старой своей одежке — в солдатской рубахе с бурыми пятнами на вороте, штанах старинного мундирного кроя и высоких стоптанных сапогах. Мой вид никого не удивлял. Напротив, оказался в масть. В итоге, меня Солдатом и прозвали.

— Откуда такой интерес? Досужие разговоры очень вредны для здоровья, — для наглядности ткнул в шрам на горле. Отпускаемая мной борода его прикрывала пока плохо.

Подсадной от Пузана закатил глаза и поспешил увеличить дистанцию между нами. Разговор увял не начавшись.

Нашли аптеку в окружении лавок, торгующих пастилой, рукодельным мылом, фирменными горшками, кудиновским фарфором, канаватными покрывалами и узорными платками. Приобрели синие эмалированные жестяные коробки с маслом. Пошли обратно, не позарившись на местную сувенирку.

— Гляди, Солдат. Телеграф закрыт, а банк работает, — «морячок» показал мне на приоткрытую дверь каменного домика в торце Почтовой практически на самом берегу.

Банк, размером не превышавший флигель, или, если верить вывеске, небольшая общественная ссудно-сберегательная касса, утопал в яблонях и кустах малины. Немудрено, что мы его не заметили, когда вынырнули из сквера получасом ранее. Задний двор одноэтажного здания под шатровой, крытой железом крышей выходил на Москва-реку.

В голове у меня будто щелкнуло. Вернулся былой кураж. Идея с налетом на банк никуда из головы не делась. Масштаб не тот? Ну и что? Почему бы опыта не набраться? Место — лучше не придумаешь — безлюдно. Пути отхода — то, что доктор прописал: вниз по заросшему бережку проскочить, никто и не заметит. А там и на моторочку — и поминай как звали. Охраны не видно. Если только внутри сидит фараон.

— Дай-ка мне масло, — окликнул я дувшегося всю дорогу «морячка».

— Зачем? — испуганно спросил он и прижал к груди жестянку, как будто я собрался из вредности лишить его последнего.

— В кассу заскочишь. Осмотришься. Тебя как звать-то?

— Никола Мокрый, из Печатников. Нешта собрался банк на гоп-стоп взять⁈ — жизнерадостно воскликнул московский гость Коломны из породы тех, кто хуже татарина. Мой личный рейтинг в его глазах в мгновение ока поменял знак с минуса на плюс.

Я нахлобучил на его встрепанные вихры свою кепку, чтоб придать вид посолиднее. Забрал из рук жестянки с маслом.

— Я с тыла зайду. Проверю черный ход.

— Я пулей!

— Не суетись внутри. В разговоры не вступай. Зашел, глянул, вышел. И дождись, пока я за домом не скроюсь. Догонишь на тропинке.

— Сделаю!

Дурачок, что с него взять? Ему даже не пришло в голову, что я могу преспокойно спуститься сейчас к моторке и отдать команду покинуть пастиловые берега. Или пастильничьи? Или пастильные? Тьфу! Не о том надо думать.

… Внутри кассы, казалось, спали все. Трое служащих, шикарный кот тигровой масти и вся операционная деятельность. Пробуждение для последней оказалось смертельным, для живых особей — шокирующим.

— Это не ограбление, а революционная экспроприация! — заорал я с порога.

Банкиры вздрогнули, до конца не проснувшись. Кот взвился в воздух, как валерьянки хлебнул, и исчез в финансовых закромах.

— Бомба! Взорву все к чертовой матери! — поддержал меня забежавший следом Беленцов, потрясая коробкой из-под конфет с торчащим запалом.

Громкий лязг внутреннего засова, красные платки из развязанных бантов, закрывающие нижнюю половину лиц налетчиков, конфетная бомба и браунинг в моей руке убедили кассиров и заведующего, что сегодня не первое апреля, а революционный октябрь.

— Руки в гору! — нагнетал я обстановку.

— Взорву! Взорву! — талдычил свое Сашка. — Какое право имели не поддержать всероссийскую стачку⁈

«Вот отмочил, импровизатор хренов! Как бы и впрямь не учудил дурного! С него станется, с Бодрого», — крякнул я от досады, оглядел проникнувшихся виной банковских работников и успокаивающе произнес:

— Товарищ! Тут уже все всё поняли. Минируй входную дверь.

Беленцов опомнился и вернулся к исполнению наспех набросанного мною плана на берегу, когда вернулся с Николой к моторке.

— Действуем стремительно. Четко выполняем мои указания. Ося остается в лодке стеречь саквояж. Изя с револьвером залезает в кусты малины рядом с кассой и охраняет нам пути отхода по тропинке. В случае опасности — если городовой нарисуется — открывает огонь в воздух. Никого не убивать! Далее. Микола контролирует заднюю дверь и ищет дрын покрепче, чтоб ее подпереть, когда мы слиняем. Мы с Бодрым — внутрь. На все про все, не более пяти минут. И прошу тебя, студент, сдержи свои кровожадные инстинкты. Твоя задача — перекрыть миной входную дверь, чтобы все поняли: здесь были революционеры, а не какая-то шушера! Причем, так коробку привязать, чтобы она, не дай Бог, не шмякнулась на пол на глазах потрясенной публики. Забираем деньги и уходим к моторке, — таков был мой план.

Соорудив красные повязки на морды из отживших свое революционных бантов, мы ворвались в банк как заправские гангстеры. Сопротивления не встретили. Как и какой-то помощи от финансистов. Несчастные провинциальные кассиры попадали на пол и закрыли головы руками. С превеликим трудом мне удалось одного расшевелить, чтобы открыл несгораемый шкаф.

Н-да, не густо. В отделении банка не набралось и двенадцати тысяч рублей. А что я хотел? Не ждать же миллионов в задрипанной ссудной кассе?

«Что-то ты зажрался, джентльмен удачи из будущего! Раньше-то не было гроша, а тут алтын в крупных и мелких купюрах».

Свалив кредитные билеты в одолженный у Евстратыча мешок, грозно объявил:

— Внешнюю дверь не открывать, к решеткам на окнах не подходить, по залу не бегать. Как взорвется задняя дверь, тогда можно и на выход.

— А нельзя ли без взрывов, господа революционеры? — раздался с пола дрожащий голос.

— Революция и взрывы — близнецы-братья!

— Ик! — раздался звук обреченного согласия.

Сашка уже возился у задней двери. Как только я выскочил, он вместе с Николой подпер створку обрезком крепкой доски, установленной наискось по принципу полицейского запора.

— Изя! Ноги! — негромко окликнул я младшего члена команды лихих налетов.

Взъерошенный и оцарапанный, он выбрался из малинника, размахивая револьвером.

… Моторка резала гладь Москва-реки, обгоняя неспешно плывущие баржи, которые тянули кони, бредущие по берегу[2]. Излучины, мели, бесконечные петли реки, шлюзование с пребыванием в камере от 45 минут до часа — все эта речная экзотика очень скоро мне всю душу повытягивала.

— Евстратыч, — позвал я капитана в каютку на приватный разговор. — Есть место, где река близко подходит к «железке»?

— А как же! У деревни Колонец. От нее до Быково рукой подать через поля.

— Знаю я ту местность, — влез в разговор Беленцов, сидевший с нами в каютке на койке. — Дачные поселки там. Сосновые боры за железкой. И не одна станция, а еще несколько платформ. Думаешь, поезда уже пошли?

— Думаю, что нас в Москве может ожидать ненужная встреча. Без оркестров и цветов, но с волынами на кармане. Лучше перебдеть. Ты как, кэп, не испугаешься воров?

— А чего мне их бояться? Я свою работу сделал. Даже сверх плана, — хитро прищурился он.

— Вот тебе тысчонка за перевыполнение. Заявится полиция с вопросами, скажешь разбойники под револьверами заставили до Москвы отвезти. Если деньгами светить не будешь, никто тебе ничего не сделает.

Евстратыч благодарно закивал. Засунул деньги за пазуху.

— Потом надежнее перепрячу.

— Дело! Позови Николу.

Мокрый прибежал. Сунулся в каюту.

— Держи, помощник, свою мотю.

— Солдат, век воли не видать, фартовый ты казак. Возьми меня в свою банду, — взмолился Никола, пересчитав полученную от меня «косуху».

— Не получится.

— Нуууу… — заныл.

— Руки с мылом не моешь, портянки не стираешь. Бацилла ты ходячая, а не человек.

— Эээ…

— Ступай, пацанов позови.

Прибежали. Ося, давно вернувший мне саквояж, просунул голову в каюту.

— Звал, дядь Вась?

— Отставить «дядю». Сейчас дуван дуванить стану, награбленное-экспроприированное делить. Мелкие, придумали, что с деньгами делать?

Парни зачесали в затылках и ничего путного не родили. Лишь отказались пока брать свою «мотю».

— Ладно. Держитесь меня. Что-нибудь порешаем. Ты-то, Бодрый, берёшь положенное?

Беленцов молча протянул руку.

На следующий день, ближе к обеду, добрались до деревни Колонец. Евстратыч приткнул лодку к топкому берегу, за которым расстилалась мокрая низменность, переходящая в убранные поля. Чтобы ее можно было пересечь, деревенские набросали нечто вроде гатей.

Моя банда спрыгивала в чавкающий черный ил. С проклятьями в мой адрес вырывала ноги из вязкого плена и выбиралась на более сухой участок.

— А ты куда собрался? — притормозил вознамерившегося спрыгнуть на берег посланца Пузана. — Тебя к лодке приставили? Вот и плыви до Москвы. Бензин охраняй.

— Зачем, Солдат, фордыбачишься? — жалобно промямлил Никола Мокрый из Печатников.

Не удостоив его ответом, я оттолкнул ногой моторку.

— Прощевай, Евстратыч! Семь футов под килем! И не гони особо. Спешить тебе теперь некуда.

Капитан понятливо кивнул и развернул лодку против течения. А мы потопали через широкое поле по кривой тропе, окруженной чертополохом. Путь наш лежал к «железке», которая, судя по доносившимся издали паровозным гудкам, внезапно очнулась от забастовочной спячки.

«Как бы Беленцов тоже не очнулся и не вспомнил про пистолет в кармане», — с тревогой подумал я и сунул руку в свой, нащупывая рукоятку браунинга.

Забыли поставить лайк? Так все плохо? Подайте, люди добрые, на пропитание, бывшему… гммм… историку на день историка)))

[1] Цена на бензин в момент топливного кризиса 1905 г. неизвестна. Но в 1908 г. она варьировалась в диапазоне от 2,5 до 4.75 ₽ за пуд в зависимости от сорта (1-й сорт с удельным весом 0,700, «специальный» с уд. весом 0,720 и 2-й сорт с уд. весом 0,725), среднеоптовая цена — около 2 ₽ Один пуд — это чуть больше 21 литров. Получается, цена за литр бензина 1-го сорта, который взял капитан лодки, составляла 12 копеек. Позднее, когда промыслы заработали в полную мощь, цена опускалась до 58 копеек за пуд.

[2] Вплоть до самого конца XIX в. на Москва-реке было организовано туерное судоходство. По дну была проложена цепь, которую мотали машины, вытягивая баржи. Не выдержало конкуренции с коноводными артелями.

Глава 10

Шайтан на гайтан

Свобода, завоеванная революцией — это когда все лупят друг друга без разбора. Часто — до смерти.

По крайней мере, такое впечатление складывалось у меня, когда я после возвращения в Москву знакомился с газетами, которые словно обрели второе дыхание от дарованной свободы слова. А от свободы собраний народ вошел в такой раж, что не успевали хоронить. То Михалин, дворник из крестьян, проломит стальной трубой голову молодому революционеру Бауману. То толпа озверевших охотнорядцев набросится на нескольких господ в красных галстуках и забьет их до смерти. То рабочие Рогожской заставы накинутся на воровские притоны района и излупят воров на глазах у прибывшей драгунской команды. Причина? Одного из их товарищей избили из-за крупного выигрыша на бильярде. Собралась толпа мстителей, тысяч десять, и разнесла ночную чайную. Случилась перестрелка между ворами и рабочей дружиной.

Про городовых я вообще молчу. Что с ними только не творили! Стреляли, брызгали в лицо кислотой, резали, исподтишка кололи штыками. Редким мужеством нужно было обладать, чтобы стоять на посту, вооруженным стареньким «Смит-Вессоном», и каждую минуту ждать пули, ножа или еще какой смертельной неприятности.

А еще новости с юга о еврейских погромах…

Куда катится мир?

О случившейся в нем великой перемене, мы узнали, когда добрались до железнодорожной платформы на Рязанской железной дороге, прозванной в народе Ильинской по имени местного владельца, инженера-путейца и торговца дачными участками. «Манифест 17 октября», как сверхзвуковая ракета с кассетным боеприпасом, пронесся над городами и весями России и накрыл всех поголовно. Свершилось! Царь уступил стачке. Революция восторжествовала. Парламентской монархии в Империи — быть!

Около станции было людно. «Чистая публика» с окрестных дач толпилась на и вокруг платформы. Ждали свежих газет из столицы. И ликовали. Дамы в шляпках, пузатые господа в котелках, студенты и гимназисты, инженеры в фуражках с молоточками и прожигатели жизни в канотье — все пребывали в крайней степени восторженной экзальтации. Кричали, что-то бессвязно друг другу рассказывали, обнимались, целовались с незнакомыми и соседями по дачам. Публика «нечистая», обслуга, работавшая на окрестных дачах, поддавшись общему настроению, тянулась в церковь в двух шагах от станции, чтобы поставить свечку за здравие будущей Государственной Думы. Никому и в голову не могло прийти, что свечку стоило бы поставить за упокой — за упокой сытой беззаботной жизни. Быть может, именно об этом думал одинокий крестьянин, сидевший на облучке телеги. Или взял да пообещал себе: дайте срок, и до ваших глоток доберёмся! Или, напротив, ни о чем не думал и лишь удивлялся, чего все так переполошились. Его повозка стояла на другой, безлюдной стороне от путей, на недачной. За деревянным забором, ограждавшим узкий перрон и «чугунку». Этот забор и рельсы, уходящие вдаль, словно делили Ильинское пополам на мир пира и мир выживания, и никогда им не сойтись вместе, как полярным полюсам…

(Быково, Ильинская — пара верст. С одной стороны дачи и сосны, с другой — деревня и поля. И всех ждет 17-й год)

С трудом протолкавшись к кассе, мы купили билеты на ближайший пригородный поезд. Ждать его долго не пришлось. Вскоре мы тряслись в вагоне, приближаясь к Москве.

Беленцов сошел с поезда раньше, на одной из дачных платформ. Пожал на прощанье мне руку.

— Вам, Командор, нужно обязательно познакомиться с моими старшими товарищами, особенно с Володей. Очень решительный. Вы похожи.

— Подпольщик?

— Да. Володя — это не имя, а партийная кличка.

Конечно, я был не в том положении, чтобы сейчас читать нотации Бодрому. После наших похождений — и осуждать революционное подполье?

… Столица встретила нас еще большим, чем в Ильинском, всеобщим ликованием, граничившим с помешательством. Толпы праздношатавшегося люда заполняли улицы, переулки и бульвары. Всеобщее братание. Красные флаги. Исчезнувшая как класс полиция (что нам на руку). Казалось, вся Москва позабыла о хлебе насущном, забила на работу и предпочитала митинговать или вливаться в шествия и стихийные демонстрации непонятно во имя чего. Извозчик с трудом провез нас на площадь у Биржи. Там, на углу со Старопанским переулком, возвышалось модерновое здание банка Товарищества Рябушинских, которое, если верить их рекламе, предлагало в аренду «безопасные ящики».

В банк нас пустили со скрипом. Уж больно непредставительный вид мы имели, особенно, пацаны. Но уговорили. И с ящиком нам подфартило.

— Все, буквально все заняты, — объяснял нам бородатый клерк с пышной шевелюрой, расчесанной на прямой пробор. — Вам повезло. Буквально час назад один освободился.

Ага, «повезло». За два «петуха», вложенных в мой паспорт. Впрочем, чему удивляться? В эпоху социальных катаклизмов люди всегда бегут прятать свои денежки — кто в банк, кто в сад с банкой и лопатой.

Освободившись от тяжкого неправедного груза, надежно его пристроив, вздохнул с облегчением. Выдал пацанам по две сотни на разгуляй, строго наказав особо не шиковать, деньгами не светить и, главное, держать язык за зубами.

— Имейте в виду. То, что нас на горячем не прихватили, — это ничего не значит. Слухи пойдут, и полиция мигом нас сцапает. На одно лишь уповаю: сыскарям нынче не до нас.

Это предположение полностью подтвердил Пузан, когда мы навестили его в трущобах. Его берлога была завалена разного рода дорогой «рухлядью», а сам главвор был взвинчен до крайности. Весь на кураже, как я недавно, он заразился всеобщим душевным подъемом. «Свобода» открыла ему невиданные перспективы. Глаза горели, руки подрагивали, энергия била через край. Гигантская, как нам казалось, сумма денег, его доля, которую мы вывалили на стол, впечатлила, но не поразила. Куда более его занимали будущие барыши. Даже обидно стало, если честно.

— Где Мокрый?

— В кругосветку пошел, — усмехнулся я в ответ.

— Ты чо⁈ Пописал моего человека⁈

— Успокойся, Пузан. Все норм с твоей шавкой. Скоро доплывет до златоглавой. Где мой второй паспорт?

Человек-мышь смешался.

— Тут такое дело… Задерживается твоя ксива. Сам понимаешь, дороги долго не работали. Не кипишуй. Усе буде!

— Хорошо. Связь — через Осю и Изю.

— Съезжаешь от нас? А еще поработать? Дел выше крыши. Только успевай поворачиваться.

— Договор был на одну работенку. Я свой уговор выполнил. Ты пока нет.

— Не дави мне на гланды, — ощерился Пузан. — Сказал же: все будет. Что, решил соскочить?

— Мне и соскакивать не нужно. Говорил же тебе: я не вор.

— Грех воровать, да нельзя миновать!

— Можно, Пузан, можно, — не очень уверенно ответил я.

Почему «не очень»? Да потому, что, хоть я нынче при деньгах, но не то чтобы «Ах!». Непонятно, во что обойдется мне загранпаспорт, но пару-тройку тысяч, уверен, придется выложить. На что-то нужно еще прожить до отъезда. И билеты на пароход бесплатно не раздают. А еще поинтересовался в банке насчет курса. Условно доллар котировался к рублю один к двум. И рубль ожидаемо падал. Парижский перевод в 100 рублей на Россию стоил теперь 262 франка против 266, а берлинский — 213 марок вместо 216. Точной цифры по американской валюте клерк мне не сообщил из-за разницы во времени, но тенденция понятна. Заявиться в Нью-Йорк с пятеркой «косых» баксов на кармане — тухловатая стартовая площадка.

Но и торопиться не стоит. Нужно передохнуть, найти себе приличную квартирку, прибарахлиться для солидности и осмотреться. Идея с налетом на московский банк и правда сырая и требует тщательной проработки. И надежной команды. Пузан вышел у меня из доверия из-за своего подсыла.

Распрощавшись с главвором, отправился на Пречистенку. И долг, в конце концов, нужно Плехову отдать, и хотелось в тех краях подыскать себе берлогу. Уж больно мне глянулся райончик. Тишина, спокойствие, домики, как на подбор, уютные и приятные этакой патриархальной московской простотой. И с водопроводом и канализацией, а не с выгребными ямами во дворах. Прихватил с собой Изю, чтобы не терять связь. Осю отпустил к тётке, строго еще раз наказав не разбрасываться деньгами и помалкивать.

Воспользоваться помощью четы Плеховых в подборе жилья оказалась идеей на сто миллионов. Главной скрипкой, моим ангелом-хранителем, выступила Антонина Никитична. Выросшая в арбатских переулочках, она знала здесь всех и вся. И тут же предложила наиболее подходящий вариант неподалеку от собственного дома. В Мансуровском переулке.

— Васенька! Ты не представляешь, как тебе повезло. Гмм… Ну, если только ты не суеверен… Как бы тебе объяснить потактичнее. Есть у меня старая знакомая, моя бывшая учительница Марья Ильинична. Всю жизнь проработала в женском училище на Зубовской. И — ты не поверишь — без ума от молодых мужчин. «Надоели мне за годы работы сопливые гимназистки хуже горькой редьки», — так она любит говаривать.

— Так в чем заковыка, не пойму? — напрягся я, живенько так представив, как морщинистая старуха домогается молодого комиссарского, то есть моего, тела.

— Домик у нее замечательный. И разделен на две половины. В большей она живет со своей собачкой. А меньшую — на два уличных окна — сдает внаем приличным холостякам.

— Да что ты ему голову морочишь и ходишь кругами! — вмешался Антонин Сергеевич, уже получивший от меня должок (брать не хотел, пришлось уговаривать). — Прямо скажи, как есть: ее бывший квартирант — самоубийца!

— Ой! — покраснела м-м Плехова. — Ну нельзя же так — прямо в лоб!

— Так в чем проблема-то? — искренне удивился я. — Полы от крови не отмыли?

— Как? — хором воскликнули Плеховы. — Тебя совершенно не волнует жить в доме повесившегося?

— Не-а! — по-простецки ответил.

Эка невидаль! Знали бы дорогие мои супруги, чего я на войне навидался и сколько раз доводилось спать в окружении мертвецов. А «порченая» квартира? Да плюнуть и растереть!

— Тогда немедленно идем к ней, к моей любимой учительнице! — Антонина Никитична, как всегда, была скорой на подъем. — Лишь бы ее Мусечка тебя приняла, — я вздёрнул брови, и она пояснила. — Мусечка — это померанский шпиц, девочка. Очень любит мужчин. Всегда к ним ластится. Но иногда находятся такие, которые вызывают у нее приступ злобы. С подобными типами Марья Ильинична не желает иметь дела. Считает, что ее собачка чувствует плохих людей.

По красной линии Мансуровского переулка, в самом его начале, вытянулись в ниточку крепкие заборы и несколько каменных особнячков и добротных деревянных одноэтажных жилых домом с пятью окнами, выходящими в переулок. За этими заборами прятались от взглядов зевак небольшие дворы, стиснутые дровяными сараями. Нужный мне дом выделялся фигурным ограждением невысокой шатровой крыши. Следующий по переулку дом был попроще. Над ним возвышался брандмауэр доходного дома.

Бывшая классная дама Усачевско-Чернявского женского училища от человеколюбивого общества выглядела потрясающе для своего возраста. Круглощекая бойкая улыбчивая женщина, следившая за своим внешним видом, несмотря на свои 77 лет. Такая классическая сверхзаботливая бабушка, если бы у нее были внуки. Договорился с ней моментально, пройдя на ура боди-контроль у Мусечки. Получил за пятнадцать рублей в месяц три приличные комнаты — спальню, столовую и кабинет. В последнем я тут же решил сделать себе мини-качалку, вспомнив о своей давней страсти к гирям.

Не успел я распрощаться с м-м Плеховой и Изей, который теперь знал, где меня искать, Мария Ильинична принялась меня наставлять:

— Вам нужно, Василий, сменить стиль. Вот вы сказали про гири! Ах, физкультура — это так прекрасно! И соответственно вам нужно что-то спортивное. Что-то более подходящее к вашей кепке и вашим прекрасным ботинкам. Гамаши, например со свободными брюками. И обязательно норфолкский твидовый пиджак с заплатами на локтях.

— А на зиму? — вполне честно, без капли подхалимажа, уточнил я.

— Зимой? — задумалась почтенная дама. — Пальто-поло из верблюжьей шерсти. А под него, быть может, неформальная визитка со скругленными полами спереди?

— Вы так разбираетесь в мужской моде! — польстил я Марье Ильиничне.

— О, да! Мужская мода — моя страсть!

— Забавный выбор для хобби.

— Ах, Василий, когда нет детей и внуков, что еще остается пожилой женщине⁈

Следующее предложение моей хозяйки добило меня окончательно.

— Я бы хотела объяснить вам, Василий, свое отношение к визиту к вам молодых особ.

— А что тут объяснять? И так ясно: баб — ой, простите — женщин в дом не водить.

— Ха-ха-ха! Вовсе и нет! Я же не идиотка, чтобы не соображать, в чем нуждаются мужчины в полном расцвете сил. Если вам приспичит, — хитро прищурилась бывшая училка, — смело приводите. Лишь вульгарных девок с бульваров не нужно. И любовных страстей! Последний мой квартирант на этом и сгорел. Несчастный юноша! Какая трагедия!

Ай да Марья Ильинична! Старушка будь здоров! Чего-чего, а такого я не ожидал. Споемся!

… И мы спелись.

Жизнь в Мансуровском потекла спокойно и со вкусом, в отличие от творившегося в городе и стране. Я наслаждался своим положением в меру своих скромных возможностей. Рвал цветы удовольствий с энтузиазмом неофита. Рестораны, кафешантаны, магазины. Приоделся, отчасти следуя советам моей хозяйки, отчасти руководствуясь своими желаниями. Объелся вкусностями, коих в столице было в избытке. Перепробовал кучу алкоголя, но в меру, без былого загула. Всегда удивлялся поведению попаданцев в прочитанных мною романах. Какой нормальный человек, попав, условно говоря, с корабля на бал, тут же бросится спасать мир? Я куда охотнее отведаю кулебяки с налимьей печенкой, чем побегу защищать грудью русскую монархию или, наоборот, ее свергать.

Для полного комплекта не хватало той самой «приличной особы». Где такие водятся? Кого бы закадрить? Я перепробовал массу вариантов — от поездок на конках до прогулок в окрестностях женских институтов. Все без толку. Пробовал читать разного рода двусмысленные объявления в газетах. Опять — мимо. «19-летняя образованная барышня ищет мужа-миллионера» — это ещё цветочки. А вот такие ягодки, вроде «Дочь ада. Женщина с чертовским характером и стальными глазами ищет здорового черта», — ну ее нафиг.

Я отбросил в сторону газету и схватился за голову. Местный вариант соцсетей меня не устраивал категорически. Что делать? Без бабы меня ждет, как уверяла моя хозяйка, страшная английская болезнь под названием сплин. Тоска, если по-русски.

— Василий! — постучала в мою половину Марья Ильинична. — К вам ваш юный друг Изяслав. Чем-то очень встревожен.

Изяславом почтенная дама учтиво называла Изю, который и сам не знал своего полного имени. То ли Исаак, то ли Израиль. Интеллигенция скрывала презрительное отношение к «жидам», вот Марья Ильинична и упражнялась.

Изя действительно был встревожен. Да что там говорить — был в полном раздрае. Всклоченный, задыхающийся, красный как рак из кастрюли с кипятком.

— Полиция? — с тревогой спросил я.

— Осю шулера раздевают!

Тьфу-ты! Ни секунды не сомневался, что все закончится чем-то похожим.

Бросился собираться. Ножны с Боуи на пояс, браунинг, доставшийся от Бодрого на халяву, в карман. Накинул бекешу. На голову «кубанку» без отделки верха галуном.

— Погнали!

К моему удивлению, пролетка по набережной доставила нас почти на Красную площадь.

— Нам сюда.

Изя показал на группу ветхих домов вперемежку с богато декорированными между храмом Василия Блаженного и Москворецкой набережной, включая огрызок Китайской стены и церковь Николы Чудотворца. То место, которое в моем будущем все знали как Васильевский спуск. Этакий аппендикс от Зарядья с его непростыми обитателями. На Москворецкую набережную смотрели дома поприличнее, а за ними, в Живорыбном ряду, картина совершенно преображалась. В этот переулок у самых стен Кремля, залитый водой и захламленный, мы и свернули. Зашли в какой-то загаженный подъезд, выдерживавший, по-видимому, не одно ежегодное нашествие торговцев с Грибного рынка во время Великого поста[1]. Поднялись на третий этаж.

В «малине», ожидаемо грязной, беспорядочной комнате, с нашим появлением стало тесновато. За столом четверо — трое жуликоватых картежников и потерянный Ося с остекленевшим взглядом.

— Талан на майдан, Солдат!

Я удивленно посмотрел на игроков. Изя пришел на помощь.

— Шайтан на гайтан! — с вызовом откликнулся он и шепотом пояснил мне. — Так положено отвечать игрокам.[2]

— Ну-ка, Мотя, уступи место гостю. Солдат желает присоединиться к нашей игре, — нахально отреагировал, видимо, самый главный в компании, сидевший спиной к стене.

Игрок было дернулся, но я надавил ему на плечо, заставив остаться на месте.

— Во что шпилим? В очко?

— Садись играть или проваливай, — дернулся под моей рукой Мотя.

Я покачал головой. Присмотрелся повнимательнее к рассадке игроков. Почему-то окно, за которым виднелись орлы на кремлевских башнях, не было прикрыто шторой, и сумрачный ноябрьский свет вливался в комнату.

Перегнулся через пыжившегося встать Мотю и свободной рукой сцапал колоду со стола. Отпустил его плечо. Встал так, чтобы свет из окна падал на колоду. Начал по одной метать карты на стол, одновременно поглаживая кончиком пальца кромку.

— Так, так, так! И что тут у нас? Игра на глаз? Ты, Ося, лопух. Тебя тут кроют как овцу, а ты ни сном, ни духом.

— Что ты тут заливаешь⁈ — вскипел Мотя и вскочил из-за стола. Остальные игроки его поддержали, глухо заворчав. — Смотри внимательно: на «рубашке» нет рисовки! Мы проверяли. И Ося смотрел.

— Я не заливаю, а смотрю не как лох, а внимательно. И что ж я вижу? Сей хитрый прием называется ломка. Сперва загибают угол на нужной карте. Потом ее кладут под пресс. Появляется чуть заметная тень на углах, видная лишь при косом освещении. О! Так тут еще и на слух кто-то работает, — я бросил еще одну карту прямо к рукам Оси. — Присмотрись. Кромка слегка поцарапана чем-то острым. При перемешивании колоды опытный игрок услышит характерный звук. Вот тогда он и заложит нужную карту наверх колоды или вниз — смотря, что ему нужно.

— Откуда ты такой взялся, умник? — криво усмехнулся тот, кто приглашал меня в игру.

— Как откуда? Из казармы. Поверьте, любители канделябров, когда годы проведёшь в солдатской компании, еще и не такому научишься. И с «насыпной галантиной» знаком, и как «коробочку» исполнить.[3]

Мой намек на канделябры, шулера поняли правильно. Вслед за Мотей на ноги вскочил второй.

— Хотите порезвиться, мальчики?

Моте — локоть на излом и ботинком по голени от всей души. Шулер рухнул, свернулся калачиком и завыл на высокой ноте. Хороша моя выносливая обувка: перелом или, как минимум, трещина.

Удар ногой в ребро столешницы — и стол стремительно отъехал к стене, намертво заблокировав второго картежника. Он заерзал, силясь выбраться. Хоть и продолжал сидеть, выглядел точь-в-точь как краб, перевернутый на спину и бессмысленно машущий клешнями. Я не обратил внимания на его потуги. Куда больше меня привлек третий шулер, вытащивший выкудуху.

— Размер имеет значение, недотепа! — мой Боуи, мгновенно явившийся на всеобщее обозрение, сразу убедил игрока, что ему выпало два туза на мизере. — Ося, забери у дяденьки острый предмет, пока я ему руку не отрубил. Или «работничков» на обеих руках.

Угроза подействовала. «Работничками» шулера называли пальцы. Лишиться их — потерять прибыльную работенку и скатиться на самое дно. Нож полетел на пол. Ося откинул его ногой в сторону. Потом не поленился поднять. Похоже, пришел в себя и снова подчинялся приказам.

— Тебе это даром не пройдет, Солдат, — прекратил барахтаться «краб» и перешел к угрозам.

Я спрятал нож в ножны.

— Помолчи пока. Твоя очередь дойдет, — и мощной оплеухой отбросил к стене того, кто пытался мне грозить выкидухой. Подбил колено, опрокидывая на спину. Придавил ему горло ногой. — Кто вам сказал, что у ребят деньги в карманах завелись? Кто слушок пустил?

Шулер хрипел. Пытался сбросить мою ногу в крепком ботинке. Рядом повизгивал Мотя, баюкая отбитую голень.

— Признавайся, сука!

— Под шары попасть нам не привыкать.[4] Мы не в обиде. Отпусти, Солдат! — крикнул сидевший за столом.

Ося и Изя решили его проучить и с небольшого разбега навалились на стол. Повреждения ребер гарантированы!

— Ааааа! Пустите, гады, раздавите!

— Ну же! Я жду ответа!

— Это Пузан! Пузан заказал вас пощипать!

— Я так и думал! Штраф с вас, мальчики! А вам, ребятки, пришла пора перебираться под мое крылышко. Нечего вам тут, в Зарядье, больше делать.

Мое предложение ребятам — из разряда тех, от каких не отказываются. Они тут же согласились. Не знаю, зачем я с ними нянчился. Наверное, просто потому что в душе была пустота. Не было никого рядом. А человеку трудно быть одному. Плеховы, Марья Ильинична — не в счет. У них своя жизнь, свои планы, свои мечты. У меня — свои. И хотелось, чтобы кто-то их со мной разделил.

— Хотите со мной в Америку? — спросил я, когда мы выбрались из «малины» к кремлевским стенам.

Парни остолбенели.

— В Америку⁈

— Да, за океан. Строить новую жизнь. Судьбу поменять.

Изя и Ося переглянулись. Не успели ответить, как со Спасской башни раздался бой курантов. Над головой закружили белые «мухи». Зима пришла.

Ося хмыкнул:

— У блатных менять судьбу — значит, из тюрьмы сбежать.

— Вот и мы сбежим. Из дурдома по имени Русь.

— А что для этого нужно? — осторожно поинтересовался Изя.

— Как что? Английский учить!

Откуда же я мог тогда знать, что эта идея, по сути, лежавшая на поверхности и отчего-то ранее не пришедшая мне в голову, заставит мою жизнь выписать новый зигзаг.

[1] Грибной рынок на Москворецкой набережной, работавший в первую неделю Великого поста, был одной из самых посещаемых ярмарок в старой Москве. Общественных туалетов не было. Уверен, доставалось окрестным домам.

[2] «Талан на майдан» означает «счастье на игру» и приглашение в нее вступить (дословно «деньги на сукно, на котором идет игра»). «Шайтан на гайтан» — «черт тебе на шею».

[3] «Насыпная галантина» — шулерский прием, позволяющий менять количество очков на карте, стирая влажным пальцем приклеенный белый порошок; «коробочка» — прием, вынуждающий снимающего колоду снять ее так, как нужно сдающему. Для этого он слегка сгибает тасуемую «незаряженную», «пустую» часть колоды. Когда снимающий касается ее пальцем, она сама лезет в руки, стоит сдающему ее отпустить. В итоге, «заряженная» часть колоды оказывается сверху «пустой». Упоминание канделябров — намек на то, чем обычно бьют шулеров.

[4] Попасть под шары — быть избитым.

Глава 11

Любовные стоны под грохот канонады

Во всем виноват дворник.

Нет, не так! Во всем виновата революция, которая сломала дворника. А вместе с ним еще кучу полезного народа. Горничные, няньки, кормилицы, поварихи, лакеи, камердинеры, коридорные и даже официанты — вся эта очень нужная господам братия из числа обслуги возьми да соберись в театре «Олимпия» в самом начале ноября. Все были представлены. Все, за исключением дворников. Спели революционную похоронную «Вы жертвою пали». Приняли резолюцию: присоединяемся к общей борьбе за волю, землю и труд; требуем установления 8-часового рабочего дня, получения отдельной комнаты для прислуги, дня отдыха в неделю и месячного отпуска с сохранением жалования ежегодно, вежливого обращения.

Причем тут дворник?

Все просто. Татарин Радик (или Радиф?), служивший незнамо сколько лет у Марьи Ильиничны, наслушался рассказов от женского элемента из числа домашней прислуги о требованиях простого народа. Взял да объявил забастовку. В тот самый момент, когда в нем была особая нужда, ибо повалил первый снег. Столкнувшись с угрозой локаута от хозяйки — «с вещами на выход, если не будешь работать», — он психанул и скрылся в туман. То есть, позорно сбежал из дома, оставив почтенную старушку самой разбираться с чисткой крыши, двора и тротуаров в зимний сезон.

Марья Ильинична была в шоке. Не знала, что делать. А тут мы заявились втроем, щелчком пальца решив все ее проблемы.

— Добрая моя хозяюшка! — заливался я соловьем. — Наплевать и забыть про Радика. Вот вам двое из ларца, одинаковы с лица. И снег почистят, и дрова наколют, и печи разожгут. Разве что с ночными сторожами контакта у них не выйдет. И с околоточным.

— Божечки! Господь мне тебя, Васенька, послал. И твоих ребяток! — всплеснула ручками бывшая классная дама и расцеловала всех нас троих. — Вот выручите меня, так выручите!

— Они могут в моих комнатах пожить.

— Еще не хватало! Пошли!

Мусечка заливалась радостным лаем и толкала всех поочередно передними лапками. Знакомилась. И нисколько не возражала против нового соседства. Марья Ильинична умилилась. Вытерла кружевным платочком глаза. Накинула на плечи теплую пуховую шаль. Подхватила шпица на руки и повела нас во двор. Туда, где из добротного белокаменного полуподвала выходила наружу лестница и тускло поблескивали стеклами глубоко сидящие в кладке небольшие оконца.

Спустились по ступенькам.

Открыв дверь, мы увидели, что лестница имеет продолжение и ведет в приличных размеров комнату с выгородкой, за которой скрывался умывальник. Чугунная печь, труба которой была заведена в общий дымоход, обещала тепло в холодные зимние вечера. Просторный диван, неисповедимыми путями затащенный в узкий дверной проем подвальчика, столик, еле освещенный светом из подслеповатых оконец под закопчёным потолком, старый шкаф для одежды с резными створками и дверь в противоположном конце комнаты.

— Там еще одна, — с гордостью сообщала наша хозяйка. — Спаленка. Маленькая, но уютная.

— Чур, моя! — завопил Ося и кубарем скатился с лестницы.

— Стой! Разыграем! — закричал Изя и запрыгал по ступенькам вдогонку.

— Как прекрасно, когда в доме много молодежи! — растроганно шепнула мне Марья Ильинична.

Сказать, что ребята были довольны, — ничего не сказать. Они вознеслись! Никогда в жизни не имели они отдельной комнаты для каждого. И своего дома-крепости. Всегда на людях. Постоянно с оглядкой на соседей, когда не знаешь чего ждать — затрещины, злой шутки или пера в бок. А тут тебе чистое постельное белье, и в моей квартире можно в теплый тубзик сходить. Еще и кормят на убой. И хозяйка не скупится на ласковое слово. То чай зазовет попить, заставив стол вазочками с вареньем. То расцелует и что-нибудь подарит. Она начала учить их грамоте и математике. И английскому. С моим участием в уроках.

С иностранным языком у меня беда. Что я помню? «Москоу из зе кэпитал оф рашен федерейшн»?

— Вася! Какая федерация? Какая столица? Ты вообще понял, что сказал? — укорила меня Марья Ильинична, взявшаяся научить нас языку Шекспира.

Упс! Вот прокол так прокол. Эко меня занесло на автомате.

— С тобой сложнее, чем с ребятами. Переучивать всегда сложнее. Какой-то неуч тебе произношение ставил? И словарный запас совсем убогий.

Какой, какой? Средняя школа города Урюпинска — вот мой источник знаний. Когда в классе под сорок человек, а у самого желания зубрить нету от слова совсем, только такой результат и получишь.

— Тебе нужен частный учитель. Желательно носитель языка. Посмотри в газетах объявления.

Так в моей жизни появилась она, Анна. Маленькая англичанка, любившая морщить лобик. Молодая особа, работавшая раньше бонной в богатом доме и лишившаяся места из-за отъезда испугавшихся революции хозяев. Она давала частные уроки. Сама приходила. В меблированных комнатах, где она снимала жилье, заниматься с приходящими учениками ей не разрешали. Вот она и колесила по всему городу, проклиная русский бардак на транспорте и промозглые московские ветра.

Занимались мы с ней каждый день по несколько часов с перерывом на обед, а потом на чай. В пять вынь да положь ей самовар на стол и несколько бисквитов из булочной на Арбате. Традиция, понимать надо!

Как-то раз, через неделю после знакомства, уже под вечер, когда серые ноябрьские сумерки вынудили фонарщиков пораньше зажечь фонари на бульварах и Пречистенке, я пошел провожать Анну до трамвайной остановки на Садовом кольце. В городе было неспокойно. Забастовки не прекращались. Под сурдинку лезла из всех щелей разная городская дрянь. Могли и снасильничать одинокую девушку.

— Ви делать success, Базиль, — хвалила меня Анна, с удовольствием опираясь на мой локоть, а иногда и повисая, когда поскальзывалась на обледеневшем тротуаре.

Было видно, что ей нравилось идти вместе со мной. Наверное, в моем обществе она чувствовала себя маленьким щенком, надежно спрятавшимся за спину здоровенного волкодава. Мои простецкие нравы ее не смущали. Куда больше ее вдохновляли мои занятия с гирей, которые я как-то раз продемонстрировал по ее просьбе. Нет-нет да ловил я ее оценивающий взгляд во время занятий английским. Совсем не учительский это был взгляд. Что-то иное в нем проскальзывало. Что-то порочное. Но границ благопристойности мы не нарушали.

Не успел я придумать достойный ответ на английском, как постоянно требовала Анна, рядом с нами остановилась пролетка. Сидевший в ней важный господин с лихо подкрученными усами и с гладким волевым подбородком, в шубе с широким воротником и полубоярке, властно меня окликнул:

— Господин Девяткин! На два слова!

Его штатский вид меня не обманул. Вся его манера держаться и говорить выдавала в нем служивого человека, причем, в немалых чинах, привыкшего приказывать и указывать.

Я подошел, оставив Анну одну.

— Начальник московской сыскной полиции Войлошников, Александр Иванович! Я давно за вами приглядываю. И не сомневаюсь в вашем роде занятий. Если вы и впредь будете промышлять налетами в чужих городах, у меня вопросов к вам не возникнет, пока на вас не придет розыскной лист. Но в Москве извольте быть добропорядочным гражданином. Вы меня услышали?

Сердце застучало кузнечным молотом, отдаваясь в висках. Кулаки начали непроизвольно подрагивать. Переборов себя, я молча кивнул.

— Трогай! — ткнул навершием трости Войлошников своего кучера.

Пролетка умчалась.

Анна с тревогой смотрела на меня. От вопросов воздержалась. Молча мы дошли до остановки. Я подсадил девушку в трамвай и отправился обратно в Мансуровский.

Мысли были невеселыми. Откуда известна Войлошникову моя фамилия, сообразить не трудно. От околоточного, которому еще в октябре дворник Радик относил мой поддельный вид на жительство вместе с двумя красными десятками-карасями. Но почему я попал под прицел сыскной полиции? Уверен, ноги растут из Зарядья. От стукачей. Или от самого Пузана. Вот же гад! Варнацкое слово, варнацкая честь… Фуфлогон!

«Загранпаспорт превращается в большущую проблему, — печально подумал я. — С настоящей ксивой, пусть и на чужое имя, шансы его получить были почти стопроцентные. С „липовыми очками“ на мое имя — смехотворные. Идти к Пузану или нет? И хочется, и колется… И про налет на банк взаимного кредита или еще какой придется забыть. На время, если не навсегда. Можно, конечно, исполнить чес по провинциальным городам. Но сколько же маленьких касс нужно подломить, чтобы собрать приличный куш? Риск возрастёт многократно. Охохонюшки хо-хо».

— You think you got problems, Basil? — взволнованно выдала Анна на следующий день. — Я не спать всю ночь. Думать. Волноваться.

— Проблемз, проблемз, Анюта. Спасибо, что спросила.

Мои руки лежали на столе. Пальцы теребили край англо-русского разговорника, по которому мы занимались. Ее ладонь успокаивающе накрыла мою.

Успокаивающе? Между нами проскочила искра. Я не понял, как все случилось. Все дальнейшее запомнилось урывками.

Невинное поглаживание рук.

Вскочили.

Бросились друг к другу.

Жар ее губ. Хрупкость ее почти невесомого тела.

Дальше провал…

— You’re a passion machine, an animal machine, Basil! — вернул меня на землю восторженный голос Анны.

— Ты про секс, что ли? — лениво спросил я, с удовольствием и без былой спешки разглядывая ладную фигурку Анны, ее крепкие грудки нерожавшей женщины с задорно торчащими кверху сосками.

Мне нравилась их форма. «Груша». Дамы с такими титьками обычно страстны, хоть и склонны к истерикам, как свидетельствовал мой опыт. Кто сказал, что англичанки — ледышки? Анюта оказалась весьма страстной и крикливой во время секса особой. Хорошо хоть не царапучей.

— Sex? — переспросила Анна. — Секс есть пол. Женский. Мужской.

— Да? — удивился я. — Ладно, проехали. Что такое «машин», я догадался. Что за пэшн?

— Страсть! — с придыханием ответила Анна почти без акцента. — Animal есть животное. Зверь.

О, да! Я есть зверская машина любви! Знала бы ты, крошка, как давно у меня не было женщины. Почитай, больше полувека!

— Животное, говоришь? Сейчас я тебя съем! — зарычал я, впиваясь губами в ее шею.

… Правильно говорят знающие люди: постель — это лучшая классная комната для изучения иностранного языка. Конечно, когда в ней пребывает его носительница или носитель. Мой прогресс в английском возрос многократно, как только мы стали с Анной любовниками. Она даже оставалась у меня на ночь. Не каждый день, конечно. Шифровалась на старой квартире. Но три дня в неделю в ноябрьско-декабрьские ледяные ночи в моей койке было очень горячо. Жарко так, что и пуховых одеял не нужно! Спасибо мужским предохранителям из аптеки Чекушкина!

— Анька! Наплюй на всех и перебирайся ко мне, — уговаривал я. — В городе с каждым днем все опаснее. Я волнуюсь за тебя. И Марья Ильинична, мировая бабушка, не будет возражать.

— Basil, say this in English.

— По-английски? Эээ… Come live with me.

— Good. Or «move in with me». Так тоже можно.

— И какой твой положительный ответ?

— Я подумать.

Я закряхтел и сделал вид, что обиделся. Анна задремала. Мне не спалось. Вылез из кровати и подошел к окну.

На улице мела поземка. В предрассветном еле брезжущем свете зарождающегося дня белели большие кучи снега, которые мы вчера вместе с ребятами сбросили с крыши. Кованные оградки, установленные на самом краю ската, — это, конечно, красиво. Но эти снегозадержатели доставляли хлопот и время от времени вынуждали помахать широкими деревянными лопатами.

Я оглянулся на Анну. Ее белое плечо, выглядывающее из-под одеяла, как круглый снежок, случайно залетевший в комнату. Вздохнул. Хотелось вернуться и нежно ткнуться губами в эту женскую теплую белизну.

«Неужто я влюбился?»

Страшный грохот вдали резко смыл все слюнявые мысли. Далекий взрыв был так силен, что задрожали стекла в заклеенной на зиму раме.

— Basil, what happened? — подскочила в кровати Анна.

Что случилось? Восстание в Москве случилось, вот что.

Об этом мы узнали ближе к полудню. Эсеры взорвали здание охранного отделения. Были жертвы. В городе начали строить баррикады. Улицы почернели от рабочих курток. Среди них мелькали господа в бобрах и синие студенческие шинели. Полиция и солдаты расстреляли из орудий училище Фидлера, где засела рабочая дружина. Народу положили жуть.

— Ты, Анька, так ночью кричала, что сподвигла москвичей на бунт, — насмехался я над своей «заложницей», которую насильно удержал в своей квартире.

Но очень быстро мне стало не до шуток. Через несколько дней город накрыли звон колоколов, револьверная трескотня, ружейная стрельба пачками вперемежку с пушечным громом. От этой симфонии попрятались профессиональные громилы и хулиганы, а «серая масса», как обзывали социалисты сочувствующих, неожиданно разозлилась и радикализировалась. Баррикады возникли повсеместно. Даже на Пречистенке. Сходил на нее посмотреть. Ажурная конструкция, на которую дунь — рассыплется. Ее охрана — от всех сословий каждой твари по паре с револьверами и редкими охотничьими ружьями.

Москва полнилась слухами. Шептались, что полицейские забились в участки и там пьянствуют, ожидая страшного конца, ибо неточеными тупыми «селедками» от дружинников не отбиться, а другого оружия у них нет. Что московские власти держатся за центр и Николаевский вокзал. Что ожидается прибытие войск, а московский гарнизон отсиживается в казармах. Что баррикадами покрылась вся Москва.

Ночная чернота окутала город, лишенный уличного освещения. Фонари большей частью побили, а те, что уцелели, фонарщики не зажигали — дружинники запретили. Зажгли свечи. Я собрал совещание жильцов, включая нашу хозяйку. И Анютку притащил, встретив от собравшихся женщин не осуждающие, а понимающие взгляды.

— Очень всех попрошу: на время боевых действий переместиться в задние комнаты. Избегать выходов из дома. Вам, ребята, поручаю заколотить досками внешние окна. Если, конечно, Марья Ильинична согласна. Сделать ревизию продуктов. Пока работают лавки, закупить все по максимуму впрок. Сколько продлится эта свистопляска, я не знаю, но лучше готовиться к худшему.

Женщины вздрагивали от каждого орудийного залпа и ошарашено помалкивали. Анна нервно щелкала пальцами и куталась в теплую кофту. Лишь Марья Ильинична раздухарилась:

— Нужно быть вместе с восставшим народом. Стыдно вам, крепким мужчинам, сидеть за бабьими юбками. Ступайте помогать строить баррикады. Или беритесь за оружие.

Ося и Изя явно загорелись и уставились на меня в ожидании решения.

— Марья Ильинична, голубушка! — опешил я от ее предложения. — Вам-то это зачем?

— Не знаю, Васенька. Но чувствую, что так будет правильно.

— Правильно — что⁈ Умереть без всякого смысла⁈ Что вам лично принесла хваленая свобода? Сбежавшего дворника? К чему все это восстание? Кто что хочет кому доказать? Прибудут войска и всех разгонят с кровавыми жертвами.

— Войска не будут стрелять в народ! — не очень уверенно оппонировала старушка.

— А залпы? Слышите залпы? Кто, по-вашему, лупит из пушек?

Бывшая классная дама сердито поджала губы. Впервые на моей памяти между нами пробежала черная кошка.

— Делайте, как считаете нужным.

Набрав досок, я с парнями вышел на улицу. Принялись заколачивать окна.

— Заняли чужое место и рады? — раздался пьяный голос.

Оглянулся.

Радик собственной персоной. Стоял, покачиваясь и зло щуря узкие красные глаза, задрав дворницкую фуражку на затылок.

— И на вас управа найдется. И ножички найдутся, — вызывающе глядя на меня, выдал татарин, по-видимому, намекая на мой Боуи, который он видел у меня в руках неоднократно.

Я соскочил с приставной лестницы и выдал ему леща. Бывший дворник на ногах не удержался. Плюхнулся в сугроб. Мои пацаны подскочили и пару раз пнули в бока.

— Вали, пока цел!

— У, шпана! — огрызался Радик и, неловко перебирая ногами, ретировался из переулка.

«Эта сволочь вернется», — почему-то я был в этом уверен.

Предчувствия меня не обманули.

… Через несколько дней в Москву прибыл Семеновский полк, драгуны, уланы, артиллерия. К войскам присоединились протрезвевшие вооружившиеся полицейские. Пошла жара! «Бум-бум-бум», — не стихал ни днем, ни ночью орудийный грохот. «Та-та-та-та», — заливались пулемёты. «Цок-цок-цок», — стучали копыта атакующей кавалерии по обледеневшей мостовой. Одними из первых сводные царские отряды разогнали защитников баррикады рядом с нашим домом. И отправились учинять порядок на Арбат.

Появились добровольные помощники войскам. Их тут же прозвали черносотенными дружинами. Оружия им не дали. Послали разбирать баррикады в помощь пожарным и дворникам.

Все это я узнал позже. А пока, пользуясь наступившей рядом с домом тишиной, решил позаниматься с гирями. Слишком засиделся в комнатах. Утомился, ожидая непонятно чего. Тело просило нагрузки, чтобы кровь веселее побежала по жилам.

— Восемь, девять… — считал я вслух, выполняя свинги. Пошел уже второй подход.

Затрещали доски, перекрывавшие свету доступ в комнату. Какая-то мразь отрывала их с непонятной целью. Пограбить решили? Ну-ну. Я поставил гири на пол под подоконником и пошел вооружаться. Когда вернулся, досок на окне уже не увидел, зато расслышал на улице дикие крики. Подскочил к окну.

Большая толпа, человек двадцать, метелила моих ребят с сопением и криками «Бей жиденка!». Изя уже валялся на земле с окровавленной головой. А Ося стоял над ним на одном колене, прикрываясь руками и не давая добить друга. На него сыпались не очень уверенные удары железных палок, обрезков труб и кастетов. Больше бестолковых, чем смертельных. Слишком густой была толпа. Слишком мешало друг другу это странное сборище разномастных типов. Кто в полушубке, кто в женской вязанной кофте, кто в армяке кучера с оторванной сзади полой.

Озарение пришло сразу, как только я увидел Радика среди нападавших. Жалкий татарин притащил дружков-приятелей поквитаться. Мои ребятки выскочили в переулок, услышав треск досок, и сразу попали под раздачу. Изя, ожидаемо, стал главным объектом нападения.

Я с силой рванул внутренние, все в морозных узорах, створки, разрывая в клочья оклейку. Распахнул внешние. Схватил первую гирю.

— На!

Черная гиря полетела в толпу, как ядро. Криков прибавилось. За ней пошла вторая, круша очумевшие головы. Следом прыгнул сам. Тесак в правой, браунинг в левой. Ворвался в толпу, раздавая удары и стреляя. У кого лом или дрын — тому пуля промежь глаз. У кого кастет — в того ткнуть ножом Боуи. От рубки воздержался на первых порах. Когда вертишься в толпе, укол широким лезвием сподручнее. Особенно, когда знаешь, куда половчее бить.

Выстрелы, отчаянные, а не радостные матюги, крики раненных, непонятный тип, не знающий ни страха, ни пощады — все это опрокинуло налетчиков, раньше пороха не нюхавших. И разбросанных по кровавому снегу мозгов — тоже не видавших. Секундная заминка — и уцелевшие, похватав пострадавших товарищей, бросились наутек из переулка. Надо признаться, очень вовремя. Самозарядный браунинг — шикарная вещь на короткой дистанции. Но патроны у меня уже кончились, да и останавливающее действие пули калибра 7,65 мм оставляло желать лучшего.

— Жив? — хрипло спросил Осю. — Что с Изей?

Изосим смотрел перед собой остекленевшими глазами. Взгляд его упирался в размозженную голову Радика. Изо рта татарина пар не вырывался. Мертвец.

— Ося, очнись! Не время зависать! Жмуров, что ли, не видал?

Осю вырвало на снег. Он силился подняться, но рука то и дело оскальзывалась.

— Это, это… — зачастил он, оставив попытки подняться и указывая на бывшего дворника.

Я схватил его за шиворот и поставил на ноги.

— Ося! Некогда тупить. Нужно все здесь прибрать. И Изю спасать.

Напоминание о друге переключило в Осе режим с паузы на медленную перемотку. Он склонился над нашим товарищем.

— Дышит!

— Хватаем его и потащили в дом.

Хватаем — сильно сказано. Ося плелся за мной, придерживая Изины ноги и шатаясь.

Ввалились в дом, в половину Марьи Ильиничны. Я опустил еле дышавшее тело на стол. Подскочили женщины. Завыли в голос.

— Промойте ему раны кипяченой водой, — попросил я. — И попробуем разобраться, что да как.

— Ой, дура я, дура! Еще ругалась, что не идете на баррикады, — заголосила наша хозяйка. — Что же с вами мальчики? Кто посмел?

— Во всем виноват дворник, Марья Ильинична, — устало и нехотя ответил я.

Глава 12

Каждый должен заниматься своим делом

С Изей дела обстояли не важно. Точно сотряс, гематомы на башке и, похоже, закрытые переломы. А Ося отделался легким испугом. Треух на голове спас. И накинутый на плечи полушубок с подбитыми ватой плечами. Предплечья у него посинели, но руками мог шевелить. И ногами. Когда в чувство пришел. Беспокойство за друга вернуло его к жизни. Вид Изиной разбитой головы и жуткого отека на пол-лица заставил позабыть на время страшные картины разлетающихся чужих мозгов. Чем я и воспользовался, чтобы придать ускорения двигательным функциям потрясенного парня. Обошёлся одними словами, хотя были мысли о леще животворящем.

— Изосим, хорош глазеть на раны! Доктор Изьке нужен. И я знаю, куда податься. Тут недалече.

— Ты оставишь нас одних? — по-английски спросила Анна. С вызовом и сверкая глазами.

— Какой у меня выбор? — парировал я тихо и твердо.

— У тебя рубашка в крови. Переоденься!

Моя любовница брезгливо или недовольно поджала губы и сморщила свой лобик, что мне категорически не нравилось. Как старушка, право слово. Есть такие девушки в разных селеньях — молодые, а лоб в морщинах, когда эмоции захлёстывают.

Не желая вступать в ненужные препирательства, я умчался заметать следы, накинув бекешу поверх испачканной рубашки. Поманил за собой Оську. Поручив ему заново заколачивать окно, прибрал гирьки свои смертоносные, летучие. И под аккомпанемент ритмичного стука молотка затащил во двор трупы, все четыре оставшихся тела, включая дурного дворника. Попозже выкину их где-нибудь на углу. Судя по всему, такого «добра» по Москве сейчас хватало с избытком.

Споро добежал до перекрёстка и выглянул. Обычно оживленная, Пречистенка поражала безлюдьем с редкими солдатскими патрулями. Рельсы заметены. Снег почернел. Неподалеку жгли остатки разломанных вывесок, спиленные огромные трех- и одноствольные телеграфные столбы, останки экипажей, звеньях заборов. Пепел разлетался и накрывал арбатские переулки.

«Как не ныкайся, здесь я Изю не пронесу. Или на старых „гостей“ наткнусь. Или на солдат. Я что, армейских не знаю? Да меня мигом схватят с таким-то грузом на руках».

Твердо решил для себя, что Изю нужно доставить к Плехову. Значит, нужно изыскать возможность пробраться вдоль четырех кварталов. Или насквозь. Последнее — сомнительно. Ворота, калитки всех домов заперты. Все обыватели, как и мы, отсиживаются по домам за глухими заборами.

«По Остоженке двинем. Там, вроде, не стреляли».

— Ося! Сейчас берем Изю и тащим его к доктору. Я понесу на руках. Ты впереди. Дистанция метров двадцать. Если патруль или непонятная группа людей, сразу возвращаешься назад, и думаем, как прорваться.

Вернулся в дом. Зарядил свежей обоймой браунинг. Протянул его Анне.

Англичанка смотрела на меня так зло, что впору заволноваться, вручив ей оружие.

— Анюта, верь, я вернусь! Давай покажу, как снимать с предохранителя.

Аня выдала тираду, которой я не понял. Видать, обматерила меня на великом, могучем английском.

«Нужно будет потом спросить. Упущеньеце с моей стороны! Изучение любого языка начинается с матюгов».

Есть бабы, с которыми хоть в разведку, хоть на танцы, где за углом тебя хулиганы поджидают. Такой что ни скажи, ответит: «я с тобой». Или «чем помочь?». Или молча перезарядят тебе ствол. Без упреков, без лишних вопросов. А есть такие, как Анька. Такой нужно ответить на сто вопросов, убедить, что так нужно, что иного выхода нет и… все равно остаться виноватым. И уйти, неся на плечах груз этой вины, которую тебе не один раз припомнят. Если коротко: есть женщины-матери или друзья-соратницы, а есть женщины-любовницы. С такими в постели хорошо, а по жизни не очень. Вот и Анька, похоже, из таковских, из постельно-усладных.

— Ты на меня глазами не сверкай, дорогая! Сам погибай, а товарища выручай. Так у нас, у русских, заведено, — ответил я, не собираясь больше оправдываться, и пошел устраивать Изе носилки.

Пригодилось пальто-поло, которое я себе прикупил по совету своего домашнего стилиста Марьи Ильиничны. Положили на него застонавшего Изю и, подхватив с обеих сторон с края, потащили на двор. Осе было больно и трудно, но он держался. Выглядел он на удивление собранно. Не так, как получасом раньше. Красава, что сказать.

— Сейчас до угла с Остоженкой доберемся, а дальше я сам понесу, — успокоил я парня.

Дошли не спеша. Остоженка, как и Пречистенка, вымерла. Ни традиционных нищих у церкви Воскресения Словущего, ни насельниц Зачатьевского монастыря, ни извозчиков, пересевших на сани по зимнему времени. И солдат тоже нет — и то хлеб. Нам-то всего метров пятьсот пройти, и на месте.

— Ося, клади Изю на землю и пробегись до ближайшего перекрестка.

Ося безропотно подчинился. Добежал до Полуэктовского. Вернулся.

— Все тихо.

— Помоги мне Изю на руки поднять.

Утвердив не прекращавшего стонать парня на руках, я двинулся вперед. Ося, как и договаривались, умчался на разведку.

По его сигналу прошел один перекресток, следующий, еще один. Дурнов переулок, Лопухинский. Везде абсолютное безлюдье. И непривычная уличная тишина. Вернее, совсем изменились звуки города, к которым успел уже привыкнуть. Смолкли колокола. Не скрипят колеса телег и пролёток или полозья залетевших на голую мостовую саней. Не орут мальчишки-газетчики и уличные зазывалы. Нет гомона людской толпы. Только где-то далеко, в других районах, продолжали раздаваться беспорядочные выстрелы.

— За Всеволожским солдаты стоят на Остоженке, — доложился Ося, вернувшись ко мне.

— Твою ж налево!

— Там штаб округа. Видимо, выставили караулы.

— Могут и стрельнуть. Сворачиваем на Лопухинский. Ищи проход между домами.

Я уже порядком устал. Дыхалка еще держалась, но руки тело Изи уже прилично пооттягивало. До дрожи. Привалился к стене углового дома, чтобы было полегче. Опер свою несчастную ношу об колено.

«Ниче, Вася, держись, — подбодрил себя. — Своя ноша не тянет. И ты, Изя, крепись, недолго осталось. И как только в будущем людям пришло в голову назвать творящийся трэш „старыми добрыми временами“. Хруст французской булки им подавай. Не подавитесь!»

Ося включил форсаж и скрылся в переулке. Через несколько минут примчался обратно.

— Есть! Есть проход. Не доходя до доходного дома, кто-то часть забора снес. Свистнул!

— Наверное, на баррикаду утащили. Далековато вышло, да охота пуще неволи. Подхватывай Изю, одному мне уже не донести.

Вдвоем стало полегче. Трусцой добежали до пролома. Свернули внутрь квартала. Запетляли между сараев, дровяников и куч строительного мусора, пока не уперлись в перекрытый двор, хода из которого, как ни тыкались, не нашли. Что делать? И вдруг — о, чудо! — я понял: мы выбрались к задам аптеки почтенного провизора Чекушкина. Вот же знакомый ледник, в который как-то спускался за провесной ветчиной! Есть Бог на свете, есть!

Не выпуская из рук края пальто, забарабанил пяткой в дверь черного хода.

— Кто там? — тут же отозвался незнакомый испуганный голос.

— К доктору Плехову! Скажите, Вася Девяткин пришел!

Дверь тут же отворилась. Я, немного развернувшись, своротил голову через плечо. На пороге стоял совсем юный паренек в двубортной шинели студента медицинского факультета с потемневшими пуговицами. В руке он сжимал маузер. И его дуло смотрело мне прямо в лицо.

— Спрячь «дуру» и помоги! Не видишь: у меня раненый! — я так зверски ощерился, что студент отшатнулся.

— Проходите! — несколько растерянно предложил он и махнул маузером в сторону коридора. Потом смутился, недоуменно посмотрел на свое оружие. Покраснел и спрятал пистолет в карман шинели. — Несите в смотровую. Я покажу дорогу.

— Не нужно. Я жил в этом доме. Дорогу и сам найду. Лучше подхвати пальтишко у заднего несуна. Он уже еле дышит.

— Так вы тот самый Вася⁈ Доктор все сокрушался, что вас с нами нету.

— Зачем я тут понадобился?

— Вы проходите. Сами все увидите.

И я увидел.

(баррикада на Малой Бронной)

Дом на Всеволожском совершенно преобразился. Весь первый этаж, все его закутки были заняты людьми в окровавленных повязках. Десятки пострадавших, подстреленных, контуженных. Плеховы и Чекушкин превратили свой дом в мини-госпиталь. Я предположил, что в комнатах второго этажа картина аналогичная.

— Явился — не запылился! — сердито окликнул меня аптекарь, куда-то поспешавший, прижимая к груди кучу пузырьков. — Где тебя черти носили? То же небось с этими, с революционерами?

Он кивнул на паренька, спрятавшего маузер, с оттенком явного неудовольствия.

— Я, вообще-то, командовал студенческой дружиной на баррикаде на Малой Бронной, — запальчиво воскликнул юноша.

— Ну и командовал бы себе дальше, непутевый. Чего сюда приперся?

— Мы выдержали два боя! Четыре наших товарища погибли!

— Господин Панченков! — раздался голос Антонина Сергеевича. — Давайте оставим в сторону революционную фанаберию и займемся делом. Что тут у нас? О, Вася, привет! Тут такая запарка, твоя помощь была бы кстати. А ты еще одного больного принес, — он улыбнулся краешком рта, дав понять, что шутит.

— Крепко Изю поломали, доктор. Только на вас надежда.

— Заносите в смотровую и кладите на стол. Студент Панченков, вы будете мне ассистировать.

Юноша замялся. Принялся стаскивать с себя тяжелую шинель.

— Антонин Сергеевич! Я вообще-то еще не студент. Абитуриент медицинского факультета.

— Но вы же сами мне сказали, что мечтаете стать врачом. Так что, Тихон Петрович, прошу к барьеру. Каждый должен заниматься тем, к чему имеет призвание. Вот сейчас и проверим.[1]

20-летний абитуриент упрямо сжал губы и бросился к раковине мыть руки.

Я понял, что мы с Осей здесь лишние. Потянул его за рукав и вывел из смотровой.

— Что там у вас? Жить будет? Ох, горе-горе, совсем молодой парнишка. Помню его. У нас на кухне сидел, чай пил, — встретил меня за порогом Чекушкин.

— Пока не известно, — признался я, не скрывая тревоги. — Дождусь результата, а там могу подсобить. У меня есть опыт ухода за ранеными.

— Помоги, Господь! — перекрестился аптекарь все с тем же сердитым выражением на лице. Возможно, недовольство его проистекало от убытков, что навалили на аптеку пришлые люди. Не то чтобы он был несочувственным — ни дома, ни лекарств не пожалел, — но и злился на «непутевых», зачем-то взявшихся бунтовать и ломать устроенную жизнь. — Эх-ма! Пост рождественский на дворе, а люди кровь льют, как водицу. А надобно в Охотный ряд за рыбкой разной. Или на Воскресенскую за поросятами, запасаться к праздникам…

— Дядя Никита! Надо бы вывеску снять. Пойдут солдаты с досмотрами, к вам первым завернут.

— Вот и займись. Твой пострадавший не убежит.

— Сделаю, — кивнул я. — Где Антонина Никитична?

— Наверху с ранеными возится. С тяжелыми. Дождешься конца осмотра и двигай к ней. Замаялась, бедная. Это тебе не краковяк танцевать.

— Принял! Пошли, Ося, вандалить.

— Это как?

— Вывеску снимем. Ломать не строить — сердце не болит, — почему-то рассердился я непонятно на кого и вытащил припрятанный нож из-под бекеши.

… К вечеру я вымотался до предела. Набегался с этажа на этаж. То водицы принеси. То «утку». То повернуть больного, чтобы в блевотине не захлебнулся. То помочь устроить нового пострадавшего на полу в когда-то изысканном будуаре Антонины Никитичны. Так устал, что даже позабыл о своем обещании Анне вернуться и про трупы, которые стоило бы прибрать. Только сейчас вспомнил, когда спустился в помещение аптеки и привалился к стене, найдя свободное местечко.

Ося остался наверху ухаживать за перебинтованным и загипсованным Изей. Состояние нашего друга было тяжелым, но и надежда появилась на благоприятный исход.

— Организм молодой, выкарабкается, — успокоил меня доктор Плехов.

Народу в просторном темном помещении хватало. Остерегаясь повредить стеклянные лекарственные шкафы под потолок, люди жались больше к стене с окнами. Чекушкин не стал их заколачивать, и отблески городских пожаров, проникая сквозь заиндевелые окна и отражаясь от зеркальных дверец шкафов, играли тенями на измученных потрясенных лицах. Я грыз надыбанный на кухне сухарь и активно грел уши.

Троица легкораненых — чернорабочий из металлических мастерских, арбатский обыватель и студент-технолог — делились впечатлениями о прошедших днях. Всех их уровняла московская беда. Вымотанный до предела чернорабочий тихо рассказывал, как их баррикаду на Арбате обстреляли из пушек:

— Пошли катать. Шрапнель так и свистела. Народ валился снопами — все больше зеваки.

Ротозеи — извечная московская головная боль. Чуть что случись, тут же толпа. Будто город не работал, а только ждал случая подивиться на что угодно — на пожар, обрушение дома, сцепившиеся телеги… Восстание — это столько всего полюбопытствовать. Почему-то многие считали, что стрельба в городе — это какая-то игра, к которой они не причастны, и, стало быть, минует их и пуля, и осколки. Ну и поглазели — со смертельным исходом.

— Уж мы их гнали-гнали, — делился рабочий. — Кутерьма кругом. Над головой бабахнет — барышни в обморок. Да и у меня с непривычки чуть все кости в штаны не ссыпались.

Обыватель также поделился наболевшим. По его словам, солдаты ошалели и принялись палить в случайных прохожих. Даже по окнам, по мелькавшим за ними лицам. Поползли слухи, что дворники по приказу своих хозяев-миллионщиков растаскивают баррикады на дрова. Что артиллеристы отчего-то стреляют по домам непричастных обывателей, словно наказывают сам город за восстание. Не людей — здания.

— Каменный дом-то не высечешь. Так его — из пушки!

— Хоронят свободу под развалинами, — не выдержал студент, повысив голос.

— Тише, тише, не мешайте людям отдыхать. Я вам так доложу: рядить нужно не по политике, а по совести…

— А стрелять из пушек в живых людей? Погибла вера в царя в Кровавое воскресенье.

— Это, да. Тут не поспоришь. Но скажите на милость, что вы и ваши товарищи собрались защищать в Москве? Триумфальную арку?

— Вы не понимаете…

— Все очень хорошо понимаю. Как в октябре с резьбы сорвались, так обратно и не завинтились. Говорят, Шмит, владелец фабрики, чуть ли не главный зачинщик бунта. Вот зачем ему власть в Москве брать и солдат сюда приманивать? Зачем ножами истыкали швейцара на Тверской, который вашего брата в ресторан не пускал? Зачем Войлошникова расстреляли, начальника сыскной полиции? Какое он имел отношение к политическим? Сперва расстреляли во дворе, а потом дом ограбили. Революционеры…

Я навострил уши. Пустой треп неожиданно подарил важную информацию. Неужели социалисты? Могли и воры. Тот же Пузан захотел рассчитаться. Хотя… Говорят, всё ворье попряталось, стоило первым залпам раздаться. Потом, как помню, уже после 17-го, какой-то умник из победивших революционеров придумает историю про социально близких. Ага. Только и видели в Москве этих родственничков, пока шла городская войнушка.

Пора! Отдохнул. Хватит уши греть. Обещал вернуться — так тому и быть. Я пошел прощаться с хозяевами и ребятами.

… Снова непроглядная тьма укрыла своим крылом истерзанный боями город. Тишины не было. Все так же где-то в районе Пресни жахали пушки. Все так же разливалась ружейно-пистолетная трескотня. Только патрулей на улицах прибавилось — не прежних расхлябанных ночных сторожей, а злых солдат, готовых стрелять во все, что шевелится. Спрятался закон государственный. Расправы без суда и следствия стали нормой жизни. Наслушался я в аптечном зале про творящиеся безобразия. Нынче на московских улицах правило простое: сиди дома, не гуляй. Высунул нос за дверь, жди пули у каменной стенки. Разбираться никто не будет. Нож или револьвер на кармане — читай отходную. Или просто попался под горячую руку. Ссылки на деток, на Христа, хоть на черта лысого — ничто тебе не поможет.

Я прежним путем проскочил до Лопухинского. Только дернулся в направлении Остоженки, расслышал цокот подкованных копыт. Конный патруль! То ли казаки, то ли сумские драгуны из Хамовнических казарм. От таких однова не уйдешь. Вмиг догонят. И шашками, шашками…

Напротив известного мне отсутствующего звена в ограде виднелся точно такой же забор, только целый. Деревянный, украшенный фигурной раскладкой и столбиками с шарами наверху. Два метра для меня не препятствие. Разбежался, прыгнул и легко перенес тело через плотно подогнанные друг к другу доски. Соскочил вниз на подпружиненные ноги. Огляделся. Никто меня не окликнул, не заорал «Держи вора!». Ну и ладушки, двигаем дальше.

Кое-как, тыкаясь в стены сараев, выбрался к следующему переулку. Теперь меня ждал забор каменный, с калиткой, утопленной в землю и со столь низкой притолокой, что, не склонив головы, не выйдешь. Я парень не гордый. Могу и шею согнуть и «русскую» сплясать, коли попросят.

Прикрыв за собой дверцу, извинившись про себя перед хозяевами за незакрытый засов, вышел в переулок. В самом его начале что-то чернело на снегу. Наверное, чье-то тело, уже немного запорошенное снегом.

Покрутил головой, надеясь найти внутренний проезд. Тщетно. Плотненько так застроен доходными домами Дурнов переулок вопреки названью. К ним во двор хрен попадешь. Въездные арки плотно закрыты высокими крепчайшими двустворчатыми воротами. Дворники тут — чистые звери. Умоляй не умоляй — пальцем не пошевелят, чтобы калиточку открыть. Плехов предупредил.

Делать нечего, двинулся к Остоженке.

И тут же развернул лапти, прижавшись плотнее к темному забору. Слух меня не подвел. Около проезда к Зачатьевскому монастырю стоял конный патруль. Не казаки, а уланы в узнаваемых четырёхугольных киверах-конфедератках. Разглядел их неясные силуэты, рельефно вычерченные в свете луны.

Снова пришлось лезть через забор и шариться в потемках в поисках прохода через внутренние строения старых дворянских усадьб. Разок чуть не провалился в выгребную яму. Характерный запах подсказал, что дело не чисто в полном смысле этого слова.

Кое-как выбрался в Полуэктовский, чудом не изорвав и не изгваздав бекешу. Оставался последний рывок, самый длинный квартальный отрезок.

«Ну ее к черту, эту прогулку через дворы. На подходе к Мансуровскому точно заплутаю. Нужно попробовать через Пречистенку рвануть».

Сказано-сделано. Помогло зарево догорающей вдали баррикады. Прижимаясь к стене длиннющего дворца, маскируясь за его колоннами, немного выдающимися за пределы основного здания, легко проскочил треть пути. А потом крадучись, пригнувшись, а вдоль светящихся окон чуть ли не ползком, добрался наконец-то до поворота на Мансуровский.

Все! Почти дома. Теперь только с трупами разобраться.

Ключ от калитки мне в помощь и силушка богатырская. Перетаскал задубевших покойничков поодиночке направо и налево: двоих поближе к Остоженке, двоих — к Пречистенке. За последствия вообще не волновался. Кто на меня даст показания? Налетчики? Да они дом Марьи Ильиничны теперь будут за версту обходить. И меня вряд ли запомнили. Все слишком стремительно вышло. Главный фигурант — вон он, валяется на углу. Подберут потом, бросят на телегу и хмыкнут: еще один «леволюцинер»! Да и не до меня сейчас полиции. Тюрьмы, полицейские дома, уверен, нынче забиты до отказа. Как-то так…

Крадучись, как почетный трупоносец, вернулся к дому и тихо открыл замок своим ключом. Дверное полотно резко распахнулось. В грудь мне уперлось дуло браунинга. И я с ужасом разглядел в слабом свете из прихожей, что палец Анны лежит на спусковом крючке, и она, крепко сжав губы и сузив глаза, на него жмет.

[1] Реальная личность. Тихон Петрович Панченков действительно участвовал в декабрьских боях на Малой Бронной в качестве командира студенческой дружины. Впоследствии, уже в СССР, стал генерал-майором медицинской службы, бессменным руководителем больницы МПС на Волоколамке, изобретателем оригинального метода анализа СОИ. Жил он, кстати, и даже практиковал в годы нэпа в том самом доме с аптекой во Всеволожском переулке.

Глава 13

Мамона требует своего или пир на костях

Анька, дуреха, забыла все мои наставления по поводу предохранителя. Нажать нажала на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Это ее разозлило еще больше, чем мое долгое отсутствие. Вот и пойми этих женщин! Не пристрелила любовника — повод порыдать. Взахлеб. Даже не стал на нее ругаться. Понятно, что была на взводе. Ночь. Кто-то ковыряется в замке… Надо было бы окриком предупредить, что это я, да побоялся чужое вынимание привлечь.

С того дня что-то сломалось в наших отношениях. Что-то их покинуло безвозвратно, сбежало, как Солоник из «Матросской тишины». В итоге, родилась смертельно-обиженная любовь. Обреченная. Опытом моим дознано, что к этому все придет. Убедился в справедливости своих предчувствий, когда справляли Рождество. Или еще раньше? Когда Анна перестала оставаться у меня на ночь?

Ох уж это Рождество в истерзанном городе! Казалось, гибель нескольких тысяч человек, включая женщин и детей, забитые до отказа тюрьмы и больницы должны были загнать Москву в траур.[1] Но нет. До самого любимого Россией праздника оставалась всего неделя. Еще кое-где хлопали выстрелы, еще почерневшие закопчённые стены пялились на улицы глазами-проломами от снарядов, а москвичи окунулись в предрождественскую суету с прежним, дореволюционным энтузиазмом. Будто и не было ничего — ни трупов, ни крови на снегу, ни рукотворных пожаров. Лишь газеты сетовали, что на ярмарках «покупатель сузился» и вместо индейки берет гуся.

У «Елисеевского» не протолкнуться от экипажей, отправленных за «колониальным» товаром, за трюфелями, анчоусами, устрицами и пахучими сырами. На ярмарках — на Воскресенской и Театральной площадях — бойко торговали елками, снедью и игрушками-украшениями. В Охотном ряду шла битва насмерть за копейку из-за дорогого рыбного товарца и простецкого карасика, снетка или астраханской селедки. Рядом и миллионщик, и нищий спорят с продавцом. Он им копейку уступит, на двадцать обманет. Охотнорядцы — известные жулики, методы обвеса отработали до идеала.

Русь кондовая многоверстными обозами съезжалась на рождественские рынки. Навозила такую гору съестных припасов, что ни в жисть не съесть за праздники миллионной Москве. Многое вернется на Рождество обратно в глубинку. Сотня тысяч рабочих разъезжалась по родным деревням, запасшись подарками, в том числе, и съедобными. Конечно, не индейками, поросятами, гусями, желтобрюхими курами. Не свининой, подернутой розовым ледком. Не рыбой разной, от тяжёлых осетровых бревен и аршинных стерлядей до щеповой копчушки в березовых туесках. Все это богатство разбирали москвичи, позабывшие про недавние ужасы. А отправлявшиеся домой зализывать раны фабричные больше налегали на сладкий припас — на печатные пряники, на сахарный мармелад от Абрикосова, на пастилу, звездную карамель, леденцовые петушки из Тулы, Твери, Вязьмы, Дорогобужа и самой Москвы.

— Раньше, Вася, базилевсом средь рождественских был Конный рынок, — делилась со мной Марья Ильинична. — Ох и богатый был торг сытью веселой, сытью праздничной. Все морожено-переморожено до хрустального звона, снежком свежим укутано — только пятачки поросячьи торчат из зимней перины. Торговали не на вес — поштучно. Некогда было приехавшим мужикам с безменом возиться, только успевай поворачиваться. Ныне же на том месте Морозовская больница, а торг переехал на Воскресенскую.

Моя хозяйка загорелась встретить Рождество по всем правилам. До нашего появления в ее жизни она, по ее признанию, ограничивалась редкими визитами. Но в этот раз все будет по-другому. С елкой, подарками и богатым столом.

Изя еще отлеживался у Плеховых, а в Мансуровском поднялась такая кутерьма, что я днем позорно сбегал на Всеволожский. Марья Ильинична нагнала толпу женщин из Зачатьевской богадельни и затеяла генеральную уборку. Мебель сдвинули, ковры и половички убрали, со стен поснимали картины, зеркала и образа, и давай все драить до блеска, полы мастикой натирать, да ручки дверные полировать до блеска. Потом пришёл черед закупок и топившейся безостановочно кухонной плиты. Несчастный Ося, возможно, впервые на минутку пожалел о своем переезде. То комоды двигал и стол дубовый, неподъемный. То дрова носил как каторжный. То таскался вместе с поварихой за покупками и возвращался домой нагруженным ишаком. Загоняли парня. Но он не роптал. В главном зале поставили кровать, которая ждала возвращения Изи в самый Сочельник. Антонин Сергеевич разрешил. А Марья Ильинична категорично настояла, чтобы «бедный мальчик» пожил до выздоровления в ее комнатах и в меру своих сил присоединился к празднику.

Мое же участие в подготовке свелось к покупке елки. Приехал с Анькой на Театральную, в настоящий еловый бор, за которым и Большого театра не разглядеть. Выбрал колючую пушистую красавицу, дал мальчишке 20 копеек, чтобы доставил ее в дом, и отправился гулять с англичанкой по городу за подарками.

На Красной площади пришлось потолкаться. Народу — тьма тьмущая. Все куда-то торопятся, спешат, хватают все подряд, друг у друга из рук вырывают приглянувшийся товар. Ругаются до хрипоты с продавцами, но не злобно, а весело, предпразднично. Тут же шла торговля уличным стрит-фудом. Шибает мне в нос ароматом горячего печева — от пирогов «грешников», политых зеленым маслом, от пышущих жаром пирожков с разнообразной начинкой, выставленных на раскаленных противнях. От горохового киселя, нарезанного ломтями, у меня глаза лезут на лоб. От блинов с икрой слюна течет. Сбитень из пузатых, завернутых в тряпье чайников, оставляет равнодушным…

— Я хочу встречать Рождество в ресторане «Метрополь», — огорошила меня вдруг Анна минут через пятнадцать, после того как мы миновали залитый электрическим светом ресторан — единственный такой на всю Москву и, наверное, самый востребованный в праздники.

— Не получится, — развел я руками. — У Марьи Ильиничны общий сбор. Плеховы и Чекушкин придут. Им, с их домашним госпиталем, некогда к празднику готовиться. Ты тоже приглашена.

— Я хочу! — упрямо повторила Анна и снова сморщила свой лобик.

— Давай сходим на Новый год, — предложил я компромисс. — Вот прямо сейчас дойдем до «Метрополя» и закажем столик.

Англичанка поджала губы, но спорить не стала. А на праздник так и не явилась. Потом заявила мне, что разболелась якобы голова и она осталась дома. Так что мой подарок — красивый набор для ухода за волосами — получила позже. Когда, как ни в чем не бывало, прибыла на очередной урок.

Не пришла — и не пришла: баба с возу — кобыле легче! Наверное, думала мне подгадить по своей национальной островной традиции, да я не сильно-то и расстроился. Терпеть за праздничным столом постную мину и колючие взгляды — увольте-с. Очень вредно сие для пищеварения. А за столом-то было чем закусить. И поросёночек заливной, и всяка-разна нарезочка мясная, и груздочки в сметане, мелко накрошенные со сладким лучком, и тартинки с телятиной, и икорка черная трех видов. И рыба — куда ж без нее? Сосьвинская селедка, которой даже за царским столом не брезгуют, янтарный балык, двинская лососина в желе — глаза разбегались. И никаких тебе салатов, залитых майонезом. И без них, окаянных, жироприносящих, хватало, чем чрево потешить. Все по-русски, как предками заведено в незапамятные времена.

Так нагрузился, что, когда подали запечённого гуся с капустой, показалось — все, баста, карапузики, кончились в утробе посадочные места.

— Ой, силушки моей больше нет!

— Вздор! Ты гусика коньячком вовнутрь протолкни, — посоветовал мне осоловевший от обжорства Чекушкин. — Беды оно тебе не наделает.

— Как практикующий врач по внутренним болезням, подтверждаю методу дорогого тестя! — важно добавил Плехов и делом доказал свое утверждение.

Дошла очередь и до подарков. Были бы в доме детишки, раздербанили бы до застолья волшебные коробки под нарядной елкой — счастьем детства, украшенным конфетами, игрушками ручной работы и бумажными гирляндами, снежинками и прочей незатейливой выдумкой из женских журналов. Мы же отложили сей момент до десерта, в котором главным хитом программы была свежая клубника. Я получил две цепочки для часов, золотую и серебреную, от Марьи Ильиничны и Плеховых-Чекушкина. Повертел их растерянно в руках.

— У меня же часов нет.

— Улови намек, Василий, — хитро улыбнулась моя хозяйка. — Не хватает тебе часов для солидности. Всем ты молодец, но здесь у тебя дыра, — она ткнула в пустой карманчик жилета моей визитки.

«Наверное, она права», — подумал я, пожал плечами и пошел свои подарки раздавать.

Всем от меня достались разные безделушки. Только для Оси и Изи припас нечто особое. Выдал обоим по бекеше с галунами и «кубанке». Точь-в-точь как у меня. Будет у нас теперь единая форма. Мы же банда! Парни — мои с потрохами. Если и были у них раньше сомнения в отношении моей персоны, то после боя в переулке исчезли без остатка. Смотрели на меня влюбленными глазами и зачарованно. Как на былинного богатыря. Илья Муромец, да и только. Вышел в поле, махнул лапищей — и повалились, побежали басурмане. Скажу: «отдайте руку или самоё жизнь за други своя, то есть за меня». Отдадут без колебаний.

Мы не обсуждали случившееся. Ребята догадались, что слова благодарности тут не нужны. Лишние они. Все и так понятно. Лишь держась друг за дружку, сможем противостоять этому жестокому миру. Изя поправится. Они продолжат учебу с Марьей Ильиничной. И ждут нас дела серьезные, высоты невиданные…

Кстати, об учебе. Я как-то раз брякнул это словцо в присутствии нашей хозяйки. А она возьми да разозлись:

— Учеба? Фи, так говорить! Учение и только учение.

Вот так-то! Учиться мне и учиться. И все равно неучем останусь. И пишу с ошибками, и говорю все ж таки отлично от нынешнего времени. Никак не стать мне тут своим. Зато в Америке…

… Разбудил нас явившийся приходской священник. Окропил всех святой водой, дал приложиться к кресту и отправил в церковь. Пока собрались, время уже к ранней обедне. Сходили, отстояли, помолились, вернулись. Марья Ильинична принялась награждать прислугу, прибывших с поклонами знакомых женщин из богадельни, почтальона, приходящую прачку, ночного сторожа, которого мы во время восстания в глаза не видели. Явился не запылился как ни в чем не бывало. Получил свои копейки. Спросил у нас, не видали ли мы пропавшего Радика? Получив отрицательный ответ, выпил рюмку тминной у накрытого для гостей стола и отбыл. У меня сложилось ощущение, что выброшенные мною из Мансуровского трупы исчезли без следа. Никакого полицейского расследования — восстание все списало.

День тянулся и тянулся. Неинтересно. Визитировать мне было некого. Разве что Пузана проведать и узнать про мой нефальшивый вид на жительство? Ну его к черту, рожу каторжную!

— Ося! — окликнул я парня, кормившего с ложечки Изю, похожего на мумию в своих бантах и гипсе. — Что у вас с паспортами?

— А на кой они нам? Не было отродясь.

— Так и бегали без ксивы?

— Нас с детства все знают в Зарядье. И запись есть нужная в метрической книге. Ну, это так — на самый крайний случай. Если в полицию загремим.

Я обратил внимание, что общение с Марьей Ильиничной парням точно пошло на пользу. Из речи почти исчез блатной жаргон. Только мозгов, житейского опыта не прибавилось. Ничего, это дело наживное. А пока есть кому за них подумать.

— Как, по-твоему, вы со мной в Америку уедете? Заграничный паспорт как получить?

— Твоя правда. Не подумали.

— Надо бы заняться вам этим делом. И мне. Вы где записаны?

— О, это целая история. Я же не в Зарядье родился, а где-то у черта на куличиках, за Тверской заставой. А Изя у раввина был записан, которого выселили вместе с тетрадками.[2] Вот тетка и подговорила дьячка-пьяницу нас записать задним числом в книгу церкви Зачатья Святой Анны рядом с домом.

— И как же Изю записали? — развеселился я.

— Израилем, — удивился моему смешку Ося. — Вполне себе православное имя.

— То есть вы, получается, Изосим и Израиль?

— Выходит, так.

— Это хорошо, — задумчиво и многозначительно протянул я. — Тогда поузнавай, когда друг в няньке нуждаться перестанет, какие документы нужны, чтобы разрешение на выезд получить.

Изя пошевелил рукой, привлекая наше внимание:

— Что-то хотел сказать?

— Да, — голос слабый, а глаза горят. Одним словом, боец. — Не выпустят нас. Мы же военнообязанные. Документ нужен об освобождении.

«О, как! Неожиданно! Выходит, все ж таки придется снова на поклон к Пузану идти? Или попытаться через Беленцова попросить подпольщиков? У них, уверен, этот вопрос давно решен. На поток поставлен. Так и шастали через границу, если верить учебникам. Только где сейчас в Москве эти революционеры? Кого пристрелили. Кто сбежал. Не факт, что и Беленцов уцелел. Ладно. Об этом подумаем позже. После Нового года. Пузан от меня не убежит».

— Не выпустят? — я подпустил в голос строгости. — А хо-хо не хо-хо? Кто нас остановит⁈

— Командор! — вдруг выдохнули оба.

Вот же, черти! От Бодрого нахватались! Но ведь верят мне, как отцу-командиру. Ни секунды не сомневаются, что все преодолеем. Отчего бы и не стать для них Командором? Или по-другому, по-американски?

— Окей, шпана зарядьевская! Английский учили у Марьи Ильиничны? Отныне я босс. Биг Босс. А для незнающих — Би-Би. Привыкайте: американцы любят сокращать все подряд.

Парни заржали, но кивнули согласно. Биби — так биби! Сам напросился!

Оглядел своих ребяток с ленинским прищуром, в этом мире известным пока единицам. Люлей они славно отхватили, но бодрости не утратили. И повели себя достойно. Особенно Ося. Закрыть своим телом друга — такое дорогого стоит. Изя, он другой. Помозговитей, что ли. Может и не родятся от осинки апельсинки, но кровь дает своё знать. Когда Ося шулерам в лапы попал, Изя не бросился на них с кулаками, нет. Ко мне побежал за помощью. Нашел сразу единственный выход. Не то чтобы показал себя слабаком — как по мне, так он поступил тактически грамотно. Неплохая из них выйдет пара — соображалка и беззаветная храбрость. Ну и я в качестве ударного дрона с продвинутой программой самонаведения и приданными сателлитами. Отличная команда!

… Сани с мягким шорохом скользили по снегу за лошадкой в нарядной попоне. Укрытые меховой полостью, мы с Анной ехали в «Метрополь», Улицы поражали безлюдьем. После девяти вечера Москва как вымерла. Лишь редкие повозки развозили подобных нам в рестораны праздновать Новый год. Пирамидки из снега, вытянувшиеся ровными рядами, размечали дорогу.

Подъехали к роскошному зданию, распахнувшему свои двери посетителям чуть менее года назад. Нас приветствовала майолика на фронтоне, «Принцесса Грёза» от Врубеля — принцесса и умирающий принц. Тревожная аллегория перед посещением с дамой ресторана. Ну, да не беда: мы хоперские, авось пронесет!

Вошли. Разделись в гардеробе. Служка принял у меня роскошную шубу и бобра с головы. Все это меховое богатство презентовал мне Антонин Сергеевич, узнав, куда я направляюсь. Чтоб, значица, соответствовать. Не в бекеше же ехать. И не в кубанке. «Моветон!» — сказала Антонина Никитична, командовавшая моими сборами.

Прошли в зал с высоченным огромным стеклянным потолком, украшенным гирляндами и аллегорическими фигурами. Не зал, а настоящий сад. Все в игольчатых пальмах. Нам не досталось места за полукруглыми диванчиками. Усадили за маленький столик около круглого бассейна, в котором плавали живые осетры. Лампа под бордовым абажуром мягко светила, создавая романтический настрой. Как и шампанское в ведерке, которое тут же открыл официант, не спрашивая моего разрешения. Спорить не стал. Все ж Новый год, все по канону, за исключением обращения президента и трансляции боя курантов.

Оглядел зал. Плехов меня предупредил, что на Рождество в «Метрополе» собирались финансовые тузы Москвы, а на Новый год подтягивалась публика пожиже — биржевые спекулянты, известные столичные кутилы, игроки на бегах и богема, у которой в карманах случайно завалялось лишнее золотишко. Все пока выглядело чинно-благородно, но то ли еще будет! Оркестр на сцене наигрывал что-то лирическое, но каждая новая композиция постепенно ускоряла темп. Как будто местный распорядитель задался целью незаметно завести гостей — так, чтобы ближе к заветной минуте, к полуночи, в зале разразилась вакханалия.

«Да нет! Зачем я себя накручиваю? Фешенебельное место. Лучшее в Москве. Здесь же не „Яръ“. Посидим спокойно, отметим Новый год и поедем домой».

Принесли первые закуски. Что-то микроскопическое на тарелках, оформленное изысканно, но выглядевшее подозрительно.

— Комплимент от нашего шефа Эдуарда Ниньона![3] — торжественно объявил официант в длинном фартуке до пола. — Розетки из семги с беконом в сопровождении рататуя!

— Подай-ка ты мне, братец, икорки и стопку казенной для разогрева, — ткнул я в ледяную резную фигуру рядом с нашим столом, подсвеченную лампочками. Искусно вырезанный из прозрачной глыбы гном обнимал широкими лапищами серебряное ведерко с икрой.

— С чем желаете, с блинчиками или с подогретыми гренками?

— На белом хлебе.

— Бриош а-ля-шеф?

— Тащи свой бриош. И маслица не забудь.

— Как можно-с? Обязательно. Маслице — первый сорт. С ореховым привкусом. На горячее рекомендовал бы наши фирменные запечённые куриные грудки по-бретонски. Вашей даме понравится.

— А стерляди паровой у вас нет?

— Стерлядь запекаем исключительно аршинную.

— Ну, пусть будет грудка.

— Ты слышал, Базиль? — спросила у меня Анна, когда халдей умчался за своим бриошем. — В октябре в этом зале пел сам Шаляпин.

— Правда? Интересно было бы посмотреть. Только, боюсь, сегодня для него обстановочка сложилась бы неподходящая.

Имел все основания бурчать. Не успели мы добраться до горячего, как атмосфера в зале накалилась. Чем ближе к полуночи, тем горячее.

Море шампанского. Тысяча золотоглавых бутылок. Граница между правилами вежливости и безумным кутежом стерлась так быстро, так непроизвольно… Оркестр уже жарил что-то зажигательное, отчего у хроноаборигенов ноги сами в пляс норовили рвануть. За соседним большим столом бледный кудрявый, но с рано оголившимся лбом молодой человек с цветочным венком на голове пытался перекричать музыкантов, декламируя стихи и размахивая им в такт в воздухе бутылкой шампанского. Пена брызгала на соседей, но тем уже было фиолетово. Раздухарившиеся дамочки вполне пристойного вида, тяпнув лишку, принялись прыгать на колени к своим кавалерам, а иногда — не к своим. Эти самые кавалеры, хоть и не возражали, но порывались отколоть что-нибудь этакое. Или бокал с шампанским на голове удержать — с весьма печальными последствиями для костюма. Или выпить его без рук, ухватив губами и запрокинув в глотку. У большинства, как ни странно, получалось. Профи загула по-купечески, ёксель-моксель.

Одна из тех, сигающих на коленки, дам попыталась ко мне прислониться, пробираясь между столиками в поисках жертвы. Меня обожгло резким запахом женского пота, тщетно спрятанного за тонкими духами с оттенком сирени. Отстранился как ошпаренный. Даже стулом скрипнул, сдвигаясь в сторону. Волна недовольства, всем этим поклонением Мамоне и Бахусу, затопила сознание. Перед глазами мелькали картинки из недавнего прошлого: горящая баррикада на пустынной Пречистенке, окровавленные госпитальцы в доме Плехова… Музыка мне не нравилась — не хватало ей на мой вкус басов и ударных. Еда во французском стиле выбешивала, о чем так и тянуло сообщить подошедшему к столу метру Ниньону и нарывавшемуся на комплименты. Оживление Анны, блестевшей глазами и с восторженным видом разглядывавшей творившееся вокруг безобразие, казалось наигранным и фальшивым. Все эти ужимки и прыжки разгулявшейся публики уже раздражали так, что хотелось кому-нибудь в лоб закатать.

— Командор! — раздался за моей спиной восторженный рев.

[1] Согласно отчёту московского генерал-губернатора Ф. В. Дубасова, военных и должностных лиц убито 54, ранено 119. Частных лиц убито 393, ранено 691. Цифры были явно занижены.

[2] Метрические книги иудеев с записями о рождении назывались «тетрадь №… о родившихся евреях по городу Москве за…» такой-то год.

[3] Эдуард Ниньон считается один из основоположников современной французской кухни. Он работал шефом в Лондоне, в знаменитом «Карлтоне», в Австро-Венгрии и России. Открыл в Париже собственный ресторан Larue, имевший отношение к «русским сезонам» Дягилева. Написал культовую книгу «Похвала французской кухне», упомянутую в фильме «Повар для президента». Ставил кухню в «Метрополе».

Глава 14

Кто виноват? Татьяна!

Ба! Какие люди! Мои савраски собственными персонами. Вот ни разу не обрадовали, если по чесноку. Щаз мозг запилят и всего обслюнявят. И точно. Робкий бросился обниматься. За ним потянулись и остальные. Беленцов мелькнул за их спинами, послал мне загадочную улыбку и исчез.

— За наш стол! За наш стол! Вот-вот пробьет полночь!

Нас потянули в угол зала, откуда открывался шикарный вид на сцену. На ней кривлялся, манерно заламывая руки, певец с напудренным лицом, уродливое дитя декаданса. Сидевшие за столом саврасок немногочисленные дамочки слушали его с открытым ртом. Их голые плечи лоснились. Глаза заволакивала масляная поволока.

Анна с интересом знакомилась с компанией. Ее явно поразило то почтение, которое выказывали мне члены бывшей банды недорослей.

— Командор! Расскажите нам, куда вы пропали. Новые подвиги?

— Нечего рассказывать!

— Не может быть! Наши три дня потрясли Москву! О наших похождениях уже ходят легенды! Один танец на бульваре чего стоит!

— Танец? Ты танцевал на бульваре? — уточнила Анна.

— Это надо было видеть, — тут же наперебой принялись делиться с англичанкой савраски. — Командор! Давайте закажем у оркестра вашу «Ойся» и вы повторите на бис.

— Что я вам — медведь с балалайкой? Идите к черту!

— Но как же…

Я разозлился. Настроение и так не айс. Ща я вам исполню!

— Официант! — усталый лакей мгновенно материализовался у стола. — Тащи 25 бокалов под шампанское типа чаша и шесть бутылок игристого.

— «Блюдце», «шале»? — уточнил официант.

— Да хоть креманкой назови.

— Будет исполнено!

Все заинтересованно ждали продолжения.

Юркий официант в два присеста подтащил бокалы.

— Значит, так! Строим пирамиду. Первый ряд — четыре на четыре бокала. Следующий — три на три. Далее — два на два. Простейшая горка. Когда научитесь, можно хоть семь ярусов выстроить.

Я аккуратно составил первый ярус. Объяснил, как ставить следующий. Хоть приличных размеров горку из бокалов сооружать не так просто, как выглядит сейчас, я не стал об этом предупреждать. Пусть потом помучаются. Вот такой я злобный Карабас! Ха-ха-ха (демонически).

— Так это же фонтан из шампанского, — разочарованно выдал какой-то знаток. — В дворянских клубах так делают.

— Так, как сделаю я? Сомневаюсь. И под руку не лезь.

— Не мешай Командору, — зашикали на скептика и заворожено уставились на меня, как на фокусника, который сейчас вытащит зайчика.

Когда последний ряд из четырех бокалов занял свое место, взял в руку бутылку. Выхватил из-под полы сюртука свой горлорез. Он теперь всегда со мной. Я, как Крокодил Данди в Нью-Йорке, заказал себе не шляться по Москве без большого ножа. Законом не запрещено, а лихих людей в древней столице с избытком.

Савраски восторженно завопили.

Резким движением, под женский вскрик, снес горлышко. Забила струя. Я осторожно поставил бутылку на центр последнего яруса. Шампанское принялось стекать вниз. Бокалы начали наполняться. Пошла вторая бутылка. Дамы, включая Анну, зааплодировали.

— Ростислав! — окликнул Робкого. — Не зевай, меняй бутылки.

Мудров-младший, не обращая внимания на промокающие рукава, поменял бутылки, сумев не опрокинуть пирамиду. И так по очереди все «снаряды», все шесть бутылок. Бокалы были почти полны. Стол залит лужей из шампанского. Но никого это не смущало. Савраски прыгали вокруг меня и радостно вопили. На нас оглядывались. Какой-то разгулявшийся ухарь подлетел и принялся меня дергать.

— Нам! Нам так сделайте! Любые деньги плачу!

— Видишь бассейн в центре зала? Сейчас я тебя в осетра превращу.

Приставака покосился на мой нож, отпрянул и исчез. Наверное, не глянулась ему идея освежающих ванн. Слабак! Снова кто-то полез. Даже нагло схватил за рукав. Я дернул плечом, освобождая руку. Оглянулся. За спиной стоял Бодрый. Приподнялся на цыпочки и зашептал мне в ухо:

— Командор! Нужно выйти на пару секундочек. С вами хочет познакомиться один человек.

— Кто там еще? — огрызнулся я.

— Пожалуйста, — взмолился Сашка. — Много времени не займет.

— Отойду на пять минут, — громко объявил я честной компании и посмотрел на Анну. — Носик припудрить нужно.

Все засмеялись. Им было не до меня, как и Анне. Расхватывали наполненные бокалы и подсчитывали, сколько же их потребуется на четырёхъярусную пирамиду. Вот же неучи! Нетрудно же подсчитать! Просто прибавить ряд пять на пять, то есть 25 бокалов.

— Пошли! — кивнул я Беленцову.

Мы покинули зал. Рядом с уборной комнатой в небольшом алькове, прикрытым бархатной портьерой, скрывался какой-то господин. При нашем появлении он вышел из-за шторы.

— Это товарищ Володя, — представил его Бодрый. — Я вам о нем говорил.

Взглянул прямо в лицо рослому молодому человеку с ямочками на щеках. Серьезный товарищ у Беленцова. Они одногодки, но этот явно из молодых да ранних. На меня смотрели, не мигая, холодно-безразличные глаза человека, привыкшего убивать. Насмотрелся на подобный типаж. Спутать невозможно. Что ему от меня нужно?

— Давайте сразу на чистоту, — начал незнакомый мне Володя с обескураживающей прямотой. — Я знаю, кто вы, каким талантами обладаете, на что способны, как далеко готовы зайти. Я же руководитель боевой дружины эсеров-максималистов. Сейчас скрываюсь. Да, мы проиграли в декабре. Но ничего не закончилось. Мне удалось сохранить и костяк дружины, и оружие, и явки. Борьба будет продолжаться. Но для нее нужны деньги. Много денег. Гораздо больше, чем вам удалось добыть в октябре.

Нехилое место выбрал подпольщик, чтобы прятаться от полиции. Как говорится, ни в чем себе не отказывайте.

Товарищ Володя догадался о ходе моих мыслей.

— Сегодня такой день, что именно здесь я чувствую себя в безопасности. Шпики сюда не сунутся. Но все же обстоятельно поговорить нам не получится. Слишком шумно и людно. Ни к чему, чтобы посторонние видели нас вместе. Вы согласны встретиться со мной в более спокойной обстановке?

— Зачем?

— Неужели не догадались?

— Допускаю несколько вариантов.

— Я хочу взять банк.

Он сказал это так спокойно и уверенно, что не могло появиться и тени сомнения: его решение твердо, отступать он не намерен.

— Я не революционер. И, тем более, не террорист.

— Знаю, — кивнул Володя. — Я и в мыслях не держал призывать вас к борьбе во имя идеалов. 25 процентов. Такой будет ваша доля.

— Удивительно. Несколько дней назад я как раз думал о подобной возможности. У меня есть своя маленькая группа. 30 процентов. Или 25 плюс загранпаспорта для троих людей.

— Это можно устроить, — задумчиво кивнул подпольщик. — Нужно снова встретиться и все обговорить. Я рад, что в вас не ошибся.

Мы обменялись рукопожатием. В этом простом жесте заключалось немало смыслов. Встретились два хищника, спрятавшие на короткий миг гастрономический интерес к роду человеческому. Оба признали силу друг друга. И опасность, которую каждый из нас нес для собеседника. И Володя не чета Бодрому. И я не лыком шит и не мальчик на побегушках.

— Где и когда? — спросил лаконично.

— Давайте в Татьянин день. Приходите ровно в шесть в ресторан «Эрмитаж». К вам подойдут.

— Хорошо.

— Прощайте!

Володя быстро удалился. Я же решил воспользоваться возможностью посетить уборную комнату.

Посетил. Вышел.

Беленцов ждал, с тревогой ожидая моего заключения.

— У тебя сигары, случайно, не завалялось?

— Сейчас организую, — тут же откликнулся Сашка и убежал.

Когда вернулся с дымящейся сигарой, я уже сидел в удобном кресле под пышной пальмой. Забрал сигару. Окутываясь клубами ароматного дыма, принялся размышлять. Сам не заметил, как машинально начал стряхивать пепел в кадку с деревом.

Бодрый с вопросами не лез. Терпел. Или караулил, страховал своего Володю? Кто знает, что у этих революционеров в голове?

— Командор! Время! — вдруг напомнил о себе Беленцов. — С минуты на минуту оркестр начнет отбивать полночь.

Мы вернулись к компании.

— Где вы ходите⁈ — встретил нас вопросом Робкий, совсем не робко строя глазки Анне. — Чуть Новый год не прописали!

… В третьем часу ушли из ресторана, рассчитавшись с официантом и раскланявшись с окосевшей от шампусика компанией. И притомился от грохота, по ошибке названного музыкой, и слушать пьяное бахвальство мажорчиков не было больше сил. Да и голова была намертво занята далекими от праздника мыслями.

— Давай снимем номер в гостинице, — неожиданно предложила Анна, уже наряженная в шубку.

— Ань, нам ехать до дома пятнадцать минут.

Снова сморщенный лобик.

Вышли на мороз.

— Посади меня в сани. Я домой, — решительно заявила эта динамистка.

— Ну, чего ты? Хорошо же посидели. Обиделась?

— Нет, я устала. Домой хочу.

— А вещи твои?

— Потом заберу.

Я пожал плечами. Посадил ее в сани к пожилому кучеру, похожему на доброго дедушку Мороза.

Умчалась.

Наверное, я был не прав. Наверное, девушке хотелось романтического продолжения ночи. И заодно очередного доказательства с моей стороны, что мне для нее ничего не жалко. Девушки — они такие девушки во все времена. То им апельсин, то персик, то яблоко из Райского сада. Или звезду с неба, или норковую шубку. Чуть что не так — топ ножкой: «я домой».

Скатертью дорога!

Стыдно мне? Да ни капельки. Во-первых, на меня где сядешь, там и слезешь. Во-вторых, от нашей ночи я не ждал ничего особого. Успели днем поразвлечься, когда англичанка прибыла ко мне, чтобы подготовиться к выходу в свет. Почему-то она категорически не желала открыть мне свой домашний адрес. Ну и, в-третьих, чувствовал, что наш роман доживает последние дни. Так зачем лишние траты?

Вот такая я продуманная сволочь. Можете закидать меня тухлыми помидорами.

«Когда встречаешь человека, которого готов пустить себе в душу, наделяешь его кредитом доверия, — размышлял я под неторопливую трусцу лошадки, везшей меня домой. — Потом, как с капусты, начинаешь срывать листья одно за другим, обнажая истинную суть. И когда доберешься до кочерыжки, внезапно окажется, что нарисованный тобой светлый облик весьма далек от реальности. В случае с девушками никакая страсть тебе не поможет. А иначе как в том анекдоте: где в этой мегере скрывается та богиня, которую когда-то повстречал?»

Вау! Про «четвертое» я и забыл. Мне еще своих парней с Новым годом поздравлять!

… Я вскипел и грохнул что есть силы по стене.

— Ося! Мать твою! Ты будешь меня слушать или нет⁈

Научил на свою голову. Мои пацанчики резались в морской бой, коротая время, пока уже пожелтевший, а не фиолетовый Изя валялся в кровати. Толк от их сражений, конечно, есть. Буквы хоть выучат и цифры. Ну, это… не знаю… в сетке координат пусть разбирутся. Но кто сказал, что можно игнорить присутствие Биг Босса⁈

— Усе ща будет, Биби! Только дай мне Цусиму закончить.

Придумал себе погремуху на свою голову! Ох, язык мой — враг мой. Звучит, если подумать, как-то обидно. Как портовую шлюху окликнули. А эти гады специально ударение путают.

— «Же» пять! — победоносно воскликнул Изосим.

— Убит! — убито ответил Изя.

— Адмирал Того разгромлен! Биби, я в твоей власти!

— Забудь про Би-Би! — слегка заискивающе попросил я. — Давайте ограничимся просто Боссом.

— Э, чо за дела! Биби звучит гордо.

— Сцукко! Достали! Сказал же: Босс! Точка!

— Ой-ой-ой, какие мы нежные! — отозвался с кровати поверженный «самурай» Изя.

— Пойди себе харакири сделай, флотоводец недоделанный. Когда гипс снимешь.

Странно. Исчезновение Анны из моей жизни вместе с ее шмотьем и уроками английского, случившееся через два дня после Нового года, подняло наши отношения на новую, доверительную высоту. С шуточками-прибауточками и взаимным подкалыванием. Вроде как последний барьер проломили. А английский? Марья Ильинична признала, что огрехи моего урюпинского произношения исчезли без следа, и можно работать дальше с «сырым» материалом, получившим нужную «просушку».

— Босс, я весь внимание! — наконец-то у Оси проснулась дремавшая с прошлого года совесть.

— Короч, что вы знаете про сегодняшний день, про День студентов?

— А что про него нужно знать? Нажрутся студенты в хламину и начнут безобразить. Если палку не сильно будут перегибать, то их даже полиция не тронет. А попробуешь залезть в их компанию, городовой тебя за шкирку…

— А «Эрмитаж»?

— Так они у Оливье собираются уже много-много лет. Говорят, к их появлению посуду меняют на глиняную. Чтоб не жалко было, когда всю перебьют. Сам-то я там не был. Говорю же, городовой бдит.

— А что со входом в ресторан? Только синие шинели?

— Сперва да, но попозже, когда все перепьются, всем становится на все наплевать. Шляются туда разные… в рубахах с петухами.

Кажется, стало понятно, зачем Володя, наверняка, и сам из студентов, выбрал 12 января и ресторан «Эрмитаж» как день и место встречи. И ее назначенный час тоже не бином Ньютона. Видимо, к шести вечера веселье будет в разгаре, и моя бекеша никого не возмутит. Но будет выделяться в толпе, как паранджа на пляже нудистов. Так меня и опознают. А сама встреча будет где-то поблизости или в недрах ресторана. Ага, в закромах. На мясном складе.

— Вот какое дело, Ося. Нужно мне сей кабак посетить. Хочу, чтобы ты меня подстраховал. Посмотрел, кто за мной туда придет, куда отведет и что в том доме будет происходить дальше.

— Сделаю. Только не в бекеше пойду, как ты, а в старье своем.

… Студенческий праздник начинался с благопристойного молебна в церкви «во имя св. Татьяны» и торжественного заседания в актовом зале Московского университета. А потом… потом, как писали в газетах, в городе будет выпито все, кроме Москва-реки, да и та уцелеет исключительно из-за сковавшего ее льда. Волнующиеся потоки синих шинелей заполнят улицы и устремятся на Неглинную, в двухэтажное здание ресторана Люсьена Оливье. Прославленный гастроном уже почил в бозе, не ведая, сколь печальная участь уготована его имени и как неблагодарные потомки поглумятся над ним, приписав мэтру идею с вареной колбаской, овощным крошевом и заводским майонезом. Но традиция жила: роскошное здание, декорированное зеркалами в шикарных рамах, изящной мебелью, дорогими коврами, живыми деревьями в кадках и дорогой посудой, раз в году превращалось в вертеп. Никто не искал в нем изысков гастрономии. Только пьяная водка, мутное пиво, горлодрание по имени хоровое пение и неслыханные приступы демагогии. Большего в Татьянин день московскому студенту не нужно.

К назначенному часу я был на месте.

В гардеробной толкотня. Швейцар уже не выдавал номерки. Махал рукой входящим: так идите. Путь мне преградил какой-то дохляк. Косил кровавым взглядом на галуны бекеши, промычав что-то вроде «синий цвет — цвет небес, цвет студентов-повес».

— Дальтоник? — с сочувствием поинтересовался я.

— А как же пуговицы? — с надеждой, что не все еще потеряно, уточнила жертва моего нахальства.

Отстранив его рукой, я поднялся на второй этаж по истоптанной грязными калошами лестнице.

Да уж, не так я представлял себе знаменитый ресторан знаменитого мэтра Оливье. Деревянные лавки, убогая посуда, голые стены. Наверное, все ценное убрали из зала, так сказать, во избежание. Как по мне, так это не праздник студентов, а дешманская туса за гаражами. В одном углу блюют на пол, на котором ковры на один день заменила солома, во втором кавказцы танцуют лезгинку, в третьем хохлы напевают что-то лирическое, утирая пьяные слезы, в четвертом особо продвинутые пишут мелом на спинах товарищей домашний адрес, чтобы извозчик довез до дома упившегося до положения риз ваганта. В центре зала качают на руках очередного оратора, завершившего свою пьяную, маловразумительную речь, стоя на столе. Не дожидаясь, пока поймают в последний раз предыдущего болтуна, следующий говорун лезет на стол, чтобы выдать свою порцию бреда.

Оказалось, что нет. Этот попался то ли потрезвее, то ли действовал в духе традиций. Заорал на весь зал:

— Кто виноват?

Зал хором, моментально сплотившись:

— Татьяна.

И половина участников разом завела песню:

Нас Лев Толстой журит, журит

И пить нам водку не велит,

Но мы сегодня пьяны.

Кто виноват? Татьяна!

В кармане без изъяна, изъяна, изъяна

Не может быть Татьяна, Татьяна, Татьяна.

Все пустые кошельки,

Заложены часы…

— А кто виноват? — не унимался стоявший на столе и пытавшийся дирижировать руками студент.

— Татьяна!

Только отпели очередной куплет, в очередной раз обвинив Татьяну во всех бедах, другая компания громко запела свое:

Снег кружится — январь,

В день Татьянин как встарь

По стаканам вино разливается.

Помнишь старый указ в день Татьянин у нас

Всем студентам гулять разрешается.

Конкуренции между спонтанно сложившихся хоровых обществ не вышло. Теперь уже все дружно подхватили, не особо заботясь о слаженности:

Повалился словно столб,

Головой об землю хлоп, —

Ноги сами собой разъезжаются.

Поскользнулся — и в сугроб.

Поцарапал щеки, лоб, —

Ноги сами с собой заплетаются.

От зари до зари, как зажгут фонари,

Все студенты по улицам шляются.

Они горькую пьют, на начальство плюют

И еще кое-чем занимаются.

Новый оратор на столе, а «дирижёр» взлетает к потолку.

— Это стыдно! Стыдно… В такое время праздновать, когда еще не остыли трупы наших товарищей…

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Слазь со стола! — гнали говоруна студенты из тех, кто побогаче или поумнее. — Хватит с нас митингов. Не все в восторге от ваших революций. Нам учиться нужно. Профессию получать…

— Немедленно прекратите! Вы… Вы… Подстилки самодержавия — вот вы кто! Соглашатели!

— Сессию-то сдал, умник?

Жестко тут, я смотрю. Того глядишь подерутся. Дуэль на сосисках или пивной бутылкой по чайнику. Кажется, у них это называется альма-матерь. Или матер?

Не зная, что мне делать, принялся слоняться по залу. Невольно слушал чужие разговоры. Вернее, всего два их варианта. Пьяные признания в любви, звучавшие довольно двусмысленно в сугубо мужском обществе. И сетования, что нет былого бесшабашного веселья в Татьянин день.

Не удержавшись от соблазна, громко процитировал классику невеселой компании, оплакивавшей упадок студенчества:

— Грубый век, грубые нравы. Романтизьму нету.

— Вот! Вот! — завопил взлохмаченный студиоз в съехавшем набок пенсне, размазывая слезы по лицу и тыча в меня пальцем. — Не студент, а понимает!

— Грубый век, — согласились его собутыльники и протянули мне бутылку. — Выпей с нами, собрат!

— Вас ожидают, товарищ Командор, — тихо шепнул мне на ухо незаметно подобравшийся в бурной толпе длинный нескладный юнец с очень серьезным лицом и бегающим взглядом.

Глава 15

Мистер Вася, у вас есть план?

О, как! Нежданно-негаданно заслужил партийную кличку. Глядишь, войду в учебники истории русской революции. Какой-нибудь амбициозный аспирант из ИМЭЛ защитит в будущем кандидатскую диссертацию, посвящённую забытым героям русского террористического подполья, раскопав мое имя. Или еще из какой научной структуры, где в славные советские времена засели профессиональные натягиватели исторической совы на политический глобус. Я-то в курсе, если что, про гнезда фальсификаторов истории. Откуда у меня такие познания? Так матушка моя преподавала в урюпинском техникуме до распада СССР историю партии, пока ее команда Ельцина не лишила насиженного теплого местечка. Вот она тут же и переквалифицировалась в разоблачители бывших коллег — исключительно в рамках кухонных симпозиумов и околоподъездных научных дискуссий. Наслушался от нее в детстве всех видов антипартийной критики, поедая сырники или яичницу с колбасой.

— Выходите на улицу и садитесь в сани с цифрой 17 на борту, — поторопил меня студент.

Кивнул согласно в ответ. Садиться так садиться. Жаль только Ося меня потеряет из виду.

Вышел на улицу. Сразу обнаружил нужные мне сани. В них на месте пассажира уже сидел очередной студиоз. Напряженный как струна. Рыскающий глазами по сторонам, держа руку в кармане. Наверняка, у него там браунинг или что-то вроде того.

— Гаудеамус! — закричал ему, изображая подвыпившего участника праздника, и плюхнулся рядом.

— Трогай! — скомандовал связной Володи и, вынув руку из кармана, пожал мою. Спросил в полголоса. — Вы Командор?

— Собственной персоной, — подтвердил я и накрыл нам ноги овчинной полостью.

Ехали недолго. Остановились у какого-то сквозного проходного двора.

— Вам туда, — кивнул на проход студент. — Выходите на параллельную улицу.

Спрыгнул с саней и, изображая нетрезвого человека, миновал двор. Студент ждал, пока я скроюсь. Видимо, отслеживал, нет ли за мной хвоста. Конспиратор хренов!

Вышел на параллельную улицу. Покрутил головой. И что дальше у нас по программе, господа подпольщики?

Сбоку раздался свист. Я повернул голову и увидел человека в простеньком черном полупальто и серой приплюснутой кепке, совсем не по погоде. Приблизился. О-па! Так это товарищ Володя!

Он махнул мне рукой, предлагая следовать за ним, и скрылся в ближайшем подъезде многоэтажного доходного дома.

Железных дверей с кодовым замком еще не изобрели, так что в подъезд проник без труда. Никаких консьержей или швейцаров. Скромненько, но чисто. Лифта нет. Стал подниматься по ступенькам.

На лестничной клетке меня ждал Володя. Он внимательно смотрел в окно. Даже не повернув в мою сторону головы, протянул мне руку. Я пожал.

— Вроде, чисто. Пошли.

Мы поднялись выше, до третьего этажа. Володя отпер ключом дверь.

— Прошу! — пригласил меня и шагнул первым в квартиру.

Я зашел, прикрыл за собой дверь, оказавшись в полутемной прихожей, ведущей в комнату, залитую светом от спиртовой лампы.

Володя сбросил свое полупальто, повесил его вместе с кепкой на гвоздик. У меня выдался случай рассмотреть его пристальней. Среднего роста, крепкого телосложения, коренастый, в нем сразу чувствовалась какая-то сила. И мускульная, и внутренняя. Синяя рубаха с расстёгнутым воротом, пиджачок — скорее пресненский обитатель, чем интеллигент. Еле пробивающаяся борода и усы — пацан пацаном, если бы не стальные глаза. И голос, сильный и звонкий, и манера выделять интонацией отдельные слова, и располагающая к себе улыбка выдавали в нем природного лидера. Того, к чьим словам прислушиваются. Чьи указания выполняют. Недаром он при первой встрече отрекомендовался командиром дружины.

— Раздевайтесь и присаживайтесь к столу. Сейчас нам чайку организуют. Или голодны? Можно и перекусить.

— Я не голоден, — ответил, вешая свою бекешу на свободный гвоздик. Кубанку запихнул в рукав.

— Ерунда. Кто в здравом уме откажется от жареной картошки? Я быстро. Почищу, на керосинке приготовлю. А вы пока располагайтесь.

Он бросился в угол, занавешенный ситцем в цветочек. Сдвинув его в сторону, завозился у небольшого столика, загремел сковородкой. Вытащил откуда-то несколько картофелин и принялся их быстро чистить.

Я рассмеялся, присаживаясь к столу, застеленному чистой клеенкой. Вокруг, в комнате, вообще все было опрятно, хоть и бедно. Сразу видно привыкшего к самостоятельной жизни человека, не желавшего жить в свинарнике. Еще один плюсик в мою оценку товарища Володи.

— Что вас насмешило? — без тени обиды спросил подпольщик.

— Мы собрались обсуждать дело на миллион, и картошка.

— Бывает, — пожал плечами Володя, не переставая чистить клубни. — Зато потом, когда социалисты придут к власти и нас признают народными героями, будете рассказывать где-нибудь в пивной, кто вам ужин готовил.

— Не думаю, что вам грозит стать большим начальником.

— Почему?

— Не ваше это дело. Вы скорее боец.

— Ваша правда. Я органически не переношу начальства. Любого. Школьного, студенческого, тюремного, верховного. Даже умудрился с товарищами по партии эсеров рассориться. Из тех, кто привык раздавать указания. Где они были, когда мы сражались на баррикадах?

— Вы, несмотря на свою молодость, успели в тюрьме побывать?

— Да, больше года. Вышел в октябре по амнистии. А до ареста учился на естественном факультете Московского университета.

— За что вас?

— За революционную пропаганду. Тюрьма — полезная школа, признаться. Я там даже связи завел с уголовными.

— И как они?

— Как дети.

Конкретный такой парень, нешутейный, в очередной раз убедился я. «Как дети»! И это про блатных, для которых что обмануть, что ножичком пырнуть плевое дело. И ведь не паясничает, говорит на серьезных щах. А самому-то немногим за двадцать. Арестантские университеты пошли ему впрок, закалили характер, сразу вытолкнули на дорогу взрослой жизни. А может, с детства был такой. Сперва непоседа, потом бунтарь. Вечный борец с несправедливостью и чужим диктатом.

По комнате уже разливался приятный запах поджариваемой на масле из семечек картошки.

— Водки хотите?

— Пожалуй, воздержусь.

— Вот и правильно. Царизм спаивает народ и за этот счет существует.

— То есть вы, придя к власти, отмените водку?

— Конечно. Это же позор — паразитировать на народной беде.

Я усмехнулся. Сразу припомнил фразу отца о причинах крушения СССР: «не надо было водку трогать». Всем этим юным революционерам сейчас кажется простым и легким управлять государством. Убеждают сами себя, что хуже, чем сейчас, уже быть не может. А значит, революция — благо. Эх, им бы мое послезнание. Может быть хуже, еще как может. Ваши соратники по борьбе из другой партии с вами церемониться не станут, если вам покажется, что не туда корабль России поплыл. За шкирку и к стенке. В лучшем случае червонец в зубы и пять по рогам. Без права переписки. И членов семьи вдогонку на поселение или в лагерь.

— Как вы относитесь к большевикам?

Володя водрузил готовую сковородку на стол и удивленно вскинулся.

— Странно, что вы спросили. Мне показалось, что вы человек далекий от политики. Но я отвечу. Эсдеки — наши товарищи. Мы вместе сражались в декабре. И сейчас друг другу помогаем. Помните, вы просили паспорта? Я организую их вам именно через питерских большевиков. Но давайте сперва поедим.

— Давайте.

Подпольщик разделил вилкой золотистые кусочки на две половинки прямо на сковородке. Принялся есть — обстоятельно, неторопливо. Сразу видно тюремного сидельца. В «крытке» время тянется медленно. И его убивают разными способами. В том числе, и медленно поглощая пищу. У меня такой школы не было, поэтому я со своей порцией справился быстро.

— Вкусно. Спасибо.

— Эх, был бы огурчик соленый, был бы рай.

Дверь в комнату распахнулась. Я резко обернулся. Володя продолжал есть как ни в чем не бывало, нисколько не обеспокоенный появлением нового лица.

Вошедший произвел на меня впечатление. Очень красивый стройный молодой человек, чуть старше товарища Володи, в щегольском костюме. Воротник-стоечка, галстук, лакированные туфли в галошах и… самовар в руках. Водрузив его на стол, гость кивнул на меня.

— Он?

— Да, Медведь.[1]

— Договорились?

— Еще не приступали.

— Договоритесь, — непререкаемым тоном заключил Медведь и протянул мне руку. — Можете звать меня Анатолием.

— Солдат, — представился я, пожимая руку вождя террористов. В том, что он занимает именно такую роль, понял сразу. По тому почтению, звучавшему в тоне, которым отвечал ему Володя.

— Не Командор? Впрочем, так еще лучше. Слишком вызывающая кличка. Чем вы занимались во время восстания?

— Я должен вам отчет? Что-то не припомню такой договоренности.

Медведь принялся сверлить меня суровым взглядом. Володя рассмеялся.

— Я же говорил тебе: кремень.

— Он якшается с уголовниками.

— Ничего подобного, — возмутился я. — Если вам Беленцов напел о моем знакомстве с Пузаном, он невольно ввел вас в заблуждение. Мне с ворами не по пути. И с вами тоже, если доверия нет.

— Мне Пузанков то же самое говорил, — удивил меня не на шутку Володя своим замечанием. — И он же мне подсказал, что у Солдата есть идея крупного экса.

Вот это номер! Чего не ожидал, того не ожидал. С ума сбежать: эсеры сотрудничают с ворами. Видать, в тюрьмах связи наработали.

— Не нужно злиться, товарищ! — наставительно произнес Медведь. — Конспирация и еще раз конспирация. Мы должны быть постоянно начеку. Скоро против нас начнет действовать вся полиция Империи, осознав, что именно мы, максималисты, несем главную угрозу режиму. Хаос! Только создав хаос, можно массово втянуть народ в борьбу, в социализм…

Ну, завел шарманку! Как комиссар, накачивающий вверенную ему часть перед боем. Мне только агитации за советскую власть, то бишь, за революцию, не хватало. У меня в памяти много всего отложено, что позволит разбить в пух и прах все его доводы. Хотя вряд ли он правильно среагирует на мои пророчества. Фанатик идеи — что с него взять? Он продолжал вещать яростно, вкладывая энергию в каждое свое слово. Только нервное подергивание лица несколько портило картину.

Я спокойно смотрел ему в глаза, не особо прислушиваясь. Войти в историю — этого он хочет? Я даже не исключал того, что его не волнует возможность получить власть в свои руки. Амбиции и еще раз амбиции — вот, что двигало этим человеком. Профессиональный революционер — надо же такое придумать⁈ Превратить в профессию террор, подпольную жизнь… Могу понять, когда убийство превращается в профессию, в источник дохода. Есть же наёмные убийцы, есть мафия. Но творить хаос, прикрываясь желанием послужить народу, и за этот счет жить? Не понимаю. Вернее, понимаю, но не принимаю.

«Вы же банкроты, хотя еще не знаете об этом. Если доживете до Красного Октября, сами все поймете. Большевики смахнут вас с доски с еще большей легкостью, чем монархистов. Но мне на вас плевать. Случайные попутчики и только».

— Может, по делу поговорим? — прервал я на полуслове разошедшегося Медведя.

— По делу? — сразу успокоился он. — По делу можно. Мне рассказали про ваши условия. Они принимаются. 25 процентов и три заграничных паспорта. Но хотелось бы выслушать конкретику.

О, мне было что рассказать господам террористам. Времени я даром не терял после первой встречи с Володей в «Метрополе». У меня в кармане карта и подробно расписанный по пунктам план. Лично проверил все нужные точки. Прошел ножками, сверяясь с часами, которые все ж таки себе прикупил. Все разведал: и место сбора боевой группы, и как зайти в банк, и пути отхода.

Я расстелил на столе карту, сдвинув к самовару опустевшую сковородку.

— Итак, наша цель — банк Московского купеческого общества взаимного кредита. Рыбный переулок. Новый Гостиный Двор. Переулок совсем небольшой, саженей сто двадцать. Вход в него с Биржевой площади или с Варварки. Есть и черный ход, очень для нас удобный. Через него дворами можно выбраться в Юшков переулок, соединяющий опять же Варварку и Ильинку. Если на Биржевой дежурит городовой, который может поднять тревогу, то Юшков в плане отступления куда безопаснее, — я показал на карте вилкой все точки и добавил. — Про отход поговорим позже, а сейчас по пунктам с самого начала.

— Секунду! — прервал меня Медведь и по-доброму улыбнулся. — Разговор у нас долгий. Давайте его вести за чаем. Володя, нальешь?

Товарищ Володя тут же завозился с самоваром, притащив заварочный чайник и чашки. Пока заваривал, товарищ Анатолий закурил папиросу и спросил:

— Почему именно этот банк?

— Очень удобный: все на втором этаже, компактно, проще контролировать обстановку. И такой… карманный, что ли, если понимаете, о чем я.

— Мало народу?

— Да. Практически всегда пустой. Подломить этот банк можно с той же легкостью, как у ребенка конфетку отнять. Только конфетка выйдет золотой.

— Сколько там будет? — хором выдохнули господа террористы.

— Не ко мне с таким вопросом. Но, судя по всему, обороты солидные. Рядом же Биржевой зал. И я своими глазами видел, как в банк в первой половине дня шныряют брокеры для кредитования. И сдают на хранение ценные бумаги. Только я бы не советовал связываться с акциями, векселями и прочей макулатурой.

— Почему?

— Они все номерные. И заверяются личными подписями при передаче. Вычислят на раз, если, украв, пойдете их превращать в деньги.

— Откуда вы все это знаете? — подозрительно спросил Медведь.

— Купил через этот банк немного акций на Нью-Йоркской бирже.

— Ничего себе! Вот так солдаты в нашей армии!

— Он же нитку собрался рвать, — подсказал Володя.

— Нитку? — переспросил я.

— Так уголовники говорят о побеге за границу.

— Понятно. Планы товарища Солдата нас не касаются. Вернемся к нашим баранам. Время экса? — продолжил расспросы Медведь.

— Конец операционного дня.

— Странный термин. Но суть я уловил. Если точнее?

— В шестом часу вечера.

— Сумерки, удобно, — кивнул Медведь. — Сколько народу потребуется?

— Человек 10–15. Одна группа заходит через парадный вход двумя волнами. Первая разоружает и связывает четырех жандармов в зале. Вторая берет на себя кассиров. В это время еще одна группа, поменьше, проникает в банк с черного хода и блокирует его.

— Где будут сосредотачиваться люди перед эксом?

— В трактире на Биржевой. Там всегда людно. Можно затеряться среди обедающих. Часть может погулять по Старому Гостиному двору. Если отработать синхронность, все получится.

— Да, вы оправдываете свою кличку. Все четко, по-армейски. Если бы не отдельные моменты, предположил бы в вас офицера Генерального штаба.

— Я не офицер.

— Это видно, — серьезно кивнул Медведь. — Вы скорее из старослужащих в унтер-офицерском звании. Правда, ваш возраст путает картину. Но это не мое дело. Вернемся к плану. Что за проблема с путями отхода?

— Идеальный вариант — разделиться на группы во внутреннем дворе Нового Гостиного Двора. Часть людей, без добычи, отходит через Ильинку. Другая, с деньгами, пересекает Варварку и через Зарядье спускается на Москворецкую набережную. Именно этот путь определяет дату экса.

— О, как! — не удержался от восклицания Володя. — Почему?

— Первая неделя Великого Поста, — подсказал я с легкой усмешкой.

— Я понял! — хлопнул по столу Медведь с такой силой, что подпрыгнули чашки. — Грибной рынок. На набережной будет столпотворение.

— Именно, — улыбнулся я. — Затеряемся в толпе. Никто нас и не вычислит. Но есть одна проблемка.

—?

— Китай-город. Зарядье с его трущобами. И с его блатными.

— Это не проблема, — решительно опроверг меня Володя. — С ворами я решу. У них передо мной должок.

— Вот прямо такой должок-должок, что они не кинутся на нас, допустив, что мы отходим с добычей?

— Да, именно такой должок-должок. Я расстрелял в декабре по просьбе авторитетных воров начальника Сыскной полиции.

— Вы⁈ — ахнул я. — Войлошникова?

— Да! Это что-то меняет?

Он, в моих глазах уже не просто бунтарь, а хладнокровный убийца, посмотрел на меня с вызовом. Медведь напрягся. Я молчал. Пауза затягивалась.

Момент истины, кто бы мог подумать. Хотя почему я не удивлен? Это же бомбисты. У этих ребят такая уверенность в собственном предназначении, что они способны оправдать любую низость, самое страшное преступление. И как мне быть? Коготок увяз, Вася, всей птичке пропасть. Знал же, к кому иду.

— Один из вопросов, Володя, который хотелось бы затронуть — одежда. Ваша и ваших людей.

Оба террориста отмерли. По сути, я ответил, продолжив обсуждение деталей.

— А что с ней не так? — нейтрально уточнил Володя.

— А вы сами подумайте: вы в своей косоворотке и кепочке походите на какого-то мастерового, а не на клиента банка. А те, кто меня сюда привел? Студенческие шинели с характерными петлицами — да таких горе-экспроприаторов вычислят на раз.

— В «Метрополе» я, помнится, своим видом не выделялся.

— Как сказать. Мне показалось, что в визитке вы чувствовали себя некомфортно.

— Вы наблюдательны, — кивнул Володя своим мыслям. — Мне нравится ваш стиль. Папаха, бекеша… Нет бекеша слишком приметна, слишком выделяются галуны. Полупальто, как у меня, лучше, я полагаю. Пожалуй, я порекомендую своей группе соответствующе приодеться. Как в униформу. Чтобы своих ни с кем не спутать.

— Толково. Большой группой непросто управлять. Потребуется добиться от людей слаженности действий. Похожая одежда — одно из решений. И обязательно с приметной деталью, от которой можно легко избавиться.

— Сколько человек в вашей группе? — спросил Медведь, вставая и потягиваясь.

— Трое, включая меня.

— Ваш план меня устраивает. Принято! Действовать будете вместе с Володей. Оставлю вас наедине, чтобы уточнить детали. Прощайте, товарищ Солдат.

— Знаете, я тут подумал… «Солдат», эта кличка известна ворам в Зарядье. Лучше вашей группе представить меня под другим именем.

— Разумно. И каким же?

— Американец.

— Согласен. Прощайте, товарищ Американец! — бросил мне на ходу Медведь и вышел из квартиры.

— Может, перейдем на ты? — предложил Володя.

— Принято! — повторил я формулу Медведя.

— Что нас осталось обсудить?

— Оружие.

— С этим никаких проблем. Маузеры, бомбы — все есть. Можем и с вами поделиться. Еще?

— Квартиры, где будем отлеживаться после налета.

— Дачи! Мы укроемся на дачах. Казанская железная дорога. Я там активно действовал осенью. А потом пришли каратели полковника Римана. Видел бы ты, что они творили. Расстреливали без суда и следствия. Добивали штыками. Хуже зверей себя вели. Стреляли по людям, даже не покидая вагонов своего поезда. Перебили железнодорожных работников Сортировочной, Перово, Голутвина, Люберец.[2]

Казанская, Рязанская — это, вроде, одно и то же. Во всяком случае, один и тот же вокзал в Москве. И, помнится, Беленцов сошел с поезда, не доезжая до столицы. Видимо, где-то там дачи-явки.

— Я искренне сочувствую павшим товарищам. Чтобы ты знал: я и сам разогнал в одно рыло толпу черносотенцев. Скольких убил, точно не знаю.

— Силен! — восхитился Володя.

— Нечем тут гордиться. Не было у меня выбора. Или мой товарищ, или они. Сейчас же, во время экса, такой выбор имеется.

— Обоснуй!

— Мы войдем в банк и выйдем из него с деньгами без капли крови на руках. Это условие, Володя! Убийство? Ранение посторонних? Только не в мою смену. Я вижу, что тебе убивать не впервой. Сам признался. Знал бы ты, какое кладбище за моей спиной, помимо декабрьских уродов! Вряд ли бы так спокойно сидел со мной рядом. Но я с убийствами невинных завязал. Лично для меня, даже капля их крови стоит дороже миллиона.

— Слюнтяйство! — взорвался подпольщик.

— Опыт!

— Сложный ты, Солдат, человек. Мне претит достоевщина и рассуждения о слезинке ребёнка. Но импонирует твоя уверенность в успехе дела.

— Тебе решать. Принимаешь условие, работаем дальше. Нет — разбегаемся.

— Обстоятельства могут сложиться так, когда без крови не обойтись.

— Согласен. И чтобы этого избежать, я с вами в банк не пойду.

Володя принялся сверлить меня глазами. Выдавил через силу:

— Я не упрекаю тебя ни в трусости, ни в желании сделать работу чужими руками. Просто хочу понять, как это возможно — сказать «мы зайдем в банк»' в такой ситуации?

— Иногда… — я замер, подбирая нужные слова. — Иногда не нужно быть внутри событий, важнее контролировать их снаружи. Страховать от любой случайности. И часто так бывает, что оказавшийся в этой роли подвергает себя гораздо большему риску. В моем плане все обстоит именно так. Чтобы все прошло гладко, чтобы я выполнил свою роль, мне нужна винтовка с оптическим прицелом.

— Ушам своим не верю. Мне это говорит тот, кто только что рассуждал почти как толстовец.

— Я не услышал ответа. Ты согласен без крови? Винтовка будет?

— Будет, — кивнул Володя. — Лучшая в своем роде. В банке кровь не прольется, обещаю.

— Тогда слушай последнюю часть моего плана.

[1] Медведь, Петр Васильевич, Каин, Анатолий — это все клички одного человека, Михаила Соколова. Один из создателей партии эсеров-максималистов и, пожалуй, террорист № 1 в России в 1906 г. Казнен в декабре, успев организовать несколько впечатляющих эксов и покушений, включая взрыв дома П. А. Столыпина.

[2] Любителям прославления и канонизации Николая II. В ответ на доклад о зверствах карательного отряда полковника Н. К. Римана царь собственноручно начертал: «Молодец!». Риман ранее отметился 9 января 1905 г. в Санкт-Петербурге, лично командуя расстрелом рабочей демонстрации.

Глава 16

Руки вверх во имя революции!

Я лежал у слухового чердачного окна в дома на Варварке. Под рукой шикарное заграничное охотничье ружье, бьющее, по словам товарища Володи, на две тысячи шагов. Эту винтовку его дружинники забрали из оружейного магазина Торбек, когда его разгромили и сожгли в декабре. Оптический прицел в наличии, но я в него не смотрел. На всякий случай берег глаза. Мне и без оптики все прекрасно видно. Хотя из-за особенностей местного рельефа над Варваркой возвышались лишь два из четырех этажей выбранного мною дома, с чердака Рыбный переулок как на ладони, просматривался от начала и до конца. Двести шестьдесят метров не столь уж большое расстояние. Вон, на Биржевой городовой с берданкой стоит. Полицию после декабрьских событий хоть и поздновато, но вооружили посерьёзнее.

Занять позицию мне помог лично Пузан. Очень главвор впечатлился предстоящим эксом. Слюной изошел. Все навязывал нам своего «кассира», спеца по сейфам, работавшего с так называемой трайножкой.[1] Получив отказ, все ж таки выбил из Володи обещание доли в пять процентов. «За будущие хлопоты», как он мотивировал свою нахальную просьбу. Оказалось, и у блатных, а не только в политике, действует старое правило: ранее оказанная услуга ничего не стоит. Хотя… Мог и на большее претендовать, не убери Володя главного московского сыскаря Войлошникова.

— Что ж ты дорогу ко мне позабыл? — пристал ко мне Пузан при встрече. — Не надоело куклимом-то жить?[2]

— Ну вот он я — перед тобой. Паспорт мой готов?

— Конечно, готов. Давно лежит, тебя поджидает. А ты все не идешь и не идешь, — чесал языком Пузан, будто ничего и не было, а шулера, им подосланные, мне приснились.

— Раз готов — отдавай!

— Вот дельце справьте, мотю мне занесите — и получите-распишитесь. Документик чистый. Сам бы с такой линкой бегал, да ростом не вышел.

Так и хотелось сделать зарядьевскому Мамке интенсивный массаж печени, но пришлось смолчать. Он нам нужен больше, чем мы ему. Вот когда все выгорит, тогда роли поменяются.

Между Татьяниным днем и сегодняшним 7-м марта, вроде, и не мало времени прошло, да только пулей пронеслось оно, это время. Пока все согласовали, пока я натренировал дружинников, как действовать в той или иной ситуации… Сейчас кажется, будто только вчера познакомился и обо всем договорился с товарищами Володей и Анатолием. Столько часов ушло на то, чтобы их ребята научились выхватывать из кармана маузер, не зацепившись им за подкладку. Столько раз я матерился на неучей, не способных спеленать четыре чучела, изображающих жандармов, или не перекрывать в процессе пеленания линию огня. Да одна только тренировка подхода трех групп к воображаемому банку в условиях, приближенных к реальном месту, сожгла мне миллион нервных клеток. Кто мне объяснит, ну что сложного переместиться точно по часам из пункта А в пункт Б? Хрен там плавал! Раз пять пришлось гонять команды к полному обалдению жильцов дома, который я выбрал для имитации банка Московского купеческого общества взаимного кредита. Смотрели себе в окошко и репу чесали: с какого перепуга толпа юнцов туда-сюда бегает в квартиру на втором этаже, да еще по парадной и черной лестницам?

И ведь чуть не сорвалось всё еще на стадии подготовки. Большевички свинью подложили. Большого такого и жирного хряка. Приспичило им, видите ли, нас опередить и самим банк бомбануть. Не взорвать, а именно обчистить. В Гельсингфорсе. В Великом княжестве Финляндском, где жизнь течет спокойнейшая, неторопливая. Но где существовала, как неожиданно выяснилось, мощная группировка красногвардейцев, часть из которых по приказу Центра и лично товарища Красина обеспечила прикрытие банде рижских гастролеров из числа террористов. 13 февраля они ворвались в филиал Государственного банка в столице княжества и похитили 175 000 рублей. Генерал-губернатор отправил следующее сообщение премьер-министру, которое попало в газеты: «Сегодня 15 вооруженных человек вошли в отделение Государственного банка и, направив пистолеты на служащих, заставили их удалиться в отдаленную комнату; затем, заметив непослушание со стороны сторожа и одного чиновника, дали несколько выстрелов; сторож убит, чиновник ранен легко».

Грязно сработали. Из-за убийства сторожа на них ополчилась вся Финляндия. И принялась их активно разыскивать. В итоге, всех переловили, причем задержания сопровождались перестрелками и гибелью констеблей-финнов. Из денег, если верить газетам, нашли только треть.

Я перепугался, что это нападение побудит московских банкиров усилить меры безопасности. Ну, сигнализацию там провести или жандармов прибавить. Месяц почти прошел — тишина! Ничему дураков жизнь не учит!

А умные — в чем-чем, а в уме товарищам Медведю и Володе не откажешь — делают нужные выводы. Они, например, поняли, что самая большая глупость — это светить после экса туго набитым бумажником (так попалась четверка уроженцев Лифляндии на железнодорожной станции). Что нужно прислушаться к моим советам в отношении тщательной подготовки отхода и легализации полученных средств. И, главное, они признали, что крови нужно избежать любыми способами.

Какими? А для чего, спрашивается, я бока себе отлеживал на чердаке дома на Варварке? Конечно, не каждому дано осознать, как человек с оптической винтовкой в руках способен предотвратить кровопролитие. Большинство же мыслит примитивно: раз ружье заряжено, оно непременно выстрелит и кого-нибудь убьет. Непременно насмерть. Ага-ага. Вообще-то, смотря, кто стреляет. Я, к примеру, никого расстреливать не намерен. А вот отогнать полицию, если примчится, прицельным огнем — самое то. Когда у тебя пули начнут над самой головой летать, кем нужно быть, чтобы не укрыться, а? Робокопов пока в Российскую империю не завезли.

И, как я сказал товарищу Володе, позиция у меня — самая уязвимая. Поймают с винтовкой в руках — виселица обеспечена. Еще и Пузан где-то отирался поблизости, заставляя мои волосы на затылке непроизвольно шевелиться. Я, ясен пень, очень культурно попросил его удалиться в свою нору и не отсвечивать. Но воры есть воры. Никогда не знаешь, что им в голову взбредет.

Все! Понеслась Маруся за кефиром! По Рыбному с обеих его концов двинулись две группы навстречу друг другу. Все, как один, в приличных темных полупальто с приметными каракулевыми воротниками и серых папахах. Большая группа задержалась у подъезда, прикрывая меньшую из пяти человек, уже входящих в банк. В ней должны быть Володя, Беленцов (или товарищ Саша, как его звали в дружине) и еще трое самых крепких и толковых парней, которых я отобрал лично. Отсюда мне не видно, но я знал, что в этот момент Изя должен отмычкой вскрыть черный ход. Ровно через пять минут он с Осей и еще одним боевиком поднимутся наверх.

Самый ответственный и чреватый сложностями этап! Разоружение и обезвреживание жандармов. Если прозвучат выстрелы, значит, все пошло вопреки плану. Я припал к прицелу, наведясь на дальний конец переулка. Секунды скалывались в минуты. Внутрь пошла вторая группа. Выдохнул и перестал пялиться в оптику. И наконец-то сделал, о чем мечтал все томительные минуты: от души смачно прочихался. В нос постоянно лез мелкий голубиный пух, которого здесь навалом.

Еще пять минут. От Биржевой площади по Рыбному спускался какой-то конторский служащий. Вот он дошел до здания банка. Поднял голову. Что-то принялся высматривать в окнах банка взаимного кредита, не двигаясь с места.

Что он там разглядел? Я почувствовал, как вспотели ладони. Почихал на свою голову! Снова плотно прижал к плечу приклад винтовки. Если прохожий поднимет тревогу, придется стрелять. Городовой на площади непременно бросится к банку. Но я его к дверям не подпущу.

Зевака неожиданно повернулся и продолжил неспешно двигаться в сторону Варварки. Ничего не понятно. Но здорово! Обошлось без стрельбы.

(обратите внимание на маленькую картинку в левом нижнем углу. Это, вне всякого сомнения, Новый Гостиный двор в Рыбном переулке. А во всех статьях об ограблении Московского банка общества взаимокредитования зачем-то помещают фото другого объекта — дом Иосифо-Волоколамского подворья на Биржевой площади. Ошибка. Похожая вывеска, но имеющая отношение к другому банку. И мне, как автору, правильная локация интереснее — она намного привлекательнее для описания подробностей преступления)

Еще семь минут прошло. Дверь открылась. Из банка с отставанием от намеченного графика вышел один из экспроприаторов (теперь уже точно можно так называть участников налета) и неторопливой походкой двинулся в сторону Ильинки. На голове отсутствовала папаха. Это не только элемент маскировки, но и мне сигнал срочно менять позицию. Я подхватил винтовку и в потемках перебежал на другой край чердака, к слуховому окну, глядевшему на выход из Юшкова переулка на Варварку. Изгваздал в паутине свою бекешу, чуть не потерял кубанку с головы, зацепившись за поперечную балку, сорвал с насиженного места голубей, что-то возмущенно мне поведавших на своем, на птичьем, о моей персоне. Наверное, обматерили за то, что помешал им чистить перышки. Ну, пардонс-с, я быстро. Чтобы оценить обстановку, пришлось слегка высунуться из оконца. Здесь обзору мешали крыши Двора бояр Романовых. Это строение, как и дом, в котором я находился, принадлежали Знаменскому монастырю. Монахам, святым людям. А тут я такой с винтовкой. Попадусь на глаза — проклянут.

Из переулка показалась группа из восьми человек, включая Изю, Осю и товарищей революционеров. В руках мешок и бумажные пакеты. Двигались ходко, но не бежали. Все, как я учил. Пересекли Варварку и пропали из виду, начав спуск по Псковскому переулку. Никто их задерживать не пытался. Никто не поднял крика. Моя миссия здесь завершена. Пришла пора втопить по тапкам.

Винтовку в хитрый чехол, напоминающий строительный куль. Перевязал его бечевкой. И попрыгал по ступенькам вниз, мимо доходных квартир и лавок, сдаваемых в доме в аренду насельниками монастыря. Чтобы сюда попасть, понадобился Пузан. А свалить в закат я и без него мог запросто. Выскочил во двор и бросился со всех ног вдогонку за моими подельниками. По пути сделал маленький крюк к большой стройке на углу Псковского и Мокринского переулков. Огромный доходный дом, уже прозванный в народе «Дом-корабль» из-за особенностей архитектуры, должны были сдать в этом году. Вокруг валялось немало еще неубранного строительного мусора. В одной из таких куч я заранее приготовил место для захоронки. Незаметно спрятал в ней винтовку. И побежал дальше. Проскочил Проломные ворота в Китайгородской стене и уперся в огромную толпу, заполнившую Москворецкую набережную.

Торг впечатлял, несмотря на вечернее время. От Большого Каменного до Устьинского моста наставлены возы с огромными раскрытыми кулями, доверху наполненными связками сухих грибов, орехами, вяленой ягодой. Бесчисленные кадушки с мочёной клюквой, с солеными рыжиками, груздями и маслятами. Нагромождение бочонков с подсолнечным маслом или медом. Прибывшие в Москву бородатые крестьяне и перекупщики торговали не только с розвальней. Кто-то раскидывал свой товар прямо на снегу, кто-то на саночках. Хоть рынок и назывался Грибным, предлагали все подряд — от лаптей до церковных книг.

Разыскать в этой суетливой толчее мою группу не представлялось возможным. Даже приметные серые папахи мне не помощники. Но все заранее учтено. Я нашел спуск с набережной к Москва-реке и выскочил на лед. До ледохода еще месяц, еще трудятся на реке ледорубы, добывавшие начинку для ледников. Река вполне проездная. Такой путь отхода подсказал Володя. Он с Медведем и уцелевшими дружинниками отходил из Пресни именно по реке, когда пали фабричные корпуса, превращенные в крепости. Отчего-то власти не догадались о столь очевидном маршруте. И сейчас наш санный обоз неторопливо двигался в направлении Устьинского моста. Когда первые розвальни, заполненные укрывшимися овчинами экспроприаторами, свернули на Яузу, плюхнулся в последние сани. Догнал прямо у мостовых опор.

С удовлетворением оглядел пассажиров. Все, как один, сменили серые папахи на привычные кепки, малахаи и кубанки. Отстегнули и спрятали щегольские каракулевые воротники. Одним словом, превратились в простых городских обывателей. А кассиры запомнили гангстеров в модных прикидах. Если по городу пойдет ориентировка, столь заметная примета полиции не поможет.

— Здорово вечеряли, граждане разбойнички!

— Босс! — завопили возбуждённые Изя и Ося.

— Что за бумажные пакеты вы несли? Почему из графика выбились?

— Денег так много оказалось, что в мешок все не поместилось. Пришлось из оберточной бумаги пакеты делать. Лишние минуты на них потратили.

— Одного золота на пять тысяч, — буркнул Володя.

Я мысленно себя отругал. Казалось, продумал каждую мелочь. А про второй мешок не догадался.

— Сколько взяли?

— Не считали еще, но много. В районе миллиона. Ценных бумаг и пальцем не коснулись, как ты предупреждал.

Сумрачный товарищ Володя совсем не выглядел победителем. Толкнул его в бок.

— Чего букой глядишь?

— Предчувствие плохое.

— Не накличь беды. Говорят, мысль материальна. Лучше расскажи в подробностях, как все прошло.

Главарь налетчиков оживился.

— Поднялись в банк, сразу к жандармам. Они, олухи царя небесного, в конце рабочего дня совсем расслабились. Расселись вместе на стульях и газетки знай себе почитывали. А тут мы. «Руки вверх во имя революции!». Привязали их к стульям. Вбегают ребята из второй группы. «Бомбы, бомбы!». Кассиры сразу лапки вверх. Все получилось, как ты и говорил — труднее у ребенка конфетку отобрать.

— Они поверили! Поверили! — заливаясь смехом, затараторили Ося и Изя. — Мы себе на пальто нацепили на пуговицу муляжи. Так у конторских от одного взгляда на них поджилки тряслись.

— Это факт, — подтвердил товарищ Володя и продолжил рассказ. — Телефонный провод на тот свет. Директору банка в пузо маузер: веди в хранилище. Ну он и открыл стальную дверь. Эту дверь никакая трайножка не взяла бы. И стены такой толщины, что не проломить. Нам открыли, внутри два кассира. Даже не слышали, что в банке крик стоит. Очень удивились, что их грабить пришли. А дальше дело техники: стали деньги паковать. Все в пачках по десять тысяч каждая. Пятисотенных и тысячных кредитных билетов не было.

— Это отлично. Значит, номера купюр не переписаны.

— По карманам пришлось часть рассовать.

… Из этих карманов повытащили огромную сумму, целых 300 тысяч, когда добрались до конспиративной дачи в Подмосковном Томилино. В районе Лефортово оставили сани. Пешкадралом до Сортировочной, смешавшись с толпой железнодорожников. Пригородный поезд, и вот мы в дачном поселке. Среди прятавшихся в сосновом бору десятка низких дач нам выпал дом за невысоким частоколом, с резными коньками и приметной верандой — вся из разноцветного стекла. Внутри пусто, все вывезено в Москву хозяевами после дачного сезона. Но две печки есть — жить можно. И награбленное посчитать. Валили деньги прямо на пол.

Куча росла на глазах. Подбили бабки — 875 тысяч, как с куста! Немного до миллиона не дотянули. У всех — даже у меня — сперло дыхание от такого богатства. Одно дело услышать от Володи «в районе миллиона», и совсем другое увидеть вживую. Он сразу принялся делить награбленное.

Отсчитал долю Пузана. 45 тысяч, чтобы не мелочиться.

— Саша, завтра отвезешь деньги ворам. Ни к чему с ними ссориться.

Беленцов кивнул и отвернулся. У него не было сил смотреть на такую груду презренного злата.

— Товарищ Солдат, забирай свои 207500.

— Давай ровным счетом 205. Две с половиной в общий котел на покрытие расходов.

Володя спорить не стал. Продолжил дележку, проговаривая вслух, для кого и сколько он выделит:

— Товарищу Медведю — 100 тысяч рублей; московской оппозиции — 200 тысяч[3]; северо-западному комитету, на крестьянское дело — 20 тысяч рублей; санкт-петербургской организации эсеров — 20 тысяч; на освобождение каторжан — 10 тысяч; железнодорожному союзу — 3 тысячи; крестьянскому союзу — 2 тысячи. На остаток купим лавки, слесарную и столярную мастерские. Так и деньги спрячем, и прикрытие обеспечим для складов с оружием, и бомбы сможем там делать. А еще я хочу автомобиль купить с никелированным капотом и на нем нападения совершать на городовых. Борьба не закончилась. Мы придадим ей новый импульс.

Ну, не дурак, а? Ёксель-моксель в Растудыково! На авто в твоем возрасте нужно девок катать, а не на полицаев охотиться. У тебя настоящая гора денег. Живи и радуйся. Свали за границу и наслаждайся. Курорты, барышни в белом, кельнеры с коктейлями… А он все о стрельбе да нападениях. И кого собрался убивать? Городовых, многие из которых из старослужащих солдат, с боевыми наградами на груди⁈ К чему все это? Кому от этого станет лучше? Кто прокормит осиротевшие семьи?

Утром я попытался его образумить. Хоть капельку.

— Нужно на дно залечь, Володя, и не отсвечивать.

Куда там!

— Товарищ Саша едет в Зарядье! — сказал, как отрезал.

— Можно мне с ним? — дернул меня Ося. — Тетку проведаю и присмотрю за студентом.

— Правильно! — поддержал его Володя. — Деньги немалые повезут. Вдвоем сподручнее.

Вдвоем так вдвоём.

— У Пузана забери мой паспорт, — попросил Осю и пошел с ребятами на станцию. Проводить и газет прикупить свежих. Очень мне было интересно почитать, что пишут про вчерашний налет.

Акулы пера меня не разочаровали. Первым делом прочел объявление от Совета и Правления московского Купеческого общества взаимного кредита.

'Вчера 7 марта в 6 часу вечера, вооруженная шайка злоумышленников, именовавшая себя революционерами, ворвавшись в помещение общества, похитила из еще не запертой кассы наличными деньгами в размере 875 339 рублей. Все остальные ценности, как-то: процентные и дивидендные бумаги, векселя, переводы, купоны и проч. находятся в целости.

Свидетельствуя, что означенная покража не может оказать влияния на прочность учреждения и что, текущие операции будут производиться безостановочно, Совет и Правление сим заявляют, что ими приняты самые энергичные меры к розыску похищенного'.

В других газетах писали разную чушь. «По слухам полиция напала на след ограбивших вчера общество взаимного кредита и одного задержала. Существует предположение, что под именем революционеров грабеж совершила шайка известных варшавских воров». Эту утку запустили, как договаривались, люди Пузана. Вот и попал в газеты выгодный нам слушок. Все дружно поржали, его прочитав.

Не меньший смех вызвало объяснение поведения зеваки, из-за которого я так вчера напрягся. В газете сообщалось: «Интересную подробность передают по поводу одного очевидца ограбления, наблюдавшего с улицы. Этот очевидец — артельщик волжско-камского банка. Проходя по улице, он увидел, что в окнах банка общества взаимного кредита служащие стоят с поднятыми руками, постоял, посмотрел, решил „Должно, присягу принимают“, и пошел дальше».

— Ага! Присягнули кассиры делу революции, — заржали налетчики.

Эта смешливость преследовала всех до вечера. Какая-то нервическая: любая мелочь вызывала приступ всеобщего ржача. Отходняк, одним словом.

Как оказалось, раненько мы расслабились. Когда косые от закатного солнца тени сосен легли на ноздреватый снег, и я, и Володя всерьез всполошились.

— Ребятам пора бы уже вернуться, — признался он, закончив чистить свой маузер.

— И я того же мнения. Какие мысли на этот счет?

— Все что угодно могло случиться. Но стоит предполагать худшее. Если их захватила полиция, для нас счет идет на минуты. Нужно отсюда срочно уходить.

— Есть куда?

— Есть! Вторую нору нам приготовил как резервную. В Малаховке.

— Кого-то тут нужно оставить. Как связного. Вдруг все же ребята вернутся.

— Опасно.

— Могу я сам. В доме сидеть не буду. Где-нибудь в сторонке укроюсь. Если до утра ребята не появятся, переберусь в Малаховку. Расскажешь, как вас там найти?

Мы стояли на холодной веранде и рассеянно разглядывали затейливую игру цветных зайчиков на полу. Красные, желтые, зеленые светлячки, как живые, прыгали по дощатому полу. Но нам было не до любований. Смотрели безучастно, погруженные в свои невеселые мысли.

— Хозяева! Есть кто дома живой? — раздался бодрый голос у калитки.

Володя дернулся и крепко сжал рукоять своего маузера. И у меня браунинг тут же материализовался в руке.

— Это кто? — шёпотом спросил меня подпольщик.

— Это тот, кому здесь точно не место. Чье появление мне недвусмысленно подсказало: у нас серьезные проблемы, — объяснил я, разглядев лицо гостя.

— Знаешь его?

— Знаю. Никола Мокрый из Печатников. Посланец от зарядьевской «золотой роты».

— Что он тут позабыл? — Володя с перекошенным лицом навел маузер на торчавшую над калиткой голову.

— Не спеши стрелять. Сейчас все узнаем. Но мне ясно одно: приплыли тапочки к дивану.

[1] Трайножка — «небольшой стальной инструмент о трех палочках на шарнирах с „птичкою“ на конце, употребляемый „кассирами“ для взлома несгораемых шкапов и ящиков. „Птичка“ представляет собою два острия в виде орлиного клюва, причём три палочки отделяются от клюва зубчатым колесом, передающим движение палочек птичке. В шкафу сверлят небольшое отверстие, чтобы птичке было за что уцепиться, приводят в движение палочки, и из-под птички начинают лететь во все стороны опилки металла, из которого сделана касса. Птичка режет бесшумно, с легким шорохом, как ножницы режут толстый картон. С помощью хорошей „трайножки“ можно в короткое время вскрыть любую кассу так же легко, как открыть ключом коробку с сардинками» (см. В. Ф. Трахтенберг «Блатная музыка»)

[2] Куклим — преступник, живущий по подложному паспорту. «Кассир» — специалист по сейфам.

[3] Московская оппозиция — часть отколовшейся в 1905 г. партии эсеров, выступавшей за более решительные действия; в 1906 г. вошла в состав группы эсеров-максималистов.

Глава 17

Говорила мама: не водись с ворами

— Вах! Какие люди да без конвоя! — я шел к калитке, пряча браунинг за спиной.

— Привет, Солдат! Ты-то мне и нужен.

— Заходи!

— Не, я так постою. Малява тебе от Пузана.

— Записка или на словах?

— На словах. Пузан поручил мне объявить предъяву: мотю не занесли, с вас штраф. В двойном размере теперь отдать придется.

— Что значит «не занесли»? К вам люди с утра поехали, — рыкнул я злобно. — Студент и Ося.

— Ты меня, Солдат, на горло не бери. Приехал в Зарядье один Ося. Без студента. И не к нам, а к тетке. Мы его на обратном пути перехватили и маненько поспрашали.

— И где он сейчас?

— Ося? У нас остался. Чтоб кто-то из вас побыстрее в гости к Пузану пришел. Можешь один. Можешь с Володей. С последним лучше, но и ты сгодишься. Или он без тебя. И чтоб сопровождающих не было больше трех. Так Пузан просил передать. Я бы посоветовал поторопиться. Осе лепила не помешал бы.

— Не юродствуй мне тут: башку снесу! — рассвирепел я, сразу поняв: из Оси выбили наш адрес. Парня наверняка пытали. И его нужно срочно спасать.

Никола отпрянул от калитки, когда я сунул ему в лицо браунинг.

— Спокойно, спокойно! Я просто гонец.

— За базаром следи! Где встреча? Когда?

Посланец от воров испуганно вымолвил:

— Завтра с утра пораньше, после восхода. Знаешь недостроенный Дом-корабль?

— Знаю.

— Поднимешься в левое крыло на третий этаж. Между галдарейками мостик. Положишь сумку с деньгами на его середину. Если все честь по чести, получишь и своего Осю, и свой паспорт, когда бабки пересчитаем.

— Понятно, — буркнул я хмуро.

— Так я пойду?

— Вали!

— Прощевайте.

Никола развернулся и деланно вихляющей походкой направился в сторону станции по протоптанной в снегу тропинке. Что-то засвистел, артист кафешантанный, всем своим видом показывая блатной кураж. А лопаточки-то на спине поджаты. Пульки в спину боится, сука.

Ко мне подошел Володя.

— Все слышал?

— Слышал. Ничего не понял. Куда Сашка пропал?

— Да сбежал твой Сашка с деньгами — вот и все версии!

— Он не мог, — неуверенно ответил Володя. — Почему не допустить, что воры его тоже задержали и сейчас разыгрывают нас втемную?

— Мог, не мог — не о том нужно думать. А как товарища выручать. Или обоих.

Послать Пузана лесом даже в голову не пришло. Главвор переквалифицировался в главгада. А что я делаю с подобными несознательными личностями? Давлю как тараканов.

— Неужели готов им деньги отдать? — спросил Володя таким тоном, что и без подсказок ясно: договариваться с ворами он не станет. И я тоже.

— Сделаем так…

… Лучи раннего солнца все так же, как и в конце лета, тщетно пытались проникнуть за стены Китай-города, в его каменные джунгли. Лишь слегка размазали густую тень, вскрывая трущобные язвы. В этом полусумраке таились неплохие возможности. Можно, например, незаметно подкрасться к месту встречи. Или к сторожу, стоящему на стреме, контролируя подходы к большому П-образному дому, смотревшему своей открытой частью на Москва-реку.

Я вышел из-за угла и наткнулся на громилу Пузана, любителя кастеты по карманам таскать. Небритая рожа блатного уставилась на меня с таким выражением, будто я не человек, а явление святого Йоргена. Ему впору язык вывалить и запыхтеть, роняя слюну — собака сторожевая, хозяином неизбалованная, недокормленная. Так и хотелось ему сказать: фу, свои! Вместо увещеваний, пробил по печени. А когда он согнулся с глухим стоном, добавил прикладом по кумполу, повергая ниц. Спи спокойно, дорогой товарищ! Весна придет, очнешься. Что, рановато, только Масленицу отгуляли? Тогда — баю-бай до утренней звезды. Надеюсь, фланелевое бельишко поддел? Нет? Что ж ты так опрометчиво? В народе как говорят? Пришел марток, надевай трое порток…

Неся про себя эту околесицу, я шарил взглядом по стройке, по странному переплетению галдареек и горбатых мостиков, их соединяющих. Не узкие открытые коридоры, а широченные двухметровые пандусы — настоящие палубы, державшиеся, казалось, на одном честном слове. «Летучий голландец», да и только, особенно если учесть состав его нынешних обитателей. На третьем этаже разглядел группку людей за невысокими коваными перилами по середину бедра, ограждающими длинную наклонную правую галерею. Малопочтенная компания, сливки «золотой роты» Зарядья. И странная архитектура места встречи. Плод перепившего бражки творца? Или, наоборот, гения, нашедшего элегантное решение для сложного рельефа Зарядья? Интересно, а в квартирах полы тоже имеют наклон? А что, мыть удобно, воду удобно в одну сторону сгонять…

Еще чудесатее — отсутствие межэтажных лестниц, по крайней мере в обозримом пространстве. Как Володя со своими товарищами поднялся на нужную галдарейку? Неужели им пришлось карабкаться по пожарному вертикальному трапу, прикрученному к торцам галерей? Или эти пандусы устроены так, что образуют единую систему, позволяя подниматься с этажа на этаж? Вопрос, что называется, на миллион. Мне же еще предстояло присоединиться к вечеринке имени товарища Маузера. Не только снизу попытаться снайперским огнем проредить воровской комитет по встрече, но и поучаствовать в его добивании. Штурма, я был уверен, не избежать.

Почему имени товарища Маузера? Все просто. Боевики Володи поголовно вооружены пистолетами этой марки. Очень уж они в них влюбленные. А моя винтовочка, которую я вытащил предварительно из захоронки (дождалась меня, никто не стибрил!) — охотничий карабин на основе Маузера образца 1898 года. Дорогая игрушка, но с недостатками. Спуск со шнелером, граненый до половины длины ствол обработан так, что не бликует на солнце, в прикладе гнездо для резерва из пяти патронов, пистолетная шейка, подщечник на прикладе — все это плюс. А жирный минус — неудобно открывающаяся крышка магазинной коробки. То есть, с перезарядкой придется повозиться, когда отстреляю все пять патронов. В условиях скоротечного огневого контакта крайне неудобно. Очень рискованно. Так что патроны будем экономить.

— Все чисто.

От раздавшегося за спиной предупреждения даже не вздрогнул. Это Изя. Прикрывает тылы, как договорились, мониторит окрестности.

— Поглядывай внимательнее и не пялься на двор. Не отвлекайся на выстрелы, — распорядился я и начал устраивать себе позицию.

С удобной точкой для ведения прицельного огня — проблема. Хорошо хоть двор не загромождает сохнувшее белье. Но и без него помех хватало. Мостики, будь они не ладны, перила — непростая задача стрелять снизу-вверх под углом в 45 градусов, да еще и сбоку сквозь многочисленные препятствия. Кое-как приладился, укрывшись за бочкой с какой-то строительной «ароматной» дрянью. И порадовался, что встреча проходила на третьем ярусе, а не на четвертом или в том месте, где галерея переходила в эксплуатируемую крышу. Там бы я вряд ли смог гарантированно снять кого-либо.

Мое внимание привлек оклик, нарушивший царившую досель тишину и заметавшийся между стен «Летучего голландца». Серьёзным достоинством его двора было отсутствие вони, которая чуть не снесла меня с ног на подходе к прежнему логову Пузана. Доходный дом — скорее, полуночлежка-полупансион — еще не заселили. На верхнем этаже продолжался монтаж кованых ограждений. Не понятно по какой прихоти архитектора верхний карниз опирался на изящные модерновые кронштейны. Их тоже не все установили. Но рабочих не видно. Только на третьем этаже люди Пузана. И — с моей позиции не разглядеть — на противоположной галдырейке сейчас должен уже стоять Володя со своими людьми.

— Устряпали вы дельце знатно. Да вот беда: всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли. Где моя мотя⁈ Пришла пора поделиться, — выкрикнул Пузан так громко, чтобы подпольщики его услышали. — Тащи мешок.

Володя пререкаться не стал. Как и спрашивать, где Беленцов. Не торопясь и хватаясь одной рукой за перила, пошел по мостику. В другой он нес небольшой мешок. Оставил его точно на середине перехода, развернулся и пошел обратно.

Теперь пришла очередь Николы Мокрого. Именно блондинчика отправил Пузан за своей долей, выросшей вдвое. Ну, так он себе придумал, дурашка. Я пытался его выцелить через оптику. Увы, тщетно. Его прикрывал знакомый брат-близнец успокоенного мною громилы. Я пренебрег возможностями шнелера и плавно потянул основной спусковой крючок.

Раздавшийся выстрел разорвал утреннюю тишину просыпающегося города. К его звуку тут же добавились резкие хлопки маузеров. Замерший было Никола пошатнулся, наткнулся животом на перила мостика, перевалился через них и с громким криком обрушился вниз. Секундами раньше громила, который стал моей целью, расстался с мозгами, если они у него имелись. Свалился кулем набок, открывая мне новые объекты для атаки.

К моему расстройству, воры сориентировались быстро. Потеряв нескольких товарищей, выбитых прицельным огнем из маузеров, уцелевшие пригнулись, скрывшись от меня за перилами. Попытались огрызаться, но довольно бестолково. Высовывали руки с наганами над оградкой и разряжали барабаны не по нападавшим, а просто в их сторону.

Боевики-подпольщики действовали куда грамотнее. Каждый из них поодиночке ничего из себя не представлял, кроме товарища Володи. Но сбившись в стаю, они совершенно преображались. По моему совету, залегли на галдарейке, просунули стволы сквозь прутья перил и открыли огонь на подавление. К пистолетному лаю добавились металлический звон от попадания пуль в кованые столбики ограждения и крики сраженных воров.

«Золоторотцы» оказались в западне. С галдарейки не было иного хода — только через ярус, занятый боевиками. Им не оставалось ничего другого, кроме как укрыться в квартирах, двери которых выходили на галерею. Или попытаться воспользоваться пожарной лестницей. А тут я сижу, злобный ждун. Приходи, кума, любоваться!

(Дом-корабль с галдарейками в Зарядье. Кадр из кинофильма «Стачка» С. Эйзенштейна)

Так никого и не дождался. Не решились воры воспользоваться очевидным путем к спасению. Раз гора не идет к Магомету, Магомет по имени Вася идет к горе. Винтовку за плечо, перебежать от левого к правому крылу Дома-корабля, зацепиться за порыжевшую ступеньку трапа, и возносимся в небеса, перебирая ручками. В наступившей вдруг тишине: боевики перестали стрелять, не видя доступных целей.

«Я узнал, что у меня есть огромная родня: и тропинка, и лесок, в поле — каждый колосок…», — эти строчки не могли не прийти мне в голову. Уж больно ситуация схожая с Балабановским Братом, когда он топал на верхотуру небоскреба. Лишь метод подъема и его дистанция отличались. И, конечно, я карабкался вверх, пользуясь лишь одной рукой. В другой я сжимал браунинг, нацеленный на открытый торец галереи третьего этажа.

Пистолет не пригодился. Вскарабкался. Выглянул, осторожно приподняв голову над бетонным полом галдарейки. Какая прэлэсть! Воры изначально сгрудились на том участке яруса, который имел восходящий от меня наклон. И уцелевшая парочка, прятавшаяся за телами товарищей по несчастью, оказалась у меня как на ладони. Я сдернул винтовку с плеча. Удобно ее устроил на твердой опоре. Бах! Первый пошел! В царство небесное, конечно.

Второй мгновенно оценил новую угрозу. Пузан — ну кто бы сомневался, что он самый живучий? — на четвереньках рванул вглубь галереи, пока я передергивал затвор. Скрылся от моих глаз за переломом, который образовывали наклонный и прямой участки широкого пандуса. Но не получилось у него уйти безнаказанным. Кто-то из боевиков заметил тень, мелькавшую за перилами, и исполнил почти «золотой» выстрел. Главвор, прежде чем исчезнуть из моего прицела, громко закричал подраненным зверем. Пуля в задницу или в бедро — это больно.

Я выбрался на пандус. Винтовка прижата к плечу, ствол наведен на галерею, ноги полусогнуты.

— Изя! — окликнул поднявшегося за мной парня. — Руку мне сзади на плечо, и смотри кругом в оба глаза. За тобой тыл и противоположная сторона. Хоть там и наши, но всякое бывает.

Мы двинулись вперед гуськом.

— Свои! Свои! — заорал я что есть мочи, чтобы избежать дружественного огня от боевиков.

— Принял! — откликнулся Володя. — Помощь нужна?

— Держите мостики под прицелом. Сам справлюсь.

Продвинулся до пятерки тел, подстреленных во время короткого огневого контакта. Парочка моих в добивании не нуждалась. Насчет оставшейся окровавленной тройки я не был уверен.

— Изя! Если кто-то из них жив, нужно дострелить. Нам неожиданности не к чему, — сказал я, не отрывая глаз от места, за которым скрылся Пузан. — Справишься?

Хлесткий выстрел за спиной стал самым убедительным ответом из всех возможных. А звук рвоты подсказал, что роль палача Изе далась нелегко.

— Все? Оклемался? — уточнил я, когда Изя перестал блевать.

На мое плечо легла его рука — значит, готов. Но я ее стряхнул.

— Сейчас сделаем иначе.

Сорвал с головы кубанку, нацепил ее на ствол, задрав его чуть выше головы, и медленно двинулся вперед. С той стороны, где исчез Пузан, могло показаться, что кто-то поднимается. Ожидаемого выстрела не последовало.

Вернул кубанку на место и, снова выставив винтовку вперед, прижавшись к стене дома, поднялся по пандусу. Он был пуст. Лишь полоска крови показывала дверь, за которой исчез Пузан. Она вела в одну из незаселенных пока квартир. На сером бетоне валялся наган с откинутым барабаном.

«Вот же гадство! Штурм замкнутого помещения без свето-шумовой гранаты, без дробовика — что может быть хуже? Брошенный револьвер ничего не доказывает. А заложник? Вдруг там Ося? Наверняка, там Ося!»

Я с силой ударил прикладом в дверь в районе замка, совершенно не беспокоясь о варварском употреблении роскошного орехового дерева Маузера. Отпрянул сразу в сторону, когда створка распахнулась.

— Тук-тук, Пузанчик! Пора на выход!

— За свайку подержись, Солдат! — раздался болезненный хриплый ответ.[1]

— Фу, как грубо! А еще другом прикидывался. Правильно говорят в народе, таких друзей — за свайку и в музей. Ты зачем кобенишься? Ваши больше не пляшут.

— Проваливай! Не то я твоему Осе горло перережу, — визгливый женский голос прервал наш джентельменский обмен мнениями.

— Моя маруха на понт не берет. Сам посмотри, — подтвердил серьезность намерений Пузан.

Я махнул шапкой в дверном проеме. Выстрела не последовало. Осторожно высунул голову и тут же спрятал. Короткого взгляда мне хватило, чтобы оценить обстановку. Пустая комната со светлыми стенами размером была невелика. В противоположном от входа углу лежал Пузан, зажимая руками бедро, из которого обильно сочилась кровь. Его частично закрывала своим телом молодая женщина, которая подавала пирожки во время моей первой встречи с главвором. Она прижимала к себе посиневшего Осю с поникшей головой и безвольно раскинутыми руками. К его горлу был приставлен немалых размеров кухонный нож. Страшное оружие! От него в мирной жизни народу погибло больше, чем от огнестрела.

— Я вхожу! Без винтовки!

— Не вздумай!

— Если тебя немедленно не перевязать, кровью истечешь.

Шагнул внутрь, вызвав визг от марухи и проклятья от Пузана, хотя обе свободные руки держал на весу. Винтовка осталась на галдарейке.

— Еще шаг — и твой дружок покойник!

— А твой дружок составит ему компанию через пять-десять минут. К чему споры? Забираю Осю и ухожу. А ты своего перебинтуешь.

Женщина заколебалась, но нож продолжала держать крепко.

— Вы что, суки, натворили⁈ — закричал за моей спиной Изя.

— Спокойно, Изя…

Договорить я не успел. Под мышкой дважды грохнуло. Изя без долгих рассусолов нажал на спусковой крючок, просунув пистолет под моей рукой, как только разглядел, во что превратили Осю. Не посмотрел, что перед ним женщина и раненый. Да как метко стрельнул! Будто родился с маузером в пеленках! Точно в лоб — что одному, что другой.

— Ну ты даешь! — только и смог выдавить из себя. — Бабу не пожалел.

— Какая же это баба? Шмара.[2] За друга любого на куски порву.

— Правильная позиция, — согласился я и занялся Осей.

Эх, снова к доктору Плехову на поклон. И к стоматологу. Бедному Оське не слабо зубы пересчитали и заставили поделиться. И заморозили парня в холодной, неотапливаемой комнате. Но жить будет. Первый осмотр не выявил сколь-нибудь серьезных травм.

— Управились? — заглянул в комнату Володя. — Сашка отсутствует?

Такая тоска прозвучала в его голосе, что я даже посочувствовал. Можно подумать, с Бодрым могло быть иначе, чем банальное крысятничество. Володя отказывался признать очевидное. Все-таки эти молодые революционеры — неисправимые идеалисты. Верят в партийное братство, в силу дружбы. К предательству близких совершенно не готовы.

… Мои безрадостные, но прагматичные выводы неожиданно подтвердили газеты. Через две недели после нападения на банк Петербургское новостное агентство опубликовало совершенно фантастическое сообщение из Цюриха: «Во вторник 21-го марта, сюда прибыл с венским поездом молодой русский, которого, вследствие вызванного сильным пьянством буйного припадка, пришлось отправить в сумасшедший дом. Багаж его был доставлен в полицию, в том числе и саквояж, туго набитый русскими кредитными билетами. Когда приезжий пришел в себя, его отправили в полицейский участок, где он, по словам полицейского отчета, чистосердечно сознался, что он — главарь шайки из 19-ти человек, ограбившей 7-го марта московское общество взаимного кредита. Назвал он себя Александром Беленцовым. При этом он нарисовал подробную картину происшедшего. Арестованный, вероятно, будет выдан русским властям».[3]

То есть, если верить газетам, Сашка, решив кинуть Пузана на бабки, уселся в поезд до Швейцарии и то ли от радости, то ли от угрызений совести нажрался в вагон-ресторане горячительными напитками до приступа белой горячки. На том и погорел. Нет, ну не идиот⁈

— Он слишком увлекался коньяком, — попытался я пошутить, но товарищ Володя меня не понял.

— Мы предадим его революционному суду и расстреляем! Отправлю в Цюрих тройку ликвидаторов.

— Месть — это прекрасно, но ты же понимаешь, в какой опасности мы оказались? Как быстро он даст признательные показания, если его доставят в Москву? Ты как знаешь, а я срочно уезжаю в Петербург, стоит только Осе окончательно встать на ноги. Что с моими паспортами?

Я не стремился посвящать Володю в свои планы, в свое намерение срочно исчезнуть из России, но не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, куда я намылился. Слишком тревожно было вокруг, слишком опасно для жизни. Подавление восстания в Москве не остановило революционное брожение. С мест постоянно приходили жуткие сообщения: нападения на банки и почтовые кареты, убийства полицейских и мирных жителей, столкновения казаков и солдат, поджоги зданий с народными собраниями. На улицах продолжали трещать выстрелы, рвались бомбы, проводились аресты. Мир вокруг, не только в России, сошел с ума — багровой вишенкой на мясном сатанинском торте стало землетрясение в Сан-Франциско. С полным уничтожением города и массовыми жертвами. Страшная трагедия, однако она не поколебала моего желания отправиться за океан. Тем более, сейчас, когда очень достойный мой стартовый капитал небольшими партиями переправлялся в Нью-Йорк на открытый, согласно моему письменному распоряжению, анонимный депозитарный счет, защищённый цифровым и буквенным паролями, в брокерской конторе мистера Джесси Ливермора.

Да-да, я не оставил своей идеи принять участие в грядущей биржевой спекуляции на Уолл-стрит. И заранее начал к ней подготовку, параллельно решая вопрос с легализацией неправедно нажитого богатства. Моими добровольными и небескорыстными помощниками выступали те московские банки, которые занимались внешними переводами. Включая ограбленный с моей помощью банк московского общества взаимного кредита, который отныне охранял усиленный отряд городовых и в котором монтировалась электрическая сигнализация.

Подло? Или благородно? Если рассудить по уму, то кому придет в голову подозревать меня в финансовых операциях через банк, к ограблению которого я имел самое непосредственное отношение? Тем паче если я приносил кассирам крупные купюры, а не «катьки», доставшиеся во время налета? А если по сердцу — так лучше я комиссию немалую заплачу тем, кто мне, фигурально выражаясь, билет в Америку подарил. Так что я зачастил в Рыбный переулок до отъезда в Питер, ибо побаивался перемещаться по городу с большой суммой денег. Поменяю в банке у Рябушинского сотни на крупные, тысяч десять-двадцать — и в общество «взаимного кредита» ковать свое будущее.

Когда я впервые туда заявился 11-го марта, не скрою, очко подрагивало, хоть я и прифасонился, золотую булавку в галстук воткнул и запонками с бриллиантами мог похвастать. Меня встретили с распростертыми объятьями. Ну как же, зримое доказательство восстановления деловой репутации! Возвращение старого клиента! Я же на голубом глазу заявил лично принявшему меня седобородому директору, что снаряд в одну воронку дважды не падает! Он долго потом тряс мне руку, благодаря за столь изящную формулировку, которой он непременно воспользуется. Вот такая я циничная сволочь!

— Паспорта должны быть готовы, — обрадовал меня Володя. — И это удачно, что не нужно рисковать с их пересылкой в Москву. Я дам тебе адрес явочной квартиры наших соратников. Встретишь там Медведя. Он все устроит. Со своей же стороны попрошу о помощи. Нужно часть денег перевезти в северную столицу. Возьмешься?

— Возьмусь, — пожал я плечами. — Главное, чтобы твои товарищи не втянули меня снова в ваши террористические игры.

— Это не игра, Американец, а наша борьба не на жизнь, а на смерть. Ты, как никто другой, заслужил мое доверие. Сейчас в Петербурге готовятся очень серьезные акции. Твой совет мог бы пригодиться. Наше боевое крыло уже организационно оформилось. Ныне мы называемся эсеры-максималисты.

Ёксель-моксель! Опять двадцать пять! Сколько же можно! Неужели товарищи-революционеры решили: попала белка Вася в колесо — пищи, но беги? Не, пацаны, я пас. С вами мне не по пути. Максималисты — это значит, беспредельщики? Я не ошибся? Какой выбор? Остается одно: проскочить между огненными струями революционного помешательства и ярости карательного аппарата самодержавия, который, я уверен, медленно, но верно будет ко мне подбираться.

[1] Свайка — мужской половой орган. Подержаться за свайку — заняться онанизмом. Догадаться несложно, в каком значении здесь использовано это выражение.

[2] Шмара, маруха — так называли любовниц блатных. «Шмара» — это жаргон московских тюрем.

[3] Подлинное газетное сообщение.

Глава 18

Пошел вон!

Санкт-Петербург встретил нас серой хмарью и броневиком на площади перед Николаевским вокзалом.

«Что за чудо-юдо?» — удивился я, разглядывая этот странный гибрид «Гелендвагена», скрещенного с поделкой кустаря-одиночки, решившего поразить мир стимпанковским чудовищем. — Только мужика в кепке не хватает на башне для полноты картины. Ох уж, эти питерские понты!'.

— Автомитральеза от хранцуза, — объяснил нам словоохотливый, болезненного вида извозчик, обещавший доставить нас в лучшую в городе гостиницу для холостяков среднего достатка.

Во всяком случае такую вводную от меня получил. Сомнений в нашей финансовой состоятельности у него возникнуть не могло. Достаточно было взглянуть на Осю. Ося сверкал широкой золотой улыбкой. В его исполнении фраза «Зуб даю!» имела теперь двоякий смысл. В том числе, как заявление о личной системе срочного платежа. Пришлось нам накануне отправки в Северную Пальмиру раскошелиться в Москве на стоматолога. Все мои уговоры на выбор белого цвета, намеки на цыганский шик Ося отверг как несостоятельные и не соответствующие его системе ценностных координат, выраженной простыми словами: «мечта детства». Пришлось уступить, скрепя сердце, из человеколюбия. Все ж таки главный пострадавший. Не стал по этой причине тыкать ему в нос, что отныне он находка для филеров.

А их нам всерьез стоило опасаться. С документами у нас полный швах. Я так и остался с фальшивым паспортом на имя Василия Девяткина, ибо обещанная ксива от Пузана помахала мне ручкой вместе с отправленным Изей в небытие главвором. У пацанов чуть лучше — выписки из метрической приходской книги. При желании бдительные столичные стражи правопорядка могут их отправить домой пинком под зад. Одна надежда на подполье. Но контакты с ним с неизбежностью возвращали нас к исходной точке — к филерам, которые могли пасти явочные квартиры. «Скажу Осе, чтоб не вздумал девушкам улыбаться и вообще рот раскрывать», — мстительно подумал я.

Ага, размечтался. Ося с Изей за компанию, никуда за пределы Москвы не выезжавшие, челюсти поотваливали и давай извозчика терзать вопросами: а это что, а это, а зачем так, а почему этак? Что за тетка, орущая, будто режут, «селедки голански»? Почему городовые верхом? «Маринка» — это шлюха дорогая? Что за странные типы в белых цилиндрах за катафалком? Горюны? Жуть какая на покойниках деньгу сшибать. Почему корабликов на воде мало?

— Навигацию вот-вот откроют, тогда от лайб на воде не протолкнуться, — уже еле хрипел извозчик, словно попавший в допросную папаши Мюллера.

— Ух-ты! А лайба — это невская рыба?

Ребят все приводило в щенячий восторг. Мне же Петербург не глянулся. Дома кругом красивые, но все какое-то однообразное, в охряных и темно-красных тонах. То ли прямо с порога питерской тоской заразился, то ли не давал расслабиться, держал в напряжении увесистый чемоданчик с деньгами и платежными документами, то ли взял, да резко поумнел и перестал смотреть на окружающий мир, подобно моим парням, ничего не видавшим окромя своего Зарядья.

Поймал себя на том, что смотрю на них как старший брат на младших, заменивший им и мать, и отца. Откуда такая метаморфоза? Я ведь раньше до попаданства, не на войне, а на гражданке, как жил? Мне бы пива кружечку, да и в койку дурочку. А ныне? Взвалил на себя ответственность ни с того, ни с сего. Чуть ли ни в Доцента превратился: «редиска — нехороший человек», «вот вам английский словарь — выучить от сих, до сих»…

«А ведь, правда, Василий Петрович, что-то в тебе изменилось. Мысли разные в голове завелись. А от этих мыслей ведь не только венерические болезни происходят или порыв все и вся ниспровергнуть. Порою нечто дельное возьмет и мелькнет. Постарел, что ль? Как-никак четвертый десяток размочил. Пора и за ум браться. Хуже нет на свете, чем жить дураком».

Я почесал лоб под котелком и напряг извилины. С чего вдруг еще и такая метаморфоза?

«Не иначе, как подействовало общение с культурным слоем. Марья Ильинична, Плеховы и даже почтенный провизор Чекушкин — не последние люди, если разобраться. С такими меня жизнь еще не сводила. Язык опять же изучал, вот мозг дремавший и заработал. А еще газеты… Да-да, газеты! Чем еще время заняться в отсутствие интернета? И ведь хорошо пишут, собаки! Не чета блогерам из моего будущего! Порой так завернут, закрутят — не оторваться!»

Сразу вспомнился фельетончик про купца, очнувшегося после долгого загула. Как он счета из ресторана проверял. Обхохочешься…

— А ну стой! — вдруг заорал, кое-что заметив.

— Тпрууу, — мгновенно среагировал извозчик и втянул голову в плечи. — Барин, только не бейте!

— С ума сошел? Зачем мне тебя бить? Видишь здание банка? Туда заворачивай, на канал.

Роскошное здание на канале украшало вывеска под изящным куполом со скульптурами — «Первое общество взаимного кредита». Как же мне мимо проехать? К «взаимокредитчикам» у меня теперь свое отношение — доверие и признательность, хотя тут и не москвичи обитали. Ко мне питерские коллеги банка с Рыбного переулка отнеслись с не меньшей теплотой, особенно, когда я показал документы о переводах. Жирному клиенту банкиры всегда рады. Сразу тебе и «безопасный ящик» в аренду без взятки служащему, и первый платеж за границу оформили.

Вышел из банка сияющий как новенький золотой червонец. Груз скинул, теперь можно не дергаться из-за оставленных денег в гостиничных номерах. Кто его знает, как тут, в столице, обстоит дело с отельным воровством?

— Погнали в гостиницу! За простой награжу! — обрадовал я кучера.

— Но, пошла! — прохрипел извозчик, еле живой от расспросов московских гостей.

Выбранный им «Отель де Франс» на Большой Морской, куда он нас привез, производил странное впечатление. С одной стороны, центрее места для гостиницы трудно подобрать — арка Генерального Штаба и Дворцовая площадь буквально в нескольких шагах. С другой, облезлый фасад здания с затейливым эркером наглядно свидетельствовал о том, что лучшие дни «Франции» давно миновали. Даже швейцар в расшитой золотым галуном ливрее с пелериной уступал ростом и пышностью растительности на лице своему конкуренту, стоявшему у подъезда ювелирного магазина Болина за два дома до гостиницы. И все же меня не оставляло опасение, что погонят нас отсюда как приблудных щенков. Хоть я и приодел своих парней, но зарядьевское трущобное нутро нет-нет да выпирало.

Швейцар не погнал. Напротив, приветственно взмахнул рукой, приглашая внутрь. Подбежал мальчишка в красной фуражке. Подхватил, с трудом вырвав у Оси, наши чемоданы.

Зашли.

Внутри все блистало золотом, мрамором, бронзой, лепниной и ярким электрическим светом. К номерам вели коридоры из стекла. Буклеты и объявления — исключительно на французском. На этом же языке обратился ко мне отвечающий за прием гостей расторопный малый.

— Говорите по-русски или по-английски, — взывающе ответил я и сделал морду кирпичом.

— Месье иностранец? Рады, рады. Англичане и американцы любят у нас проживать. Ныне у нас остановился корреспондент «Морнинг Пост» мистер Гектор Хью Манро. А полвека назад мы принимали самого чрезвычайного посла Соединенных Штатов достопочтенного Густава Фокса. Отличный ресторан французской кухни. К вашим услугам наши собственные экипажи и посыльные.

Что-то я засомневался, по адресу ли мы попали. На черта извозчик нас сюда притащил? Долю, что ли, получает за подвоз клиентов? Или после моего посещения банка у него изменилось представление о «скромном достатке»?

— Почем номера?

— К вашим услугам чудесные квартиры с бельем, прислугой, отоплением и ламповым электрическим освещением. Если с ванной и телефоном 25, попроще 15 рубликов в сутки. Провоз багажа от вокзала бесплатно.

— Багаж у нас собой.Подешевле ничего нет?

— На троих-с? Можно и по десять с окнами во двор. Отдельные номера по рублю. Но удобно ли вам будет порознь? — приемщик сально улыбнулся, и у меня возникло резкое желание стереть эту многозначительную лыбу с его лица. На что он намекает? За кого принял меня и моих парней? Уж не за голубых ли голубков? — Рекомендую-с с видом на набережную Мойки. Роскошно! Манифик!

— Давай с видом за 15! — решился я на отчаянный шаг в расчете на то, что вопрос с паспортами можно будет отложить. Не будут служители отеля допекать только прибывших постояльцев, да еще и выбравших один из самых дорогих номеров.

Так и вышло.

— Коридорный вас проводит, господа. Паспорта попозже у вас заберем, чтобы приставу показать.

Интерьер именно квартиры, а не номера с целой анфиладой из пяти комнат оставил меня равнодушным. Наверное, он отвечал современным представлениям о «дорого-богато» — картины на стенах, вазы на напольных резных подставках, лампы в виде бронзовых статуэток женщин в струящихся одеждах, несущих в руках свет под тканевыми абажурами, расписной рукомойник, встроенный в деревянный футляр, гнутая мебель, постельное белье в кружавчиках. Не впечатлило, евроремонт круче. Зато парни рты пораскрывали.

— Ося, пасть захлопни! Ослепнуть можно. Шмотки побросали — и айда на прогулку. У меня дело неотложное. Прикроете.

— Маузеры брать? — кровожадно поинтересовался Изя.

Пистолеты у нас были глубоко заныканы в вещах. Вот пусть пока там и остаются. В городе введено положение об усиленной и чрезвычайной охране. Не хватало еще вляпаться на ровном месте.

Выбрались на Невский. Двинулись неспешно, пробираясь сквозь пеструю толпу из чистой публики, редких военных, несущихся со всех ног посыльных в одних рубахах, несмотря на промозглую погоду, разносчиков, студентов, клерков в котелках, простолюдинов в фуражках и сапогах. Все это многолюдье выплескивалось на мостовую, уступая лишь медленно ползущим по рельсам конкам-империалам и игнорируя извозчиков. Огромный город еле справлялся с набившимися в него человеками. В него стекались со всех концов империи, чтобы воспользоваться немалыми финансовыми возможностями, которые давал Петербург. Целые крестьянские общины из разных губерний проживали в нем на регулярной основе. Авантюристы со всего мира рвались сюда в надежде ухватить удачу за хвост. За этим плотным потоком пришельцев и коренных питерцев, оккупировавших Невский, сложно было разглядеть даже огромные сверкающие витрины нарядных магазинов.

Как могли здесь филеры выискивать террористов? Зря только ребят с собой потащил. Обнаружив возле «Пассажа» нужный мне номер дома, ткнул в вывеску ресторана «Квисисана», предлагавшего дешевые обеды.

— Там меня подождите!

Ося и Изя радостно кивнули и скрылись за дверью едальни. Сам нырнул в арку. Уверенным шагом миновал проходной двор, в котором подпирали стены подозрительные личности. Зашел в следующий двор-колодец, такой тесный, что не нашлось места для дровяных сараев. Быстро нашел нужный подъезд. Поднялся на третий этаж.

Засады я не боялся. Товарищ Володя, подробно описавший мне, как найти явку на Невском, сразу предупредил, что на квартире собираются случайные люди, многие из которых не находятся под подозрением у полиции. Мне следовало лишь сообщить хозяйке о своем прибытии и назвать место встречи. Медведю передадут. Остерегаться нужно было исключительно последующей слежки, если за домом наблюдали агенты охранки.

Дверь открыла служанка в накрахмаленном переднике.

— Мне к госпоже Оржек.

— Проходите.

Меня провели по длинному коридору в большую полутемную комнату. Большая компания вполне себе приличного вида сидела за столом и на диванах. Одни пили чай, другие листали книги, третьи громко спорили.

— Мадам, к вам посетитель. Чашку еще одну подать?

— Пойди, Дуня, прочь! Понадобишься, позову. Что у вас, милсударь?

Я молча протянул записку. Хозяйка, дама среднего возраста и скромных женских достоинств, жеманно вытянула холеную руку, унизанную кольцами. Сцапала письмо из Москвы.

— Гамбеттовский ключ[1], — пробормотала себе под нос. — Присаживайтесь к столу. У меня займет немного времени, чтобы разобраться.

Она вышла из комнаты, пахнувшей женскими духами, пылью, хорошим чаем и керосиновой лампой. Я огляделся. Нашел свободное место. Прислушался к разговорам. На меня никто не обратил внимания.

— В этом городе зависти и лжи, бесконечной карточной игры и «все как у людей», отучающего сознание от работы живой мысли, следует все перетряхнуть, как пересыпанные нафталином вещи из старого сундука, — вещал один товарищ в пенсне на холеном лице с козлиной бородкой.

— Иначе мы превратимся в Свидригайловых, — вторил ему еврей решительного вида, воинственно распушая усы.

— Вы спасете меня, Ицхо, если я стану падшей женщиной? — томно поведя черными очами, спросила юная особа, очень даже ничего на мой вкус, и тут же стрельнула в меня глазками.

— Адель! Давайте серьезнее, — влез с замечанием козлобородый.

Разговоры мне наскучили в ту же секунду, когда я сообразил, что здесь, не переставая, играет одна и та же заезженная пластика, как у всех российских интеллигентов, спятивших отпрысков безумной эпохи. В то же время выдающиеся стати Адель не оставили меня равнодушным. Я принялся нагло пялиться на тугую грудь под глухим платьем с воротом под горло и на розовое ушко красотки, слегка прикрытое вьющимся черным локоном. «Какая сочная евреечка», — подумал я, удивляясь, как много представителей иудейского племени собралось в самом сердце столицы Империи. Кто и когда стер черту оседлости, позвольте полюбопытствовать?

Адель мои взгляды заметила и нисколько не возмутилась. Деланно часто задышала, заставив грудь сильнее натянуть платье. Еще больше она заинтересовалась мною, когда вернувшаяся хозяйка меня окликнула.

— Товарищ Американец, пойдемте со мной.

Я двинулся на выход, не прощаясь. Лишь в дверях обернулся и подмигнул Адель. Она мило зарделась и проводила меня внимательным взглядом.

В коридоре куда менее интересная (совершенная серая мышка) мадам Оржек меня тихо спросила:

— Что передать Медведю?

— Завтра. Ровно в полдень. Пивная лавка на Екатерининском канале напротив банка «Первого общества взаимного кредита».

Место я приглядел заранее. В двух шагах от банка, где я оставил на хранение денежки. Перед встречей заберу сто двадцать тысяч, которые мне передал Володя. Отдам и, надеюсь, получу в конце концов свои долгожданные паспорта.

… Утром меня разбудило трехкратное завывание вдали фабричных гудков.[2] Я с удовольствием потянулся на мягкой постели. Отлично выспался, однако, на барских-то перинах. Голландское полотно так приятно. Лишь кружевные вставки слегка царапали шею.

Времени навалом, не грех и славно позавтракать. Ребят ждать нет смысла. Эти фанатики всего нового надолго, если не навсегда, похоронили в себе гурманов во вчерашней «Квисисане». Как назло, запихнул их в ресторан необычного формата. Ресторан-автомат. В нем напитки и блюда выдавал механический буфет. Меняешь деньги на мелочь при входе и гуляй, рванина, от пяти копеек и выше! За пятак — пирожок. За гривенник — бутерброд, лафитничек водки или кружка пива. За двадцать копеек — салат или рюмка коньяку. Никаких официантов. Столики по центру зала. Очень демократичненько. А ближе к вечеру еще и размалеванные шлюхи, на которых так и просится печать поставить: не трожь, сифон! Как можно пользоваться там общей посудой?

(карикатура на ресторан с механическим буфетом)

Нет, не о таком завтраке должен мечтать будущий волк с Уолл-Стрит! Гостиничный мне тоже не по нутру. Попробовал вчера местную французскую кухню. Вот, не мое — и точка! Мне бы что-нибудь родное, домашнее — яишенку с колбаской или хороший кус теплого пирога. И я знал, где найду, о чем мечталось. Не в булочной через три дома от «Франции», где в витрине были выставлены круассаны, какие-то шоссоны и французские багеты. Туда пусть валят доморощенные булкохрусты. Я же пойду в соседний дом, в ресторан «Малый Ярославец», который, если верить его рекламе, предлагал редкий столичный деликатес — блюда русской кухни московских корней. Вот это по-нашему, по-урюпински!

Не подвел меня «Малый Ярославец»! Накормил так накормил! И кулебякой, и гурьевской кашей. К моменту встречи с Медведем (он же товарищ Анатолий) в полудень, все еще чувствовал отупляющую сытость. Когда плюхнулся за стол в пивной, поручкавшись с поджидавшим меня главой террористов, отмахнулся от соленых креньдельков. На сушеных снетков и не взглянул. Даже не купился на предложение отведать свежей корюшки с ее тонким огуречным вкусом.

— Ты где так объелся, Американец, с утра пораньше?

— Да в ресторане русской кухни рядом с отелем.

— В «Малоярославце» поди?

Я кивнул и отдал бумажный пакет с деньгами Медведю. Он неожиданно расхохотался.

— Чего? — нахмурился я.

— Ну и силен ты, бродяга! Стратег! Я тебя давно заприметил. Еще когда ты в банк заходил. Ты же специально это место выбрал, да? Чтобы далеко за деньгами не бегать? Но главное — в какой! Во «взаимный кредит»! Ох, уморил!

— Нормальный банк, — буркнул я.

— Выйдет налет? — наклонился над столом товарищ Анатолий.

— Сложно. Да и не нужно мне. Что с моими паспортами?

— Держи.

Забрал три немного потёртые бумаги без переплета. Выбрал одну и с недоумением развернул несколько раз сложенный лист с двумя гербами. Под верхним с мультяшными львом и единорогом шел рукописный текст, испачканный оттисками печатей.

— Британский?

Моему удивлению не было предела, когда я прочел вслух титул и фамилию подписавшего мой паспорт английского лорда — «We, Henry Charles Keith Perry Fitz Maurice Marquess of Landsdown, Earl Wycombe» — и свое имя — Basil Nines.

— Настоящий?

— Ну, в Соединенное Королевство с ним лучше не въезжать. А жить без проблем в России и выехать из нее — запросто.

— А как же я с полицией буду объясняться?

— Английский у тебя хромает, но шпикам и этого хватит за глаза. А будут приставать, ты просто скажи: пошел вон! Такое обращение они понимают.

Лопни моя селезенка! Как же у этих ребят-революционеров все просто. «Пошел вон!» у них как код «свой-чужой». Это так они за жизнь простого народа воюют? Сословная спесь вкручена в их головы с модными прическами золотыми шурупами детства.

Посмотрел остальные паспорта и чуть не расхохотался. Изя превратился в Айзека Блюма. А Ося — русак Изосим — в его брата Джозефа, если коротко, то в Джо. Привет, тебе, золотозубый индеец Джо иудейского исповедания!

— Что-то не так? — напрягся Медведь. — Все, как ты просил. Найнс — по-английски «девятка». Имена твоих парней, вроде, перевели правильно. Сам же написал: Изя и Ося. Подстать еврейским именам и фамилию подобрали. А то, что братьями их сделали, так это пригодится.

— Все нормально.

— Отлично!

— Разбегаемся?

— Еще задержись. Есть, о чем поговорить. Пойдем прогуляемся вдоль канала.

Отчего не порастрясти жирок от съеденного завтрака?

— Пойдем!

Мы вышли на набережную, пересекли Невский, самым краем проскочили колоннаду Казанского собора и продолжили прогулку вдоль кованой решетки Екатерининского канала.

Медведь шел твердой, уверенной походкой, не обращая внимания на городовых и редких конных полицейских. Говорил вполголоса, но в своей привычной энергичной манере. Наивно пытался завербовать меня в террор.

— Мы все в восхищении от твоей решимости, Американец. Как четко ты все спланировал в Москве! Продумал все детали. Среди нас нет специалиста твоего уровня. Ты нужен нам, нужен революции.

— Вы, ребята, не видите берегов, товарищ Анатолий. Вам кровушку пролить, как водички попить.

— А как иначе? Столько наших погибло. На баррикадах, на улицах, зарубленными казаками, забитыми насмерть в участках, в пересыльных тюрьмах. Столько сошло в могилу от туберкулёза, заразившись в камерах. Столько матерей лишились своих детей. Как это можно забыть? Когда я начинаю перечислять имена павших товарищей, иногда не могу продолжать… Сам срываюсь, и люди, меня слушающие, заходятся в рыданьях. Это война, Американец. Это война!

Что мне ему сказать? Остановитесь, и никто больше не умрет? Или напомнить ему, что это он — тот, кто отправляет на смерть молодых? Бессмысленный довод. Он считает себя командиром, которому люди доверили свои жизни. А, значит, и право имеет посылать других умирать. И кого тут винить? Быть может, тех, кто льет яд в умы молодежи, сидя в венской пивной или в парижском кафе? Фанатики идеи, которая отчего-то дала такие жуткие всходы в этой несчастной стране. Уже в нескольких поколениях. И не видно конца. А эти, у власти? Неужели нельзя найти выход? Тоже на крови помешались, на своем праве разговаривать с улицей на языке пулеметов. Был бы Ленин столь непоколебим, если бы не повесили его старшего брата? Моего-то не повесили. У меня в этом мире вообще нет никого, кроме моих парней. Если бы кого-то из них убили, я бы не отправился стрелять в случайного губернатора и не потащил бы за собой на баррикаду толпу потенциальных смертников. Я бы прикончил того, кто конкретно был бы виноват. И он точно от меня бы не ушел.

— Это не моя война, товарищ!

Медведь резко затормозил на ходу. Обернул ко мне разгоряченное лицо.

— Не твоя?

— Нет!

— Рано или поздно ты поймешь. Даже если уедешь за границу. Родина позовет. Ты поймешь, что стал дезертиром.

Я рассмеялся ему в лицо.

— Что ты понимаешь в дезертирстве? Забыл мою старую кличку?

— Вот именно. Ты — Солдат. И ты нам нужен.

Ну что с ним поделать?

— Да! Да! — с жаром продолжил он. — Когда стреляли в рабочих год назад — здесь, на этих улицах, даже на этом канале, разве можно было стерпеть? Когда в Москве штыками добивали железнодорожников? Солдаты… — презрительно протянул. — Такие же крестьяне и рабочие, как мы… Палачи! Но мы отомстим! Новый министр внутренних дел Столыпин! Знаешь, что он задумал? Казнить всех, кто против режима, военно-полевым судом!

«Да-да-да, ты-то какое отношение имеешь к народу, ась? Молоток или косу в руках держал? Только и можешь: пошел вон!»

— Мы его взорвем!

— Кого?

— Столыпина. Он поселился на Елагином острове. Вот его дом мы и поднимем на воздух среди бела дня.

— С семьей? С детишками? С посетителями?

Товарищ Анатолий равнодушно пожал плечами.

«Бобр ты вокурвовленный, а не Медведь! — подумал я, заводясь. — Зачем мне рассказал? Хочешь замазать? Думаешь, мне деваться некуда? Мол, доносить не побежишь, милок. Ты теперь с нами завязан навсегда. Москва нас связала. Рыбный переулок».

— Пойдем еще пива выпьем, — успокаивающе предложил мой спутник, показав на рекламу портерной в 83-м доме. — Пойдем, пойдем, не ершись.

Он затянул меня в полуподвал и усадил за столик у углового окна. Посмотрел на часы.

— Я…

— Подожди, Американец. Еще пара минут. Долго мы шли, чуть не опоздали.

— Куда?

— Подожди. Сам все увидишь. Просто смотри в окно.

Я посмотрел. Набережная с гранитными столбиками, ажурными решетками и чахлыми деревцами, защищенными невысоким, туго стянутым в пакет штакетником. Канал. Стройка. Оба берега соединяли однопролетным деревянным пешеходным мостом. Блоки с откосами уже собрали. Шла доделка. Неказисто выходило. Не по-питерски с его великолепными мостами. От нового сооружения, как я видел из окна, вглубь квартала уходил переулок. Перекресток бойкий. Народу шлялось немало.

— Не понимаю, — честно признался. — Дело в переулке?

— Фонарный? Переулок веселый. Злачное местечко. Баня, бордели. Но дело не в них.

На набережной показалась группа конных жандармов. За ней следовала закрытая карета.

— 14–30, — прокомментировал Медведь. — По нечетным дням в половине третьего, точно, как по расписанию, мимо этого переулка проезжает карета из питерской таможни на Гутуевском острове в губернское казначейство на Казначейской улице. Везет таможенные сборы. По четным — в половине двенадцатого.

— И вы хотите ее бомбануть, — догадался я.

Медведь меня понял иначе.

— А какой еще вариант? Бросим бомбы. Карета набекрень. Перевозчики денег контужены. У жандармов лошади понесут. Две группы — от моста и из переулка открывают огонь на подавление. Шум, дым, прохожие бегут. Мы баулы с денежками — цап! И разбежались.

— И куча трупов штатских.

— Придумай лучше! Ты сможешь, я знаю.

— Так не действуют даже гангстеры в Америке!

— Не знаю, кто такие гангстеры, но такая акция вполне нам по силам.

— Без меня. Ты слышал мой принцип: без крови. А здесь без нее не выйдет.

— Повторюсь еще раз. Ты! Нам! Нужен!

В ярких красках представил себе кадр из фильма: бьющиеся на брусчатке лошади в крови, разорванная на части карета, сорванная вывеска «Пиво. Портер. Ледъ», осколки стекла, вопли пострадавших, контуженные инкассаторы, которых добивают из маузеров максималисты…

— Прощай, Медведь!

Резко отодвинулся от стола и вышел из портерной, не оглядываясь. Лишь в голове вертелось одно, как на граммофонной пластинке с заевшей иглой: пошёл, ты! Пошёл на…!

Замер на мгновение перевести дух. Печальный звук шарманки из соседнего двора-колодца истаивал в наползавшем с реки весеннем тумане.

[1] Гамбеттовский ключ — один из популярных шифров, использовавшихся революционным подпольем.

[2] По первому гудку рабочие вставали, по второму выходили из дома на работу, а по третьему должны были занять рабочие места.

Глава 19

Оборотень в эполетах

Великий пост так или иначе смирял гордыню огромного многоконфессионального города, утихомиривал буйство его многочисленных обитателей. Не до конца, конечно, но в воздухе витало некое отрезвление. Бога еще не изгнали с невских берегов. В домах избегали скоромного, чаще посещались церкви, не проводились публичные гуляния, не устраивались общественные развлечения. Интеллигенция, понятное дело, плевать хотела за запреты, продолжала банкетировать по поводу и без. Рабочие продолжали митинговать и бастовать. Прочий же простой люд и солидная публика подчинился религиозным запретам и с нетерпением ждал шестой недели, Вербной — краткой отдушины в великопостном унынии.

В эти дни на Конногвардейском бульваре устраивали рынок — многочисленные балаганы, торгующие всем, что могло тронуть сердце невзыскательной детворы, преимущественно, разного рода поделками. И, конечно, веточками распустившейся вербы — милого символа весны. Атмосфера на этих базарах была сродни карнавальной, проказливой.

Мы с парнями, то бишь, с братьями Блюм (ха-ха!), немного потолкались на Вербе, как в народе прозвали главное весеннее торжище. Чуть не оглохли от бесчисленных дуделок-свиристелок. И отправились на другой конец города, на Петроградскую сторону к Народному дому императора Николая II, вокруг которого в Александровском парке, по слухам, установили аттракционы, а главное, в котором демонстрировали синема. Ни Изя, ни Ося «фильму» ни разу не видели, но очень хотелось. До нервной дрожи.

— Будет вам фильма, будущие звезды Голливуда! — пообещал я.

— Босс, а что такое Голливуд?

Задумался. А не поспешил ли я с названием? Когда, интересно, появился или появится город грез на калифорнийских холмах? Впрочем, скоро все сами узнаем. В моих наполеоновских планах Лос-Анджелес стоял вторым пунктом после Нью-Йорка. Нет, третьим. Вторым будет Детройт и мистер Форд. У меня на него большие надежды.

И ведь не так долго осталось до осуществления мечты. С перегонкой денег я почти закончил. Уже ознакомился с вариантами трансатлантического броска. Поскольку до «Титаника» еще нескоро, можно без опаски вступить на борт лайнера, отплывающего к берегам обетованным. Только никак не мог решить, то ли трястись на поезде до Гавра, то ли добраться морем до Гамбурга. Как выяснилось, конкуренция на рынке пассажироперевозок через океан была бешеной, межгосударственной — только выбирай, что твоей душеньке угодно. Хочешь дешевые билеты, хочешь суперкомфорт, хочешь — корабль с «Голубой лентой Атлантики».[1]

— Голливуд, братья Блюм, нам понравится, обещаю! А вот насчет фильмы, я не так уверен. Не знаю, как вас, но лично меня вряд ли впечатлит.

— Почему⁈ — взревели Айзик и Джо, переорав звук «иерихонской трубы», в которую дул юный гимназист по соседству. Они-то предвкушали зрелище, которое их потрясет.

— Синема только зарождается. Мы с вами еще научим этот мир классное кино снимать!

— Мы⁈ — растерялись парни.

— Мы, мы! Дайте срок — усё будэ!

Парни скептически пожали плечами. Вот же Фомы неверующие! Да с моими знаниями проще снять блокбастер, чем освоить фокус на четырех тузах!

Посмеиваясь над «братишками», тронулся в сторону Дворцовой площади. У Александровской колонны, рядом с чугунной оградой, увенчанной орлами, на посту стоял старик-часовой в высокой медвежьей шапке и черной шинели, перекрещенной белыми ремнями. На груди боевые награды. Я замер. Моя ж ты красавица! В руках инвалида роты дворцовых гренадеров такая знакомая до боли, старинная «семилинейка»-переделка со штыком. Эх, сколько раз ты меня выручала в прошлой жизни!

Перевел взгляд на грудь солдата, украшенную крестами и медалями. Тут же вспомнил про своих «Егориев», за которые кровью заплатил немалой. Среди наград солдата заметил медаль «За покорение Кавказа». Дыхание сперло. Тело само собой вытянулось в струнку. Рука метнулась к кубанке, чтобы отдать честь. Здравствуй, боевой товарищ!

Старик не удивился. Благородно прикрыл слезящиеся глаза.

— Вась, Вась, знаешь, что за странная сумка у деда на спине?

— Немного уважения, засранцы! Перед вами не дед, а геройский дядька! И не сумка, а лядунка. В ней патроны полагалось носить. Служивый! Не в обиду! Примешь от старого солдата червонец вербу отметить? Выпить за славу русского оружия?

Солдат в нарушение устава решился на быстрый разговор.

— До старого тебе еще далеко, господин хороший. Из гренадеров? Рост подходящий и выправка сразу видна. Куда мне червонец, рубля хватит.

— Не спорь!

Я сунул деду в руку золотую монету и скорым шагом пошел в направлении Зимнего дворца.

— Босс, почему у тебя глаза на мокром месте? — удивились парни, обогнав меня и заглянув в лицо.

— Ветром слезу вышибло.

— А почему ты часового дядькой назвал?

— Потому, неучи, что раньше в армии так называли старослужащих солдат, которые брали под опеку молодняк. Был и у меня такой…

Я осекся, сообразив, что махнул лишку. Чуть не прокололся. Вот смех-то. Когда на Кавказе с Лермонтовым бегал, боялся проболтаться про будущее. А ныне про прошлое лучше помалкивать. Вот такая, блин, диалектика.

По набережной добрались до Марсового поля. Над ним, немощёным, стоял пыльный дым коромыслом. Войска репетировали первомайский парад.[2] Перешли Троицкий мост и двинулись в сторону Народного дома. Нам предстояло миновать Александровский парк.

Народный дом, нарядный дворец с большим куполом, открытый совсем недавно, был задуман как место для привития трудящемуся классу трезвого образа жизни, отвращения его от кабаков, циничной простоты нравов и пьяного буйства. Через просвещение и развлечение, а не с помощью запретов. Музей алкоголизма с библиотекой, лекции, струнный оркестр, кружки, театральные представления, дешевая, но эффектная антреприза, качели. Ожидалось открытие в этом году детской железной дороги. Мегапопулярная локация, народу собиралась тьма.

Великолепная гуманистическая идея! Власти прониклись, получили все бонусы от паблисити — хвалебные статьи в русской и зарубежной прессе, попозировали фотографам на открытии и… предоставили событиям течь своим чередом. И как часто бывало на Руси, только дело касалось водки — и хорошая изначально идея превращалась в свою противоположность. Нет, Народный дом всегда был полон, все его структуры работали на полную катушку, но вот окрестности… Тот самый Александровский парк. Он мгновенно привлек к себе внимание всей шпаны с рабочих окраин. И не просто дурных от молодой крови недорослей, но молодежных банд хулиганов, уже давно терроризирующих многие районы.

То, что мы крепко вляпались в неприятности, я понял почти сразу, как только мы немного углубились в аллеи общественного парка. Везде, куда ни глянь, шлялись пьяные компашки приблатненных в сапогах гармошкой. Эти модники барачного типа собирали свои сапоги в пять-шесть складок и в каждую изнутри подшивали веревочное кольцо. Еще и под стельку закладывали кусок бересты, чтобы выходили сапоги «со скрипом». Да ладно обувка — под лихо заломленными на затылок фуражками-московками напрочь отсутствовали тормоза. Хулиганы из Рощино, Голодая, от Нарвских ворот, с Садовой, где за Сенной царила полная свобода, с Лиговки и Холмуши, с Васильевского острова и, конечно, с Петроградской стороны — откуда только они не сбегались, чтобы безнаказанно бить, грабить, приставать или надругаться над своими жертвами в Александровском парке. Нападали на всех — на девушек, спешивших на танцы или в синематограф, на случайных прохожих, особенно, на тех, кто выглядел «пожирнее».

Пришла беда, откуда ждали! Все Джо виноват. Просил же его: держи рот на замке! А он? Как в сад зашли и столкнулись со спешащими к Народному дому группками нарядных девиц с кокетливыми лентами в волосах, этот Казанова из Зарядья принялся сверкать свой золотозубой улыбкой. Ну и нарвались.

— Эй, купчик, поделись богатством!

Из кустов вдоль пешеходной дорожки выбралась пятерка классических гопников. Глумливые улыбочки, папироска, свисающая с губы, в руках свинчатки и гирьки на цепочках. Эти молокососы на мелочовку не разменивались, даже не выдали традиционную формулу, типа «эй, брюки в клеточку, дай сигареточку». Без всякого словесного зачина сразу перешли к гоп-стопу.

Я выдвинулся в их сторону, задвигая за спину своих парней. Как вышло с толпой черносотенцев в Москве, сейчас не получится. Ни браунинга, ни ножа, ни пудовых гирь. И контингент не тот. Таких яростной атакой в бегство не обратить. Стая! В стае они сильны, словно черпают друг у друга силушку дурную, интеллектом брошенную.

— А ну сдристнули в туман, и я сделаю вид, что никого не видел!

Я попытался. Видит Бог, попытался решить дело без крови.

— К тебе, боров, вопросов нет. Иди, куда шел. Нам вот с тем купчиком за твоей спиной потолковать надоть! — нагло ощерился мне в лицо, наверное, вожак. Рослый парнишка в расстёгнутой косоворотке и темной поддевке с обрезанными полами.

— Так вам этого⁈ — я сделал вид, что пошел на уступки, развернулся к своим и тихо прошептал. — Бить на поражение, но не убивать. Руки-ноги ломайте без стеснения, — снова поворотил лицом к хулиганам. — Да забирайте!

Я подшагнул к вожаку с протянутой рукой, словно собирался скрепить рукопожатием сдачу «кабанчика» Осю на бойню. Не на того нарвался. Тертым калачом оказался вожак.

— Не балуй! — с угрозой ответил мне, подаваясь назад и поигрывая гирькой.

— Городовой! — что есть мочи завопил я и показал рукой за спину вожаку.

Все банда купилась на нехитрый прием. Отвлеклась на мгновение. Этого мне и надо. Схватил вожака за воротник и забросил его себе за спину.

— Ломай! — выкрикнул ребятам приказ, а сам бросился на оставшуюся четверку.

Сзади раздавались смачные выкрики и глухие удары. Вожак закричал тонким голосом. Мне некогда было рассматривать, что там да как. Зарядьевская школа суровая — сами разберутся. Схватил первого попавшегося под руку, вздёрнул над землей худое тело и принялся им раздавать удары, как бревном. Получилось почти удачно. Бац! Двоих снес, но из боя не вывел. Оставшаяся парочка, вместо того чтобы дать деру, завопила, призывая подмогу, и начала меня обходить с разных сторон.

Я сразу сменил тактику. Выбросил свое «бревно», снова снеся одного из встающих. Второму, подскочив, сломал руку хлестким ударом моих «выносливых» ботинок, вырвав у гопника жалостливый вскрик. И тут же мне в спину нехило прилетело чем-то металлическим. Аж в пупок отдалось!

Развернулся к нападавшим и начал крушить челюсти. Хрясь! Мелкие, юркие питерцы драться толком не умели и разлетелись как кегли. Но им на подмогу из-за голых стволов парковых деревьев вылетела орава очередных тинейджеров-отморозков. Она захлестнула меня, как облепившая кабана стая гончих. Хватали за руки и ноги, пытались повалить на землю, тыкали ножами и кинжалами.

Отмахивался в меру возможностей, чувствуя, как бекешу полосует сталь и добирается до моего тела. Как куда-то улетела кубанка, снесенная метким ударом, но в последний раз защитившая мою бедовую голову. Изредка ломал чью-то конечность или разносил нос всмятку, стараясь не замечать замельтешившие в глазах белые вспышки-звездочки. Пытался пробиться к своим пацанам, которым тоже неслабо доставалось. Они стояли спиной к спине, как привыкли с детства, и пока держались.

Мне же не повезло. Все-таки с ног меня сбили. И тут же принялись добивать. Жестоко, на смерть, без оглядки на каторгу. Последнее, что я запомнил — это летящий мне в голову носок блестящего от гуталина сапога. Занавес!

… Очнулся в госпитальной палате, безошибочно определив запах карболки, касторового масла и больничных «уток». Тело как неживое: не вздохнуть, не пернуть. Рядом сидели Ися и Ося. Живые! Хоть и изрядно помятые. Оба в пятнах йода, пластырях, но без серьезных повязок. И зубы у Оси на месте. Сохранил капитал, чудила!

— Славно нас отмудохали! — смог вымолвить с трудом и невнятно: разбитые вздувшиеся губы мешали, сухой язык, как после знатной попойки, отказывался подчиняться. Зато зубы, как и у Оси, все целы — и то праздник. — Где я?

— У Николы Чудотворца. Ты в бреду такое нес — не передать! Мы ни словечка не поняли.

Парни заржали, явно обрадованные моим возвращением.

— Что смешного?

— Шутим. В больнице Николы Чудотворца умалишенных пользуют. А ты в Александровской мужской.

— Жить буду?

— На три недели минимум, доктор сказал, ты к койке прикован.

— Экая незадача.

— Богу спасибо скажи, что живой!

К госпиталям мне не привыкать. Сколько их уже на моей памяти! Главное, чтобы обошлось без повреждений внутренних органов. Остальное заживет.

— Сами — как?

— Да что нам сделается? Ты на себя все принял, Босс. Уже стыдно, хоть в церковь иди и Богу свечку ставь.

— Хорош языком молоть. Рассказывайте, как меня вытащили из замеса.

— Нас спасли городовые…

… Потянулись тоскливые больничные дни. Парни ежедневно навещали. Соседи по палате подобрались не склочные. Нормальные. Такие, которые, очутившись в госпитале, стремятся не выделываться, не грести все под себя, а наоборот — помочь или поддержать участливым словом. Курорт, а не больница, если бы не травмы — колотые раны, порезы, трещины и, что самое хреновое, ушибы внутренних органов. От души на моей тушке потопталась будущая Красная Гвардия, передовой, мать его, отряд диктатуры пролетариата![3]

Однажды, когда немного оклемался, всех моих соседей повыдергивали из палаты. Кого куда — на перевязку, на осмотр. Я не уследил. Только собрался подремать, дверь негромко распахнулась. В палату вошел мужчина в белом халате, из-под которого выглядывал немалой цены галстук с булавкой и поразительно белые накрахмаленные стойки воротника, почти упиравшиеся в холеное аристократическое лицо.

«Профессор?»

Я присмотрелся повнимательнее, тем более что человек в пенсне с щегольскими, подкрученными вверх усами спокойно уселся у моей кровати, придвинув больничный табурет так близко, чтобы можно было общаться, не повышая голоса. Он кивнул на бумажный кулек, который предварительно пристроил на тумбочку.

— Я принес вам колониальных фруктов из магазина Елисеевых. Мандарины. Хорошо помогают при ранениях.

— Чем обязан?

— Разрешите представиться. Алексей Александрович Лопухин. Экс-директор департамента полиции и бывший же эстляндский губернатор.

Я почувствовал, как потеплели ладони, которые раньше мне казались ледышками.

— Не стоит волноваться, мистер Найнс. Для вас нет никакой угрозы со стороны полиции. Я навел справки: ваши действия в Александровском саду признаны подпадающими под все признаки самообороны. Ваша решимость оценена более чем положительно. От вашей руки пострадали и задержаны разыскиваемые ранее хулиганы — в том числе, известный холмушинский насильник Колька Нога. Похвально.

Вроде, хвалил, но от его холодного, без тени эмоций тона, от препарирующего сквозь стеклышки пенсне, умного взгляда хотелось поежиться. Предчувствие грядущих неприятностей меня не подвело. Лопухин все также безучастно продолжил:

— Впрочем, я сомневаюсь в том, что вы тот, за кого себя выдаете, — и перейдя на английский повторил свой сокрушительный залп. — Питаю подозрение, что вы не англичанин.

— Я подданный соединенного королевства.

— Британец сказал бы: подданный его величества короля Британии Георга V, — равнодушно возразил Алексей Александрович — без тени насмешки или торжества следователя, поймавшего подозреваемого на лжи. — Видите ли, у меня огромный опыт полицейской и прокурорской работы. Так что нет никакого смысла со мной юлить.

— Я ранен. Устал. Продолжим этот разговор позже, — попытался я закруглить опасный диалог.

— Вы не поняли, — снова перешел на русский Лопухин, сохраняя аристократическую надменность. — Как я сказал в самом начале, вам не о чем беспокоиться. Я уже не на службе, не «Ваше Превосходительство». Частное лицо.

«Да уж, да уж, так я и поверил. Бывших полицейских не бывает».

— Не понимаю, что вы от меня хотите.

— У меня остались большие связи в моем бывшем Департаменте. Попробовал навести про вас справки. Безуспешно. Чисты как агнец. На уголовника-маравихера или громилу-налетчика совершенно не похожи. Для подпольщика — крайне безрассудны. И все же я склоняюсь к мысли, что вы глубоко законспирированный агент, прибывший в Петербург из-за границы. Эсдеки, эсеры, Бунд? Все же скорее эсеры, Боевая Организация. Их почерк.

— Вы ошибаетесь. Я не приемлю террора.

— Значит, большевик. Питерский Совет или человек господина Юхансона?[4]

— Боже, что за нелепость!

— Иного ответа я и не ждал. Мне собственно ваше признание не нужно. Чтобы вы знали: я лично на посту обер-полицмейстера занимался созданием рабочих союзов.

— И что же? Получилось? Вы способствовали созданию черносотенного Союза русского народа?

— Боже упаси! Я не приемлю насилия. В этом мы с вами сходимся. Правда… в вашем нынешнем положении сложно доказывать верность толстовским заповедям.

Он впервые за весь разговор позволил себе легкую ухмылку Да и та вышла у него какой-то надломлено-болезненной, как у человека, еле выдавливающего из себя смешок при известии о смертельном диагнозе. Измучен революцией? Расстроен отставкой? Ищет возможность отличиться? Быть может, вот мой шанс донести до властей угрозу, нависшую над Петербургом со стороны Медведя и его людей? Их планы устроить бойню на улицах столицы меня тревожили не на шутку. Этих «перетряхивателей сундуков» нужно изолировать от общества, а не помогать им. Превентивные аресты — вот, что нужно. Так все сохранят жизни — и безусые юнцы, вообразившие себя «право имеющими», и стоящие на страже закона, исполняя свой долг и присягу, и ни в чем не повинные горожане…

— Насколько далеко заходит ваше неприятие насилия? Что бы вы сделали, узнав о грозящей городу беде? — закинул я удочку в надежде найти нежданного союзника, обладающего колоссальными связями.

— Ныне я руководствуюсь не интересами службы, а соображениями общечеловеческого свойства.

«Что за странный ответ⁈ Пытается меня подловить? Разве к общечеловеческим ценностям не относится стремление предотвратить кровопролитие?»

— Я вас не понимаю, — честно признался я.

— Чего вы хотите? Какие планы после излечения?

— Планы? Немедленно уехать за границу, как встану на ноги.

— Это мне подходит.

— Поясните.

— И я имею намерение отправиться в Берлин. Мне нужно там встретиться с кое-какими людьми. Имена вам знать ни к чему, хотя, если бы вы признались, к какой фракции социалистов имели бы отношение…

— Сказал же: не имею, — довольно грубо перебил я Лопухина.

Он поморщился, но сделал вид, что не огорчен.

— Как человек, благонадежный в глазах полиции, вы могли бы оказать мне услугу.

—?

— У вас очень выразительная мимика, — польстил мне Алексей Александрович. — Услуга следующего рода: мне нужна за границей охрана. Сами понимаете: лицо я известное в определенных кругах. Контакты с ними чреваты опасностью нападения. Что было бы с их стороны непростительной ошибкой. Глупостью, если хотите, с учетом тех сведений, которые я желал бы до них донести. Возможность полицейского эскорта исключена по понятным причинам. Остается частная охрана. Вы подходите по всем параметрам. Впечатляющая демонстрация возможностей в Александровском парке.

— Сведений? Социалистам? — я окончательно запутался.

— Не ломайте голову, все равно не поймете. Но я намекну. Может быть, это позволит вам приоткрыть завесу тайны над своей личностью? Мною подготовлен доклад о причастности МВД к организации еврейских погромов. И не только.

— И вы хотите его сообщить заграничным партийным центрам революционеров?

— А какой у меня выбор? Я сообщил все детали этой дурно пахнущей истории премьер-министру. Передал их также одному депутату, избранному в будущую Государственную Думу. Но он меня предупредил, чтобы я не обольщался. Все будет похоронено под сукном. Столыпин, мой старый гимназический товарищ и новоиспеченный министр внутренних дел, отказался меня выслушать. Я этого так не оставлю.

— А жертвы революции? Как вы относитесь к гибели посторонних?

— Не нужно меня проверять, — вдруг вышел из себя досель спокойный, как удав, бывший полицейский генерал с мертвыми глазами. — Я вам уже наговорил достаточно для уголовного дела против себя. Ваш ответ? Вы едете со мной или нет?

— Я собирался в Америку, а не в Берлин.

— Отказа я не приму, — снова вернулся к своему безучастному, отчасти, разочарованному виду Лопухин. — Выбор у вас невелик. Или со мной в Германию, или останетесь в России на неопределенный срок. У меня достаточно контактов, чтобы предотвратить несанкционированный отъезд. И небольшое расследование для углубленной проверки личности.

«Шах и мат! Вечно эти властители человеческих судеб выворачивают все так, как им удобно. Частное лицо, как же!»

— Не стану вас более утомлять. Поправляйтесь. Надеюсь, к концу мая вы полностью восстановитесь, и мы сможем совершить наш небольшой вояж. И не отчаивайтесь, ваши планы не сильно пострадают. Из Бремерхафена в Америку регулярно отплывает великолепный лайнер «Германия». Порешаем мои дела, и думаю, в середине осени вы встретитесь со статуей Свободы. До скорого свидания, мистер Найнс.

Он встал с табуретки. Аккуратно поправил кулек на тумбочке, из которого чуть не выкатился мандарин. Двинулся к выходу.

— Ах, да! Забыл предупредить, — обернулся у самой двери. — Переход на нелегальное положение требует известных навыков и опыта. Если вы сказали правду и конспирации не обучались, не советую и пытаться. Прислушайтесь к моей просьбе, и мы подружимся. И все сладится к общей пользе. Еще раз прощайте!

Он вышел и тихо притворил дверь. Через несколько минут в палату стали возвращаться мои соседи по палате. Я на них не смотрел. Лежал на больничной койке, отвернувшись к стене и мучительно пытался сообразить, во что я снова вляпался.

«Здесь два варианта. Или на меня расставляют сети, и все закончится моим арестом и обвинением в нападении на банк. Или ко мне приходил оборотень в эполетах, готовый делиться секретной информацией с революционерами. А ведь я чуть не вывалил ему планы Медведя. Хорошо же я мог опростоволоситься. Сколько бы я прожил? До выхода из больницы или прямо в палате бы зарезали? Что ему стоило шепнуть кому надо: так и так, Васька Девяткин — стукач каких поискать! Бежать! Нужно бежать, как только встану на ноги. Или он прав: пробегаю недолго? Связи, у этого гада везде связи. И с пограничниками. И через Ригу не вариант? Делать новый паспорт? Значит, снова на поклон к террористам. Значит, снова им помогать? В чем? В нападении на карету Казначейства? Но что за мир вокруг меня? Безумие, безумие. Полицейский генерал чуть ли не готовил своими руками революцию, создавая рабочие союзы, которые вышли из-под контроля и с попом Гапоном во главе двинулись 9 января к Зимнему дворцу. А теперь этот добродетельный тип желает подлить керосину в пылающий огонь? Бежать! Бежать! Бежать!..»

От волнения у меня к вечеру поднялась температура. Навещать меня запретили. Снова разрешили через два дня. А на третий пришла она, Адель.

[1] Голубая лента Атлантики вручалась кораблю, быстрее всех добиравшемуся до Америки из Европы (из Америки в Европу не считался за рекорд из-за помощи Гольфстрима). В описываемый год она принадлежала германцам, лайнеру «SS Deutschland» («Германия»).

[2] До революции 1-го мая по ст. ст. на Марсовом поле проходил ежегодный парад петербургского гарнизона. Принимал сам император. Марсово поле не было вымощено булыжником, лишь отдельные дорожки по бокам имели каменное покрытие.

[3] Разгул подростковой уличной преступности в Петербурге был крайне серьезной проблемой. Особенно он усилился в годы первой русской революции. Все эти хулиганы с рабочих окраин к 17-му году, превратившись, если дожили, во взрослых мужиков, влились в ряды Красной Гвардии. Или составили костяк банд, долгие годы терроризировавших столицу революции.

[4] Юхансон — партийная кличка Л. Б. Красина, руководителя Боевой технической группы при ЦК РСДРП.

Глава 20

Песня царя Соломона

— Я принесла тебе «чертика». «Американского жителя».

Чертовски хорошенькая, несмотря на белый халат, Адель протянула мне стеклянную колбу, затянутую резиновой пленкой. Внутри болтался стеклянный чертик с рожками и хвостом, плавая на воде. Адель нажала на пленку. Чертик, завертевшись, начал опускаться.

Ее обращение ко мне на «ты», милая улыбка, детский подарок — все подчеркивало наше давнее знакомство. Будто оно и вправду насчитывало много лет, а не сводилось к одному лишь обмену взглядами и моему подмигиванию на хате мадам Оржек. Хочешь поиграть, Суламифь-Суламита?

— Почему «американский житель»?

— Не знаю, — невинно похлопала глазками евреечка. — Может, потому что в Америке все вертятся. Ты же Американец, вот ты и объясни.

— Как ты меня нашла?

— Через мальчиков, — кивнула Адель на братьев Блюм.

Мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять: мы теряем Изю. Он поедал Адель глазами и напоминал щенка, готового исполнять все прихоти хозяйки.

В голове щелкнуло. Медведь! Точно он, и никто другой. В нашу единственную встречу я обмолвился о районе, где живу. Найти отель поблизости от «Малого Ярославца» — работенка не бей лежачего. Особенно когда знаешь фамилии фигурантов. И если отправить на поиски эту кудесницу, которая глазками — хлоп, хлоп. И тут же все у ее ног.

— Я принесла тебе еды. Тебе нужно хорошо питаться. Еврейский бульон и гефельтефиш поставят тебя на ноги.

Адель щёлкнула пальцем, и Изя безропотно водрузил на тумбочку судки. Без команды приставил табуретку поудобнее к кровати. Вместо кусочка колбаски или сахара получил от Адель благодарный взмах ресницами. Зарделся. Тренированный пудель, ёксель-моксель.

Красотка повязала мне платочек под подбородок, мягко поборов мои возражения. Принялась меня кормить с ложечки. Парни умиленно наблюдали, сложив ладошки на животиках. Идиллия! Просто пай-мальчики! Никто бы не смог и подумать, что эти скромные юноши десять дней назад махались как бешеные и вертелись почище чертика-«американского жителя». И синяки уже сошли. Ну, ничего! Дайте срок, я вам объясню, как чугуний грузить и сдавать Босса разным вертихвосткам! А если шпик в юбке⁈

«Интересно, в охранке работают женщины-агенты? Не доносчицы — таких, уверен, хватает, — а именно оперативники?»

— Хотела предложить, — вытерев мне губы платочком, проворковала Адель, — чтобы ты переехал ко мне в квартиру, когда тебя выпишут из больницы. Потребуется уход. И это безумие — жить в таком дорогущем месте. О чем вы думали, когда согласились платить 15 рублей за номер в сутки? Столько стоит люкс в «Отеле де Пари», коль вам так глянулись французские отели.

— Босс, — вклинился Ося, — у нас проблема!

— Что еще? — недовольно буркнул я, разозлившись, что мне мешают пялиться на прекрасные виноградные грозди питерской Суламиты.

— На нас уже косо смотрят в гостинице. Хоть и знают, что ты в госпитале.

— Так в чем вопрос?

— Деньги. У нас они кончаются. Пришлось немало здесь отвалить за твое лечение.

Та-дам! Пришла беда, откуда не ждали. Весь оставшийся наличный капитал в банке. И не на счете, в ячейке, то бишь, в «безопасном ящике». Ни чек выписать, ни вексель. Только личное присутствие. Сам так хотел. Сам загнал всех в угол. Нет в мире совершенных комбинаций — обязательно выползет какое-нибудь дерьмо.

— Адель, ты можешь одолжить мне сто рублей? Выйду из больницы, отдам.

— Откуда у бедной девушки-курсистки такие суммы?

— Займи у соотечественников. В жизни не поверю, что в Петербурге нет подпольных евреев-ростовщиков.

— Я⁈ — возмутилась Адель с такой экспрессией, будто я ее на панель собрался отправить. — Это против моих правил. Но есть один человек. Ты его знаешь. Он поможет.

— Не сомневаюсь, — я догадался, на кого она намекала. Ясен пень, на Медведя. — Но у него просить не буду. Неужели восхитительная дочь еврейского народа откажется от гешефта — одолжить сотню, а обратно получить через неделю две?

Адель смешно закусила верхнюю губку.

— Ты же из госпиталя прямо поедешь ко мне? — уточнила все условия сделки.

— А мы? — заволновались парни.

— И вам, красавчики, место найдется.

— Из госпиталя я поеду сразу в банк. И рассчитаюсь.

— А дальше?

— Дальше — посмотрим.

— Я так не хочу, — тряхнула головой Адель. — Деньги я, конечно, ребятам найду и помогу переехать из «Франции»…

— А вот этого делать не нужно. Они останутся в отеле.

— Но, Босс… — встрепенулся Изя, уже живенько нарисовавший себе восхитительную картинку пребывания под одной крышей с объектом своего обожания.

— Так нужно! — твердо отрезал я. — Я попозже расскажу, что мне еще понадобится, а пока дайте пообщаться с девушкой. У меня к ней есть вопросы не для ваших ушей.

Парни вздохнули и потянулись к выходу.

… Итак, она звалась Адель. Адель Габриеловна Каган из мещан, уроженка Гродно. В Петербург прибыла для подготовки к поступлению на женские медицинские курсы. Но это все внешняя сторона — для полиции или любопытствующих. Кто же ты на самом деле, прекрасная незнакомка?

В голове у меня крутились две версии. Времени после ухода компании посетителей было навалом. Можно и порассуждать, что да как.

Во внезапный приступ человеколюбия я не верил. Как и во вспыхнувший интерес к загадочному визитеру квартиры мадам Оржек на Невском. Конечно, есть дамочки, которые испытывают маниакальную страсть к опасным типам, каковым я выглядел на фоне интеллигентной биомассы, составляющей около революционную тусовку. Но, нет. Адель, зуб даю, девочка продуманная, себе на уме и совсем не так невинна, мягка и пушиста, как хочет казаться.

«Пантера. Она похожа на черную гладкую большую хищную кошку, способную выпустить когти в любую секунду. И погладить хочется, и страшновато: а ну как порвет».

Версия первая. Самая очевидная и лежащая на поверхности. Пребывание девушки на явке было неслучайным. Она не просто болтается в определенных кругах. Она имеет прямое отношение к законспирированной ячейке террористов из числа эсеров-максималистов. Входит в нее. Возможно, ее готовят как участницу или даже главную исполнительницу покушения на какое-нибудь высокопоставленное лицо вплоть до императора. Таких смертниц среди девиц в обществе хватает с избытком. Газеты с пеной у рта и взахлеб только и писали последние годы об этом безумном увлечении. Незамужние «черные вдовы» русской революции. Сам читал о такой. Татьяна Леонтьева, на секундочку, дочь якутского вице-губернатора. Должна была в прошлом году убить на придворном балу Николая II. Арестована случайно, в связи с расследованием взрыва в гостинице «Бристоль», когда главный эсеровский изобретатель «адских машинок» Максимилиан Швейцер случайно подорвался в своем номере. Кстати, тоже еврей, сын банкира.

«Нет, еврейку, пусть даже столь очаровательную, к большим шишкам из правительства не подпустят. Скорее всего, ее используют на подхвате. Подай-принеси или захомутай Васю и вовлеки в наши ряды. Скорее так».

Версия вторая. Адель — засланка от Лопухина. Если этот интриган положил на меня глаз, он не мог не подумать о силках. О том, чтобы взять меня под контроль. Подвести ко мне своего человека — вполне в полицейском стиле. Вот тебе, Вася, сладкая ягодка — кушай, не испачкайся. Как поправишься окончательно, мне, экс-директору, тут же доложат, и я сразу к тебе. Тук-тук, пора ехать в Берлин. Мало ли что не хочешь? А кому легко?

Хрен тебе, а не Васю. Не стану я по свистку дяди в эполетах и с безжизненным взглядом изображать алабая на привязи. Ни в какой Берлин я не поеду. Как-нибудь вывернусь. Залягу на время на дно. Если хорошо подумать, что может современная полиция и, тем паче Лопухин с его ограниченными возможностями? Показания завербованной агентуры, перлюстрация писем, наблюдение за установленными конспиративными квартирами и выявление связей их гостей, слежка за подозрительными личностями, сведения от приставов о регистрации новоприбывших. Все? Вроде, и немало, но сам же видел, как спокойно разгуливал по Питеру товарищ Анатолий. А он, между прочим, готовит ни много ни мало новую волну террора в столице, способную, по его мнению, снести самодержавие. Хваленая охранка несколько месяцев не могла установить личность схваченного на месте преступления убийцы князя Сергея Александровича. Так неужели я не смогу затеряться в огромном городе?

Возвращаясь к версиям. Все же я склонялся к первой, а не ко второй. В пользу моего выбора говорил тот факт, что впервые я увидел Адель до того, как привлек внимание Лопухина. Так что если и будут от него люди, приставленные за мной следить, то их нужно вычислять в круге госпитального персонала или моих соседей по палате.

Я подозрительно посмотрел на них. Все занимались своими больничными немудреными делами и на меня внимания не обращали. Тут же успокоил свою паранойю. Никто не заселился в палату до моего в ней появления. Заранее подстроили? Ненаучная фантастика. Лопухин совсем не провидец. Да и зачем ему огород городить на ровном месте. Отправить шпика узнать дату моей выписки и установить наблюдение за входом в Александровскую мужскую куда проще, чем затевать сложную оперативную игру. Вот из этого и буду исходить.

«Съесть, что ли, еще кусочек фаршированной рыбки? Вкусная. И Адель вкусная. Так бы и съел на десерт. Ну что, Вася, сдаемся в ласковые еврейские руки? А куда мне деваться? Но что делать с Изей?»

Мысль о будущих любовных страданиях юного Айзека вдруг затмила другая, совершенно из иной оперы. И куда более насущная.

«Как я мог забыть про Беленцова⁈ Его же вот-вот привезут в Россию! Сколько времени пройдет, как его расколют и всплывет мое имя? Неделя, месяц? А я тут лежу и о бабах мечтаю. Срочно нужно рвать отсюда когти. Не только из больницы — из империи. Беги, Вася, беги!»

… Не добрались до Беленцова в Цюрихе ликвидаторы эсеров. Его таки да, экстрадировали. И тут же упустили! Снова вездесущие газеты поведали читателям сногсшибательную историю.

Из Швейцарии Сашку доставили в Варшаву. Посадили не в арестантский, а в обычный запертый вагон, но под усиленным конвоем. Четыре опытных жандармских унтера, пять вооруженных винтовками пехотинцев из Омского полка — мощный конвой под руководством штаб-ротмистра Макарова. Всю дорогу Беленцов понуро молчал. Его ждала в России виселица. Было от чего прийти в крайнее уныние. Внезапно, на 228-м километре, когда поезд преодолевал крутой подъем, Бодрый, словно вспомнив о данной ему мною кличке, вскочил, разбил головой оконное стекло и выпрыгнул из купе. Понесся к примыкавшему к железнодорожным путям лесу.

Конвоиры бросились следом. Действовали невероятно тупо. Первый же сунувшийся в выбитое окно, в нем застрял, зацепившись шашкой. Немолодые пехотинцы догнать юного спортсмена-конькобежца не смогли. Беленцов скрылся в неизвестности.[1]

Я отложил в сторону газету, принесённую парнями, и покачал головой. Все эта история выглядела слишком фантастичной, чтобы быть правдой. Я мог скорее предположить, что затеяна хитрая комбинация для ареста участников и организаторов нападения на банк взаимного кредита. Даже если предположить, что все так и было — чего только в жизни не бывает, — вариант у меня остается только один: скрыться и найти способ покинуть Россию. Я приступил к выполнению своего плана.

Клетчатый костюм шофера, модная кепка и очки-консервы — вот мой новый прикид. Наблюдатели за больницей не обратят на меня внимание. Их отвлечет некий господин, которого братья Блюм под ручки выведут из госпиталя и усадят в пролетку. Отвезут в «Отель де Франс», а я тем временем покину осточертевшую Александровскую мужскую. Если меня кто-то и заметит, внимание отвлекут шоферские очки. Они так и притягивают к себе взгляд, проверено. Далее сяду в пролетку с опущенным верхом. К Адель, которая весь этот маскарад организовала.

Не спеша переоделся, попрощался с соседями и, осторожно перебирая ногами и опираясь на палку, любезно предоставленную мне больницей, вышел на улицу.

— Привет, Адель!

— Привет! Куда едем? Ко мне?

— Нет. Сперва в банк «Первого общества взаимного кредита». На Екатерининский. Извозчик! Трогай!

В банке все прошло штатно, без неожиданностей. Налички выгреб с приличным запасом. Долго раздумывал, брать или нет платежные документы, но все же не решился. Доверие к Адель было еще далеко неполным. Ладно, мое тело, но денежки пока приберем подальше от загребущих ручек с красивым маникюром.

Как я и ожидал, это самое тело было довольно быстро употреблено и признанно годным. Адель сразу взяла быка за рога и запрыгнула ко мне в койку буквально на второй день моего пребывания в ее квартире. Провернула она этот фортель без особого изящества. Хотя и сломала в какой-то степени мои наивные представления о царивших в дореволюционном прошлом патриархальных нравах.

— Ты пахнешь больницей, тебя нужно хорошенько отмыть. Сам ты пока слабый. Я помогу.

— Эээ…

— Забыл, что я готовлюсь стать медичкой? Думаешь, меня смутит вид голого мужского тела?

Я задрал руки.

— Сдаюсь!

В большой медной ванне, которую наполнила прислуга, поместился без особого труда. Смог даже вытянуться. Закрыл в блаженстве глаза, отмокая. Как давно я не лежал в ванне!

— Готов? — прервала мои грезы Адель.

Она вошла в ванную комнату в одной ночной целомудренной рубашке с воротом до горла и с длинными рукавами. Волосы распущены и прихвачены лентой. Выражение на лице деловое, а не кокетливое. Подошла к полочке, заставленной множеством пузырьков и баночек и начала с ними колдовать.

Я давно заметил (квартира Адель мощно подтвердила мое наблюдение), что в этом мире уделялось повышенное внимание мелочам жизни. Вещам, которые своим разнообразием, пестротой и порой непонятным назначением предметно оформляли эту жизнь, делали ее чуть комфортнее, чуть изящнее, пусть даже и пыльнее. Куда исчез весь этот реквизит после революции? Все эти утонченные баночки-скляночки, кубики мыла, ноздреватые губки, изысканные финтифлюшки, не говоря уже о ломящихся от посуды и столовых приборов буфетах, о стройных рядах фарфоровых и бронзовых статуэток, резных рамах и элегантных рамочках…

— Немного приподнимись, — прервала мои размышления Адель.

Теплая губка в пенной шапке загуляла по моим плечам. Вода в ванне начала темнеть. Помыться — и, правда, здравая идея. А в исполнении столь притягательней банщицы — ууу…

— Вставай. Я тебя ополосну.

Зачем спорить? Встал в полный рост в костюме Адама. Адель и глазом не моргнула. Принялась сосредоточенно обливать меня из кувшина, черпая из одного из десятка ведер с теплой водой. Обстоятельно подготовилась, ни отнять ни прибавить.

Она накинула на меня простынь.

— Вылезай, я поменяю воду.

Покорно перешагнул бортик ванны. Уселся на табурет.

Восхитительная картина! Раскрасневшаяся Адель аккуратно вычерпывала воду. Когда завершила, принялась заново наполнять ванну, отмахнувшись от предложенной помощи. Локоны лезли ей в лицо из-под ленты. Она сердито их сдувала, выглядя при этом совершенно очаровательно. Даже засмотрелся. В том числе, и на проявляющуюся под подмокшей рубашкой фигуру.

— Что? Нравлюсь? — впервые позволила себе Адель капельку флирта. — Полезай обратно.

Я уронил простынь на пол и полез в ванну. Моя банщица закусила верхнюю губку и ответила мне той же монетой, с каким-то жадным плотоядным настроем изучая мое тело.

— Жизнь тебя потрепала, Американец.

Я согласно кивнул и прикрыл глаза.

Раздался шорох снимаемой рубашки. Всплеск воды у ног. Легкое чужое прикосновение к лодыжке.

— Подвинься. Глаза не открывай.

Приподнялся, приняв полусидячую позу. Почувствовал, как заколебалась теплая вода, как ее уровень стал повышаться. Даже с закрытыми глазами, догадался, что Адель устраивается у меня в ногах. Ни секунды не сомневался, что все так и будет. С момента, когда она принялась менять воду в ванне. В этом не было нужды, но она это сделала.

Конечно, оставался крохотный шанс, что возмечтал лишнего. Совсем крошечный. И, к счастью, не реализованный. Все случилось, как я и предполагал. И ждал. Случилось — и даже больше…

… Я лежал на самом краю кровати, тесной для двоих. Разглядывал тело девушки в колеблющемся свете ночной лампы. Природа или бог Яхве создали совершенство, обладание которым — более чем приличная компенсация за отсутствие у Адель любовного опыта. Эти стройные ноги с аккуратными пальчиками, этот плавный изгиб крутого бедра, эти мягкие овалы слегка полноватых полупопий с ямочками над ними… Тонкий стан, надувшиеся груди не меньше полной троечки, вьющиеся волосы цвета вороньего крыла, закрывающие точеную шейку — по всему этому великолепию хотелось скользить ладонью, что я и делал.

— Ты ласковый, — промурлыкала Адель. — Но молчун. А женщины любят ушами. Скажи что-нибудь.

— «Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника. Два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями», — процитировал я.

— Еще!

— «Зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними».

— Про бедра мне больше понравилось. Еще!

Я положил руку ей на талию и повел ее вверх, негромко шепча ей прямо в ухо:

— «Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти. Шея твоя — как столп из слоновой кости; глаза твои — озерки Есевонские. Живот твой круглая чаша». Только не спрашивай меня, что такое «Есевонские»…

— Есевон — это город в Древнем Израиле.

— Откуда?

— Ты спрашиваешь дочь еврея, откуда она знает «песнь Соломона»? А вот, откуда ее знает гой — это интересный вопрос.

— Все просто. Давным-давно, когда я был пылким юношей, а мое тело не украшали шрамы, я влюбился в первый раз. Яростно, на всю жизнь. Так мне тогда казалось. Она была еврейкой. Я хотел ее затащить в постель. Вот и выучил. Наизусть. Хорошо в памяти отложилось.

— И как, получилось?

— Конечно. Тогда же я получил свой первый шрам. Совсем маленький, его уже почти не видно. Ее папаша мне «подарил».

Адель лениво засмеялась.

— Откуда у тебя столько шрамов? — спросила, проведя сперва пальчиком по горлу, а потом по груди, по грубо сросшейся старой ране, которую я сам заштопал в чеченском лесу, и по боку, располосованному в том же лесу кинжалом. — Молчишь. Что с тобой за это сделать?

Она приподнялась, заставила меня сместиться на середину постели и оседлала сверху в позе наездницы. Уперлась руками мне в грудь.

— Ты богатый? Хранишь деньги в банке — значит, богатый.

— Ты не это хочешь спросить, — я перехватил ее руки. — Задавай правильные вопросы. Те, о которых тебя просили.

Девушка опять закусила верхнюю губку, как тогда, в ванной комнате.

— Мне трудно с тобой. Как будто я имею дело со стариком в молодом теле. Ты все знаешь наперед.

— Не все. Но нетрудно догадаться, что тебя ко мне отправил Медведь. И о чем он просил узнать.

— Медведь? Я слышала, что товарища Анатолия называют Каином. Впрочем, неважно. Что же, по-твоему, он хотел узнать?

— Как провести экс на Екатерининском канале у Фонарного переулка.

— Ты угадал. Но спать с тобой меня не просили, так и знай! Это мой выбор.

— Возможно.

— Противный пошляк!

— Циник.

— Послушай, Американец. Мне самой важно, чтобы экс прошел удачно. Я буду в нем участвовать.

— Ты? — рассмеялся я.

— Да! Не как бомбистка. Мне нужно будет вывезти деньги с места событий.

— Безумие. Место выбрано неверно. Оттуда очень трудно скрыться. Твой Каин показал мне эту точку. Потом я вернулся и погулял по окрестностям. При карете трое жандармов с винтовками. На другой стороне канала дежурит городовой. Через пару сотен саженей Казанская часть со съезжим полицейским домом. Чуть дальше здание Казначейства, где полно своей охраны. В районе расквартировано несколько воинских частей. Соответственно, на прилегающих к каналу улицах полно офицеров при оружии. Будет бойня. И всех нападавших перебьют, даже если они захватят деньги. Грамотный отход — вот что важнее всего в делах подобного рода.

— О тебе среди наших рассказывают какие-то легенды. Что ты можешь все спланировать так, что комар носа не подточит. Помоги! — она молитвенно сложила руки на голой груди.

Возбуждающее зрелище, но мне хватило сил не поддаться искушению. Была идея, как все обставить красиво с нападением. Она очевидна мне, но не грубым налетчикам Медведя, привыкшим взрывать и стрелять направо и налево. Вода. Канал. Моторка. Да, та самая моторка, которая мне так пригодилась на Оке и на которой можно без помех удрать с места событий. Проблема было в жандармах. Их всяко требовалось убивать. А такое не по мне. Поэтому я не стал давать подсказку.

— Если просишь о помощи, простой совет. Не участвуй в этом эксе. Скажись больной, уезжай или еще что-то придумай. Зачем ты вообще лезешь в эту историю? Не только в экс, а в революцию? Ты красавица. У тебя масса возможностей выбрать себе лучшую долю.

Адель слезла с меня. Устроилась под бочок. Воркующим тоном принялась объяснять, поглаживая свежие шрамы на моем плече.

— Ты понимаешь, сколько стоит приличная жизнь? Как трудно одинокой девушке выглядеть достойно? Идти к кому-то в содержанки? Фу, даже думать об этом не хочу.

— О, да! Революция — это именно то, что даст тебе все средства к существованию! Ты вообще понимаешь, во что превратится страна, если ваша революция победит? Да она смоет, как девятый вал, все твои безделушки, которыми забиты полки в доме, все твои нарядные платья в шкафах, все шляпки в коробках. На берег выбросит обломки, среди которых ты найдёшь старую красную ткань, из которой сделаешь себе косынку, чтобы не отличаться от других. И бабушкину юбку, на какую сейчас и не взглянешь. И будешь счастлива уже этому, потому что альтернатива будет еще хуже.

Девушка заерзала, пытаясь прижаться плотнее.

— Я не знаю, откуда что берется в моей голове, почему такие мысли… Просто чувствую… Чувствую, что нужно тебе верить… Нет, не тебя, а тому, что ты советуешь. Словно ты стоишь на несколько этажей выше всех, кого я знаю, и видишь и дальше, и цельнее все, что происходит вокруг, а оттого догадываешься, как оно будет дальше… Но кто сказал, что, получив после экса деньги в руки, я буду обязана их кому-то отдать?

Я приподнялся на локте и заглянул ей в глаза. Пантера! Как есть хищная кошка, которая гуляет сама по себе.

— Ты же никому не расскажешь, милый, про мои мысли? Говорят, ты собрался уехать из России? Я смогу разыскать тебя в Америке?

[1] Реальная история. Беленцов был позже задержан под чужим именем, опознан и умер на следующий год в тюрьме. Товарищ Володя (подлинное имя — Владимир Мазурин) был арестован в конце августа 1906 г. Повешен через неделю по приговору военно-полевого суда. До ареста он все-таки сумел реализовать свой план с автомобилем. За один рейд по городу убил 10 и ранил 20 городовых.

Глава 21

Приключения без Адель

Накрапывал обычный для Питера редкий дождик. Все извозчики на небольшой площади, где стоял наш экипаж, прикрыли кабины своих дрожек. Из пролетки с натянутым кожаным верхом мы могли спокойно вести наблюдение, не привлекая чужого внимания.

— Вот наш клиент, — оживился Ицко Рабинович, закутанный в гарусный шарф. Тот самый еврей с решительными усами, которого я застал, как и Адель, в квартире мадам Оржек.

— Что будем делать? — оглянулся извозчик, не то чтобы ряженый, но и не обычный кучер. Евгений Эйхенбаум, он входил в боевую группы Медведя. Подпольщики имели двух собственных кучеров с экипажами. А также несколько торговцев-разносчиков, один из который вел контрнаблюдение с противоположной стороны площади.[1]

— Не суетитесь под клиентом, — сострил я, вызвав хмурые взгляды подпольщиков. — Еще посмотрим.

Помочь троице начинающих экспроприаторов-соотечественников меня уговорила Адель. Как ни хотелось отказаться, пришлось уступить. В благодарность за помощь. Деньги и жаркие ласки — этого недостаточно. Если этих дуриков схватят, моя любовница могла пострадать.

Почему дуриков? А кто ж они еще, если по устоявшейся за последний год революционной традиции отправили письмо с угрозами и требованием выкупа одному господину? И ладно бы купцу-богатею, владельцу магазина, трясущемуся над своей собственностью. Так нет, просто состоятельному рантье, случайно попавшему в их поле зрения. Затея была настолько гнилой, что не могла увенчаться успехом.

— Время! — тревожился Ицко.

— Смотрим! — я был непреклонен.

Не нравился мне их клиент. Он нервничал, то и дело касался левой рукой закругленного края своего котелка, но правую руку из кармана своего непромокаемого плаща не вынимал. Стоял, не сходя с места, у края мостовой и внимательно вглядывался в лица спешивших мимо людей.

Кто-то к нему приблизился. Сквозь дождевую пелену детали не разглядеть, но выстрел услышали все. Группа людей в штатском с разных сторон бросилась к клиенту. Из его рук вырвали «бульдог», но самого не скрутили. Принялись что-то с жаром ему втолковывать.

— Черт побери! — вырвалось у Евгения. — Уезжаем?

— Схожу, послушаю, что да как.

Я откинул кожаный фартук, которым кучер укрыл нам с Ицко ноги, выбрался из коляски и, постукивая палкой по булыжнику и нарочито прихрамывая, направился к собирающейся вокруг раненого толпе. На мне был все тот же костюм в клетку. Шофер — профессия хоть и редкая, но уже привычная для столицы. Хромает? Значит, попал в аварию и потому на пролетке. Все четко. На меня даже не оглядывались. Все взоры прикованы к раненому и к задержанному стрелку.

Немного послушал чужие разговоры. Развернулся. Вернулся в пролетку.

— Можешь трогать, Женя! Завези меня в ближайшую кассу, торгующую билетами на пароходы Балтийских линий.

— Что там случилось? — не вытерпели горе-подельники.

— Что случилось? — я усмехнулся. — Вас ждала полицейская засада. Переодетые агенты. Ваш клиент не знал их в лицо, но преисполненный гражданской ответственностью вознамерился помочь полиции. Взял, да и подстрелил жандарма!

— Ну хоть что-то хорошее вышло из нашей затеи! — подвел итог экса Ицко, приглаживая свои усы.

Дикость? Нисколько. Петербургский листок постоянно сообщал о подобных инцидентах. Из других городов приходили сообщения о не менее безумных акциях с не менее феерическим финалом. В стране разыгрывалась фантасмагория, в которой смещалось все — хаос, гротеск, кровавые сцены в декорациях комедии, причудливое сочетание несочетаемого, пляска висельников на веревках. Дилетанты грабили банки, воры лезли в революцию, профессора из университетов, не видевшие в жизни ничего, кроме своей кафедры и банкетного зала, спорили из-за министерских портфелей, преисполненные уверенностью, что смогут лучше всех управлять зашатавшейся страной. Крестьяне с маниакальным упорством жгли помещичьи усадьбы, нагло заявляя следователям: «розги отменили, а высылкой нас не напугаешь». Евреи уезжали в Америку…

— Дайте мне три билета до Гамбурга на ближайший пароход! — вежливо попросил я у кассира.

… Темно-красное здание таможни на Гутуевском острове сверкало свежим кирпичом и еще пахло невыветрившимся запахом известкового раствора. То самое здание, как я догадался, от которого ежедневно отправлялась карета в Казначейство. Та самая, на которую нацелился Медведь. О деньгах из которой мечтала Адель. Пофиг! И на карету, и на Медведя, и даже на Адель. Побаловались немного — и баста! Меня ждут новая жизнь, новые люди и новые женщины, в том числе. Мексиканочку хочу — знойную, страстную, с оливковой кожей, кудрявыми волосами до попы и черными-пречерными глазами. Черт, как-то слишком похоже вышло на образ моей питерской любовницы. А все старое, если хочешь новой жизни, нужно оставлять на берегу.

— Изя! — начал я непростой разговор в надежде поменять парню настроение. Он открыто на меня дулся, и причина понятна. Все та же Адель. — Изя! Есть четкое пацанское правило: никакая баба не может встать между мужиками. Если бы Адель была с тобой, я бы даже не посмотрел в ее сторону. Но она выбрала меня. Что из этого следует? Нет моей вины перед тобой. И этот эпизод лучше проехать. Нас ждет Америка!

Братья Блюм привыкли к моему лексикончику, ко всяким там «пацанам», «пофиг», «забей», «проехать» и прочая. Поэтому уточнять не пришлось.

— Да я… — заюлил Айзек.

Ося неожиданно отчитал его по-английски:

— Никакая «мохнатка» не рассорит бизнес-партнеров!

— Что ты сказал? — выпучил я глаза. — Ты где такого понахватался⁈

— Да я… — теперь задергался Ося. — Ну, у этой, у нашей училки спросил.

Парни две недели, что мы не виделись, усердно занимались английским языком с учительницей, которую им организовала Адель и которая обеспечила нам связь. Но чтоб в таком ключе пошли уроки с преподшей из гимназии!

— Не, а чо? Босс, без «бэ», как ты говоришь. К чему мне все эти «не будете ли вы так любезны передать мне масленку» или «сколько стоит билет в третий ряд партера»? Конкретнее нужно, попроще, поближе к народу, чтоб легче бизнес делать. Ну и матершинка — тоже. Куда без нее на чужих берегах?

— Неслабо вы подучили язык, бизнесмены хреновы. А ну-ка рассказывайте мне на английском, как провели последние две недели.

Ну, парни и рассказали. И про то, как занимались с «училкой». И про то, как меня разыскивали странные типы, а они им ответили, что я уехал в станицу Урюпинскую. И даже про то, как вчера проставились городовым, которые нас спасли, а те оказались отличными мужиками. После посиделок в трактире на петроградской стороне показали им парочку, принимавших участие в моем избиении, и постояли на стреме, пока братья Блюм объясняли питерским всю глубину их заблуждений в отношении зарядьевских. То-то, смотрю, у них костяшки сбиты.

Да уж! Мне оставалось только позавидовать. Конечно, не их развлечениям, а тому, как они свой английский подтянули. Вот что значит чистая оперативка! Это у меня память забита кучей информационного хлама. От того и язык идет ни шатко ни валко. А эти братишки очень даже ничего уже начали шпрехать, или как там правильно сказать — спикать?

— Молодцы! Сейчас зайдем в таможню и только по-английски чешите. Пусть знают: британцы отбывают на родину!

Нам уже стоило поспешить. Я все оттягивал и оттягивал момент встречи с погранцами, оттого, наверное, и зацепился с ребятами языками. Не то чтобы я понадеялся на авось и решил попытаться проскочить через границу на шару, наплевав на угрозы Лопухина. Просто рассуждал так. Мой след он потерял. Мог и новую охрану себе найти. Мало ли отставных полицейских или армейских офицеров? На мне свет клином не сошелся.

Как оказалось, зря! По-видимому, в МВД поступали списки выезжавших за границу из Петербурга. Меня ждали. Как только отдали документы, ко мне приблизились два типа в штатском. Один предъявил мне жандармскую книжку, удостоверяющую его полномочия арестовывать, допрашивать и конвоировать. Другой — латунный жетон сыскной полиции. Оставалось лишь понять, мое задержание — дело рук «его уже не превосходительства», или все гораздо серьезнее.

— Господин Найнс! Вы никуда не едете. Проследуйте с нами.

— Мне нужно позвонить!

— Можете жаловаться британскому консулу, не возражаем. Но вам сие не поможет, — хмыкнул сыскарь. — Прошу, аппарат на стене.

Я взял трубку. Покрутил ручку.

— Барышня! Соедините меня с приемной министра внутренних дел господина Столыпина. Скажите, дело государственной важности.

Я победно оглянулся на парочку, решившую меня задержать.

«Наивные, у меня есть план Б. У! Меня! Есть! План Б! Никогда не заморачивался, но тут, как приперло, подготовился. И, судя по вашим вытянувшимся рожам, вы все ж таки по мою душу из-за Лопухина. Вот и будете теперь лопухами под стать фамилии вашего патрона».

— Алло! Приемная? Мне необходимо немедленно встретиться с господином министром. Имею важнейшую информацию о подготовке тягчайшего государственного преступления. Нет, по телефону не могу. Рядом со мной стоят два ваших сотрудника, которые могут подтвердить, что я не пытаюсь вас разыграть. Как их фамилии? Почему им не сообщил? Сведения слишком конфиденциальные. Одну минуту, сейчас передам трубку. Вас!

Я протянул трубку жандармскому офицеру и оглянулся на моих побледневших парней.

— Все будет хорошо, ребята. Сейчас займитесь переоформлением билетов на завтрашний день. Я вернусь, даже не сомневайтесь.

Сыскарь чуть не брызгал слюной, но мою реплику проглотил. С тревогой смотрел на старшего коллегу. Тот повесил трубку и развел руками.

— Нужно ехать на Фонтанку.

По дороге в Департамент полиции, в бывшее здание III жандармского отделения на Фонтанке 16, я сидел, сцепив зубы, хотя изнывал от желания потроллить моих конвоиров. Не обращал внимания на злобные реплики жандарма и заискивающие просьбы сыскаря не предавать огласке нюансы нашей встречи. Мысленно извинялся перед Адель, понимая, что сейчас ее предам. Вспоминал наш последний вечер, который мы провели в ресторане с варьете в Зоологическом саду, засидевшись почти до трех ночи. Полуголая шансонетка, высоко задиравшая ноги, приковывала взгляды всего зала, но я смотрел только на свою евреечку. Хотелось запомнить ее такой — с горящими от выпитого контрафактного шампанского глазами, с чарующей улыбкой на губах…

— Приехали.

Бирюзовый жандарм, проверив наши документы, распахнул парадную дверь. Меня ввели в приемную и тщательно обыскали на предмет спрятанного оружия.

— Господин министр ваш ждет.

Я, натянутый как струна, прошел в большую зеленую комнату с белыми колоннами по краям. За письменным столом сидел Петр Аркадьевич Столыпин, недавно назначенный министр внутренних дел. Работал с бумагами, которые загромождали его стол.

— У вас пять минут, — сообщил он мне, оторвавшись, наконец, от документов.

Я коротко пересказал ему свой разговор с Лопухиным.

— Почему я должен вам верить? Ваша личность вызывает у меня подозрение.

— Проверить меня несложно. Совсем немного времени займет. Как я понял, Алексей Александрович наводил обо мне подробные справки. Скорее всего, прямо в этом здании. Через кого? Можно спросить у людей, которые меня доставили к вам.

— Я и сам могу догадаться, к кому он мог обратиться. Покажите ваш паспорт, — я положил документ на стол перед ним. — Британский? У взорвавшегося в «Бристоле» террориста Максимилиана Швейцера был паспорт на имя британского подданного Артура Генри Мюра Мак-Куллона, — продемонстрировал министр безупречную профессиональную память. А ведь взрыв в «Бристоле» случился, когда Столыпин не был во главе полицейского ведомства. Выходит, уже ознакомился с самыми важными делами. — Откуда вы знаете русский?

— Мои предки все русские, — я достал из кармана свои «Егории». — Это кресты моего прадеда.

— Похвально, что храните память о предках, — подобрел министр.

— Не просто о предке. О герое, — твердо ответил я, изо всех сил пытаясь себя не выдать.

Министр одобрительно кивнул и вызвал секретаря. Тихо отдал ему указания. Я тем временем разглядывал этого великого человека. Жить Петру Аркадьевичу осталось немного. Ему кое-что удастся сделать. Еще больше — не удастся. Но память о нем сохранится.

Он встал из-за стола. Поиграв лопатками, потянулся, как потягивается засидевшийся за бумагами человек. Прошелся, чтобы немного размять ноги, подойдя ко мне поближе. Кабинетная работа ему претила, не давала выхода клокотавшей в нем энергии.

Мы были удивительно внешне похожи. Одного роста. Бородки. У него пореже и покороче, у меня погуще и длиннее, чтобы скрыть шрам на горле. Как и он, я теперь носил усы с закрученными куафером кверху кончиками. Поддался уговорам Адель. Лишь большая залысина у министра контрастировала с моей шевелюрой с модным английским пробором.

— Что вы хотите?

— Защиты от Лопухина. И возможности покинуть Россию сегодня или на крайний случай завтра.

Столыпин хмыкнул и твердым шагом вернулся на свое место. Сел. Задумался.

— Это невозможно. Ваш рассказ требует самого тщательного расследования. Он бросает тень на мое министерство.

— Я предполагал такой поворот. У меня есть еще более важная информация. Но свои условия я обозначил.

Столыпин снова медленно встал из-за стола, чтобы встретиться со мной глазами. С его ростом это было несложно.

— Со мной не стоит играть в игры и торговаться.

— Когда речь идет о моей жизни? Еще как можно!

— О чем вы?

— О террористах. Об объектах их ближайших атак. Мне грозит смерть после нашей встречи.

— Это серьезное заявление. Мы все рискуем ежедневно. Я больше всех. Четыре покушения пережил.

— Вы на государевой службе, Петр Аркадьевич. Я частное лицо. И хочу уехать из страны, где меня опасность подстерегает за каждым углом.

— Даже так?

У министра зазвонил телефон, стоявший рядом со столом на приставной тумбочке. Он уселся в свое кресло. Поднял трубку. Выслушал собеседника. Пять выделенных мне минут давно миновали, но разговор продолжался.

— Ну что ж, о вас действительно наводили подробные справки и ничего предосудительного не установили. Вижу в вас человека твердой воли, не готового уступать. За годы моего губернаторства в Гродно и Саратове я привык договариваться. На посту министра мне эта способность пригодится еще больше. Я вас слушаю. Если ваша информация важна, даю слово: вас посадят на вечерний пароход.

Обычно такого рода сделки принято скреплять рукопожатием. Но кто знает, как принято у этих министров? Я решился.

— На ваш дом готовится покушение.

— Ой, уморили! — рассмеялся Столыпин. — Да мне такую белиберду каждый день доносят.

— Вы не поняли, господин министр. Не на вас. На ваш дом. Включая вашу семью.

Он побледнел.

— Кто? — чуть не прорычал.

Я обратил внимание, что он с трудом заставил себя усидеть на месте.

— Подробностей я не знаю. Но организатором выступает некий товарищ Анатолий, или Медведь, или Каин.

— Вы видели его?

— Мельком.

Министр покопался в стопке папок, вытащил одну, раскрыл. Открепил от первой страницы полицейскую фотографию в фас и профиль. Развернул ее ко мне. Я приблизился вплотную к столу и вгляделся, отметив для себя, что карточку почему-то украшает надпись «Курск».

— Он?

— Да.

— Это Соколов, Михаил Иванович. Эсер. Разыскивается после боев на Пресне в Москве.

— Он в Петербурге. Готовит серию нападений. Кроме планов взорвать ваш дом, он еще задумал нападение на карету, перевозящую таможенные сборы, на ее пути в Казначейство. Больше никаких подробностей я не знаю.

— Не знаете или не хотите говорить?

— Все, что я знал, выложил как на духу.

Столыпин хитро прищурился.

— Про источник информации, полагаю, спрашивать бесполезно… — мой уверенный кивок его раззадорил. — А что было бы, если вас не задержали в порту? Так бы и уплыли?

Я хладнокровно достал из кармана запечатанный конверт. Положил его на стол.

— Здесь мое письмо на ваше имя. В нем изложено все, о чем я вам рассказал.

Столыпин раскрыл конверт, достал лист бумаги и внимательно его прочитал.

— Опять не соврали. Ваша информация, пусть и фрагментарная, нам очень поможет. Что же мне с вами делать?

— Отпустить, как и обещали, — я почувствовал, что натянутая во мне струна начала ослабляться.

— Отчего-то я склонен вам верить. Эх, Лешка, Лешка, старый школьный приятель. Запутался окончательно в своих либеральных мыслишках. Обижен на весь свет, получив везде отставку.

— Вы защитите свой дом?

— Террористам меня не запугать! — грохнул Петр Аркадьевич по столу кулаком. — Ныне у людей в головах каша. Запутался народ русский. Кто-то жаждет великих потрясений. Кто-то ищет странных выходов из создавшегося положения. Первых повесим, вторых — образумим. Ступайте, я дам необходимые распоряжения.

С тяжелым сердцем я покидал кабинет на Фонтанке 16. Корил себя за то, что не решился рассказать Столыпину, что его ждет смерть через пять лет. Все равно бы не поверил. И еще меня угнетала мысль, что я, возможно, поломал планы своей любовницы.

«Прости, Адель. По-другому не вышло. Не нужны тебе кровавые деньги».

… Пароход до Гамбурга оказался не прямым, а с остановками на рейдах нескольких прибалтийских городов. Кто-то сходил на берег, кто-то, наоборот, поднимался на борт. Грузы, почта, и Бог знает что еще придумали ушлые фрахтователи судна. Я не роптал. Спешить было некуда. Пользуясь моментом, просто приходил в себя. Так разнервничался в последний день в Питере, что впору посетить какой-нибудь восстановительный курорт. Или зависнуть на палубе, любуясь морским закатом. Или просто полежать в каюте, уперевшись взглядом в иллюминатор.

В Риге вынуждено пришлось воспользоваться последним вариантом. Нескончаемый дождь смыл с палубы пассажиров. Всех разогнал, даже самых упорных, лишив возможности полюбоваться на многокилометровый порт на Западной Двине. За дождевой завесой скрылись даже шпили соборов. Ну и смысл мокнуть?

Узкая койка с бортиком была для меня тесновата и коротковата. Лежал, закинув руки за голову, и снова вспоминал Адель. Через злость на себя. Сказал же себе: забудь! Но стоило закрыть глаза, возникала, как живая, картинка струящегося по телу темно-синего платья. Чертовы французы! Придумали же моду так выгодно оттенять и подавать хорошую женскую фигуру (куда эффектнее, чем в будущем, следует добавить). Адель мне призналась, что купила свой наряд на самой модной улице Петербурга, на Троицкой. И обошлся он недешево. Но оно того стоило!

Раздавшийся стук в дверь вернул меня в реальность. Пленительный образ исчез, перед глазами снова был залитый водой иллюминатор.

— Войдите, не заперто! — ответил, поленившись даже повернуть голову в сторону двери.

Скрипнула дверь. Меня окликнули.

— Мистер Найнс!

Этот голос я узнал мгновенно. Попытался резко вскочить, но лишь приложился головой о койку над моей. Койка была свободной — я ее оплатил, чтобы избежать попутчика. И вот так она мне отплатила за вынужденный простой, который я наивно обозвал незапланированными каникулами.

Потирая будущее место приличной шишки, извернулся и бочком вылез в проход. Встал лицом к визитеру и сжал кулаки. Передо мной стоял Лопухин.

— Что вам угодно? — резко бросил ему в лицо, слегка наклонившись, чтобы вышло доходчивее.

— Поговорить, — он предупреждающе поднял руку. — Нет-нет, не спешите меня прогонять. Я пришел со смиренной просьбой, а не выяснять отношения.

Я заглянул через его плечо. За неприкрытой до конца дверью никого больше не было ни видно, ни слышно. Никаких перешёптываний. Никаких звуков от топтавшихся на месте людей. Лишь шум продолжавшей работать паровой машины.

— Головой стукнулся по вашей милости, — пожаловался я, снова потерев уже появляющуюся шишку.

— Я понимаю, что доставил вам и другие неприятности.

— И все же вы здесь.

— Так получилось, что мне, по-видимому, в ближайшее время не удастся выехать за границу. Что-то подсказывает мне, — он грустно усмехнулся, — что МВД откажет мне в паспорте. Я сразу вспомнил о вас и воспользовался своим пребыванием в Риге. Мне сообщили, что вы на борту парохода. И я не решился упустить шанс передать за границу кое-какие документы. Было бы неплохо, если они станут достоянием прессы. В САШ.[2]

Удивительно, с последней нашей встречи он потерял свой светский лоск. Даже безэмоциональный ранее тон изменился. Появились просительные нотки. Только глаза казались все такими же лишенными жизни.

— Вот! — Лопухин показал мне папку.

— Что там?

— Материалы, подтверждающие причастность полиции к еврейским погромам.

— Нет, — спокойно отказал я, но он не понял.

— Уверяю вас, там истинная правда, — он потряс папкой перед моим носом.

— Нет, я не буду брать ваши документы. Поищите другого.

— Но вам же ничто не угрожает. Как только корабль покинет порт, вы больше не в Российской империи. И ваши спутники… Они же евреи. Вы хотите вывезти их в Америку. Спасти. Очень благородный шаг.

— Чуть-чуть приоткрою завесу тайны над своей жизнью. Теперь можно. Не знаю, поняли вы или нет, я был солдатом. Убивал. Совершал ужасные вещи по приказу… — я вспомнил горящие в ночи чеченские аулы и замолчал на пару секунд. Выдержав короткую паузу, продолжил. — Но никогда, слышите, никогда мне не пришло бы в голову делиться этим знанием с нашими врагами.

— Но…

— Вы настолько запутались в своем либерализме, что не понимаете, где проходит грань между порядочностью и государственным преступлением. Убирайтесь! Я чемпион по вышвыриванию пинками негодяев. Если вы сию же секунду не исчезните из каюты, я придам вашему заду необходимое ускорение, а потом скину вас с трапа.

Лопухин растерянно ахнул. Не привыкло это ничтожество к подобному стилю беседы. А подобную угрозу, наверное, услышал впервые в жизни. Он прижал папку к груди, свободной рукой вцепился в пенсне на носу и выбежал из каюты.

Удаляющийся звук его шагов растворился в шуме корабельной машины. Через час этот шум усилился. К нему добавился стук плиц по воде. Пароход стронулся с места. Я покинул Россию.

Greko

Дух экстаза

Глава 1 Ну, здравствуй, Америка!

На одной из перпендикулярных к Пятой Авеню улиц Манхеттена — сплошной стены домов в коричневых и красных тонах, прозванной браунстауном — со скрипом остановился праворульный «Элмор». Из-за руля выбрался мужчина крепкого телосложения со столь мощными плечами, что незастегнуое пальто смотрелось на нем маловатым, хотя это и не соответствовало действительности. Он ухватился своими лапами, покрытыми редкой белесой шерстью, за стальной лист, пристроенный на заднем сиденье.

— Помогай, — окликнул он пассажира.

Тот ни в пропорциях, ни ростом не уступал водителю авто. Только шире раза в полтора — накачал в пивных пузо к своим сорока годам, но проворства не утратил. Ухватился за пятифутовую пластину и с легкостью приподнял ее над кузовом. Оглянулся на дом, у которого припарковался автомобиль.

— Фриц, уверен, что это то, что нам нужно? Мебелирашка «Монтегю»? Шикарная!

Дом выглядел солидно — мраморная лестница, декоративные элементы на фасаде, цветочные ящики, ковка, новенький отделочный кирпич. Зданию, по всей видимости, не было и трех лет.

— Уверен, — откликнулся американец немецкого происхождения. — Топай.

Приходящая поденщица хорошо отскребла ступени. Входная лестница блестела в свете газовых фонарей.

— Смотри не навернись, — предупредил спутника толстяк.

— Не боись, — усмехнулся Фриц. — Ботинки каучуком подбиты. Не скользят, и «клиенты» никогда не услышат звука моих шагов.

Он перехватил поудобнее стальной щит и открыл парадную дверь. Подельники гуськом проникли в дом и потопали наверх, к апартаментам своих новых «клиентов». В доме было тихо. Консьерж, как они заранее выяснили, в это время ужинал в своей квартирке в обществе супруги, выполнявшей услуги горничной. Иными словами, путь был чист, если только никому из жильцов не взбредет в голову отправиться в этот час в город на поиски приключений.

— Зачем мы тащим эту железяку? — злился толстяк, запыхавшись уже ко второму этажу.

— Говорю тебе: эти ребята не промах. С громилой даже мне придется повозиться, а золотозубый, по словам ирландцев, сперва тычет пистолетом в брюхо, а уж потом начинает беседу.

Добрались до следующей лестничной площадки.

— Эта дверь, — кивнул головой Фриц.

Стальной лист установили стоймя прямо напротив входа в квартиру. Придерживая его одной рукой, толстяк вытащил из поясной кобуры полицейский Colt New Police. Спрятавшись за щитом, привычно изогнул над головой руку и направил ствол поверх верхней его кромки в сторону двери.

(штурм квартиры со стальным щитом. Дело происходит в России, но суть метода фото передает)

— Нуте-с, приступим, — шепнул сам себе Фриц, достал из кармана отмычки и присел на корточки, чтобы справиться с дверным замком.

Дверь капитулировала, как южане при Аппоматтоксе, и бесславно распахнулась. За пустой прихожей, освещенной газовым рожком, виднелась арка, ведущая в гостиную. Оттуда слышались приглушенные голоса. В полутьме метались отблески каминного огня.

Толстяк спрятал свой кольт в кобуру и, крякнув и ухватившись за щит обеими руками, приподнял стальной лист над полом. Осторожно перебирая ногами, двинулся на звук голосов. Фриц сразу пристроился за ним, выставив ствол сбоку от защитной пластины.

— Кто там скребся в дверь, Босс? Что это за шаги в прихожей? — спросил меня Джо, потягивая пиво из бутылки.

— А это нас грабить идут, — усмехнулся я.

Не сказать, что меня застали врасплох. Я ожидал нечто-то подобного. Подготовился. И как раз вспоминал, когда Ося задал мне вопрос, все то, что привело к столь позднему неприятному визиту. Все, с самого начала.

… Статуя Свободы медленно выплывала из тумана над Гудзоном. Скоро окончательно рассветет, и голубое небо воссияет над Нью-Йорком. А пока нас ждали таможенные процедуры. Совсем не обременительные — я подготовился. «Каютных» пассажиров, особенно, из первого класса, американские чиновники никогда не беспокоят, даже не осматривают багаж. То ли дело «трюмные», 3-й класс, которые претендуют на статус переселенца. Вот тех будут шерстить. Кому повезет, тому выдадут пропуск. Того, кто неверно ответит на каверзные вопросы, или у кого с документами что-то не так, или запрещенка в багаже, ждет разбирательство и карантин на острове Эллис в центре приема эмигрантов. Счастливчики, зажав в зубах разрешения и похватав свои тюки, сойдут на берег земли обетованной, преисполненные надежды. Наивные, их ждут угольные шахты и пенсильванские сталелитейные заводы — на худой конец тенементы Нью-Йорка, многоквартирные дома, грязнее и гаже трущоб Зарядья. Меня же, как и братьев Блюм — шикарные отели и цыпочки в шелковых чулках. Если, конечно, меня не кинули дельцы с Уолл-стрит.

Почему я выбрал первый класс на супертрансатлантическом роскошном и самом быстром в мире лайнере SS Deutschland? Как говорится, мне просто повезло! Изначально я и думать о подобном не смел. Особенно, когда увидел цену за люкс с палубой для личного моциона в две с половиной тысячи долларов. Присмотрелся к другим предложениям, и воспрял духом. 150 баксов за спальное место — такое нам вполне по карману.[1] Можно было выбрать даже за 86 долларов, но я решил не мелочиться и взял отдельную каюту на троих. И поспать с комфортом пять ночей в пути, и вкусно пожрать, и таможенные процедуры пройти по щелчку пальцев. А это важно! У нас с собой — было! В баулах хорошо спрятаны два маузера, браунинг и нож Боуи. Как-то не улыбалось мне оказаться в Америке с пустыми руками.

Почему такой разброс цен на каюты первого класса и так мало в нем пассажиров, я сообразил не сразу. Сперва лишь восторгался качеством отделки общественных зон, уютными шезлонгами на прогулочных палубах, двумя табльдотами в обеденном зале, под шикарном резным панно, кафе под стеклянным потолком, «гриль-румом» на корме в немецком стиле и с большой печью в зелёной керамической плитке, стоявшей по центру зала. Прозрение наступило, когда лайнер выбрался на просторы Атлантики и втопил на полную.

Эту «Германию» надо бы назвать «шейкером для пассажиров». Вибрация была настолько ощутимой, что вызывала дискомфорт, а лично у меня мысли о трагической судьбе «Титаника». В каюте дрожало все — даже мыльница в закутке, заменявшим ванную комнату. Ладно мы, а каково было пассажирам третьего класса? В трюмном отделении от эмигрантов яблоку негде было упасть. В основном, от евреев. Добрый дядюшка германский кайзер наслушался сообщений об ужасах революции в России, почесал затылок под пикельхеймом и… приказал отправить из Германии всех евреев, к тому моменту удравших к немцам от этих самых ужасов. В общем, на борту SS Deutschland вышло, как в жизни: наверху немноголюдно, внизу тесно — и все, что на вершине, что в основании пирамиды, трясутся.

— Какова ваша цель прибытия в Северо-Американские Штаты? — любезно осведомился у господина в котелке и элегантном пальто с английским воротником таможенный чиновник, заранее поднявшийся на борт, до того момента, когда буксир затащил лайнер в терминал гамбургских линий.

Разумеется, этим господином был я собственной персоной. Кому еще могло взбрести в голову выдать следующую чушь в начале XX века? Ну, не удержался!

— Конференция по новым компьютерным технологиям и защите компьютерных программ.

Таможенник русского языка не понял. Он похлопал глазами и переспросил:

— Простите, что вы сказали?

— Бизнес, сэр, просто бизнес. Со мной мои компаньоны, — ответил ему по-английски, вежливо приподнял котелок и махнул другой рукой в сторону Изи и Оси, наряженных как два сиамских близнецы в спортивные костюмы.

Не в треники, конечно, а в стиле, который мне подсказала добрейшая старушка Марья Ильинична — твидовые пиджаки с заплатками на локтях, штаны, заправленные в гетры, кепки-восьмиклинки с острыми козырьками. «Настоящая братва уважает спорт-стайл», — так я сказал своим пацанам, и они, проникшись глубиной моей мысли, послушно нарядились в Гамбурге в местный аналог «Адидаса» полувековой давности.

— Босс! Что за чушь ты сейчас нес? — дернул меня за рукав «индеец» Джо.

— Забей! Лучше посмотри на Нью-Йорк.

Взошедшее американское светило не напрягаясь разогнало утреннюю дымку, и нашим глазам предстало яркое зрелище. Удивительный, непохожий ни на что в этом мире, город лежал перед нами как на ладони. Его немногочисленные пока небоскребы напоминали торчащие вверх зубы страшного чудовища. Но и их хватало, чтобы провести резкую черту между Старым и Новым Светом. Москва с ее сорока сороками куполов и даже Питер с его дворцами, Адмиралтейской иглой и Исаакием в сравнении с Нью-Йорком смотрелись как те же кепки на головах братьев Блюм. А Нью-Йорк… он скорее навевал аналогию с цилиндрами, выставленными в витрине шляпного магазина, благодаря своим высотным зданиям. Не только «Парк Роу Билдингу» или «Утюгу», скорее похожему на гигантский серый ломоть хлеба, но и десяткам многоэтажных домов.

Оробевшие Изя и Ося принялись вслух считать:

— Пять, десять, двадцать два…

На бывшей родине они ничего выше 8-этажного дома Афремова на Садовой-Спасской не видели и наслушались городских страшилок, что мимо него опасно проходить. А тут…

— Хорош зенки пялить! — окликнул я замерших братьев Блюм, когда наш лайнер пришвартовали к пирсу «Гамбург-Америка-Лайн». — Гоу на выход!

Стюарты помогли нам спуститься и загрузиться на тендер. Еще полчаса — и мы на земле Америки. Четыре дня восемнадцать часов — позади!

В плотной толпе встречающих хватало джентльменов в цилиндрах.

«Опять цилиндры! Ну да — классика. Мистер Сэм в цилиндре, с козлиной бородой и сигарой в зубах. Может, себе приобрести, чтобы выглядеть заправским капиталистом? Не, не мой фасончик».

— Так, бойз, слушать сюда. Вон, там, под деревцем у ограды, сваливаем наше барахло. Ждете меня, пасете наши вещи. Я в город на несколько часов. Разузнаю, как у нас с баблишком обстоят делишки, найду отель и вернусь за вами.

— Босс! Ты же нас не бросишь⁈ — вдруг вырвалось у Оси, и Изя согласно поддакнул.

Куда только делись мои боевые сателлиты и усвоенная ими манера меня подкалывать⁈ Исчезла, как по мановению волшебной палочки, под давлением впечатлений. Будем надеяться, что на короткое время. Наглые братья Блюм — наевший ряху Ося и приобретший некий лоск Изя — мне нравились больше.

— Оставить панику, бойцы! Мы прибыли сюда, чтобы вместе — вместе! — порвать Америку, а не разбежаться. Идите сюда!

Я крепко прижал к себе парней. Мы похлопали друг друга по плечам.

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди! — на этой оптимистической ноте пошел брать кэб, странный экипаж с кучером, разместившимся позади кузова на высоком сиденье и шлёпавшим вожжами прямо перед носом пассажира.

Мой путь лежал на Уолл-стрит, в брокерскую контору Хардинга. Именно в ней был открыт мой номерной депозитный счет. Там же хранились приобретенные мною акции. По крайней мере, так утверждали бланки переводов, которые были у меня на руках, и оставалось лишь надеяться, что все так и обстоит на деле.

Контору разыскал без труда, непосредственно в помпезном здании Фондовой Биржи — правда не на Уолл-, а на Брод-стрит. В большом зале под высоченным потолком толкался народ вокруг вертикальных столбов-стоек, завешанных бумажными листочками. У этих стоек можно было присесть, но преимущественно вокруг них теснились люди, вычитывая нужную им информацию или энергично размахивая руками.[2] Беспрерывно звонили сотни телефонов, тикали тикерные аппараты, выплевывая очередную ленту.[3] Шум стоял оглушительный. В воздухе витал запах больших денег, огромных возможностей и сопутствующих банкротств. Мне еще предстояло выяснить, как тут все устроено.

Плотоядно огляделся. Именно здесь я надеялся через полтора года сказочно обогатиться, если не наврала прочитанная мною книжка «Воспоминания биржевого спекулянта». Помнил ее фрагментами, но самые важные вещи, казалось, в голове отложились. До моего попаданства планировал заняться покупкой-продажей акций на ММВБ по мелочи. Вот и пригодилось послезнание.

Поглазев на биржевую суету, на пока непонятные телодвижения трейдеров, отправился выяснить, готова ли стартовая площадка для Васи, запланировавшего покорение Америки.

Принявший меня клерк сразу развеял мои тревоги. И деньги — ровным счетом 100 тысяч баксов, и скромный пакет акций пребывали в полной сохранности. Более того, мне начислили небольшой процент на депозитный счет, от чего я пришел в полный восторг — лишняя пара тысяч долларов никому еще не помешала.

Завершив переоформление депозита с анонимного на персональный, что открыло мне возможность совершать сделки на Бирже, клерк поинтересовался:

— Скажите, мистер Найнс, как вы из Москвы узнали о нашем существовании?

— Я попросил в своем банке узнать, какая брокерская контора обслуживает сделки мистера Джесси Ливермора.

— О! — расцвел служащий мистера Хардинга. — Я должен рассказать эту историю своему шефу.

— Лучше расскажите мне про Джесси.

— Мистера Ливермора недаром прозвали недавно Юным Хватом[4], — в голосе клерка звучало столько же восхищения, сколько у владельца ресторана, у которого нежданно-негаданно повадились столоваться звезды Голливуда. — Он мастер играть на понижение на коротких позициях. К нам постоянно поступают просьбы со всей страны о том, чтобы Джесси занимался их делами на Фондовой Бирже. Но он категорически всем отказывает. Все свои дела он ведет лично, никого не привлекая. Я сейчас вас познакомлю.

Каково же было мое удивление, когда я увидел, что Джесси Ливермору, еще не Великому Медведю, а всего лишь Юному Хвату, меньше тридцати, а на вид и того не дашь — тощий юнец в круглых очочках. И этого невзрачного человека назовут величайшим в истории биржевым трейдером? Впрочем, репутацией он уже обладал солидной, судя по реакции клерка. У меня были на него наполеоновские планы, но брокер меня обломал. Если Джесси убежденный одиночка, как же нам удастся скооперироваться в октябре следующего года, когда настанет час Х? Недаром я так рвался в Нью-Йорк. Задача, видевшаяся из Москвы простой и ясной, совсем не так легко решаема. Я сильно сомневался, что смогу освоить азы современной биржевой торговли, в которой ни в зуб ногой.

— Хэллоу, мистер Найнс, — обратился ко мне Ливермор, приятно удивленный, что о нем знают в «самой Москве». — Если нам есть, о чем потолковать, я бы предпочел это сделать в воскресенье.

— Хелоу, мистер Ливермор! — я с жаром потряс его руку. — Готов угостить вас обедом. Но прежде мне нужно бросить со своими компаньонами где-нибудь кости. Что-то посоветуете?

— Ха, смотрю, вы человек с юмором. Не ожидал от англичанина.

— Я русский с британским паспортом.

— Правда? Ну что ж, тем интереснее будет с вами пообщаться. Езжайте в отель «Бельклер» на углу Бродвея и 77-й улицы, если располагаете финансами. Самая современная гостиница и Централ парк под рукой. Я навещу вас там в два пополудни в воскресенье. Прекрасное время для ланча.

После посещения брокерской конторы и ознакомления с состоянием наших финансовых дел, я в полной мере ощутил, что мы не стеснены в средствах и можем многое себе позволить. Например, выбрать приличный райончик для проживания — подальше от портовых доков, или от нижнего Ист-сайда, этого еврейского города в городе, или от будущего гнезда итальянской мафии в кварталах вдоль всей Малберри-стрит. Предложение Джесси меня полностью устраивало. Распрощавшись с ним и клерком, вернулся в порт, протолкался сквозь толпу наконец-то добравшихся до берега пассажиров 3-го класса к тому месту, где оставил парней с багажом. Забрал их и снова в путь.

«Бельклер» внушал! Высокое красивое десятиэтажное здание с закругленным внешним углом, огромная лаунж-зона, разделенная на пять частей, вышколенный персонал, лифт с мальчиками-лифтерами вполне себе зрелого возраста и… вещи постояльца в главном холле, которого бесцеремонно выставляли из отеля на ночь глядя.

— Я всемирно известный писатель! Вы пожалеете! Я ославлю вас во всех газетах! — разорялся на чистом русском языке здоровенный усатый мужик с зачесанными назад волосами.

Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его чертах. Приглядевшись, я узнал в нем Максима Горького! Мазнул взглядом его спутницу, черноглазую молодящуюся даму со следами увядания на лице.[5] И… отвернулся, чтобы проследовать к стойке регистрации. Мне было недосуг знакомиться со знаменитостью, охать и ахать «какие люди!» — свои бы проблемы решить. А ну как не заселят Изю и Осю, увидев их еврейские документы или придя в ужас от золотозубой улыбки Джо? Вон, самого буревестника революции выставили за порог!

Не прогнали. Ознакомившись с нашими британскими паспортами, широко разулыбались:

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, господин Найнс и господа Блюм!

Я сунул пальцы в карман жилета за часами, чтобы зафиксировать для истории торжественную минуту. Недорогого «Лонжина», купленного мной еще в Москве, не было. Сперли! Ну, здравствуй, Америка!

Трёхкомнатный апарт на восьмом этаже особого впечатления не произвел. Я уж размечтался, что, выбрав номер второй ценовой категории, пять долларов в сутки, получу что-то огромное, как в фильмах про сладкую жизнь американской элиты. Не тут-то было. Все достаточно скромно. Никаких тебе роскошных цветочных композиций или шампанского в ведерке как комплимент от отеля. На всем экономят, буржуи проклятые. А ведь пять баксов — немалые деньги, недельная зарплата рядового клерка из конторы Хардинга!

«Сдается мне, что здесь с нас будут драть добытый тяжкими разбойными трудами цент за любую мелочь. В номере особо не рассидишься. Расчет на времяпровождение постояльцев в лаунж-зоне. Там тебе и бары, и рестораны, и магазинчики, и телефон. И везде плати!»

Возможно, пропажа часов или общая усталость вызвали у меня неконтролируемый приступ желчи, выразившийся в следующем уроке, который я преподал своим спутникам.

— Отправитесь в город на разведку, почаще улыбайтесь, здесь так принято, — глянул на Джо и тут же поправился, — Ося! Забудь. Тебе лучше в улыбке не щериться. С планом города разберетесь — тут все просто, для понаехавших со всех стран мира. Авеню идут с севера на юг, перпендикуляром к ним — улицы. И все под номерами, чтобы бестолочи, вроде вас, могли разобраться. Но главное не это. Нам не нужно стремиться сдать нью-йоркский экзамен — мы тут проездом. Найдите себе занятие по душе на год-полтора. Но не поддавайтесь искушению. Сперва вам покажется, что город потрафляет любому, были бы деньги, невзирая на социальное положение. Опасное заблуждение. У города есть лишь одна задача — избавить вас от этих денег законным и незаконным способами. Часики у меня уже увели. То ли еще будет!

И парни убедились в моей правоте в первые же дни после приезда, как и в том, что люди в Нью-Йорке похожи на марионеток, а тот, кто дергает их за веревочки — это деньги и еще раз деньги. Здесь не собиралась, как в Москве, толпа, чтобы поглазеть на бесплатное зрелище. Горожанам некогда, они крутились как чертик Адель с Вербного базара. Если же хотели посмотреть на пожар и оценить работу пожарных, то отправлялись на Кони-Айленд — там был и такой аттракцион.

Кони-Айленд! Братья Блюм там, в этом Диснейленде начала столетия, зависли надолго. Каждый день туда шастали, тем более что могли найти в нем развлечения на любой вкус. И «русские» горки, и живого слона, и синематограф.

О, кино их покорило, захватило с головой. Особенно Изю. Он даже ни разу не заикнулся о посещении еврейского квартала. Как ни странно, к соотечественникам был совершенно равнодушен. Прожив долгие годы в зарядьевской многонациональной трущобе, где кого только ни было — от русских мужиков в лаптях до перса в халате, Айзек Блюм превратился в отщепенца. Субботе он предпочитал воскресенье и уважал свиные ребрышки, а также жареную ветчину, которую в местном общепите традиционно подавали по воскресеньям. Куда ему с таким-то подходом в объятья сионистов?

Что же касается доморощенного «еврея» Джо, то он в своих кулинарных пристрастиях порвал все шаблоны. Влюбился наш Ося в бананы — в самый популярный стрит-фуд в Нью-Йорке. Стоило ему углядеть тележку китайца-торговца, бросался к ней с отчаянием обреченного на вечный голод. В остальном он копировал Изю, разве что не ходил с ним в гимнастический зал и не планировал стать актером. Да, Айзек Блюм возмечтал о карьере в кино и взялся за подготовку к ней, развивая ловкость. В те часы, когда братишка пыжился на кольцах или ползал по шведской стенке, Ося сопровождал меня в походах на Биржу, запасшись своими любимыми бананами.

Я ходил на Бонд-стрит ежедневно. Пытался самостоятельно разобраться, как все устроено. Не особо у меня получилось. Все эти котировки, короткие и длинные позиции, кредитование трейдеров у Денежного Столба, у которого с завидной регулярностью появлялись городские финансовые тузы, продажи без покрытия и прочие премудрости оставались для меня темным лесом.[6] Деньги продолжали лежать на брокерском депозите, принося ничтожно малый процент. Как я быстро выяснил, ставки по краткосрочным кредитам были чудовищными — гораздо выше, чем шесть процентов в «Нэшнл Сити Банк», порой на порядок.

— Мистер Хардинг, — спросил я у хозяина брокерской конторы уже на второй день пребывания в Нью-Йорке. — Отчего такой маленький процент по депозиту? Уверен, вы используете мои деньги в рискованных сделках.

— Мы не нуждаемся во внешнем заимствовании. Во всяком случае по ставке выше, чем у банков. Если вы даете добро на использование ваших средств, можно подумать об увеличении процента. Но я бы посоветовал вам заняться кредитованием ссуд до востребования. Или открыть длинную позицию в каком-нибудь надежном облигационном фонде. Там спокойно получите шесть процентов дохода.

Вот кто бы мне объяснил, что я только что-то услышал? С этой тарабарщиной еще разбираться и разбираться. Основную надежду я возлагал на воскресную встречу с Джесси Ливермором или, как его панибратски называли в конторе, с Джей Элом. От ее положительного исхода зависело ни много ни мало американское будущее мое и братьев Блюм. Судьбоносная — так эту встречу описал бы приличный джентльмен, в которого я надеялся превратиться.

[1] В современный ценах люкс на «Германии» стоил 71000 долларов! На «Титанике» и того дороже.

[2] Большинство сделок на Фондовой Бирже заключалось с помощью жестов.

[3] Тикерный аппарат — изобретение юного телеграфиста Т. Эдисона, с которого началось его восхождение. Аппарат предназначался для передачи телеграфным способом текущих котировок акций в зашифрованном виде.

[4] «Медведи» — игроки на понижение, самой сложной, но и самой доходной разновидности биржевой игры. «Быки» — игроки на повышение.

[5] В апреле 1906 г. в Нью-Йорке прибывших в Америку М. Горького и его гражданскую жену М. Андрееву выселили из отеля «Бельклер» и отказались заселять в других гостиницах, когда пресса раструбила о безнравственной связи писателя и актрисы.

[6] Небольшой словарь биржевых терминов на будущее, чтобы было понятнее. Котировка — цена на ценные бумаги, по которой в моменте может состояться сделка по купле-продаже; короткая позиция, шорт — быстрая сделка, закрываемая в течении торгового дня; длинная позиция — покупка акций на долгий срок; кредитование у Денежного Столба — ежедневная раздача кредитов трейдам с 12−00 до 14–15 у одной из стоек-столбов в биржевом зале; продажа без покрытия — инструмент торгов, позволяющий продать ценные бумаги, которых у продавца физически нет; ссуды до востребования — кредит, по которому заемщик обязан вернуть деньги по первому требованию кредитора.

Глава 2

Веселые проделки биржевого игрока

— Вы новичок в Штатах, мистер Найнс? — первым делом осведомился Джесси, когда мы поздоровались в лаундж-холле отеля «Бельклер».

— Прибыл в тот день, когда мы впервые с вами встретились.

— В таком случае побуду вам гидом. В отеле есть неплохой ресторан американской кухни «Кейп Код». Рискнете?

Я был готов использовать любой шанс упрочить наши отношения. Предложи мне Джесси испробовать мозг живой обезьянки, я и на это бы согласился. Справился же Индиана Джонс!

— Рискну, мистер Ливермор.

Мы прошли в ресторан. Заняли столик. Биржевик по моей просьбе сделал заказ официанту, включая два хайбола на аперитив — виски с содовой в высоких стаканах. Пока мы ждали напитки, Джесси, проявив редкую наблюдательность, поинтересовался:

— Мне показалось, мой выбор блюд вызвал у вас легкое удивление.

— Скрывать не стану, у нас, в России, суп в обед — всему голова.

— Привыкайте, мой друг, к американской системе. Обед у нас подают вечером. Мы же договаривались о ланче. С полудня до трех часов дня мы едим то, что англичане называют второй завтрак — горячее блюдо, салат и десерт. Я заказал нам фирменное блюдо ресторана — котлетки из моллюсков из залива Кейп Код с рисовыми крокетами, кресс-салат и черничные мафины. Хотел, но не решился предложить вам фальшивую черепаху.

— И правильно сделали. К черепахам я как-то не привык в гастрономическом разрезе.

— Я так и подумал, — добродушно кивнул Джесси и уточнил без капли сарказма. — Фальшивую черепаху готовят из телячьей печени и ветчины. Подают в бульоне из телячьей головы. Прекрасный повод дать вам бесплатный совет, если вы настроены играть на бирже. Ведь иной причины пообщаться со мной у вас не существует, не так ли? Можете не тратить время на расшаркивания. Возвращаясь к совету… Никогда не верьте ни тому, что видите на доске котировок, ни тому, что вам говорят, если хотите стать успешным трейдером. Вы читаете газеты или телеграфную ленту. Вам в уши льют советы все наперебой. Поступайте вопреки. Доверяйте только своему чутью, интуиции, опыту и анализу рынка.

— Как та обезьянка — ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу?

— Отличное сравнение, — одобрительно кивнул Ливермор. — И хорошее дополнение насчет «не скажу». Храните молчание. Не радуйте завистников ни своими поражениями, ни своей удачей. И запомните: главный ваш враг — это вы сами. Человеку столь же трудно признаться самому себе в ошибке, как и вовремя остановиться. Спекулянт — это постоянная борьба с самим собой, со своими эмоциями. Только трезвый расчет и постоянная работа над собственными промахами — вот слагаемые моего успеха. Сколько раз я падал на самое дно! Трижды! Трижды разорялся, оставаясь без цента в кармане! И снова поднимался. Хардинг, да и остальные, верят в меня.

— Вероятно, это доверие дает вам неограниченный кредит? — осторожно поинтересовался я.

— Неограниченный — это сильное преувеличение. Но репутация у меня неплохая, несмотря на то, что меня считают рисковым трейдером и даже прозвали Мальчиком-Игроком.

— Звучит как-то уничижительно.

— Отнюдь. Я в биржевом бизнесе уже двенадцатый год, а первые сделки провел, когда мне было пятнадцать. Обчищал брокерские конторы далеко за пределами Нью-Йорка. Уолл-стрит вынудил меня попотеть. Пока я придумал свою стратегию, пришлось пережить много неудач. Давайте разделаемся с «клэм-кейками» и салатом, и в перерыве перед десертом я поведаю вам занимательную историю.

Подвергнув кейп-кодовских моллюсков окончательной дезинтеграции, Джей Эл приступил к рассказу.

— В этом году со мной вышел невероятный случай. Я, знаете ли, люблю ловить рыбу. Решил устроить себе отпуск и отправился во Флориду. Но биржевая игра, как наркотик, засасывает тебя с потрохами. Когда была возможность, заходил в местный зал посмотреть котировки. И вот стою я перед доской с цифрами и не могу понять, что со мной происходит. Рынок ведет себя по-бычьи, а мои глаза то и дело возвращаются только к одной позиции — к «Юнион Пасифик». И я, сам себе не веря, вдруг отдаю приказ на продажу тысячи акций без покрытия. «Джей Эл, — говорит мне приятель, когда мы вышли на улицу. — Ты спятил?» «Нет, — отвечаю, — просто предчувствие». «Тебе крышка». «Посмотрим». Я возвращаюсь в зал и выписываю требование на продажу еще одной тысячи. Приятель хватает меня за руки: «Пойдем отсюда, пока ты не продал всю дорогу». «Думаешь? А продам-ка еще тысячу». Продажа трех тысяч уняла мою тревогу. Все акции продолжали расти вверх — и вечером, и наутро. Пришлось вернуться в Нью-Йорк, ибо мой лимит у Хардинга мог вот-вот показать дно. К моменту моего появления на Уолл-стрит, курс все-таки просел. И я продал еще две тысячи.

— У вас невероятно железные нервы!

— Что не отнять, то не отнять. Я не позволяю панике мною руководить.

— И что же случилось дальше?

— Дальше? — Джи Эл расхохотался. — Дальше случилось землетрясение в Сан-Франциско, а эти глупцы, надо мной смеявшиеся, так ничего сразу и не поняли. Им казалось, что бычий экспресс еще не достиг конечной станции. Я же удвоил ставку, ибо уже руководствовался не наитием, а трезвым расчетом. И на следующий день, когда началась паника, когда все поняли, что Сан-Франциско — это трагедия, затронувшая всю страну, я продолжал продавать. Риск уже стал критическим. В случае неудачи я рисковал не только бумажной прибылью, но и своим депозитом, живыми деньгами. Я сказал себе: «Все, Джесси, остановись». И закрыл позицию. Я впервые тогда разом заработал двести пятьдесят тысяч долларов.

— Когда это случилось?

— Две недели назад.

— Невероятно!

— Но так было. И теперь я намерен отправиться на летний отдых в Саратогу немного подлечить расшатавшуюся психику. Буду послеживать за тенденциями. Рынок сейчас колеблется. Но большое падение не за горами. Нужно к нему себя подготовить. Это будет великая битва.

— Черт возьми! А ведь я из Москвы как раз и купил акции Тихоокеанской дороги в самом начале года. Меня уверяли, что это надежный актив.

— Вы не следите за котировками⁈ — изумился Ливермор настолько искренне, будто я заявил, что солнце восходит на западе. — Тогда что вы позабыли на бирже? Неужели вы из той породы простофиль, которые, купив на минимуме, упорно ждут баснословной прибыли? Такие инвесторы выживают от силы три месяца, максимум год. Никогда не становитесь вынужденным держателем акций и сразу продавайте, когда видите устойчивую тенденцию к падению. Фиксируйте убытки. Торгуйте по тренду. Не стремитесь усреднить проигрышные позиции. Используйте самые надежные инструменты — покупайте самые сильные акции на бычьем рынке и продавайте самые слабые на медвежьем. Зачем держать Тихоокеанские, если под угрозой все железнодорожные компании? Денег ни у кого нет. Вывод: нужно перевернуться.[1]

Ливермор разошёлся так, что позабыл о своем десерте. Видимо, его откровенность дорогого стоила и была продиктована первым большим кушем, сорванным на Уолл-стрит. Увы, для меня его советы звучали абракадаброй, в чем я искренне признался.

— Что же вы от меня хотите? — удивился Джесси и приступил к мафину и кофе.

Поколебавшись минуту, я все же решился.

— У меня есть некая информация, которая может принести нам гору денег.

— Инсайд? — ядовито осведомился Джей Эл. — Ненавижу инсайды. Ко мне по несколько раз на дню прибегают умники с кретинскими известиями. Приходится выслушивать изрекаемые нелепицы с самым доброжелательным выражением лица…

— Вы неверно меня поняли. Я говорю не о ближайшем будущем. О том, что случится через года полтора.

— Вы чертов гений, способный заглянуть за финансовый горизонт так далеко? Меня не интересует даже то, как поведет себя рынок всего через неделю! — продолжал злобствовать Джесси, отставляя в сторону свою чашку кофе. — Разве что уловить общую тенденцию — станцию отправления медвежьего или бычьего экспресса. Нащупать точку входа.

— Вот! Именно об этом и толкую! Я дам вам знать, когда придет время насторожиться. А вы подскажите мне, какие шаги лучше предпринять. Я вам — время, вы мне — точку.

— Через год? — усмехнулся Ливермор, успокаиваясь и снова принявшись за свой кофе.

— Через полтора, — уточнил я. — Возможно, я поспешил с этим разговором. Мне нужно заслужить ваше доверие. Быть может, есть что-то, что вам нужно. Услуга. Враги? — я демонстративно хрустнул кулаком, выставив его на стол.

— Услуга… — задумался Джесси, устававшись на мою лапищу. — Вы знаете, пожалуй, кое-что найдется, где мы могли бы найти точки соприкосновения.

(«столбы» в Биржевом зале Фондовой биржи на Уолл-стрит)

… Букмекерская лачуга. Звучит по-идиотски, но суть отражает верно.

Не важно, что в такой конторе стояли шикарная мебель, тикерный аппарат и телефон для связи с Фондовой Биржей, а хозяин «лачуги» приезжал на работу на новеньком «Кадиллаке». Лачуга — она и есть лачуга, временное заведение, призванное обувать лохов-клиентов. Когда из них собирался приличный пул, контора начинала крутить дела. Простейший приемчик — это разослать сотне своих клиентов панические телеграммы о необходимости продажи пакета акций компании N, а другой сотне — дружеский совет на основе «надежного» инсайда прикупить акции этой же компании. На ровном месте «лачуга» зарабатывала комиссию, не утруждая себя моральными терзаниями.

Это еще цветочки. Среди множества разного рода трюков, позволявших на законных основаниях проворачивать сомнительные сделки, в арсеналах жучков был один, самый мерзкий. Как ни странно, подсмотрели его на Брод-стрит, но довели до совершенства.

Для приходящих на Биржу недотеп, считавших, что торговля акциями на коротких позициях — быстрый и простой способ прикупить жене русских соболей, брокеры Фондовой изобрели простейший механизм отъема денег. Человек желал купить или продать без покрытия акций на сотню или тысячу баксов. Его тут же кредитовали из расчета один к трем. Стоило курсу опуститься ниже прописанной в договоре отметки, брокер тут же принудительно закрывал позицию, забирая свои деньги и еще немного в виде комиссии. Клиент уходил, расстроено бормоча: «не повезло». И на следующий день возвращался. И так день за днем, пока не закончатся деньги. В 95% случаев брокер оставался в выигрыше. Поскольку таких дуриков каждый день собиралось множество, получалось чистое казино.

Жучки из «лачуг» пошли еще дальше. Получив заказ на покупку или продажу, они ничего не делали. Просто оставляли в книгах запись. И часто ограничивали порог прибыли клиента несколькими пунктами для подстраховки. Никто ничего не подозревал. Наоборот, народ валил в контору, выгодно отличавшуюся рафинированностью атмосферы от безумства Биржевого зала Фондовой. Просмотренный мною в далеком будущем фильм «Афера» с Робертом Редфордом и Полом Ньюменом показал зрителю именно такую «лачугу», «стыдливо» упустив факт развода клиента, чтобы не сломать сюжет. Хотя… там вроде шла речь про скачки?

Джесси Ливермор ненавидел этих жучков, невзирая на то, что свой первоначальный стартовый капитал сделал именно на них в юные годы. Тогда-то он и заработал кличку Мальчик-Игрок. Исключительно своим умом, пониманием механизма биржевой торговли он раздевал одну «лачугу» за другой в Сент-Луисе и других небольших городах. Когда его слава достигла апогея, двери всех полуподпольных брокерских контор перед ним захлопнулись. Ставок от него никто не принимал. Даже от тех, кто приходил вместе с ним. Одного его присутствия рядом с новоявленным «клиентом» хватало, чтобы клерки закрывали окошко для приема денег. Точно также, как в казино знали в лицо всех счетчиков карт, их превращали в персону нон грата. Единственное, но принципиальное отличие заключалось в том, что Джесси не мухлевал. Просто-напросто он был на голову выше мошенников, присосавшихся к порочной стороне человеческой натуры — к жажде быстрого обогащения. За ним стояли годы скрупулёзного анализа, разработка уникальной стратегии биржевой игры. За «лачугами» — преступление, прикрытое фиговым листком официальных разрешений. Не случайно вскоре мафия возьмет под свое крыло эти эффективные инструменты отъема денег у недотеп. Не только скачки — акции, вот, где золотое дно.

Какова же была ярость Джесси, когда он узнал, что под видом старейших брокерских контор Нью-Йорка подчас скрываются все те же «лачуги». Они были вызовом его растущему профессионализму биржевого спекулянта. Они действовали неспортивно. И они о нем знали! Подобраться к ним, чтобы наказать, у него не получалось, как он ни «химичил». Хозяева «лачуг» не боялись ни черта, ни дьявола, кроме почтового ведомства, которое могло внезапно на них напасть и отобрать все деньги, вернув через год восемь центов на доллар.

Когда я предложил свои услуги, думал исключительно о том, в чем я спец. О мордобое. Недооценил я Юного Хвата. Его мысли лежали в совершенно иной плоскости, хотя крепкие кулаки также входили в расчет. Оставшись голодным и трезвым после нашего ланча, я преисполнился энтузиазма и был готов на подвиги, даже отказавшись от финансирования со стороны Джесси. Иногда с голодухи или недопития и не такое придет в голову!

С понедельника лафа у братьев Блюм временно закончилась. Пришла пора немного поработать. Мы отправились по указанному нам Джи Элом адресу — в одну из процветающих «лачуг» неподалеку от нашего отеля. Не вместе, а по одиночке, типа мы друг друга не знали. Внесли депозит. Начали совершать мелкие сделки. В плюс, в минус. Последнее — чаще. Парни на меня косились, не понимая, что происходит. Я ждал условленного момента.

К четвергу мы примелькались в «лачуге». В отель даже стали приходить от нее телеграммы, в которых нас уверяли, что рынок хорош, чтобы делать ставки (он был вял — даже такой дилетант, как я, это понимал). Что мне готовы предоставить первоклассный брокераж и не ограничат в размере прибыли (читай между строк: разденем как липку). Что пора переходить к более активной игре (мы устали ждать, пока ты расчухаешься). Парни получали точно такие же сообщения, но на другой, фиктивный адрес в ближайшей парикмахерской.

Ося и Изя прибежали в контору с утра пораньше. Глаза у них горели, но они продолжали изображать неуверенность. Изображать? Они и в самом деле не понимали, что тут позабыли. С моего разрешения часто начинали спорить, стоя у доски с котировками. Толкали друг друга, как привыкли с детства. На них снисходительно посматривали.

Я ворвался в «лачугу» взмыленным и возбужденным. Кончики моих закрученных кверху усов дрожали от нетерпенья. Подскочил к доске. Ознакомился с ситуацией. Во всеуслышание объявил парням, с которыми якобы не был знаком:

— Дело верняк, джентльмены! Нужно ставить против «Лунной долины».

Я ткнул пальцем в строчку, где была прописана компания, когда-то звучавшая громко, но ныне лежавшая на боку, поджав лапки. Эти вялые, неактивные акции попадали на доску по старой памяти. Никому они не были интересны, как всеми признанный аутсайдер на скачках.

— Отвали от нас, иммигрант в котелке! — заорал на весь зал Изя, строя из себя американца во втором поколении. — Сперва английский подучи, потом советуй.

— Ну как знаете, — пожал я плечами и отправился к клерку.

Братья Блюм затеяли шумное обсуждение, в котором то и дело звучали вопросы «а вдруг он не соврал?» или «можно ли верить чужому инсайду?» В итоге, они пристроились за мной в очереди к клерку.

Тот принял наши заказы, в очередной раз утвердившись в мысли, что Бог создал клиента, чтобы он остался без гроша. И оказался прав! Через полчаса лента сообщила, что «Лунная долина» поднялась на пару пунктов.

Изя и Ося затеяли со мной яростную перепалку. Обвиняли меня во всем — вплоть до инцеста с грязными обитателями подвала замка в Британии, откуда я вылез на белый свет. Тыча мне пальцем в грудь, загнали меня в угол — прямо к столу клерка, оформлявшего заказы.

Я мямлил, экал и бэкал. Апеллировал к разуму возбужденных юношей и к обещанному первоклассному брокеражу от конторы.

— Что мне делать, сэр? — обратился к клерку с мольбой в голосе и глазах.

— Закрыть позицию, — ответил он бесстрастно, но потом, вспомнив о комиссии «лачуги», добавил, — Или перевернуться.

Он не сомневался, что краткий взлет «Лунной долины» скорректируется в течение торгового дня и мы снова пролетим, как фанера над Парижем.

— Есть такая стратегия, джентльмены, — я принялся разглагольствовать с максимально умным видом, изображая из себя гуру фондового рынка. — Нужно не просто перевернуться, если мы не угадали со стратегией. Нужно удвоиться или утроиться.

Клерк моментально возбудился, почувствовав пленительный аромат от нашего депозита, так и просящегося, чтобы его съели.

— Могу вам предоставить кредитное плечо из расчета один к пяти.

На языке брокеров это означало, что на вложенный мною доллар контора предлагала мне в кредит пять баксов для покупки желаемых бумаг. Обычная ставка на Брод-стрит составляла один к трем, но «лачуга» решила не мелочиться. Клерк был уверен, что не пройдет и получаса, как «упитанный гусик» в моем лице будет разделан и подан к столу.

— Что скажете, юные джентльмены?

— Мы пас насчет кредита, но готовы перевернуться на всю сумму своего депозита, — тут же откликнулись братья Блюм, заранее мною проинструктированные.

— А я, пожалуй, воспользуюсь вашим предложением, — тут же выдал я свое безрассудное решение и начал заполнять кредитные обязательства, незаметно проверив время на часах.

Наши действия не укрылись от посетителей «лачуги». Вокруг нас немедленно собралась толпа советчиков, предлагавших нам то «сходить за угол и застрелиться», то «жечь по полной без оглядки».

— Куплено! — громогласно объявил клерк.

Возбужденная толпа тут же кинулась к доске котировок, будто мы уже попали в XXI век и скоростной интернет немедленно сообщит нам о результатах бычьей игры с бумагами «Лунной долины». Увы и ах, ровным счетом ничего не происходило. Наглая «лачуга» никакой сделки по своей гнусной методе не совершала. Все наши покупки остались лишь на бумаге в брокерском журнале и оказать давление на рынок не могли.

Каково же было изумление клерка, когда через полчаса пришли новости с Биржи. «Лунная долина» выросла на десять пунктов. Такого даже я не ожидал! По самым скромным расчетам мы заработали порядка 85 тысяч долларов!

— Закрываю! — тут же заорал я.

— Закрываем! — расталкивая зевак, бросились братья Блюм к столу клерка.

— Но как же так? — мямлил он под десятками горящих от возбуждения глаз посетителей «лачуги». — Я не могу… Нужно звать шефа… У нас нет столько денег…

— Закрывай! — рявкнул я, нависая над брокером.

Братья Блюм были со мной солидарны:

— И нашу, нашу позицию — закрывай!

Одобрительный гул зала нас поддержал безоговорочно.

— Продано! — дрожащим голосом выдал клерк и выбежал из зала.

Вокруг нас столпилась толпа ошалевших игроков. У меня скоро заболели плечи от хлопков и правая рука — от рукопожатий.

В зал ворвался взлохмаченный тип, комплекцией напоминавший боксера, вышедшего в тираж и подсевшего на пиво. Его галстук с бриллиантовой заколкой съехал набок. Дорогие золотые часы, выпав из кармана, раскачивались как маятник, грозя оторваться от цепочки в любую секунду. К бабке не ходи — шеф раздавленной как таракан конторы.

— Господа! Прошу в мой кабинет. Нужно обсудить условия выплат.

— Что тут обсуждать⁈ — заголосили братья Блюм. — Деньги на бочку!

— В кабинет! — рявкнул шеф.

Ничего не оставалось другого, как проследовать за этим бугаем.

Не предложив нам сесть, он сразу начал орать:

— Сразу видно дутый рынок! Ваши дружки на Бирже качнули ставки на «Лунную долину» вверх. Я с такими проделками знаком. Если бы я точно не знал, что Ливермор в Сарагосе, я бы предположил, что без него не обошлось. Его стиль!

Вот же болван! Мистер Белл изобрел телефон давным-давно, и, конечно, Джи Эл подсуетился и немного покачал «Лунную долину» на удаленке. «Оживил мертвеца», как он выражался. И, похоже, его репутация сыграла за нас. Спекулянты на Брод-стрит, внимательно следившие за его сделками, решили вступить в игру. И сыграли в нашу пользу. Даже перестарались!

— Мистер не-знаю-как-вас-там! — я вытянул вперед сцепленные пальцы и от души потянулся. — Не нужно лохматить мою бабушку!

— Я вас не понимаю, — стушевался хозяин «лачуги», мгновенно оценив мои стати и манеру двигаться. Только сейчас до него дошло, что перед ним не робкий «терпила», а боец, способный выколотить из него пыль. Пузо ему не пробить, но вяловатая челюсть сгодится.

Чтобы он проникся быстрее и не вздумал взывать к команде поддержки, братья Блюм распахнули свои твидовые пиджаки, продемонстрировав рукоятки тяжелых маузеров, засунутых за брючный ремень.

— Меня угрозами не напугать! — не сдавался он.

— А кто вам угрожает? — пожал я плечами.

— Так дела не делают!

— А как? Расскажите. Я новичок в Нью-Йорке.

«Мистер не-знаю-как-вас-там» промолчал.

— Молчите? Тогда я расскажу сам, как вижу ситуацию. Вы должны мне и этим джентльменам изрядный куш. Платить отказываетесь. Сколько стоит вот этот стул? — спросил я, подхватывая изящное творение венских мастеров.

— Доллар, — тупо пялясь на меня, ответил сдувшийся бугай.

— Окей. Будем считать, что один бакс вы мне уже вернули. Этот стул мой. Я вправе делать с ним все, что захочу. Например, разбить, — я жахнул от души стулом по столу, разнеся его в щепки. Стул, а не стол. Стол устоял — лишь бумаги и чернильные прибора разлетелись в разные стороны, окропив шефа «лачуги» черно-фиолетовыми брызгами. Он замер как статуя. Монумент ошарашенного.

— Мы тоже хотим! — завопили братья Блюм и принялись колошматить по столу всей подвернувшейся под руку мебелью.

Стол выдержал ярость зарядьевской шпаны, подтвердив репутацию учеников мастера Гамбса. В считанное мгновение кабинет превратился в руины Помпеи.

— Довольно! — отмер «мистер не-знаю-как-вас-там». — Довольно! Давайте договариваться.

Джесси заранее меня предупредил, что владельцы «лачуг» крайне щепетильны в отношении своих мебелей. Мебель конторы — это статус. Репутация. Никто не пойдет в разгромленную контору. Опять же — скандал, о котором раструбят на всех углах. Только фешенебельное заведение способно собирать толпу лохов.

— Ваше предложение? — тут же отозвался я, жалея, что не осталось кресла, в котором можно с достоинством принять капитуляцию.

— Двадцать пять кусков!

— Парни, — обратился я к от души веселящимся Осе и Изи. — На улице стоит «Кэдди». Не хотите разнести до винтика самобеглый экипаж?

— Можно⁈ — разом выдохнули братья Блюм.

— Стоп! Стоп! — завопил шеф «лачуги». — Двадцать семь!

… Преисполненные чувством взаимовосхищения, мы направлялись в контору Хардинга, чтобы занести долю Джесси. Классическая ситуация из разряда «петушка хвалит петуха, за то, что хвалит он петушку». Или кукушка? Плевать. Мы были на вершине, порвав Америку, не прожив в ней и месяца. На ровном месте ухватили куш — 43 тысячи наших родненьких баксов. Половину — в тысячедолларовых купюрах, половину — чеком. Насчет безнала меня терзали смутные сомнения, но парням я о них не говорил.

Понятно, что на Уолл-стрит распространяться о наших подвигах не стоило. Клерк и так удивился, принимая деньги для пополнения нашего и Ливерморовского счетов. А как иначе? Все пополам, как договаривались.

— Я был бы вам крайне признателен, если у вас найдется возможность уведомить Джесси о поступлении на его счет, — расшаркался я перед брокером на побегушках.

В приемную, где мы сдавали честно награбленное, из своего кабинета выглянул мистер Хардинг.

— Связаться с Дж Элом? Только что с ним беседовал. Еле отговорил от покупки «Юнион Пасифик». Конечно, Джесси хорош, но вкладываться в разрушенную дорогу? Безумие!

В голове у меня щелкнуло, причем три раза. Как мне говорил в воскресенье Ливермор? Не слушать чужих советов. Доверять своему чутью. Продать Тихоокеанскую. Судя по реплике Хардинга, Джи Эл все сделал с точностью наоборот.

— Мистер Хардинг, — окликнул я хозяина канторы. — У меня были акции «Юнион Пасифик». Хочу к ним немного прикупить. Скажем, тысячу штук. Могу я рассчитывать на кредитование?

— И этот туда же? — Хардинг одарил меня взглядом, каким обычно смотрят на выходки деревенского дурочка. — Вольному воля, вас отговаривать не стану. Вы новичок и нуждаетесь не в советах, а в уроке. Почем сейчас «Пасифик»?

— По 161, — тут же подсказал клерк, не заглядывая в ленту.

— Оформляйте смелому мистеру Найнсу бланк заказа. Кредитуем его по обычной схеме, один к трем.

Через несколько минут я стал счастливым обладателем еще тысячи акций Тихоокеанской в дополнении к скромной полусотне приобретенных в Москве.

А наутро правление «Юнион Пасифик» объявило о выплате увеличенных дивидендов. Я сорвал неслабый куш. Боже, благослови Америку! Она мне нравится!

[1] Перевернуться, значит, не просто избавиться от актива, но и продать еще столько же без покрытия. Или наоборот.

Глава 3

Черный октябрь 1907 года

— Новичкам везет, — буркнул Джесси при встрече, не скрывая досады.

Дружеский совет Хардинга обошелся ему в сорок тысяч долларов. И подгон от хозяина брокерской «лачуги» оказался с гнильцой — чек нам не обналичили. Но Джи Эл не выказал ни капли уныния, ни обиды на Хардинга. Засучив рукава, он взялся за дело. В короткий срок, играя на фонде «Пасифик», он вернул недополученное и даже сверх того.

— Джесси, когда мне продать Тихоокеанскую, чтобы зафиксировать прибыль? — задал я мучавший меня вопрос.

— Ты нуждаешься в совете? После того, как увидел, во что мне обошлась подсказка Хардинга?

Мы были с ним на дружеской ноге. Иногда встречались за ланчем. Еще чаще — в конторе. Я пытался следить за действиями этого гений-очкарика, но ровным счетом ничего не понимал. Он не таился от меня. Да и трудновато утаить свои сделки — на Бирже принято заглядывать в тарелку соседа. Многие спекулянты пытались, как и я, копировать его манеру ведения дел. Проблема в том, что ни я, ни прочие не понимали до конца смысла его действий. Джи Эл был в выигрыше — в очень большом выигрыше, — я же в лучшем случае оставался при своих.

— Я никогда не даю советов покупать или продавать акции. Сделав так, я бы стал зависим от того, кому подсказал. Твоя проблема, Базиль, в том, что ты не хочешь трудиться.

Если бы! Мне элементарно не хватало мозгов вкурить все эти премудрости, вроде «на бычьем рынке веди себя по-бычьи». В итоге, я плюнул и продал Тихоокеанские, превратив их в полновесную монету.

Самое смешное в том, что Джесси тоже начал продавать. Да еще как! Он снова стал медведем. Он гнул и гнул рынок, продавал не только «Юнион Пасифик», но и других. Даже тех, кто, казалось, в силах устоять перед его давлением. На моих глазах он утроил свою «маржу», как было принято называть залоговой депозит.

Как он это делал? Он называл свою стратегию «слушать рынок»:

— Рынок сам все подскажет.

По его мнению, рынок созрел для больших потрясений. На таких колебаниях делаются большие деньги. Но только теми, у кого была своя система управления деньгами, которую я не понимал точно так же, как стратегию Джи Эла. Порой казалось, что он морочит мне голову. Читай ленту, не читай ленту — он сам не замечал, как сам себе противоречил.

Например, он делал пробные закупки. Если проводить аналогию, он сперва осторожно трогал воду озера ногой, прежде чем погрузиться в него с головой. Но как он выбирал это озеро? Он с упорством золотоискателя искал точки входа, линии наименьшего сопротивления. Он видел то, чего не видел я — такой напрашивался неутешительный вывод. При всем моем старании трейдера из меня не выходило. Я освоил лексику, имел общие представления о том, как все работает, в какие бумаги можно вложиться без особого риска — но и только.

В отличие от меня Джесси работал четыре месяца как каторжный. В феврале он закрыл все сделки и уехал во Флориду удить рыбу. Я перевел дух, обозвал себя бездарем и занялся устройством нашей жизни.

У нас было достаточно денег, чтобы не «жить как свиньи», но недостаточно манер, чтобы чувствовать себя своими в обществе привередливых людей отеля Бельклер. Правда, пообщавшись с отдельными злоязычниками в общественных зонах гостиницы, я узнал, что у многих франтов, просиживавших штаны в лаунж-зоне «отсутствовали жизненные перспективы». Весь их снобизм сводился к гортензии в петлице, умению играть в бридж и вставить в речь французское словцо — к высоко задранному носу без всяких на то оснований. Избавить их от нашего общества — более чем человеколюбивый поступок. В общем, я занялся организацией нашего переезда.

Задача оказалась не из легких. Хотелось оказаться поближе к Уолл-стрит — не в Финансовом квартале, но рядом. Но рынок арендной недвижимости в ближайшей к нему округе был представлен преимущественно «домами по старым правилам» — узкими, глубоко вдающимися в глубину участка зданиями без водопровода и канализации, не говоря уже о телефоне. А квартиры лучшего типа в престижных домах на Парк Авеню не продавались или не сдавались в аренду евреям. Пришлось побегать и перелопатить массу рекламных объявлений в газетах, прежде чем удалось найти апартаменты в доме современной постройки, возведенным «по новым правилам». Четырехэтажное холостяцкое обиталище «Монтегю», симпатичный элемент привилегированного браунстауна на тихой улочке, предлагало умеренные цены по сравнению с предлагаемыми удобствами — газовые обогреватели, угольный камин в гостиной, ванну и современный туалет, почти новую мебель, а также услуги консьержа, горничной и прачки. Но без телефона. Но без предубеждения к евреям. Слишком заманчивое предложение, чтобы отказаться.

В итоге, нам досталась уютная квартирка с тремя спальнями черного ореха, неплохо смотревшимися на фоне кремовых стен, плюс большая пурпурная гостиная, позволяющая славно скоротать зимний вечерок у очага. Топился бы он дровами, а не углем, был бы рай.

Не успели мы обжиться на новом месте, в город неожиданно вернулся Джесси. Этот наркоша финансового рынка позабыл про тунца, про свою новенькую яхту, как только ему в руки попалась газета. Забросив удочки в угол, он сел на ближайший поезд до Нью-Йорка. Он снова увидел то, что прошло мимо моих глаз — возможность.

— Я рано вышел из игры, — корил он себя за ланчем, поглощая цыпленка маренго и не замечая изысканного вкуса этого замечательного французского бутерброда. — Столько прибыли упущено из-за неверного вывода о том, что достигнуто дно.

— Но акции и правда растут, — возразил я.

— Это мы еще посмотрим! Я стал продавать «Анаконду».

— Давно?

— Перед своим отъездом из Флориды.

— Но ее же бумаги перли вверх еще три дня назад! Опять озарение?

Джесси не стал отвечать, ограничившись вопросом:

— Сам-то чем занят?

— Я предпочитаю консервативную манеру. Онкольные займы[1], — честно признался в том, что был и остался лузером. Там, где отчаянные игроки умудрялись прокрутить свой бакс пять раз на дню, я довольствовался ссудным процентом.

— Не мой стиль, — ухмыльнулся Джесси.

С первого же дня он бросился в бой, не брезгуя даже кратковременными займами у меня. И потерпел полное фиаско. Его оценка ситуации строилась на том, что рынок созрел для большого потрясения. Но рынок стоял. Колебался, но так и не сел ни в медвежий, ни в бычий экспресс. Ливермору не доставало средств его обрушить. Зимние успехи вскружили ему голову, подарили ему ложную надежду на то, что он всемогущ. К лету он все-таки смог отыграть потери, плюнул на все и собрался во Францию на отдых.

— Джесси, я тебя умоляю: вернись к октябрю в Нью-Йорк, — воззвал я к нему со всей страстью, на какую был способен.

— Опять твое старое пророчество?

— Да!

— То есть ты считаешь, что я весной поторопился и все случится осенью?

— Да!

— Посмотрим. Если что, вызовешь меня телеграммой. Не знаю, что ты сможешь разглядеть и, уж прости, способен ли уловить тенденцию… Попытайся.

Конечно, он был прав. Аналитик из меня еще тот. Просто я знал: грядет черный октябрь.

… Как говорили старожилы, летом Фондовый рынок «скукоживался». Торчать в жару в Нью-Йорке не было никакого смысла, и мы с парнями дернули во Флориду, в Палм-Бич. Воспользовались любезным предложением Джесси и вовсю попользовались его яхтой. Сперва для рыбной ловли, потом просто для прогулок. Братья Блюм открыли для себя иной вид рыбалки — охоту на «шелковые чулки» и изрядно в ней преуспели. Я не отставал. Вечеринки следовали одна за другой. Девицы с фальшивой радостью в глазах кочевали по нашим койкам. Шампанское текло рекой, как и виски с апельсиновым соком.

Отдохнувшие, загорелые до черна, мы вернулись в середине сентября в Нью-Йорк. Я немедля бросился на Биржу.

Тишина.

Наступил октябрь. Ничто не предвещало бури. Сделки у Денежного Столба текли вяло, не принося мне удовлетворения. Все меньше денежных брокеров появлялись около него с 12−00 до 14–15 — в традиционное время кредитования спекулянтов. Когда я остался в пункте выдачи кредитов в гордом одиночестве, до меня наконец-то дошло — что-то серьезно изменилось на Бирже. Представители банков не собирались у столба. Они шмыгали по залу, вылавливали клиентов и о чем-то приватно договаривались. Путем осторожных расспросов выяснил, что родилась новая система. Денежные брокеры и финансисты предлагали игрокам самим назвать процент кредита. И он доходил до 150%!

Я тут же бросился на телеграф и отправил сообщение в Экс-ле-Бен, на курорт, на котором прохлаждался Ливермор:

«Онкольные займы — все!»

Через неделю, в воскресенье 13 октября, Джесси был в Нью-Йорке.

— Я планировал завершить свой отпуск в Париже, а потом вернуться в Америку на корабле со всеми удобствами, плывущим три недели. Но получив твою телеграмму и почитав биржевые газеты, понял, что нельзя медлить и секунды. Сел на быстроходный лайнер, и вот я здесь.

— Джей Эл, что происходит?

— Представь себе мышь, которую поместили под вакуумный колпак. Из него откачивают воздух. Мыши нечем дышать. Она синеет, падает, издыхает. То же самое сейчас происходит на Бирже. Денег нет!

— И что это значит? Нас ждет гигантский обвал, как я и говорил?

— Да!

— Пришла пора продавать?

— Да!

— Я в доле?

— Ну что ж с тобой поделать. Ты оказал мне услугу. Я отвечу тем же.

И Джесси собрался вести себя по-медвежьи. А в понедельник 14 октября пришел Отто Хайнц и все испортил.

… Большие дяди в цилиндрах, братья Отто и Фриц Август Хайнцы, потомки немецких и ирландских эмигрантов, «медные короли» Монтаны, прибыли в Нью-Йорк одновременно со мной. За полтора года эта веселая парочка развернулась так, что подмяла под себя шесть банков национального уровня, десять региональных банков, пять трастовых и четыре страховых компании. Пользуясь отсутствием государственного регулирования и нормативов, они занимались агрессивным поглощением. Захватывали одну финансовую организацию, заставляли ее выдать им кредит, который использовали для скупки контрольного пакета следующей. Аппетиты их росли, особенно, когда к ним присоединился банкир Чарльз Морс.

Отто, как один из владельцев «Юнайтед Купер», решил проучить медведей. План его был прост: загнать цену вверх на акции своей медной компании, чтобы держатели коротких позиций без покрытия не смогли найти живых акций и были бы вынуждены выкупить их по задранной до предела цене. В случае с Джесси Хайнц не учел, что Джи Эл не был чистым медведем. Если он видел, что какой-то фонд ведет себя по-бычьи, он с легкостью переворачивался. Что мы, собственно, и проделали. Каждое повышение котировки на «Юнайтед Купер», оплаченное деньгами Отто, приносило нам новую бумажную прибыль.

Ближе к вечеру 15 октября, когда рынок медных бумаг раскачался так, что цена на акции выросла с 39 долларов до 60, я почувствовал тревогу. Почему? Непонятно. Все ждали, что на утро последует новый скачок.

— Джесси, — взмолился я. — Давай избавимся от «Купера».

— Почему так думаешь?

— Помнишь свою аналогию с мышью? Что, если у Хайнца не окажется денег на момент, когда мы решим продать? Может такое случиться? Мы продадим, но наша прибыль останется на бумаге. Чек так и останется не обналиченным, как вышло с хозяином брокерской «лачуги».

— Мистер Хардинг! — тут же отреагировал Джесси. — Закройте нашу позицию и выпишите нам чек на получение денег в Gross Kleeberg братьев Хайнц.

В том, что покупателями наших бумаг окажется именно эта компания, Ливермор не сомневался. С чеком на руках мы бросились на угол Бродвея и Уолл-стрит, где в доме № 42 «медные» быки устроили себе «загончик» с поилкой, кормушкой и десятком телефонов.

— Зачем тебе наличка, Юный Хват? — попытался отвертеться Морис, отвечавший за финансы в консорциуме Gross Kleeberg.

— Не играй со мной, Чарли. Хочешь, чтобы я ославил вас на всю Биржу? Вы неплатежеспособны?

Угроза подействовала. Деньги мы получили. И решили взять паузу до завтра и даже утром ничего не покупать и не продавать. Очень разумное решение. Ибо в среду за короткую сессию United Copper обвалился. Рухнул, как брошенный с вершины «Утюга» камень, разнеся кучу голов. С 60 до 10 баксов. С последующим закрытием или банкротством аффилированных лиц, банков и компаний, с персональным запретом для Хайнца и Мориса появляться на Бирже и даже с самоубийством президента третьей по величине трастовой компании Нью-Йорка.

Вся эта турбулентность случилась за пять коротких дней. Кто в ней был виновен? Конечно, не мы выдернули табуретку из-под ног Gross Kleeberg. Наша добыча — так, мелочь. Нашлись дяди посерьёзнее. Поговаривали, что руку приложили сам Джон Ди Рокфеллер и еще несколько очень влиятельных тузов.

Так или иначе, Биржу лихорадило. Наступил тот любимый Ливермором момент, когда большое колебание приносит большие деньги. Мы продавали и продавали. Джесси с алчным азартом вспоминал саквояж с наличкой, который я оставил себе, вернув ему взамен виртуальный эквивалент в виде записи в журналах конторы Хардинга.

— Ну же, Базиль, нельзя над златом чахнуть! Пора пустить прибыль от «Купер» в дело.

— Еще не время, Джи Эл. Я знаю, как поступлю с саквояжем.

Как? Я задумал дерзкую аферу. В духе скупщиков золота в начале 90-х, которые парковали машину у вокзалов, ставили на крышу таблички с предложением и по дешевке выгребали драгметаллы у населения, отчаявшегося от безденежья.

В четверг 24-го октября настал подходящий момент. Об этом я догадался, когда в контору Хардинга, где я практически поселился, с утра пораньше начали заглядывать все подряд с одним и тем же вопросом: «денег нет?» Спустился в зал. Народу тьма, и все заняты поиском кредитов. Ни одного представителя банков или денежных брокеров. Ни одного! Меня стали сразу дергать, так как я примелькался за год как трейдер, занимающийся онкольными займами.

Вышел на улицу.

Перекресток Уолл- и Брод-стрит кишел брокерами с поребрика. Иголку не протолкнуть даже у входа в «Корнер», помпезное здание банка Моргана. Не подняться на ступени Федерал-Холл и на площадку под памятником какому-то мужику в парике, тычущему бронзовым пальцем в толпу. И никто не торговал. Предложения на покупку отсутствовали. На векселя и долговые расписки все смотрели как на мусор.

Бросился к телефону и вызвал парней. Они ждали моего звонка в ближайшей от дома аптеке, попивая газировку. Там стоял аппарат, и аптекарь за десять баксов разрешил нам им воспользоваться. Чертов крохобор! Ему бы не лекарствами торговать, а с кистенем на углу поджидать клиентов.

Изя и Ося добрались быстро. Оба были вооружены, так как несли с собой то, за что их могла порвать на мелкие клочки толпа на Уолл-стрит — наличку.

Дальше действовали по плану.

В темном неприметном углу Биржевого зала каждый день зачем-то сидел серенький клерк, занимавшийся никому неинтересными делами. Его стол всегда игнорировали. Но только не сегодня. Он с радостью уступил мне место на пару часов за сотню баксов. Ося устроился за столом, я встал перед ним, а Изя помчался к Денежному Столбу.

На него сразу обратили внимание. Засыпали вопросами и предложениями.

— Ответы на все вопросы в северном углу зала!

Немедленно толпа устремилась в указанном направлении. И наткнулась на меня, растопырившего руки и не пускавшего никого к столу, за которым сверкал золотой улыбкой Джо. Он выглядывал из-за таблички с надписью «20 %», выведенных крупными красными буквами, и демонстрировал всем желающим тугую пачку «бизонов».[2]

— Базиль, что все это значит⁈

— Вы даете деньги под 20% в день?

Никому и не пришло в голову, что я настолько безумен, чтобы предлагать живой кэш под 20% годовых. Но никто так и не догадался о размерах моей алчности.

— Покупаю первоклассные акции по цене в 20 % от текущей котировки.

— Баз, ты сошел с ума⁈ Забрать за бесценок «голубые фишки»?

На меня обрушился шквал негодования и гром вперемежку с градом в виде попреков. Кто-то пытался со мной поторговаться. Кто-то взывал к христианскому милосердию или кричал о своих детях, которых я выброшу на улицу. Но большинство просто развернулось и ушло в зал, чтобы снова потолкаться у Денежного Столба или в очередной раз попытать счастья в брокерских конторах.

Ожидаемо. Все просчитано заранее. Когда проблематично даже получение собственных денег в банке, когда люди продают места в очередях, которые выстроились у дверей финансовых организаций, когда на Бирже денег нет — физически отсутствуют, — игроку, чтобы выполнить свои обязательства, приходится прибегать к крайнему средству — продавать свои акции частному лицу. Даже те, которые использовались в качестве залога. Если применить аналогию Джесси, передо мной сейчас были мыши под колпаком, лишенные воздуха. У них только два варианта: или умереть, или глотнуть воздуха через протянутую мной трубочку, отрубив взамен правую лапку.

А кому легко? Что они хотели, придя сюда — в здание, где на одного счастливчика приходится десяток неудачников? Выслушивая бесконечные упреки, я равнодушно отвечал:

— Что же вы не возмущались, когда Хайнц неделю назад хотел заставить медведей покупать акции «Купер» по цене в три раза дороже обычной?

— Отти плохо кончил, — кричали мне в ответ.

— Плевать! Советую поспешить — предложение ограничено!

Как и думал, не прошло и получаса, к нашему столу потянулись ходоки. Сперва с предложением акций второго эшелона и дисконтом в 50 процентов. Потом с куда более вкусными офертами. Я был непреклонен.

— Как говорил мой дед, — обратился я к братьям Блюм, чувствовавшим себя крайне дискомфортно под сотнями осуждающих взглядов и желавшим поскорее унести отсюда ноги, — не нуза торопиза. Скоро приползут и сами все предложат.

Я оказался прав. Стоило первому согласиться на мои условия, процесс, как любил говаривать первый и последний президент СССР, пошел.

К полудню все завершилось. Деньги закончились, остались жалкие крохи. Зато в саквояже пристроилась внушительная стопка акций ведущих компаний САШ, типа «ЮС Стил», «Стандарт Ойл» и прочая со всеми необходимыми передаточными надписями.

Очень вовремя, надо сказать. Президент Биржи мистер Томас, обеспокоенный отсутствием наличности, обратился за помощью к Джи Пи — к всесильному Моргану, который не сказал «нет».

— Передайте брокерам, деньги будут. Банки помогут.

Через полчаса, как я закончил раздевать спекулянтов до трусов, мистер Томас сделал сенсационное заявление о щедрости банковской верхушки города. Сперва все возликовали, наверняка, многие помянули меня недобрым словом, но затем снова приуныли. Денег-то как не было, так и нет. Словами председателя Биржи невозможно рассчитаться по обязательствам. Котировки неуклонно стремились вниз, чем безбожно продолжал пользоваться Джесси.

Поднявшись в контору, я рассказал ему о своей проделке.

— Тебя разорвут, — хихикнул Джи Эл.

— А тебя?

— По крайней мере, я не свечу лицом. Но нет худа без добра: с помощью твоих акций мы можем значительно увеличить кредитное плечо.

— Сколько мы заработали?

— На бумаге порядка трех миллионов.

Сумма меня поразила.

— Может, нужно остановиться?

— Зачем? Удача сама прет в мои руки.

И он продолжил яростно рубить фондовый столб американской экономики, а щепки чужих банкротств по всей стране летели в разные стороны. С фатальными последствиями для многих…

Через два часа в контору вбежал клерк.

— Представитель Моргана лично у Денежного Столба раздает расписки на получение денег в банках Нью-Йорка! Кризис преодолен!

— Черта с два! — вскричал Ливермор. — Сколько бы не влили сейчас денег, все равно будет мало, чтобы преодолеть кризис. Могу продолжать валить и валить рынок столько, сколько будет возможным. Я чувствую себя богом.

Из кабинета выглянул встревоженный Хардинг.

— Джей Эл. Мне звонил из конторы Моргана чех Холик. Очень влиятельное лицо. Он просит тебя остановиться.

— Пошли его далеко и надолго! Когда эти большие дяди трижды стригли меня как овцу, никто и не почесался им сказать: ребята, Джи Эл — хороший парень. С ним нельзя так поступать.

— Он говорил о патриотизме, об ответственности перед страной, — неуверенно промямлил Хардинг.

Джесси лишь хмыкнул.

— Достаточно, приятель, — не выдержал я. — Пора закрывать лавочку.

— Ты можешь покинуть лодку в любую минуту. Акции не положишь на депозит?

— Нет. Заберу с собой.

Он странно на меня посмотрел. Не осуждая за бегство. Иначе. Но промолчал.

— Уходим, парни, — распорядился я. — Айзек! На Уолл-стрит дурдом. Транспорт не найдем. Поэтому пробегись до Бродвея, найди нам любые колеса и жди. Мы подойдем к тебе с интервалом в пять минут.

— Сделаю! — кивнул Изя и исчез.

— Джесси, мне нужно где-нибудь расписаться, чтобы закрыть свои позиции?

— Не утруждайся. Контора все сделает и подсчитает. Жаждешь узнать, насколько стал богат?

— Единственное, о чем я мечтаю, так это о куске пиццы и бутылке пива.

— Пицца? Ты о пироге с помидорами, которые делают в Маленькой Италии?

— Да! Да! Неужели в Нью-Йорке есть пицца⁈ — я восхитился, потому что за полтора года так и не встретил ни одной пиццерии и решил, что еще не пришло ее время.

— Ресторанчик Дженаро Ломбарди на Весенней улице.

— Мой бог! Ты не представляешь, какой подарок мне сделал!

Ливермор расхохотался и обвел руками стол, заваленный бланками заказов на продажу без покрытия.

— Миллионы долларов за кусок пирога? Да ты, Баз, оригинал!

Мы с Осей вышли из здания Биржи — я впереди, Ося с саквояжем за мной, — не испытывая особого страха. Грабить нас бессмысленно. Скорее стоило опасаться за свои ноги и одежду, чтобы не оттоптали и не порвали. На улице ни одного полицейского в круглом шлеме, как у британских бобби. Анархия. Толпа разгневанных мужчин.

Уподобившись ледоколу, рассекая человеческое море, я почти достиг поворота на Уолл-стрит. Тут-то нас и попытались зажать. Пятерка ирландцев, неведомым образом умудрявшихся выглядеть одновременно и свирепыми забияками, и добродушными соседями. Почему ирландцы? А кто ж еще, если все повязали на шею зеленые платки, и в эту компанию затесался мужик в клетчатой юбке, а двое других могли похвастать огненной шевелюрой и клопиной россыпью веснушек?

— Джентльмены, вас желают видеть в «Корнере», в офисах мистера Моргана, — прорычал мне в лицо Рыжий-Рыжий-Конопатый, а его брат близнец вплотную надвинулся на Джо Блюма.

Ну кто ж так приглашает на встречу? Зачем толкать нас пузяками, грозно надувать усы, грозно сжимать кулаки и заходить сбоку? И, вообще, не стоило вставать на моем пути, когда я отправился за пиццей, которую не видел пару столетий. Я, конечно, не Микеланджело, черепашка-ниндзя, но тоже могу сильно расстроиться из-за «пирога с помидорами». Так что не нужно теперь обижаться. Кто не успел убежать, пеняй на себя!

Резко дернул за руку одного из громил, норовившего зайти мне за спину, и взял его шею на удушающий прием. Ося, не растерявшись, тут же уткнул ствол маузера в плотное брюшко другого, в любителя юбку носить средь бела дня.

— Ваш приятель продержится без воздуха две минуты, — краснеющее лицо ирландца подтверждало истинность моего заявления. — Дернитесь, и мистер Блюм отправит юбочника на свидание со Святым Патриком. Лучше вам исчезнуть, как лепрекону. Время пошло.

— Это не юбка! Это килт!– возмутился Рыжий-Рыжий-Конопатый. — Никто не рискнет стрелять в такой толпе. Ты блефуешь!

— Время! — я был непреклонен.

Оставшаяся троица отступила, не зная, что предпринять.

— Исчезли. Ну! Быстро!

— Уходим, Теренс! Этот сумасшедший не шутит.

Ирландцы скрылись за дверью «Корнера». Я отпустил того, кого душил. Он согнулся и отчаянно закашлялся. Мужик в юбке (хоть килтом назови, но юбка — она и есть юбка: ногу задерешь, трусы всяко видать) бросился к нему на помощь. На прощание бросил нам в спину:

— Мистеру Холику это не понравится.

Ответил ему незамысловато — поднятым вверх средним пальцем.

— Давай, Ося, прибавим ходу. Поверить не могу — меня ждет пицца.

Дженаро Ломбарди меня не подвел. Конечно, пицца серьезно отличалась от той, к которой я привык. Толстый корж с высоким бортом, мягкий, как хлеб. Начинка из сала, помидор, орегано и сыра романо, вместо моцареллы из «Пятёрочки». И пекли ее не в дровяной, а в угольной печи. Но главное — сыр тянулся, и от пиццы упоительно пахло дымком. И стоила она сущие копейки — пять центов. Братьям Блюм понравилось.

Мы славно перекусили прямо в маленьком ресторанчике, похожим на продуктовую лавку. И захватили с собой пяток пицц, чтобы вечером продолжить под пивко.

Отличный вышел финал напряженного дня.

А вечером пришли они, толстяк и немец Фриц, со стальным листом в качестве защиты. Как раз в тот момент, когда я нежился у камина и вспоминал минувшие полтора года.

[1] Онкольные займы — то же самое, что кредит, который необходимо вернуть по первому требованию заимодавца.

[2] На купюре номиналом в 10 долларов образца 1901 г. был изображен пасущийся бизон.

Глава 4

Пицца фраера сгубила

— Чем обязан, джентльмены? — вальяжно протянул я, слегка скосив голову, чтобы рассмотреть пришельцев.

Мизансцена мне понравилась, как и Осе, хотя в первый момент могло показаться, что у нас глюки на фоне переедания. На пиццу смотреть приятнее, но и эта картинка под пивко потянет. Два здоровенных мужика, вторгшись в гостиную, пытались спрятаться за листом матово отсвечивавшего железа и водили стволами как Бог на душу положит — то в нашу сторону, то в окно, то в камин. Откроют огонь, вряд ли что-то уцелеет в гостиной, а вот нас им зацепить будет проблематично. Но всякое бывает. Не стоило полагаться на авось.

— Полицейские детективы… — раздался голос из-за щита.

— Какой округ?

— Это не важно!

— Ага, значит, не из Виллидж.

— Все вопросы позже. А сейчас будьте так любезны покинуть кресла и опуститься на пол. Фриц, возьми ты их на мушку наконец!

— Зачем нам вставать?

— Выполняйте наши указания, и никто не пострадает.

— Боюсь, офицеры, (если, конечно, вы те, за кого себя выдаете) не в вашем положении указывать нам, что делать.

Я сделал паузу, чтобы дать вторженцам осознать сей простой факт. Ответом мне стало чье-то пыхтение и немецкое ругательство от Фрица. К сожалению, им потребовались более весомые доказательства, ведь у них было в руках оружие, а у нас нет. Ну что ж, карты на стол.

— Только без резких движений, господа. Медленно, я повторяю, медленно поверните головы и посмотрите на потолок за своей спиной.

Они повернули. И посмотрели. Прониклись.

Над ними, раскорячившись в трапециевидном углу под самым потолком, над самой дверью, висел Изя. Этот гимнаст-любитель так за полтора года навострился в эквилибристике, что запросто удерживался в вышине с помощью одних ног. Руки у него были заняты. Сжимали маузеры. И стволы смотрели прямо на головы ночных незваных посетителей.

— Незаконное проникновение в частное жилище, — я прибавил металла в голосе. — Ни один суд не признает нас виновными в нанесении смертельных ранений. Будь вы при исполнении, был бы другой расклад. Но вы заявились к нам как тати. С целью грабежа известных на Уолл-стрит бизнесменов.

— Мы при…

— А вот сейчас и разберёмся. Стволы на пол. Быстро!

Без резких движений приподнялся в кресле, демонстрируя пустые руки. За стальным щитом раздались звуки упавших на пол пистолетов.

— Изя, чисто?

— Да. Слезать?

— Потерпи еще пару минут.

Я вытащил из ножен свой Боуи. Приблизился к щиту и постучал по нему клинком. Щит отозвался приятным, почти колокольным звоном. Ося, подскочивший следом, не удержался и попытался проделать аналогичное, но горлышком пивной бутылкой. Получилось не так мелодично. Пацан пацаном, ёксель-моксель.

— Тук-тук, кто в домике живет? Давайте, парни, пошевеливайтесь. Первый на выход.

— Из квартиры? — затупил Фриц.

— Из-за щита. Вышел и опустился на пол, изображая морскую звезду. Ферштейн?

— Ja, ja! — перешел на родную речь немец.

Он осторожно выглянул из-за листа, сделал пару робких шагов в глубину комнаты и опустился на ковер. Я небрежно помахал кистью — мол, продолжай в том же духе. Фриц улегся на пузо.

— Джо, придержи щит. Будь вежливым хозяином и помоги джентльмену присоединиться к приятелю. Прошу вас, офицер, выполняйте мои указания, и, — я повторил его же слова с легкой насмешкой в голосе, — никто не пострадает.

Толстяк — мы теперь получили возможность изучить его комплекцию — сперва высунул на наше обозрение круглое лицо в каплях пота. Потом показал нам свою выдающуюся выпуклость на месте живота, а следом и всего себя, круглого такого.

— На пол!

Айзик ловко спрыгнул, как только чудики немалых размеров разложили свои тушки на нашем ковре. Немного поприседал, чтобы размять затекшие ноги, и передал один маузер Осе. Наш золотой мальчик с бутылкой пива и пистолетом в руках, подпирающий плечом стальной лист, выглядел комично. Но у вторженцев отсутствовало желание веселиться.

— Да положите вы уже этот долбанный щит на пол или к стенке прислоните! — отдал я запоздалое указание и перешел ко второй части представления — к упаковке клиентов.

Обнаруженные у Фрица наручники помогли мне справиться с этой задачей быстрее. С толстяком оказалось сложнее — больно уж комплекция у него неподходящая для сковывания-связывания рук за спиной. С помощью принесенной Изей веревки худо-бедно проблема решилась.

Обыскал супостатов. И сразу вылез нежданчик.

— Что позабыли в Нью-Йорке помощники шерифа из округа Куинс?

— Мы сегодня не на службе, — буркнул Фриц.

Толстяк от ответов воздержался. Ему было не до того. Лежать на животе для него оказалось сущей мукой. Он побагровел, тяжело задышал и взмолился:

— Прошу вас, сэр… Мне не хватает воздуха!

— Парни, переверните его, — смилостивился я, вовсе не желая, чтобы полицейский, пусть и не на службе, отдал концы в наших апартаментах.

— Спасибо, сэр, — отдуваясь, молвил толстяк.

— Я пошел тебе навстречу. Надеюсь на взаимность. Вот ты мне и расскажи, что вас сподвигло навестить нас в столь поздний час. Ты — Чарльз О’Нил, если верить твоим документам?

— Так точно, сэр. Я помощник шерифа округа Куинс от республиканской партии. Как и мой напарник Фриц.

— Меня не интересует ваша политическая ориентация. Повторяю вопрос: на хрена приперлись? Ограбить нас решили? Прослышали, что мы куш сорвали на Уолл-стрит и решили, что Господь велел делиться?

— Нет, сэр, нет! Нам поручили вас доставить…

— Смотрю, ты ловчишь, приятель. Изя, засунь лопатку для угля в камин. Пусть раскалится. Сейчас поджарим кабанчика.

— Вы этого не сделаете, сэр! Не нарушайте закон! — отмер молчавший до сей поры Фриц.

— Ося, заткни ему рот! Можешь использовать грязные носки.

— У меня все чистые! — возмутился Ося, превратившийся в Америке в чистюлю и менявший носки каждый день. Как-никак ходил со мной на Биржу и привык соответствовать.

— Не тупи! Можешь у немца с ноги стянуть, можешь его платком воспользоваться.

— Так бы сразу и сказал, — буркнул обиженно Ося, вытащил из кармана белоснежный платок и выключил Фрица из компании беседующих.

— Ну что, Чарльз, будем колоться? Или хочешь на брюхе ожег заиметь, — для убедительности я дернул кверху его рубашку, выставив на показ белое тугое полушарие, зримое доказательство вредности свиных колбасок и прочих жирных вкусностей для человеческого организма.

— Не надо, сэр, остановитесь, — заголосил толстяк. — Скажу все как на духу. Мне нечего таить. Нас за вами отправил мистер Холик.

— Вот как. Неожиданно, — я в третий раз за день услышал это имя и заинтересовался. — Что ему от нас нужно?

— Не могу знать, сэр. Но он был очень на вас сердит. Приказал с вами не церемониться. «Притащите его ко мне за шкирку и сделайте посговорчивее», — вот его слова, с которыми он нас к вам отправил.

— «Сделайте посговорчивее», — задумчиво повторил я. — На вашем полицейском языке, полагаю, это означает крепко намять бока?

— Да, сэр. Фриц для этого захватил с собой «билли».

— С вами еще кто-то? — напрягся я не на шутку.

— Нет, сэр. «Билли-клаб» — это короткая деревянная дубинка. Есть еще дневная и ночная, но они неудобные при штурме квартиры.

— Вот эта, что ли? — я кивнул на валявшийся рядом с маузером короткий «демократизатор».

О’Нил энергично закивал.

— Фриц, ты такой жестокий, что готов бить незнакомого тебе человека? Ай-яй-яй!

Немец, не имея возможности ответить словами, выдал целую пантомиму, смешно вывернув голову. Изобразил лицом, что потомок тевтонов — самый мирный человек на свете, главная цель которого — снимать кошечек с деревьев и переводить старушек через проезжую часть. Так я и поверил. Вы мне еще за негров, полицейские гады, ответите! Ой, сори-сори. За афроамериканцев.

— Черт с ним, с Фрицем. Объясни, кто такой Холик?

— Очень важная персона, сэр. Правая рука самого мистера Джи Пи.

— Ты про Моргана?

— Так точно, сэр.

— Интересненько. Что могло понадобиться от меня самому влиятельному человеку в Нью-Йорке? Даже его главному помощнику. Где я — и где они, эти напыщенные дедушки в цилиндрах?

— Не могу знать, сэр. Но предполагаю, дело связано с паникой на Бирже.

Я задумался. Происходящее мне категорически не нравилось. Вмешательство в мою жизнь больших шишек с Уолл-стрит ничем хорошим закончиться не могло. Эти люди не приемлют отказов. В следующий раз за мной придет толпа громил, спеленает как мумию и притащит на стол к этому Холику со словами «Кушать подано!». Возможно, с крайне неприятными для моего организма последствиями.

— Что, вот прямо посреди ночи попремся в гости?

— Никак нет, сэр. Утром мы должны были привезти вас на Статен-Айленд.

— На своих двоих или как?

— Как получилось бы, сэр, — не стал юлить Чарльз, вызвав у Фрица предупредительное мычание.

— Хороший мальчик, — одобрил откровенность толстяка. Сразу видно: человек встал на путь добровольного сотрудничества со следствием. — И что, даже мысли не было пошарить у нас в карманах? В жизни не поверю, что вам не пришла в голову идея нас обчистить.

Фриц снова замычал, и мне пришлось нагнуться, чтобы влепить ему подзатыльник.

— Честно признаться, сэр, такая идея у нас возникла, — с полной откровенностью ответил О’Нил, будто и не заметив надругательства над напарником.

— Что с бою взято, то свято, да? — толстяк утвердительно моргнул.

Мне надоело над ним нависать.

— Парни, развяжите офицера и посадите в кресло.

Изя и Ося принялись ворочить борова, освобождая от веревок. С трудом вздернули его на ноги. Проводили до кресла у камина. Помогли усесться. Нежно, как заботливые племянники с любимым дядюшкой.

Я расположился напротив, спрятав Боуи в ножны. Вытянул ноги к камину.

— Почему Статен-Айленд? Где вообще эта дыра? — продолжил свой допрос.

— Статен-Айленд — это остров к югу от Нью-Йорка. Как я понял, сэр, мистер Морган проводит там встречу с несколькими важными людьми. Мистер Холик, как всегда, с ним. Отбыли еще сегодня. В особняк Конференц-холл.

— Как туда добраться?

— Паромом. Нас ждут не раньше восьми утра. Сэр! Я вижу, вы разумный человек, а вовсе не такой отморозок, как сообщили ирландцы. Давайте, как рассветет, отправимся вместе на Статен-Айленд. Без взаимных угроз, без членовредительства. Вы встретитесь с мистером Холиком и все обсудите, как подобает истинным джентльменам.

Да уж, в систему жизненных координат плотненького полицейского легко вписывалось представление о джентльмене, как о человеке, способном оказать вооруженное сопротивление «фараонам» и грозить им пытками. Хотя о чем это я? Мой горлорез получил свои имя благодаря не менее активному «джентльмену», походя прикончившего кучу народу. Америка — этим все сказано!

Ехать, не ехать? И хочется, и колется… Могу ведь и не вернуться… Что там у этого Холика на уме? Поглазеть на легендарного Джона Пирпонта Моргана? Сомнительное удовольствие, да и вряд ли меня представят пред его тяжелые косматые очи. А какая у меня альтернатива? Исчезнуть из Нью-Йорка и бросить здесь награбленные миллионы? И ходить по Штатам, все время оглядываясь?

— Вот как мы поступим, офицер. Мы с тобой отправимся вместе на остров, чтобы не злить дальше мистера Холика. Надеюсь, поездка пройдет без глупостей с твоей стороны? Я даже буду настолько безумен, что верну тебе значок и кольт. Разряженным, разумеется.

— Сэр, заверяю вас: с моей стороны вы встретите только самую искреннюю признательность и любую посильную помощь!

Эка, излагает — любо-дорого слушать! И про раскаленную лопатку для пуза позабыл. Душевный человек. Впрочем, крупные толстяки обычно все такие. Добродушные.

Фриц снова замычал, активно привлекая наше внимание. То ли в туалет захотел, то ли составить нам компанию во время визита к пресловутому чеху.

— А вас, штандартенфюрер Штирлиц, я попрошу остаться! Парни, устройте офицера Фрица в моей спальне поудобнее. Когда вернусь, мы его отпустим.

… Двухэтажное поместье из бутового камня с окнами в густых переплетах, старинный Конференц-холл, пряталось на южной оконечности Статен-Айленда в окружении акров леса, болот и лугов. Уединенное местечко, примечательное своими высокими фронтонными стенами. Но не безлюдное. Его охраняли уже знакомые мне ирландцы с дробовиками в руках. Парень в юбке отсутствовал. Или переоделся. Разумно при сырой-то погоде и промозглом ветре с Атлантики.

О’Нил небрежно кивнул охраннику у ворот в поместье, вежливо попросил меня подождать и засеменил в сторону дома.

Я рассматривал окружающий пейзаж, зачем-то мысленно прикидывая, как бы действовал, если хотел бы незаметно сюда проникнуть и навести шороху. Забора не было — так, просто изгородь от случайно забредшей сюда коровы. Рассредоточенные вокруг дома охранники тоже не проблема. Стоят на месте как пугало и не все видят друг друга. Зайти со стороны леса, снять часового…

— Скажи, большой парень с Зеленого острова, вы, когда килты надеваете, трусы на вас или нет? — прицепился я к узнавшему меня ирландцу, но упорно делавшему вид, что мы незнакомы.

— Пошел к дьяволу!

— Ты своему приятеля объясни, что юбка на мужчине — как приглашение для моего ножа отчекрыжить ему яйца, — я откинул полу визитки и показал рукоять Боуи. — Куда быстрее управлюсь. Задрал — и все, режь не хочу. В штанах яйцам безопаснее. И теплее.

Ирландец запыхтел и сильнее сжал цевье дробовика. Будем драться?

— Вас ждут, сэр! — выручил всех прискакавший О’Нил. — Сюда, пожалуйста.

Он показал на заднее крыльцо Конференц-холла. Цыкнул на охранника, заикнувшегося было, что я вооружен, и пошел вперед, показывая дорогу.

Я двинулся за ним, коря себя за несдержанность. Зачем я троллил ирландца? Вдруг у него хватит дури засадить мне в задницу заряд дроби из-за обиды, нанесенной национальным обычаям?

Не стрельнул, сдержался. Так я и донес в целости свой афедрон до черного входа в Конференц-холл.

А куда еще могли меня привести? Молочницам, коммивояжерам и прочей шушере, вроде меня, вход с заднего двора! Таблички нет, но все и так понятно. Дальше кухни не пустят.

Именно там, в антураже из сковородок и кастрюль, меня поджидал мистер Холик, сухой облезлый старикан с такой желчной миной на лице, что так и тянуло стереть ее оплеухой, наплевав на уважение к старости. Он пил молоко и крошил бисквит. Меня угостить и даже присесть за стол не предложил. Сразу приступил к делу.

— Я навел справки. Вы молодой ловкач, поймавший удачу за хвост или, скорее всего, получивший непонятно каким путем доступ к сверхсекретной финансовой информации. В любом случае вы для нас чужак, если ни вор. Вы не Джесси Ливермор, а обычный трюкач. Не аналитик, а торпеда. Ход с демонстрацией живых денег был хорош, спору нет. Но этого мало, чтобы заслужить наше уважение. Мистер Морган желает вас наказать — вы отдадите нам все сделки без покрытия, которые совершили в эти дни. И исчезните из Нью-Йорка с тем, что скупили за бесценок.

— Я думал, Америка — страна равных возможностей, — я постарался, чтобы мой тон не звучал вызывающе.

— Мой босс, Джи Пи, противник идеи свободной конкуренции.

— Что будет, если я откажусь?

— Заморозим все ваши счета, устроим длительное расследования законности ваших действий. Например, проверим, может ли проводить сделки на крупные суммы в зале Биржи человек, не имеющих брокерской лицензии, — равнодушно пояснил Холик. — Вы не сможете вывести деньги из Нью-Йорка.

— А как же те, кто заработал в эти дни миллионы?

— Вы о Джесси? О Юном Хвате… — язвительно добавил чех, но потом поправился. — Ливермор признанный машинист медвежьего экспресса. Не трюкач. Он знал взлеты и падения, и он прислушался к доводам разума от мистера Моргана. Перестал валить курс, когда его попросили.

«Ха! Перевод следующий. Сперва проиграй нам пару лямов, и, быть может, мы тебе дадим свалить в закат с парой тысчонок! Да ты, старикан, за пояс заткнешь покойного Пузана из Зарядья, авторитетного вора».

— Но я же тоже начал скупать!

— Обирая всех игроков, не скрываясь? — Холик презрительно повел плечами, как старый школьный препод, разочарованный ответом второгодника. — Это не бычье воздействие на рынок, не помощь ему в трудную минуту, а разрушение. Вам подобного не простят.

— Я понял! Джесси все устроил так, чтобы выставить меня козлом отпущения! Или… Неужели вы расплатились с ним моей долей, чтобы он прекратил продавать? Ведь это же… Ведь… Грабеж!

Моему возмущению не было предела, но я удержал себя в руках и не стал хвататься за нож. Скрутил клокотавшую во мне ярость в тугой комок плазмы и спрятал на задворках души, запечатав ледяным спокойствием.

Холик усмехнулся:

— Каждый сам кузнец своего несчастья. Зайди вы в наш офис вчера во второй половине дня, все могло сложиться иначе. Не пришли, и нам пришлось пойти другим путем. Но своего мы добились: уже к концу торговой сессии Юный Хват начал закрывать позиции. И сегодня продолжит.

О, боже! Выходит, я и вправду, как сказал Джи Эл, променял миллионы на кусок пиццы⁈ Еще один такой случай, и я возненавижу итальянскую кухню!

— И что произошло бы на этой встрече? — уточнил на всякий случай, чтобы не чувствовать себя конченным придурком.

— Мы бы донесли до вас нашу позицию и отправили бы обратно на Биржу накидывать узду на прыткого Ливермора.

— Так бы он меня и послушал!

— Тогда все вышло бы так, как вышло сейчас.

Фух, просто камень с души! Меня бы кинули по любому, а так хоть пиццы поел.

(Та сама пицца, тот самый Ламбарди. Пиццерия до сих пор работает, хотя и в другом доме. К ее столетию была проведена акция — кусок пиццы продавали за 5 центов, как в 1905 г.)

— Выходит, Джесси меня предал? Посчитал, что сделал основную работу и не захотел делиться. А вы ему гарантировали, что от меня не будет проблем, если он выполнит вашу просьбу. Предпочел синицу в руке злому орлу Моргану в небе?

— Умный мальчик! — усмехнулся чех. — Быть может, не так уж и безнадежен. Но это ничего не меняет. Я жду вашего ответа, мистер Найнс.

В моей голове включился калькулятор. Сделки без покрытия — пустышка. Бумажная прибыль, как любил говорить Джесси. Как ее монетизировать, когда ни у кого нет ни гроша и деньги контролируют типы, подобные Моргану? Все тот же Джесси недаром сказал, что обвал похоронит и быков, и медведей. На самом деде «большие парни» держат меня за горло. Биржа — это их поле для гольфа. Юный Хват носит за игроками клюшки, а мне досталась роль бегать за мячиками. Хорошо хоть не оставляют с одними рваными трусами — и то хлеб!

— Что, и депозит отнимите?

— Мы же не звери! — осклабился Холик. — Депозит вам вернут.

— Услуга за услугу, — выдавил я через смешок — чистый грабеж на большой дороге пришлось назвать «услугой».

Мое лицо многое подсказало Холику. То ли он догадался, что с мной рисково перегибать палку — можно разбудить хищника, плюющего на все последствия. То ли это не в его принципах — не оставлять противнику «золотого моста».

— Выкладывайте. А там посмотрим.

— Для вас сущая безделица. Мне нужны рекомендательные письма к мистеру Форду и к производителям нефтедобывающего оборудования в Детройте.

— И все? — искренне удивился Холик. — Пара-тройка рекомендаций в обмен на инвестиционный пакет без покрытия?

— Да, этого будет достаточно, — изрядно покривил я душой. — И, конечно, хорошие отношения с «Джи Пи Морган энд Ко».

— Само собой, — задумчиво вывел Холик и, кивнув своим мыслям, добавил энергичнее. — О’кей. Завтра встретимся в Нью-Йорке ближе к вечеру. Жду вас в «Корнере». Назовете свое имя. Вас ко мне проводят. Я передам вам чек и письма, о которых вы попросили. Вы подпишите все необходимые документы.

Что ж, проигрывать тоже надо уметь. Но кто сказал, что из проигрыша нельзя извлечь максимум прибыли? Все то, что я закупил на Бирже 24-го октября — это же Клондайк, золотое дно. Мало того, что акции мне достались за пятую часть от цены на дне, так они еще и будут расти в будущем. Уже начали, если Холик не соврал, и финансовые шишки вступили в игру, разворачивая рынок. Так или иначе я стану миллионером. Вернее, мы с парнями. А миллионом больше, миллионом меньше — какая разница⁈ Еще заработаем!

Но Джесси… Кто бы мог подумать, что он так перевернется? Хотя… «Перевернуться» — его любимый трюк.

«Как же мне хочется познакомить тебя, Джи Эл, с моим любимым трюком! Я тоже умею переворачивать. Уверен, тебя еще никогда не вывешивали из окна вниз головой. Я, правда, тоже так не делал, но когда-то ведь нужно начинать?»

Жалко, что подобное нельзя проделать с конторой Хардинга. Она не упоминалась в разговоре. Но пусть я и младенец на Уолл-стрит, не трудно догадаться: именно брокеры навели на меня людей Моргана, сдали мой домашний адрес и взялись подчистить все бланки приказов на продажу. Больше не буду иметь с ними дела. Обиделся.

— Вероятно, мистер Холик, я уже не увижусь с мистером Ливермором. Будет возможность, передайте ему, что я все понимаю и желаю ему дальнейших успехов. Его ждет большое будущее и кличка Большой Медведь. А я знавал в России другого человека, которого тоже звали Медведем. Так вот, он плохо кончил. Его повесили.

— Звучит, как угроза.

— Нет, сэр, это совет Ливермору. Он много раз со мной делился советами, и я решил ему отплатить той же монетой.

— Загадками говорите, — рассердился Холик. — Вечно у вас, русских, все сложно. Ваш Медведь был игроком на Бирже?

— Нет, сэр, он был главным русским террористом! И награда нашла своего героя.

— Кажется, я понимаю, куда вы клоните.

«Правда? Забавно. Лично я и сам не понял, что сейчас брякнул».

Глава 5

Загадка Генри Форда

Этот город был символом Америки. Не Нью-Йорк с его обезумевшими от жадности дельцами, поклонявшимися золотому тельцу. Именно Детройт, грозивший самим небесам сотнями чадящих труб, символизировал могущество и предприимчивость Северо-Американских Штатов. Тех самых САСШ, чья восходящая звезда была уже очевидна всему миру.

Мы без колебаний оставили за спиной город желтого дьявола, как припечатал его разобидевшийся на пуританскую Америку Максим Горький.

Прощай, будущее Большое Яблоко с твоими ущельями улиц, выглаженными асфальтом вместо мостового булыжника, которыми так восторгались братья Блюм. И первая встреченная мной в мире автопробка на городских перекрестках — тоже прощай!

Прощай надоевший хуже горькой редьки Уолл-стрит, превращающий людей в приложение к телеграфной ленте. И Бродвей с напомаженными шлюхами в шелковых чулках и театрами, из которых не вылезал Изя. Слепящий блеск рампы, прячущий поддельные улыбки и закрашенные морщины — все в сад!

Прощайте помпезные здания-дворцы, навевающие мысль о сталинских «высотках», и Бруклинский мост, такой высокий, что под ним спокойно проплывает трехмачтовая шхуна. И твои, Нью-Йорк, уличные уборщики в белоснежных нарядах, соскребающие конский навоз большими щетками. И твои торговцы подтяжками, увешанные ими, как брахман змеями. Твои ньюсбойз и ньюсгерлз, шастающие по городу с голыми коленками в любую погоду, предлагая газеты. Твои немецкие эмигранты-торговцы прецелями, торчащими на палке из корзины, как кольца в игре серсо. Твоя утка в кисло-сладком соусе в Китайском квартале и даже благословенная пицца дядюшки Ломбарди, так дорого мне вставшая.

Всем — досвидоз!

Если нашелся бы где-то в Нью-Йорке настоящий эспрессо с пенкой, кто знает, не пожалел бы я об отъезде? Обломс-с, правильные кофемашины так и не добрались до Америки. Или их еще не изобрели. Так что покинул город злобного оскала капитализма без особых сожалений.

Горечь от предательства Джесси не смог устранить даже возвращенный мне депозит в двойном размере. Джи Эл посчитал справедливым выплатить мне нечто вроде подачки за использование моего залога. С паршивой овцы — хоть шерсти клок. Сто процентов уверен, наступит в его жизни черная полоса, когда он, как все азартные игроки, упадет на самое дно. И тогда он вспомнит о своем приятеле Базиле Найнсе, который живет припеваючи на Западном побережье (я не сомневался, что именно так и будет). Вспомнит и поймет, что обращаться ко мне за помощью — зряшная затея. И не обратится. И все равно выплывет. Говно не тонет.

Последним поцелуем Нью-Йорка — на этот раз приятным — неожиданно оказалась осенняя девушка из Сохо, присоединившаяся к нам в сидячем вагон-салоне, когда мы сели на экспресс до Детройта на Гранд Сентрал Депо. Девица в очках, в серо-лиловом скромном платье и с пальцами, желтыми от папирос, которые она уничтожала одну за другой. Не успел тронуться поезд, она разрезала страницы «железнодорожной» книги и углубилась в чтение, стряхивая пепел на пол. «Не иначе, как любовный роман», — иной версии при взгляде на эту Мери Поппинс у меня не возникло.

Чтобы привлечь ее внимание, Айзик трагикомическим шёпотом делился с нами впечатлениями от просмотренной фильме — датском блокбастере «Белая рабыня», побившему рекорд продажи билетов в кинотеатрах. История о трафике проституток в Европе необычайно увлекла американскую публику. Обсуждение вылилось в газеты и грозило завершиться принятием очередного дурацкого закона, призванного усложнить жизнь всем без исключения.[1] Я не удержался и тоже сходил посмотреть. Ну что сказать? Синематограф — поле непаханое.

Молодая ньюйоркчанка на пикантные темы не повелась. Зато, когда подали чай, сменила грустно-строгий вид на милую улыбку, всем разлила, да так ловко, будто в гостиной своей крестной, а не в трясущемся вагоне. А на прощание изящно помахала нам ручкой, ласково пожелала успешного бизнес-вояжа, и я сразу простил ей многочасовое окуривание моей персоны.

— Прощайте, юная леди! — приподняв котелок и кутаясь в модное зимнее пальто с мехом морской выдры, ответил я, хотя язык так и чесался сказать: «Прощай, Нью-Йорк!»

Очередная страница нашей жизни была перевернута. Нас ждала встреча с Генри Фордом и город ангелов на Тихом океане.

… Где бы нам остановиться в Детройте? После «Бельклер» я к отелям испытывал некую предвзятость, как к месту, в котором обитают одни снобы. Спросил на вокзале у железнодорожника, какие есть варианты.

— Город заполнен приезжими. Настоящий бум. Попробуйте поискать комнаты в помещениях, принадлежавших «Передовому филантропическому обществу американских бобров».

Что⁈ Я не ослышался⁈ Только передовых бобров мне не хватало. Была не была, поедем в отель.

Выбрав не без колебаний гостиницу себе по вкусу — только что открывшийся 15-этажный Hotel Pontchartrain — и оставив братьев Блюм в номере чистить перышки после поездки, отправился в гости к мистеру Форду.

Непростой визит меня ожидал.

В Нью-Йорке на встрече в офисе Моргана Иржи Холик не скрывал своего недоумения, передавая мне рекомендательные письма:

— Бурильное оборудование — это я понимаю. Но зачем вам понадобился сутяга Генри Форд?[2] Наисклочнейший характер. А его автомобили? Это же копеечный бизнес. Да, отчеты о выплатах дивидендов впечатляют — за первые два года почти 300%! И что? Насколько я осведомлен, уставной капитал «Форд мотор компани» составляет всего 28 тысяч долларов. С такими-то деньгами, — он кивнул на переданный мне чек, — вы можете десять подобных фирмешек открыть. Вы думаете, к нему, к Генри, очередь из инвесторов стоит? Он нашел себе подобающую компанию олухов — плотника, галантерейщика, парочку лойеров и производителя пневматических винтовок. Единственный толковый парень, торговец углем Малькомсон рассорился с Фордом и вышел из бизнеса. Сейчас он делает свои автомобили и преуспевает.

Я понятия не имел, что за птица этот Малькомсон. Кто знает о Малькомсоне? Никому в будущем не интересен Малькомсон. А про Форда знают все, и всем он нужен. Так что к черту Малькомсона, и да здравствует Генри Форд!

Проблема была в том, что встретиться с этим крутышем практически невозможно. Он избегал любых контактов, на дельцов с Уолл-стрит смотрел как на пыль под ногами. Холик меня предупредил об этом и специально вручил не рекомендацию Форду, а письмо к практически соотечественнику, выходцу из Австро-Венгрии. К Йожефу Галамбу, инженеру-механику, работавшему в секретном КБ неприступного Генри.

— Йожеф мне не откажет, — уверил меня Холик. — Он прибыл в Америку не так давно, и я помог ему, когда он добрался до Нью-Йорка. После он добился впечатляющих результатов. Толковый парень, этот венгр. Он вам поможет.

В справедливости предупреждения относительно Форда я убедился, когда добрался до Пикетт-авеню в Мид-тауне Детройта на принадлежавшем отелю странном автогибриде с четырьмя рядами сидений и мордой как у паровоза. Чем-то это диво дивное напоминало большие электрокары, бегавшие по территории турецких отелей XXI века. Можно сказать, с шиком подкатил к фабрике «Форд мотор компани». И удивился. Скромный кирпичный корпус, слишком тесный для знаменитого конвейера, который, похоже, еще не внедрен, вмещал себя все — и производственную линию штучной сборки, и склад, и офисы, и КБ на верхнем, третьем этаже. Дом, который построил Форд. Чуяло мое сердце: за этим всеми обожаемым (или осыпаемым насмешками) красавцем Генри мне еще бегать и бегать!

Я посетил демонстрационный зал, осмотрел родстеры «Форд К» и новенькие двухместные модели «R» и «S». Не впечатлился, сделав вывод, что мне они точно не подходят. Не заставлять же или Осю, или Изю нестись петушком вслед за авто? Поскольку всерьез думал о покупке машины, более-менее внимательно изучил рынок. Из всего многообразия предлагаемых производителями со всего мира моделей я склонялся к британскому «Роллс-Ройсу» с открытым кузовом, который нужно было заказывать отдельно у стороннего производителя.[3] Во-первых, суперпрестижно для меня, человека XXI века. А, во-вторых, вариант 1907 года, «Серебряный Призрак», был действительно хорош для своего времени. Деньги у меня есть, так что мог себе позволить.

Но мой выбор нисколько не опровергал идею наладить сотрудничество с Фордом, а еще лучше прикупить пакет акций его компании. В будущем Генри превратит своих партнеров в миллионеров, и упускать такую возможность было бы верхом глупости с моей стороны. Так что, полный вперед в его офис, и да помогут мне боги справиться с прожжённым дельцом Генри Фордом! Ведь он не только гений в инженерии и организации производства, но еще и, насколько мне известно, зубастая акула капитализма. Акула-бык, от которой в море нет спасения.

— Мистера Форда нет и не будет, — безапелляционно выдала мне крокодилоподобная дама в приемной и, не удосужившись что-то добавить, вернулась к занятию, от которого я отвлек своим появлением — к печатанию на монструозной пишущей машинке. На раздававшиеся телефонные звонки она не реагировала.

«Ну и порядочки! Форд — точно тот еще фрукт. Наверняка, секретарша копирует его манеру поведения».

Сложилось ощущение, что мне ездили по ушам — из-за закрытой двери кабинета раздавались мужские голоса. Не с моей комплекцией пытаться проскользнуть мимо секретарши, разве что снести ее как таран. Пришлось зайти с козырной карты.

— Мистер Йожеф Галамб. У меня для него письмо.

— Давайте.

— Лично в руки.

Дама сердито уставилась на меня, пожевала губами, поклацала челюстью.

— Минуту!

Она встала из-за стола и быстро проскочила в нужный мне кабинет. Вернулась в сопровождении симпатичного, очень молодого человека.

— Это вы меня спрашивали? — в его голосе четко слышался заметный акцент.

— Я. У меня к вам письмо от старины Иржи.

— От Холика? — всплеснул руками венгр. — Давайте скорее!

Я вручил ему письмо. Он вскрыл конверт и быстро ознакомился с его содержанием.

— Вы инженер? Механик? Металлург? — озадачил меня Йожеф странными вопросами.

— Я биржевой спекулянт, к технике не имею никакого отношения.

— Прекрасно! — окончательно поставил меня в тупик юный мистер Галамб. Считав в моих глазах полнейшее недоумение, он пояснил. — Поднимемся в мою каморку на третий этаж. Туда посторонним вход строго закрыт, но вам можно.

Он хитро мне подмигнул и пригласил следовать за собой.

Как только мы поднялись этажом выше, я сразу догадался, отчего такие сложности. Мы попали в КБ, где в приличного размера зале стояли две новенькие машины. Четырехместные, в отличие от родстеров в демонстрационном зале завода. И вовсе не черные, а темно-красная и зеленая. Видимо, для утверждения Форда, что автомобили могут быть только черные, время еще не настало. Честно говоря, хотя в их облике было что-то удивительно знакомое, смотрелись они с закрытым верхом как ящики на колесах. Еще и с покрышками, трехдюймовая ширина которых подошла бы в моем будущем не кабриолету, а горному велосипеду.

— Прототипы новой модели «Т»! Совершенно секретно, — с гордостью объявил мне венгр. — Мое детище. Конечно, совместно с мистером Генри, дружищей Уиллсом и братьями Додж. А еще Клара, жена Форда. Именно она настояла, чтобы руль был слева. «Не хочу, — сказала, — в навоз наступать, выходя из машины».

— Можно посмотреть поближе?

— А, вы из этих, из автофанатов? — одобрительно спросил Йожеф.

— Есть такое дело. Кое-что понимаю именно в тачках. Может, что и подскажу.

— Чайлд, иди сюда, я представлю тебе необычную личность. Парень с Уолл-стрит, влюбленный в автомобили, обзывавший наши экипажи тачками — хорошо, что не бензиновыми тележками, — и уверенный что может нас чему-то научить.

К нам подошел красавчик, не намного старше Йожефа, в перемазанном рабочем комбинезоне. Вытер перепачканные руки тряпкой, скептически оценил мое новенькое пальто, но все же решился на рукопожатие.

— Чайлд Гарольд Уиллс! — церемонно представился он.

— Базиль Найнс! — ответил я и без колебаний крепко пожал протянутую руку.

— Возьмите чистую ветошь, — рассмеялся Йожеф и протянул мне кусок ткани.

— Плевать!

— Наш человек! — улыбнулся Уиллс. — Хотите полазить? — он кивнул на темно-красный образец.

— Конечно, хочу, — сверкнул я искренней, неамериканской улыбкой.

Скептически посмотрев на промасленную ветошь, разбросанную в мастерской, на разные мелкие и крупные детали, я повесил пальто на примитивную вешалку, на гвоздь в кирпичной стене, и попросил рабочий халат. Полез под машину. Внимательно изучил и потрогал основные узлы кузова и подвески, крепления фанерного пола, трансмиссию.

Вылез. Вытер руки.

— Что скажете? — с явной гордостью в голосе спросил Йожеф.

— Что скажу? — рассеянно переспросил я.

В голове что-то вертелось, но никак не выкристаллизовывалось в законченную мысль. Чего-то явно не хватало. Такого, без чего концепция «Форда Т» выглядела недоработанной.

— Как по мне, так не хватает… Не хватает… Сайлент-блоков не хватает — вот чего! — победно закончил я. — Ведь этот кузов, все его сочлененья будут тереться друг об друга, скрипеть, как потертое седло… нет, как несмазанная железяка. Вот подходящее слово — как два ведра, одно из которых пытаются заснуть в другое.

Инженеры не обиделись, а засмеялись:

— Мы так и называем новую модель — «жестяная Лиззи». Скрипучая — этого у нее не отнять. Но ходкая.

— Почему Лиззи?

— Ну, такую кличку обычно дают рабочим тягловым лошадкам.

— Постойте! — вдруг встрепенулся Уиллс. — Как вы только что сказали? Сайлент-блок? Что это?

Я замялся. Похоже, поторопился я с замечаниями.

— Ну резиновая такая втулка на концах трущихся частей. Зажатая в стальное кольцо.

— Резиновая? — переспросил Йожеф.

— Ну да. А в чем дело?

Инженеры покатились со смеху.

— Вот вы уморили! Резиновая! Скажите тоже.

— Да что не так⁈

— Не так? Да такая втулка сотрется через несколько часов! Если пневматической покрышки хватает максимум на год, то сколько продержится ваш блок при столь интенсивном трении?

Теперь я понял, что меня все время смущало. Резина! Ее качество никуда не годилось. Машины ездили на ластиках! Да-да, на резине, такой же мягкой, как стиралки для карандашей.

— В чем проблема укрепить резину?

— Если вы сможете, то вы гений! Что-то понимаете в органической или неорганической химии?

— Ничего не понимаю.

— Тогда не болтайте глупостей, — вдруг взбеленился Уиллс. — Весь мир ломает голову, как решить проблему долговечности колес, а вы лезете с идеями своих сайлент-блоков.

Что, Вася, получил по носу? Или тебе прямым текстом подсказали направление, в котором стоило бы поработать? Химик! Мне нужен химик! Потому что я знаю, как добиться успеха. Что я — ни разу не видел прожеванной покрышки? Не держал в руках крошки, которая остается внутри шины, если на ней, спустившей, прокатится горе-водитель, проспавший пробитие колеса? Очень даже видел и не один раз. Я же в шиномонтаже при дилерском автосалоне отработал почти год. А что в этой крошке? Перетертые в мелкую фракцию элементы искусственного каучука и сажи. Чтобы это понять, достаточно помять их в ладонях. Пальцы мигом станут черными.

«Черными! Ну, конечно! То-то я гляжу, у них колеса белые. Они не знают про сажу! — вдруг осенило меня. — Впрочем, я тоже не знаю, какая именно сажа нужна. Возвращаемся к тому, с чего начал. Мне нужен химик. Причем такой, кто будет держать язык за зубами».

— Теперь мы точно уверены, что вас не подослали конкуренты, — продолжали веселиться инженеры. — Так что вы хотели? Просто любопытствовали?

— Хотел бы финансово поучаствовать в работе «Форд мотор компани».

Галамб и Уиллс мигом поскучнели.

— В финансовые дела не лезем, и вам не советуем предлагать партнерство Генри. Он разворачивает всех ходоков.

— Но хоть переговорить с ним получится?

Йожеф посмотрел на настенные часы.

— Ступайте в «Греческую таверну» в начале квартала. Через двадцать минут туда придет Форд. Он съест свой непритязательный ланч и одновременно пообщается с инженерами-соискателями, если будут претенденты. Или ловите его на стройке — он возводит себе новый дом на Эдисон-авеню. На фабрике он на вас и не взглянет.

— Благодарю, джентльмены, тогда поспешу.

В таверне Форда узнал сразу. Худощавый мужчина в скромном костюме с волнистой шевелюрой и умными холодными глазами сидел в гордом одиночестве и ждал свой заказ. Раздевшись, я приблизился к столу и замер в ожидании.

— Соискатель? — вымолвил Форд, не удосужившись ни узнать моего имени, ни пригласить разделить с ним ланч.

— Да, сэр, — немного покривил я душой, ибо с известной натяжкой мог считать себя действительно соискателем — соискателем партнерства, ха-ха.

— Вот вам задача, — он выложил на стол листок бумаги. — Я ем свой ланч ровно 15 минут. Вы должны ее решить за это время.

Он выложил часы на стол, чтобы засечь момент старта.

Я, не спрашивая разрешения, уселся перед ним. Взял бумажку.

«DONALD + GERALD = ROBERT, где D=5. Найдите цифровое соответствие буквам».

— Имеете карандаш? — язвительно осведомился Форд, когда я схватил салфетку и уставился на условия задачи.

Я покачал головой и вытащил из кармана дорогущую автоматическую паркеровскую ручку «Змея» с золотой гравировкой. Ее мне подарили на Новый год братья Блюм, потратив аж целых 10 долларов. Форд осуждающе крякнул, прекратил обращать на меня внимание и принялся за нечто вроде рагу в вине центов за двадцать.

От нечего делать придется заняться задачкой — мне ясно дали понять, что ближайшие 15 минут никаких разговоров. Быстро составил таблицу и задумался, постукивая колпачком ручки по кончику носа. Кого обманываю? Где я и где математика? Мне хватило мозгов сообразить, что буква «T» равна 0, что буква «R» может быть только нечетной и больше 6 (то есть, или 7, или 9). Соответственно, «G» может быть только 2 или 4. Накарябав эти варианты, понял, что буду до седых волос подбирать возможные цифры и в условленное время не уложусь. Но все же попытался. Безуспешно.[4]

— Неудача — это возможность начать снова, но уже умнее. Быть может, вы усвоите урок. Я через это прошел не раз. Прощайте, я принимаю на работу только тех, кто справился с задачей в условленный срок, — размазал меня Генри, отложив вилку, поскольку завершил свой ланч ровно через 15 минут.

— Вы приняли меня за другого. Я не инженер.

Форд встал, спрятал в карманах часы и табличку с задачей и хмуро на меня посмотрел.

— От вас воняет табачным дымом.

Я объяснил, что меня прокурила в поезде одна юная особа.

— Вы не курите?

Я покачал головой.

— Хоть один плюс в вашу пользу. Терпеть не могу курящих. Если вы еще и не пьете…

— Я пью, мистер Форд.

— Тогда нам не о чем разговаривать.

— Даже о деньгах? Об инвестициях?

— Гмм… Об этом можно. Но зарубите себе на носу: я не беру деньги у непроверенных банкиров. Никогда.

Я заметил, что он избегает произносить длинные слова и строить сложные предложения. Только одного не понял: он время своё бережет или плохо, как и я, образован? Или просто грубиян?

— Сколько времени мне уделите?

— До входа на территорию фабрики.

— Постараюсь уложиться.

Форд направился к общей вешалке. Надел потертое пальто и с неодобрением оглядел мое, с модным меховым воротником.

— Это пальто носил еще мой отец, — ткнул он в свой наряд. — Я Генри Форд и им же и останусь, какое пальто бы не носил. Мнение окружающих меня не волнует.

Упрямый и считающий себя непогрешимым — такими обычно бывают коротышки. Но Генри был среднего роста.

— У меня много свободных денег, — слабый, конечно, заход с моей стороны, но какой есть.

— Не интересует.

— Полмиллиона долларов?

— Оставьте их себе.

— А как же ваши планы запустить машину для среднего класса?

Мне приходилось говорить на ходу, но на этой фразе Генри замер.

— Откуда вы знаете?

— Я не только знаю, но и видел прототип, — сдал я с потрохами Йожефа и Чайлда.

— Да! — пылко вскричал Генри и впервые выдал длинную фразу. — Этот автомобиль будет достаточно просторен, чтобы в нем поместилась целая семья, но и достаточно мал, чтобы один человек мог управлять им. Он будет сделан из лучшего материала, построен первоклассными рабочими силами и сконструирован по самым простым методам, какие только возможны в современной технике.

— И вы хотите продать много таких экипажей. Десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы, — я не спрашивал, я утверждал.

— Миллионы — было бы неплохо, — Форд продолжил прогулку в сторону фабрики.

— Для этого вам потребуется сеть дилерских центров с собственными зданиями из стекла и бетона, — обратился я к спине Генри максимально убедительно. — С яркой рекламой и собственным штатом обученных консультантов торгового зала. Не только продажи на местах, но и трейд-ин, предпродажная подготовка, текущий ремонт, склад автозапчастей, подсадка покупателя на марку «Форда», муниципальные и окружные контракты, система скидок и откатов. Тюнинг, наконец, по желанию клиента. Я не собираюсь учить вас, как строить машины, хотя кое-какие идеи у меня уже есть. Но грамотные продажи организовать смогу.

— Вы еврей? — резко развернулся на месте Форд и уставился на меня.

— Нет, с чего вы взяли?

— Я не стал бы работать с евреем. Вы имеете опыт продаж?

— Нет, но я знаю, как построить этот бизнес. Кто в Америке умеет массово продавать машины? Легче научиться с нуля, чем переучиваться, имея за плечами опыт штучных продаж.

— Агентство.

— Агентство?

— Мне не нравится заезженное слово «дилер». Мои машины будут продавать агентства. Я буду раздавать эксклюзивные контракты, но в договоре пропишу условие: если мне понадобиться сбросить складские остатки, все агентства должны будут выкупить по моему требованию свою долю. В противном случае они лишатся агентства.

— Справедливо.

— Вы действительно так думаете? Большинство, с кем я прежде говорил, на это не соглашаются.

— Я отправляюсь далее в Лос-Анджелес и готов, там обжившись, заняться этой историей.

— Хммм… Напишите мне, когда будете готовы.

— А акции? Смогу я рассчитывать на акции?

— Я добился трудным путем контроля над 58%. Но мне пришлось уступить братьям Додж 10%, чтобы Dodge Brothers поставлял важнейшие узлы для «Форда Т». И оказался связан снова по рукам и ногам. Хочу расширяться, присмотрел участок на Вудвард-авеню, но партнеры против. Больше никаких продаж акций. Что такое тюнинг? И трейд-ин?

— Идеи и объяснения после того, как я стану миноритарным совладельцем «Форд мотор компани».

— Не думаю, что человек без технического образования может быть мне чем-то полезен. Продажи — другое дело. Если выполните все, что обещали, будут вам акции компании, которая станет управлять будущей агентской сетью. Тогда и пригодятся ваши «свободные деньги».

— О’кей. Вот вам идея для затравки. Вы устанавливаете в новой машине пол из фанеры. Из нескольких частей. Заказываете их на лесопилке. Кто вам мешает заставить ваших поставщиков отправлять вам свою продукцию в фанерных ящиках по утвержденной спецификации? И по странному совпадению эта спецификация будет совпадать с элементами, из которых собирается пол новой машины. В точности! До миллиметра. Вплоть до размещения отверстии в нужных местах.

— Вы точно не имеете технического образования? — пораженно уточнил Форд.

— Нет, сэр.

— Напишите мне, когда будете готовы принимать машины в Лос-Анджелесе, — снова повторил он слово «напишите», но куда более заинтересованным тоном. — Будет вам эксклюзивный контракт. И не болтайте о своей идее в присутствии лишних ушей. Вы каким-то образом продублировали мою идею, которую я даже не начал реализовывать.

— Как скажете, шеф! — улыбнулся я и попрощался с гением автомобилестроения XX века вежливым поклоном.

— До свидания, мистер…

— Базиль Найнс, сэр.

— Я предупрежу секретаря, — буркнул Форд уже на ходу. Он торопился на свой завод.

«Что ж, Вася, вышло все не так, как ты хотел, но лиха беда начало. Зацепился коготком — и ладно. Все равно у меня на Лос-Анджелес совсем другие планы. Еще грандиознее. Если все сложится, делишки с Фордом покажутся мне мелочёвкой».

[1] Имеется в виду закон Манна, принятый 25 июня 1910 года Конгрессом США. Первоначально он назывался «Закон о торговле белыми рабынями». Именно по этому закону было организована травля Чарли Чаплина.

[2] Форд много лет судился с адвокатом Дж. Селденом, который еще в 1879, а потом в 1895 гг. запатентовал идею самобеглого экипажа на бензиновом двигателе и требовал от всех автопроизводителей платить ему патентные отчисления (10 центов с каждого проданного автомобиля). Форд отказался и в итоге выиграл тяжбу.

[3] «Роллс-Ройс» продавал только шасси стоимостью 985 фунтов стерлингов.

[4] Правильный ответ: 526485+197485=723970

Глава 6

Бесплатно, за 126 бакинских

В Калифорнии нефти — море разливанное. Сам, Лос-Анджелес можно сказать, стоит на нефтяном озере. При желании, можно во дворе какого-нибудь дома вышку поставить — и будет тебе счастье. Или прямо на пляже, или на небольшом удалении от берега, в заливе.

Откуда я это знаю? Так видел как-то раз по зомбоящику старую черно-белую фотографию: стройные ряды нефтяных вышек, встроившихся вдоль песчаной полосы, омываемой ласковыми водами Тихого океана, и уходящие за горизонт, а под ними лежат люди и загорают. Или играют в волейбол. Или выходят из церкви приморского поселка. Не важно, в какое время так индустриализировался пейзаж любимого места отдыха богачей Северной Америки. Даже не важно, в каком месте была сделана фотография, запавшая в мою память. Главное, здесь, в окрестностях Лос-Анджелеса, вполне реально найти нефть, не особо напрягаясь. Не надо по болотам Сибири ползать, или вступать в конфликт с муслимами, или морозить зад в вечной мерзлоте. Сиди себе на пляже под зонтиком, кушай апельсины, медитируй на шум волн и жди, когда в твой карман хлынет поток гринбеков, если буровая установка покрутится-повертится в поисках нефтеносного слоя, да и выдаст тебе фонтан. Лафа!

(одно из фото, которое припомнил Вася. Залив Лос-Анджелес, Лонг-бич. Подобная картина была на всем побережье)

Не сказать, что я в переносном смысле Америку открыл. Еще в 1892 году Эдвард Доэни с помощью кирки и лопаты докопался до нефти в самом центре Лос-Анджелес-Сити. Офигеть! Нищеброд в мгновение превратился в богача. А еще раньше в Калифорнии активно добывали асфальт и битум, которыми покрывали улицы столицы штата. Бросит кто-то тлеющую сигару, и целая улица полыхает. Наслушался подобных историй в Детройте в офисах компаний, производящих бурильные установки и сопутствующее нефтехимическое оборудование.

С ними, кстати, все вышло куда плодотворнее, чем с Фордом. Все мои капризы, хотелки и предзаказы встретили полное понимание у ловкачей-менагеров в чесучовых пиджаках. Нужны емкости для хранения нефти через полгода-год? Не проблема. Нужны бурильщики со своим оборудованием? Вот вам контакты суровых парней с золотыми мозолистыми руками из Луизианы, готовых прибыть по вашему свистку. А не желаете ли маленький нефтеперегонный заводик? Или квоты на железнодорожные перевозки? Или бензозаправки с самым совершенным счетчиком отпускаемых галлонов (по правде, жуткий примитив)? Только отстегивай — все будет олрайт, мистер Найнс!

Одного не могли мне сказать эти приятные во всех отношениях молодые люди с дежурными улыбками на устах — где бурить? А я их и не спрашивал. Все давно для себя решил. И имел на руках готовый план. Его первым пунктом стояло посещение тюрьмы.

САШ — страна идиотских законов. Не так давно какой-то шибко умный конгрессмен протолкнул закон, согласно которому любого въезжающего в страну тормозили сотрудники иммиграционной службы, если он заявлял, что имеет на руках приглашение на работу. Ну не чушь? Человек с профессией на руках заранее подстелил себе соломки, чтобы легче было начать на новом месте, а вместо того, чтобы приносить новой родине пользу, оказывался в центре приема эмигрантов, вроде острова Эллис в Нью-Йорке. Или в тюрьме — в Лос-Анжелесе не было специального центра для отстоя эмигрантов, и несчастных переселенцев запихивали в каталажку вместе с уголовниками. Незаконно? А кто сказал, что в Америке всех ждет теплый прием?

Люди сидели в тюрьме и ждали, пока их кто-нибудь выкупит. Традиционно этим занимались железнодорожные компании, постоянно нуждавшиеся в дешевой рабочей силе. Но сейчас у них не лучшие времена. Даже моих куцых знаний, почерпнутых на Бирже, хватало, чтобы сделать единственный напрашивающийся вывод: и «Юнион Пасифик», и ее конкурентов ждали нелегкие времена. Денег не было. Значит, и рабочие не так уж нужны. В общем, сидеть и сидеть эмигрантам, если бы не я, весь из себя такой благодетель.

Стратегия превращения миллионера на троих — из меня и братьев Блюм — в мультимиллионеров была разработана с помощью заранее нанятого в Лос-Анджелесе лойера-правоведа, совмещавшего функции юриста-консультанта, адвоката и нотариуса. Мистера Сайруса Дарлингтона, человека в «белых туфлях».[1] Заранее вступил с ним в переписку, и к моменту нашего появления в Калифорнии многое уже было согласовано.

Сайрус, почувствовав запах больших денег, которые вознамерился с нас поиметь, возбудился не на шутку. Этот проныра предложил мне войти в нефтяной бизнес, где участвуют серьёзные дяди и люди, не расстающиеся с чековой книжкой и револьвером, элегантно и незаметно. Зарегистрировав на наше имя компанию «Найнс энд Блюм бразерс индастри», он посоветовал присмотреться к одному, ничем особо не выделяющемуся поселку на побережье.

В 36 милях к югу от Лос-Анджелеса, в Апельсиновом округе, за болотистой низменностью, на морском берегу с кочующими песчаными отмелями, разместился Хантингтон-бич, названный в честь железнодорожного магната. Этот самый магнат, Генри Хантингтон, был царем и богом обширных земель. Приторговывал участками, построил морской пирс, связал пригородным сообщением через свою «Пасифик Электрик» город ангелов с посёлком свекловодов, мечтал о развитии туризма и, разумеется, владел всеми правами на недра. Жители занимались сельским хозяйством — на выращенной здесь сахарной свекле работал перерабатывающий завод Holly Sugar. Обычный сельский муниципалитет, вот-вот готовой превратиться в город благодаря предприимчивости своего главы Эда Мэннинга, грезившего о мэрстве. Тихая дремлющая община. Именно то, что мне нужно.

Все вводные условия сложились для меня в Хантигтон-бич самым благоприятным образом. Во-первых, он находился не так далеко от Лос-Анджелеса и не так близко, чтобы суету, которую я планировал устроить, быстро заметили. Во-вторых, в наличии имелся амбициозный местный политик, с которым легко договориться. В-третьих, железная дорога, соединявшая Хантингтон-Бич с Лос-Анджелесом, могла пропускать тяжелые вагоны и цистерны, плюс сахарный завод, который можно при желании переоборудовать в нефтеперегонный. В-четвертых, имелось много шансов на то, что я угадал с локацией верно. Местный длиннющий пляж смотрелся прямо как на том самом фото из будущего. Если я ошибся, не беда. Попробую тогда на Лонг Бич, хоть он и ближе к Лос-Анджелесу. Ну и в-пятых, и, очевидно, в-главных, в этом поселке одна компания, занимавшаяся изданием энциклопедий, бесплатно раздавала земельные участки, при условии оплаты 126 долларов за полный пакет документов. Откуда у нее появилась земля, зачем она ее выкупила у железнодорожного магната, Сайрус объяснить мне не смог. Не суть важно. Куда существеннее то, что в Хантингтон-бич можно легко зацепиться и попробовать пробурить первые скважины.

126 баксов — сумма для переселенцев, в отличие от меня, неподъемная, так что свободных участков хватало. Вопрос был в том, где взять этих переселенцев? Ответ очевидный — в тюрьме.

Туда я и направился вместе с моим адвокатом, оставив ребят в пансионе Кэролайн Северанс обхаживать нашу хозяйку. Мы остановились в ее доме по совету Сайруса.

— Очень влиятельная старушка, — объяснил нам адвокат. — Если вы с ней столкуетесь, может крепко нам подсобить. К ее голосу в Лос-Анджелесе прислушиваются, несмотря на то, что ей почти девяносто.

— Чем же она так знаменита?

— О, весьма энергичная дама. Крайне бойкая!

Оказалось, что миссис Кэролайн была старейшей в городе аболиционисткой и суфражисткой. Нет, она не била витрины, не носила штаны и не поражала общество иными эксцентричными выходками, как развлекались дамы из благородных семейств, боровшиеся за права женщин. В прошлом веке она создавала клубы, открывала детские сады и даже церковь, заслужившую славу маяка справедливости. Даже сейчас, когда силы были уже не те, в ее обширном поместье «Эль Нидо», в Мид-Уилшер, существовал клуб «Мать клубов», дававший приют прогрессивным литераторам и прочим, кто ратовал за социальное равенство.

— Я прибыл в Лос-Анжелес, чтобы спасти несчастных эмигрантов, томящихся в тюрьме, — выдал я на голубом глазу этой энергичной, хоть и очень старой бабуле и тут же получил в свое распоряжение симпатичное бунгало в глубине тенистого сада. За почти символическую плату.

Пацан сказал, пацан сделал. Пообещал, что «прибыл освобождать» — пошел освобождать. Отправился в загон для «бродячих собак» на Эллизиан-Хиллс.

Тюрьмы Лос-Анджелеса являлись жутким местом. Заключённых было так много, камеры настолько переполненны, что людям приходилось ждать своей очереди, чтобы немного поспать. Для эмигрантов там места периодически не находилось. Тогда городские власти ничего лучше не придумали, как окружить пустырь у подножия голливудских холмов частоколом и загнать туда задержанных переселенцев, имевших глупость сказать что-то не то иммиграционным властям или не имеющим на руках нужных документов. Смешали их с толпой бездомных, арестованных за бродяжничество. По странному совпадению этот «загон» под открытым небом соседствовал с первыми в городе киностудиями на Аллесандро-авеню.

«Это знак, Вася! Сюда стоит впоследствии заглянуть еще разок», — отметил я про себя и пошел творить добро.

Коррупция среди полицейских Лос-Анджелеса была столь же распространена, как сифилис в портовом районе. За горстку никеля мне готовы были разрешить творить любую дичь.[2] Но мои планы куда благороднее.

— Русские есть? — поинтересовался я у надзирателя.

— Да хоть японцы!

— Джапов не нужно. Нужны работяги. Славяне.

— Полдоллара за голову — и будут лучшие. Такие, кто и гайки крутить умеет, и плотничать. Пригляделись к контингенту, когда на общественные работы гоняли.

— Давай тридцать человек за «бизона».

— Ща все устроим, босс!

Полицейские кинулись в толпу заключенных и непонятно как вычленили из нее нужных мне людей. Пригнали их к воротам, где я с комфортом устроился в тенечке на выданном мне стуле. Рядом примостился Сайрус, разложивший на обрезке доски кипы бумаг с хитрыми контрактами.

18 русских мужиков, пятерка поляков, серб с хорватом, финн и шесть немцев, непонятно за какие заслуги превращенные надзирателем в «славян», столпились напротив меня с такой лютой надеждой в глазах, что я решил не мелочиться и взять всех, хотя изначально планировал ограничиться двумя десятками.

— Я вытащу вас отсюда, мужики. Мой лойер сделает вам все нужные документы, чтобы вы стали американцами, имеющими права на земельный участок. Дам вам работу и перспективу. Не останетесь ни без крыши над головой, ни без цента в кармане, ни без куска хлеба с мясом.

— Вы хотите превратить нас в белых рабов? — на сносном английском спросил один из поляков.

— Вали отсюда, умник! Ты не принят! — разозлился я, решив сходу обозначить, кто в доме хозяин.

Вместе с поляком ушли двое русских. Скатертью дорога! Мне не нужны ни склочники, ни маловеры.

— От вас мне нужна только абсолютная преданность, — объяснил я политику партии по имени «Найнс энд Блюм бразерс индастри». — Вы не задаете лишних вопросов, делаете то, что вам говорят, а я забочусь о вашем благополучии. Держать никого не буду. Любой, после того как выполнит предварительные условия, волен идти на все четыре стороны. Или остаться с нами, в трудовой артели, которая станет вашей новой семьей и которую я буду финансово поддерживать.

Да, я решил объединить своих будущих работников в подобие кооператива, опирающегося на индивидуальные контракты. Каждый ее член получит участок земли в Хантингтон-бич. И передаст этот участок моей компании в пользование на тридцать лет без права досрочного выкупа и со всеми правами, включая недра. На дольше я не загадывал, сообразив, что нефть не бесконечна.

Делиться будущими доходами не собирался. С какой стати? И так делал работягам царский подарок — натурализация, перспективная работа, спецодежда, питание и, конечно, баня. С нее мы и начали, прежде чем выкупленные мной работяги отправились со мной в снятый для их проживания склад. После помывки каждый получил несколько комплектов нижнего белья, мыльно-рыльные, пару рабочих комбинезонов и ковбойскую шляпу. А также тарелку густой похлебки и бутылку пива отметить начало новой жизни.

Наутро мы недосчитались хорвата и еще одного поляка, решивших, что в компании серба и русских им некомфортно. Ну не идиоты? Хотя бы дождались получения документов, которыми энергично занимался Сайрус, раздавая направо и налево мои кровные баксы.

— Наступил момент выбора, мужики, — сообщил я, когда через три дня выдал новоиспеченным американским гражданам их «аусвайсы». — Можно сказать мне спасибо и исчезнуть в тумане. Можно попытать счастья вместе со всеми.

За прошедшее время Изя и Ося потолкались на складе. Пощупали каждого. Выяснили их трудовые навыки. Немного рассказали о том, что всех ждет. Недоверия к нам у выкупленных страдальцев, конечно, не устранили, но хоть подобие ясности внесли. Без подробностей.

— Если вы, мистер Баз, выполните хотя бы половину того, о чем нам рассказали ваши партнеры, было бы глупо с нашей стороны сейчас сбежать, — просто и без затей высказался крепкий мужик по имени Алексей.

Невысокий, русоволосый, неизвестно какими судьбами добравшийся до Калифорнии, он уже превратился в неформального лидера будущей артели. Прибыл, как и многие другие наши, с Южного Сахалина, уступленного Японии по Портсмутскому миру.

— Да какой я Баз или Базиль. Василий я. Василий Петрович.

Все славяне радостно заулыбались, будто встретили давно потерянного родственника. Все, кроме немцев.

— Герр Найнз, — с жутчайшим акцентом обратился ко мне парень по имени Ганс. — Мы с соотечественниками, пожалуй, воспользуемся вашим предложением самим устроить свою судьбу и попытаем счастья на сталелитейных. Фабричные мы — сидеть в деревне нам непривычно.

— Да, да! — подержали его трое.

— Глупцы вы! — попытался их одернуть бранденбуржец Мориц. — Судьба дает вам шанс, а вы…

Его речь убедила двоих из бошей. Оставшаяся тройка нас покинула (к моему сожалению, ибо я всегда считал немцев настоящими трудягами). Ровным счетом теперь осталось 24 человека. Если добавить в пул меня и братьев Блюм, ибо мы как британские поданные могли покупать землю, будущая компания по отъему у недр их черной крови могла рассчитывать на 27 бесплатных участков (ага-ага, за 126-то долларов каждый).

… Убив целый день и утро следующего на оформление бумаг на землю, наконец-то добрались до Хантингтон-бич. Что сказать? Сонная дыра, хоть и с претензией на нечто-то большее — Мейн-стрит, бывшую скотопрогонную тропу, украшало здание средней школы, похожую скорее на здоровенную церковь, если принять в расчет высокую колокольню, возвышавшуюся над всей округой. На кой черт школьникам колокольня, я так и не понял. Зато быстро сообразил, что за странные игры с «бесплатной» раздачей участков здесь творятся. Глава сельского поселения Эд Мэннинг, простой нечванливый мужик, не скрывал своего интереса в этой истории.

— Мне нужно поднять численность населения общины, чтобы получить статус города. Вот я и уговорил мистера Хантингтона на эту схему, — объяснил мне шустрый будущий мэр.

Вслух этого сказано не было, но нетрудно догадаться, что часть, если не половина от 126 долларов осели в карманах старины Эда, а энциклопедическая компания — его «прокладка». Уж очень он сокрушался, что остались три свободных участка.

Отведенная нам земля — унылая пустошь — оказалась компактным единым прямоугольником, что полностью меня устраивало. Как и соседство с высоким зданием сахарного завода. Мэннинг ждал от меня возмущенных криков из-за вони, которую испускали бурты с гниющей свеклой. Я же только пожал плечами и поинтересовался, нет ли у владельцев желания продать фабричку.

— Исключено! — отрезал Эд. — Они часть большой структуры из Техаса.

«Ну-ну — подумал я. — Если у меня все получится, сами прибегут. Когда жители расчухают, что здесь можно заработать на нефти, кто будет выращивать свеклу для „Святого сахара“?»

— Все-таки ты их спроси, старина, — мы сразу договорились с Эдом вести себя друг с другом запанибрата. — Подскажи, где бы мне остановиться?

— В отеле мистера Генри. Он его построил в расчете на приток туризма, но сейчас не сезон. Да и в сезон отель стоит пустой, так что вам будут рады.

— Нас туда заселится только трое. Остальные и под открытым небом поспят. Им не привыкать. А скоро соорудим времянку для жилья. Завтра начнут прибывать материалы.

Начали мы стройку не с возведения барака, а с высокого глухого забора. К нам сразу потянулись ходоки из местных с вопросом, а на хрена такое безобразие?

— Увы, господа, это национальная русская традиция. Привыкли. Ваши хлипкие изгороди нам не подходят.

Будущие горожане немного поворчали, но смирились. Особенно, когда я организовал вечеринку-вписку. Проставился от души. И на бухло денег не пожалел, и на сосиски от колбасника из ЭлЭй, выбранного по совету Морица, и на мясо для гриля. Научил аборигенов еще одной русской традиции — шашлыкам. Не важно, что мои работники о маринованном мясе не шампурах — ни сном, ни духом. Сказано «традиция», значит, традиция. Тем более что за отсутствием столов лопать мясо с шампура куда удобнее, чем стейки.

— У мексов есть что-то похожее, только намного острее. В испанских ресторанах в ЭлЭй попробовал, — поделился со мной Эд.

Я уже подметил, что калифорнийцы всячески старались стереть любые следы мексиканцев в истории региона. Все, что от них брали хорошее, тут же объявляли наследием испанцев. Так что, если захотелось тако или тамале, следовало искать ресторан с вывеской «Спэниш фуд».

— Баз! Выручай! — взмолился Мэннинг, муниципальный мечтатель. — Может, найдешь еще желающих на оставшиеся участки? Я бы сразу запустил процесс регистрации города. Дело это не быстрое. Год пройдет, пока в столице округа, Санта-Ане, все утрясу. И в правительстве Штата.

Я отметил, что деньги деньгами, но политические амбиции Эду были важнее. Иначе бы он просто-напросто продал бы мне оставшиеся свободные участки. Но нет, только одна штука в руки. Плюс три в списке городских жителя в его системе ценностей стоили дороже комиссионных от энциклопедической компании.

— Хорошо, Эд. Обещаю тебе решить твою проблему за неделю. Но тогда услуга за услугу.

— Я — весь внимание!

— С водой проблема, сам знаешь. Хочу артезианскую скважину пробурить.

— Не дешевое удовольствие.

— Деньги есть. Доберемся до воды, поставлю водонапорную башню. Всему поселку польза.

— Зачем тебе это, старина? — прищурился Мэннинг, пытаясь разгадать, что у меня на уме.

— Очень ванну люблю. И зеленые газоны. Я же британец, — навешал лапши на уши Эду.

Он купился:

— Так и быть — выправлю тебе документы на изыскательские работы.

… За частоколом загона для бродяг и эмигрантов все также многолюдно, вонюче и мерзко. Узнавшие меня полицейские обрадовались, будто к ним прибыл долгожданный дядюшка Скрудж, решивший на старость лет поделиться золотишком с проказливыми племянниками. Только обрадовать меня им было нечем.

— Извините, мистер Найнс, но с русскими ныне напряг. Не завезли. Есть только троица буянов, вместо работы предпочитающая раздавать зуботычины.

— Я бы глянул. Мне как раз и нужно троих.

— Отчего ж не посмотреть? Но пеняйте на себя.

Привели. Среди этих трех оборванцев выделялся один — не нужно быть гигантом мысли, чтобы сообразить: передо мной бывший офицер. А парочка рядом с ним — солдаты. Один — обычная серая шинель, второй, с окладистой бородой и суровым взглядом, явно из казаков.

— Подпоручик Жириновский! — щелкнул черными босыми пятками стройный молодой человек.

Как-как? Жириновский? Жирик? Неужто предок того самого, кого при жизни считали клоуном на политической сцене, а после смерти — пророком?

— Случайно, не Владимир Вольфович? — уточнил я на русском, заставив все троицу вытаращить глаза.

— Нет! Сигизмунд Карлович!

«Беру! Заверните и красной ленточкой обвяжите! Какой типаж! Сразу видно офицерскую косточку!»

Нечто вроде родства душ углядел во мне и подпоручик. Не родственность на почве радикулита, а на почве человекоубийства и кормления вшей в окопах. Того самого боевого братства, которое бывалый воин видит невооруженным глазом.

— Воевали? — на всякий пожарный уточнил Сигизмунд.

— Воевал. Могу вам помочь. Но сперва хотелось бы понять, кто передо мной.

Жириновский показал глазами на своих спутников — на мозгляка и заросшего волосьями здоровенного детину, не меньше меня ростом. На его фоне тощий смотрелся Жучкой у ног слона. Колоритная парочка. Контрастная.

— Тот, кто помельче — мой денщик Сенька. Еще со времен японского плена. В лагере для военнопленных в Наросино ко мне прибился. А крупный — это Федя. Мы все трое Порт-Артур прошли.

— Дядя Федя, дядя Федя, съел японского медведя.

— Точнее сказать, поломал. Семерых. С него-то и началась наша американская эпопея.

— Расскажите!

— Что тут рассказывать? — вздохнул подпоручик. — Я был в составе делегации военных, отправленных на торжественное захоронение наших павших в Порт-Артуре. Японцы, следует отдать им должное, к ним отнеслись с подобающим уважением. У них свои азиатские заморочки — чем почетнее враг, тем значительнее наша победа. В общем, создали военный мемориал павшим русским солдатам. Но по праву победителя взяли да урезали размер старого, довоенного русского кладбища. А у Феди (он тоже был включен в состав делегации как ездовой) жена там похоронена. Он сам из порт-артуровских старожил. Вот он и взбеленился. Полез в драку, разметал макак. Мы поддержали. Пришлось бежать… Подсобили американские торговые моряки. Вывезли. Ну, а далее начались наши мытарства. Документов нет…

Положительно, нужно брать! Мне силовой блок никак не помешает. Если Жирик… Нет, буду звать его Зигги — за Жирика «ваше благородие» может и в морду дать. Так вот, если Зигги еще и крестиком умеет вышивать, в смысле, снайперкой владеет, ему же цены нет. Федя, сразу видно, знатный рубака. А Сенька хоть и мелкий, но знает, наверняка, с какой стороны за ружье браться.

Сообразив, что Жириновский — человек с образованием и играть его втемную не стоит, коротко, без подробностей, изложил ему свой план.

— Знаете, я, пожалуй, соглашусь, — обрадовал меня Зигги. — Ценю вашу откровенность, да и выбора у меня особого нет. Новая жизнь — тут не до форсу и прочего соплежуйства. Какова диспозиция? Куда и когда выдвигаться?

Когда? Да как только, так сразу. Гринбеками похрустеть, свой новый боевой отряд в цивильный вид привести и на поезд до Хантингтон-бич. С ксивами Сайрус разберется. А мне некогда баклуши бить. Ко мне вот-вот подъедут бурильщики из Луизианы.

Прибыли эти развеселые хлопцы через пять дней — аккурат, как артель второй барак под крышу подвела. И с первого взгляда я понял, что просто не будет. Даже на скорую руку слепленная СБ из Зигги с его бойцами не вывезет ситуацию. Потому что проблема была не в том, что нам не хватило бы кулаков. Бурильщики оказались из каджунов.

[1] «Белые туфли», ботинки-дерби, были отличительным знаком студентов Лиги плюща.

[2] Никель — монета в пять центов. Массово открывающиеся в то время кинотеатры-«Никельодеоны» получили такое название из-за цены на билет в пять центов.

Глава 7

Нефть пошла!

Каджуны, эти суровые парни из болот, на вид типичные реднеки, потомки переселенцев из канадской Акадии, перебравшихся в Луизиану, через слово матерились на трех языках, а простую речь в их исполнении разобрать было непросто. Они разговаривали между собой на странном диалекте французского с вкраплением английских слов. Даже Зигги, худо-бедно освоивший в военном училище разные там сильву-пле, пребывал в затруднении.

Кое-как наладив с луизианцами коммуникацию, он начал сводить меня с ума каждым новым требованием от бурильщиков.

— Они требуют себе свинью.

— Вы уверены, господин подпоручик, что правильно их поняли? Они что, свиной кровью будут бур свой смазывать? Или салом?

Жириновский вступил в долгое обсуждение. Каджуны выражались эмоционально, то и дело вставляя в речь испанские ругательства.

— Если я правильно их понял, они не начнут работать, не устроив гулянки. Свинина им нужна, чтобы сделать колбасу.

— О Боже, колбаса!

— Они называют ее буден. Еще обещают суп гумбо и джамбалайю — рис с мясом. Кроме свинины, у них для обеда есть все свое — бамия, листья какого-то сассафраса… — бурильщики тут же хором заголосили нечто вроде «ви, ви, сасафра!». — Еще приправы… Я, честно признаться, не все понял. Еще они просят побольше вина и католическую церковь.

Бурильщики энергично закивали, ругаясь на смеси французского и английского.

— Еще того лучше! Ладно вино. Где я им костел найду?

— Наверное в Лос-Анджелесе есть.

— Босс! — подсказал мне Ося. — У мексиканцев здесь, в поселке, папистская церковь Святого Бартоломео.

— Ну хоть одной проблемой меньше. Ты-то откуда знаешь?

— Ходил туда с одной мексиканочкой. Горячая штучка!

— Блин, только не хватало мне проблем с местными кабальеро! — судя по всему, местные сеньориты нашли золотую улыбку Джо неотразимой. Половозрастным горячим мексиканцам такое могло не понравиться.

— Кабель — что?

— Не что, а кто. И это ты кабель, а они благородные сеньоры. По-ихнему, кабальеро. Выходит, с церковью все решили, осталась свинья?

— Так у тех же мексов можно прикупить. Только мелкие у них свиньи. И без шерсти нормальной. Черно-серые такие. Не боровы, а недоразуменье.

— Вот и займись. Возьмешь одного из каджунов с собой — пусть сам решит, сколько штук брать. И завязывай со шлянками, а то будет, как в Питере…

— Еще, Василий Петрович, — прервал мой воспитательный процесс бывший подпоручик, — они приглашают всех нас в воскресенье на вечеринку. Просят разрешения провести ее на пляже.

— Гулять — так гулять, — согласился я. — Раз без пляжной вечеринки бурить нельзя, будем любоваться закатом в океане с бокалом вина в одной руке и куском свиной колбасы — в другой.

Насчет «любоваться» я не преувеличил. Пляж в Хантингтон-бич был выдающимся. 10 миль чистого песка и большие приливные волны вдали. Рай для будущих сёрфингистов. А пока доска здесь в моду не вошла, оставалось наслаждаться пряной каджунской едой и приливами иного сорта — винными. Очень уж до винишка луизианцы оказались охочи. Сразу видно французов. Под хоровое пение старинных французских баллад выпили на вечеринке столько, что я думал, они наутро не встанут. Но, к моему удивлению, встали, как огурчики, и сразу приступили к работе, не заикаясь об опохмелке.

Начали с того, что выкопали большую яму два на два. Попросили нас заполнить ее водой. А сами занялись сборкой вышки из толстых брусьев. Всем руководил только что прибывший бригадир Поль, сносно говоривший по-английски. С ним взаимодействие бригад пошло куда веселее.

Я отлынивать не стал. Переоделся в рабочий комбинезон, взял в руки гаечный ключ и пошел подсоблять.

… Лос-Анджелес праздновал ежегодную Фиесту — не то апрельское преддверие празднования Синко де Майо, не то ответ турниру роз в Пасадене. На Олд Плаза строились ряды участников шествия — от всадников в средневековых нарядах до военных в белой парадной форме. Толпы зевак облепили балконы, окна и даже крыши, заполнили до отказа тротуары. Улицы, по которым должна была следовать процессия, очистили от транспорта — от машин и двуколок окрестных фермеров. Множество народу из близлежащих сельских округов, включая Ориндж, стекались в ЭлЭй, чтобы принять участие в многодневном фестивале в Фиеста Парк, посмотреть театрализованные представления, послушать выступления музыкантов и, если повезет, выиграть приз — деньги, комплект нижнего белья или венгерскую вазу. Городские власти в этом году не поскупились. И собрали на праздник толпу народу. Нам это оказалось на руку. Не успели городской парад тронуться с места, как каджуны запустили свою шайтан-машину.

Загремела паровая установка, запуская ротор и насос. Длинная труба выплюнула облачко черного дыма. Завизжал бур, вгрызаясь в твердую калифорнийскую землю. Обшитая горбылем сверху донизу вышка завибрировала. Заскрипела лебедка, подающая трубы. Я трижды плюнул через левое плечо: «Поехали!»

Понятно, что первую вышку мы поставили на моем личном участке. Если повезет, войду в историю. Как же! На участке мистера Найнса забил первый нефтяной фонтан в округе Ориндж, напишут в будущем газеты, а за ними прочие доценты с кандидатами. Хотя хотелось бы обойтись без фонтана. Я же за экологию, но это не точно. Каджуны обещали запихнуть в самом конце то ли какой-то фильтр, то ли запорную колонну на цементе. Но гарантий не давали, что не изгадят в хлам всю площадку. С первой скважиной всегда трудно.

День подошел к концу. Устали с непривычки как собаки. Из заранее установленных у забора больших емкостей, предназначенных для будущей нефти, без перерыва таскали воду, которую каджуны обозвали буровым раствором. Им они промывали скважину, избавляя ее от шлама — измельченной породы.

Луизианцы бурили по-техасски — лопастное долото, «рыбий хвост», дробящее породу, присоединялось к колонне бурильных труб. Роторное бурение — так называлась эта технология, более быстрая, чем простое вращательное бурение. Единственный недостаток — постоянно ломались трубы, и на их замену уходило много времени. Я нервничал, хотелось успеть добраться до нефти, пока в Лос-Анджелесе идет фестиваль и большинство жителей округа умотали туда развлекаться.

— Трубы — это ерунда, мистер Найнс, — успокаивал меня Поль. — Если бы мы не «рыбьим хвостом» землю грызли, а по старинке, то в день проходили бы хорошо если дюжину футов. Водоносные слои уже позади, теперь плиоцен. Хорошо бы, чтоб подпочвенные воды не наделали нам беды…

— Что чуйка говорит? Попадем, куда надо?

— А кто ж его знает? Можем попасть, можем не попасть… Бывает так, что с первого раза выпадет удача. А бывает, засверлишь пять скважин, а до продуктивного пласта доберёшься на шестой, причем, в десяти футах от первой вышки. Если он, конечно, есть, это ваш пласт.

Ерунда, не ерунда, а трубы приходилось подтаскивать из нашего секретного хранилища. Набрал-то я их с приличным запасом, аж на двадцать пять вышек. Они из соображений секретности хранились в другом мест. Если бы мы завалили таким количеством металла свои участки в Хантингтон-бич, к нам бы сразу появились ненужные вопросы. Поэтому я арендовал брошенное ранчо в двадцати милях к северу от нашего поселка, забил его железяками и подрядил нескольких немцев-колонистов из Анахайма ежедневно подвозить нам на фургонах трубы, дрова для паровой машины и другие материалы. Прикол заключался в том, что я не исключал вероятности, что здоровенный сарай фермера мог находиться на земле, где позже возникнет Диснейленд. Поделиться своими догадками и вместе поржать мне было не с кем.

Фестиваль в Фиеста-парк завершился, а мы все продолжали бурить. Труба за трубой исчезали в земле — вопрос в том, хватит ли моих запасов. И еще момент. Каждая такая труба стоила мне немалых денег, и очень не хотелось вытянуть пустышку, впустую засверлив глубокую скважину. Мы приближались к семисотфутовой отметке.

Старина Эд начал о чем-то догадываться и нарезал круги вдоль нашего глухого забора. Приходилось от него прятаться. Но все тайное рано или поздно становится явным. В один прекрасный солнечный день (а других тут и не бывало), когда раскаленный воздух будто замер вокруг вышки, умоляя о ветре, раздался хлопок. По внутренней части обшивки вышки что-то ощутимо заколотило. Камни из скважины полетели? Ощутимо потянуло сероводородом. Каджуны забегали как умалишенные, подхватывая мешки с цементом. Их крепкие руки, проворные, как у обезьян, так и мелькали в щелях теса, укрывшего вышку.

Эта суета заставила мое сердце застучать сильнее — как молот оно бухало в груди, отдаваясь в висках. Не у меня одного. Нетрудно было заметить, как напряглись лица артельщиков, как Ося и Изя схватились за руки, пристально вглядываясь в просветы между досок.

— Мистер Найнс! — бросился ко мне Поль из чрева вышки, заполненного голосами, металлическим лязгом и странным гулом. — Мы вскрыли кровлю опорного горизонта. Сейчас попробуем спустить эксплуатационную колонну. Готовьте бочки! Как только вы, Баз, догадались, что именно здесь нужно бурить? В этом богом забытом месте? Ведь не было просачивания, как в Лос-Анджелесе.

Пусть Поль меня окончательно запутал своими «плеоценами», пластами, горизонтами и прочей фигней от нефтяников, пусть он походя обосрал прекрасный Хантинтон-бич, все ему простил. Схватил его своими лапищами, приподнял над землей и закружил, выкрикивая в воздух:

— Интуиция, парень! Чуйка! Интуиция! Чуйка!

Какая-то незамутненная яростная радость подхватила меня и понесла. Я так не восторгался ни разу за все время своего попаданства 2.0. Ни тогда, когда на полу дачи в Подмосковье увидел гору похищенных денег. Ни тогда, когда порвал как тузик грелку биржевых спекулянтов в Нью-Йорке. Радость победителя природы — вот что меня так взвихрило.

И не только меня. Все заорали, словно каждого накрыл внезапный приступ безумия. Рев сорока мужских глоток сделал бы честь выступлению футбольных фанатов в момент забитого любимой командой мяча.

— Баз! Что у вас случилось? — срывая голос, завопил Маккален из-за забора.

Скрываться дальше не было смысла. Я распахнул ворота, выскочил на улицу.

— Нефть случилось! Вот что!

— Нефть? — мгновенно посуровел Эд, отступая на полшага под моим напором. — Пропала община!

— Нет, дружище! Община мигом превратится в город, а ты станешь мэром! — ответил я Маккалину, улыбаясь от уха до уха.

Он вернул мне широкую улыбку. Но через секунду вновь стал серьезным и слегка побледневшим.

— Что скажет мистер Хантингтон, Баз? У тебя будут проблемы.

… Местный лендлорд и хозяин красных вагонов ЭлЭй не торопился свернуть мне шею. То ли продумывал стратегию уничтожения нарушителя, то ли консультировался с юристами. Сайрус меня изначально ввел в курс дела: хоть у Хантингтона и были все права на недра, но вторая перепродажа земли существенно исказила юридическую картину. В калифорнийских судах еще со времен «золотой лихорадки» не раз рассматривались такие иски, и существовали прецеденты, когда золото- или нефтедобытчик выигрывал спор. Судебное дело могло тянуться годами, даже добраться до Верховного Суда. И никто не мог мне помешать все это время вычерпывать нефть. Если только мистер Генри не добьется судебного запрета на эксплуатацию скважин.

— Мы с легкостью опротестуем такой запрет, — уверял меня лойер — Ставь новые вышки и ничего не бойся.

Я и ставил. Наши тридцать участков постепенно превращались в железный лес. Поселковый народ злобствовал, грозил мне карами египетскими. Но потом до него дошло, что я многих буквально озолотил. И пошел с предложениями поставить вышку и на его участке. Или купить этот самый участок. Или войти в партнерство. Или принять на работу.

(фото, наглядно демонстрирующее, что Васе повезло не случайно. Тот самый Хантингтон-бич. На Лонг-бич все тоже самое)

Если бы не Хантингтон. Перспективы будущего обогащения упирались все в того же мистера Генри. Приходилось держать в уме, что он может и более простым способом перекрыть мне кислород. Например, через железнодорожные перевозки, которые контролировал. Но почему бы ему не принять ситуацию, как она есть? Сложно бороться с течением, особенно, если его формируют привыкшие к свободе простые американцы, почуявшие запах больших денег!

Первой ласточкой серьезного изменения умонастроений стало появление у ворот моего участка представителей Holly Sugar, Джима Гиббсона и Стиви Перри.

— Нам передал мистер Маккален, что вы интересовались покупкой нашего завода.

— Было такое, отрицать не стану.

— Как вы смотрите на то, чтобы войти с нами в партнерство? Без сырья наш завод загнется, а вы нуждаетесь в независимой переработке своей нефти. Можно обсудить условия совместного бизнеса. Есть идея перепрофилировать фабрику.

— Интересное предложение, джентльмены. Нужно подумать.

— Сколько вы сейчас добываете?

— От 50 до 200 баррелей в день с каждой вышки. Скважина скважине рознь, как ни странно. Стоят рядом, а продуктивность отличается.

— Неплохо, — кивнули техасцы. — Сто тысяч баррелей в месяц — с таким объемом можно работать. При средней цене за баррель в 72 цента и при значительном снижении затрат на транспортировку можно договориться о плодотворном союзе.

— У меня «Стандарт Ойл оф Калифорния» сейчас забирает сырую нефть на свой завод.

— «Стандарт ойл» — те еще свиньи. Еще наплачетесь с ними. Чтобы вам быстрее думалось, готовы вам дать площадку под хранение излишков.

— Очень щедро, господа. Я, пожалуй, соглашусь и подумаю, как нам скрепить зарождающуюся дружбу. Но почему вы сами не хотите у себя во дворе воткнуть десяток качалок?

— Мистер Генри Хантингтон держит нас за яйца.

— Понятно. Теперь мне предстоит выяснить, в каком положении пребывают мои.

… Встреча с Хантингтоном, человеком и пляжем, как я в шутку окрестил мистера Генри, случилась через месяц. Я к ней подготовился.

Во-первых, за меня замолвила словечко старушка Кэролайн, написав железнодорожному магнату просьбу встретиться со мной. К ее голосу в ЭлЭй прислушивались. Она была ярой поборницей президента Рузвельта — не Франклина, который еще не уселся в инвалидную коляску, а Теодора. Этот пламенный борец с трестами и за социальную справедливость получил в лице миссис Северанс мощного толкача на выборах. Хантингтон тоже принадлежал к этому лагерю и постоянно конфликтовал с реакционным крылом республиканцев, особенно с «Лос-Анджелес Таймс», с пеной у рта возмущавшихся новомодными затеями президента. Ее издатель, отставной бригадный генерал Гаррисон Грей Отис, избрал одним из объектов своих атак «Пасифик электрик» с его красными трамваями и железнодорожным вокзалом в самом центре Лос-Анджелес-Сити, мешающему городскому движению. Так что ссориться с Кэролайн, с влиятельным союзником из лагеря прогрессистов, Хантингтону было не с руки. Я же с легкостью добился ее протекции, напомнив ей о своей благотворительности в деле освобождения невольников города и пообещав нехилое пожертвование для ее детских садов. Бунгало в ее поместье так и осталось пока за мной.

Во-вторых, я заявился на встречу при полном параде, чтобы сразу дать понять: меня не запугать длительными судебными тяжбами. Если в России людей встречали по одежке, то в САШ уже можно презентовать себя с помощью автомобиля. К огромному зданию «Пасифик электрик билдинг» я козырно подъехал на серебристом Роллс-Ройсе. Сбылась мечта идиота — я все ж таки приобрел себе «Серебряного Призрака». Мне повезло. Купил свой Роллс-Ройс уже в сборке, забрал прямо с ежегодного автосалона, проходившего на катке Марли.

Выскочивший из-за руля водитель открыл мне дверцу. Я покинул мягкое кожаное сидение, поправил на голове «хозяина равнин», белоснежный ковбойский стетсон, и пружинистым шагом направился к входу в бар Cole’s Buffet, расположенный на первом этаже «Пасифик элетрик билдинг».

При желании бар можно было бы обозвать привокзальным буфетом, ведь в огромном здании располагался «Мейн-стрит стейшн», центральная железнодорожная станция межгородского сообщения. Но одновременно в этом же помпезном восьмиэтажном строении засела штаб-квартира компании Хантингтона, и «Коулз» пользовался успехом у лос-анджелесских дельцов. Пол, отделанный медной плиткой, уникальные столы из списанных дверей красных трамвайных вагонов и ярко-красные обои придавали ему фешенебельный вид с налетом экзотики. Как и многие богатые посетители, подсевшие на его французские сэндвичи и американские коктейли. Почти все столики были заняты. Официанты в длинных белых фартуках сбивались с ног, разнося заказы клиентов. Они сновали по полутемному залу с грацией балетных танцоров, удерживая подносы с напитками кончиками пальцев.

— Мистер Хантингтон? — приветствовал я седоусого, аристократического вида джентльмена в старомодном галстуке.

— Господин Найнс? Присаживайтесь, — он указал на вертящееся кресло напротив своего места.

Я отдал свой стетсон официанту и уселся в кресло.

— Если голодны, советую фирменный яичный рулет с подливой, — гостеприимно предложил Генри. — Если ограничитесь напитками, попробуйте Кинг Коул — шотландский виски с апельсином, ананасом и сахарной пудрой.

— Предпочитаю виски со свежевыжатым апельсиновым соком.

— Дело ваше. Выглядите как заправский техасец. И столь же решительны в бизнесе, да? — он не стал размениваться на вежливую прелюдию и сразу взял быка за рога. — Я навел о вас справки в Нью-Йорке. Противоречивую картину мне нарисовали. Говорят, вы безжалостны и любите ходить по головам.

Я тоже не поленился собрать сведения о своем собеседнике. В юности он был никто и нашел себе дорогу наверх исключительно благодаря родному дяде. Генри хотел, как и многие короли САШ, выглядеть аристократом, стать своим в обществе людей с голубой кровью. С этой целью одни «оцилиндрованные» выписывали себе замки из Франции, другие основывали Фонды. Хантингтон увлекся коллекционированием и меценатством. Ему нужны были не скандалы, а восторженная пресса, выставляющая его благодетелем. Собрать и подарить штату библиотеку, основать Ботанический сад, а не воевать — вот его внутренние порывы.

— Мистер Генри! Я понимаю, что серьезно нарушил ваши планы. Вы хотели развивать туризм в приморской части округа Ориндж. Но много ли вышло из этой затеи? В вашем отеле в Хантингтон-бич живут два с половиной человека. В близлежащей местности нет никаких достопримечательностей. Чтобы пообедать в приличном месте, нужно ехать в Санта-Анну. Так дела не делаются, — дал я понять железнодорожному магнату, что и сам не лыком шит, и кое-что в бизнесе понимаю. — Поверьте! Я за голубое небо, зеленые деревья, чистый песок и прозрачную воду. Но что теперь поделать? Джин вырвался из бутылки…

— Вашими усилиями, — упрекнул меня Хантингтон.

— Случайно получилось, — попытался я надуть магната, как вышло с Эдом.

— Судя по скорости возведения вышек, ваша «случайность» была хорошо подготовлена.

— И она же принесет вам кучу денег. Понимаю, что в вашем случае вы можете быть не особо впечатлены. Но деньги лишними не бывают.

— С чего вы так уверены в успехе? Новое месторождение грозит обвалить цены на нефть.

— Бензин и мистер Форд!

— Я вас не понимаю.

— Вы были на автосалоне на катке Марли?

— Да. Мне было интересно.

— Машин с каждым годом прибывает. К сожалению, мистер Форд не презентовал на шоу свой новый «Форд Т». Не успел. Но скоро он появится на дорогах Америки. Этот автомобиль ее перевернет. Люди уже перестали смотреть на машины как на бензиновые брички, но цена на них заставляла выбирать лошадей, а не мотор. Ныне все будет по-другому. Миллионы усядутся за руль дешевого авто. А, стало быть, всем понадобится бензин.

— Вы говорите так, будто являетесь партнером моего тезки из Детройта.

— Так и есть. Я имею эксклюзивный контракт на продажу машин Форда в ЭлЭй и близлежащих округах.

— Ха! Вы парень не промах! И благодарю за подсказку. Я не смотрел на свою земельную собственность под таким углом.

Я не стал объяснять Хантингтону, что до тех пор, пока Форд не внедрит конвейер, дистрибутивная часть его бизнеса будет пребывать в жалком состоянии. Что решил для себя не спешить с развитием агентства, но и стоять на месте не собирался. Главное сказано, а все остальное — мелкие детали. В том числе, и скользкий момент тайной скупки у населения земельных участков компанией «Найнс энд Блюм бразерс индастри», на которые не распространялась власть хозяина «Пасифик Электир». Бурить там я пока не буду, но лиха беда начало. Запас карман не трет, будущим конкурентам меньше пространства для маневра.

— Я бы еще ваших участков прикупил в окрестностях поселка, — закинул я удочку в расчете на удачу, прихлёбывая поданный официантом коктейль.

— Пока не вижу смысла форсировать события, — задумчиво ответил Генри, закатав мне губу. — Год-два — и я удалюсь от дел. Сосредоточусь на благотворительности. Вот тогда и придет время думать о пассивных источниках дохода.

— Хорошо! Но что с нашим делом?

— Я еще не принял решения. Меня очень отвлекают нападки «Лос-Анджелес Таймс».

— Возможно, я смогу помочь. События в округе Ориндж не пройдут мимо внимания газетчиков.

Генри побарабанил пальцами по столу.

— О чем бы мы не договорились, «Лос-Анджелес Таймз» будет вечно недоволен. Реши я вставить вам палки в колеса, меня упрекнут, что я мешаю развитию округа Ориндж. Пойду вам навстречу, меня обвинят в потворстве варварскому обращению с природой.

— Если мы придем к взаимопониманию, полагаю, я отвлеку на себя часть свирепого внимания прессы, — выдал я домашнюю заготовку авторства хозяйки моего бунгало. Сам бы я подобное ни в жизнь не предложил. Мне еще только предстояло осознать сложное переплетение политики и бизнеса в САШ. — Меня окрестят угрозой Южной Калифорнии.

— Слишком было бы хорошо, чтобы быть правдой.

— Объём газетных колонок так или иначе ограничен. В том числе, и для злоязычия.

Хантингтон рассмеялся.

— Сами придумали?

— Миссис Кэролайн подсказала.

Удачно вставленное имя мадам Северанс направило разговор в позитивное русло.

— Пока заморозим ситуацию, — принял-таки решение Генри. — Сделаю вид, что ничего не случилось. При одном условии: больше никаких вышек.

— Меня устраивает, — отчасти слукавив, отчасти облегченно вздохнув, ответил я. В конце концов, лучше гарантированные полмиллиона в год, чем дырка от бублика или многолетние судебные дрязги. А то, что соседи тоже начали ставить свои вышки, проблема не моя, а соседей.

— И еще один момент, Найнс — он пропустил «мистера», и я напрягся. — В этом мире ничто не достается нам даром. Вы будете должны мне услугу.

— Сочту за честь, если вам понадобится от меня услуга, — на полном серьезе ответил я, и такой ответ доморощенному аристократу «сэру» Генри понравился — как клятва вассала своему сюзерену.

— Передавайте привет миссис Кэролайн, — попрощался со мной магнат и покинул бар.

Не успел он исчезнуть за дверью, за столик бесцеремонно плюхнулись два мелких, юрких типчика, в которых безошибочно угадывались янки.

— Мистер Найнс? Standard Oil Company of California, сокращённо Socal. Не уделите минутку вашего внимания?

О, компания этих проныр, «Сокал», мне хорошо известна. Уже начал продавать ей свою нефть. Непростая кантора с пугающим бэкграундом. Одна из «семи сестер», как окрестили в САШ семь компаний, на которые принудительно, благодаря усилиям прессы и лично президента, недавно разделили Standard Oil страшного и ужасного Рокфеллера. Процветала, сосредоточившись на нефтепереработке. И взяла на вооружение методы, с помощью которых Рокфеллер создал мировую монополию. Безжалостное истребление конкурентов вплоть до физического устранения, а не только с помощью демпинга или контроля железнодорожных перевозок. Не удивлюсь, если у них есть свои банды наемников. Именно на случай конфликта с этими парнями я и привлек Жириновского с его людьми.

— Не поделитесь, как прошла ваша встреча с мистером Генри? Вы не выглядите расстроенным.

— Идите к черту!

— Зачем так грубо? Нам есть что обсудить.

— Я продаю, вы покупаете. Вы же полностью сосредоточены на нефтепереработке. Нефтедобыча в Калифорнии — не ваш профиль. Кажется, у вас всего 2% рынка нефтедобычи в штате. Зачем что-то усложнять?

— До нас дошли слухи, что вы стакнулись с техасцами. Нам это не нравится.

— Америка — свободная страна.

— Без сомнений. А еще она уважает силу. Не нужно лезть в наш бизнес, и мы не тронем ваш. Качайте себе нефть полегоньку и пользуйтесь моментом, пока мистер Генри, а не «Сокал» контролирует перевозки. Ваши объемы нам не интересны настолько, чтобы лезть в ваш огород.

«Врут и уши не краснеют! Так я и поверил, что вас не волнует единственное известное месторождение в южной Калифорнии».

— Меня не запугать пустыми угрозами, господа. Я с ножа привык кормиться, а вы?

— Мы вас предупредили, — буркнули янки и смылись, заметив, что я приподнимаюсь, сжимая кулаки.

«Все предсказуемо, Вася, — думал я по дороге домой. — Идея с нефтеперегонным заводом — вот, в чем сейчас главная опасность. И мой счастливый билет в будущем. Значит, будем брать».

— Как все прошло, Босс? — встретили меня на подъезде к поместью миссис Кэролайн нетерпеливые братья Блюм.

— Все о’кей, парни. Падайте в тачку, прокатимся.

Изю и Осю уговаривать не пришлось. Они и так уже слюной изошли, глядя на «Серебряный Призрак». Роллс-Ройс привел их в полный восторг. Особенно, его бесшумный двигатель, не говоря уже о стильных обводах кузова.

Грунтовая дорога поднималась вверх через поля с пуансеттией, деревца которой были усеяны ярко-красными цветками в форме рождественской звезды. Тихо урча мотором, Роллс-Ройс взобрался на холмы, с которых открывался чарующий вид на ЭлЭй.

Город у наших ног — пока совсем не тот, во что превратится радужный Лос-Анджелес. Центр образовывали вполне себе современные дома с самым продвинутым транспортом на авеню. И одновременно песок на мостовых, занесенный из окружающих город пустынь, с которым пытались бороться с помощью зелени, парков, общественных зон и фонтанов. А вокруг все еще теснились поместья, похожие на «Эль Нидо» миссис Кэролайн, полудеревенские участки с двухэтажными коттеджами, а также Китайский квартал с домами в «национальном» стиле, Маленькая Осака, уродливый фабричный Догтаун и трущобы Соноратауна — не в пригороде, а в самой черте города. Будущий «Золотой треугольник» выглядел как пустошь с редкими фермами и рощами цитрусовых.[1]

— Красивый вид, только пыли, на мой взгляд, многовато, — отреагировал Ося. — Посмотрели и будя. Погнали праздновать!

— Оглянитесь, — усмехнулся я.

Братья Блюм послушно оглянулись. Недоуменно пожали плечами. Что нашел интересного Босс в унылой плоскости с лимонными ранчо и скромным поселком с единственной пыльной улицей, трамвайной линией и отелем? В неровной линии холмов, зеленевших вдали в прозрачной дымке?

— На что хоть смотреть? — не выдержал Изя.

— На что? На место, где будет наш дом.

— Здесь⁈ — пораженно воскликнули ребята.

— Да! Это место прозывается остролистым лесом. Голливудом.

[1] «Золотой треугольник» — это районы Беверли-Хиллз, Бель-Эйр и Холмби-Хиллз.

Глава 8

Дом, милый дом

Как сказал один умнейший человек, «если ты жил в сарае, а тебе предложат построить дворец, ты построишь большой сарай». Мне-то по судьбинушке поближе казарма будет. Я не хотел жить в большой казарме! К черту, индивидуальные нары и крашенные белой краской бордюры! У меня в кармане приличные деньги и однозначное отсутствие вкуса в голове. Как и маломальских знаний в архитектуре.

Что делать? Обратиться к профессионалам.

Вот тут я влип как кур во щи. В очередной раз убедился, что ученье — свет, а неученье — как секс с незнакомкой: сперва приятно, потом разгребаешь последствия. Один поиск архитектурных бюро — мытарства, каких врагу не пожелаешь. Дальше — больше. Не знаю, где учили этих вундеркиндов от чертёжной доски, но одно они в своих колледжах (или не знаю, где таких фокстерьеров для охоты на лохов натаскивали?) выучили твердо. Разводу клиента на бабки путем выноса мозга с помощью специальных терминов.

Я, когда десяток усвоил, сразу себя зауважал. А что? Сидишь в теплой компании дельцов и так, между делом, прокинешь: «вы не находите, джентльмены, что у мистера N антаблемент косоват?» Если сразу в глаз не дадут, значит, в культурное общество попал. А если потом правильно среагируешь на заумь, вроде, «дорические капители нынче не в моде», точно сойдешь за всезнайку. Что-что, а пыль в глаза пустить в Америке любят.

В общем, когда я продрался сквозь дебри классических греческих колонн, расписанных в умных книжках до последней завитушки, наступил момент выбора. Один шибко умный не то профессор, не то шарлатан, на которого я положил глаз, вопреки подозрительному имени Эбинезер, клятвенно божился, что знает всех и вся в мире архитектуры. Прицепился как репей:

— Вам, сэр, сперва стоит определиться со стилем, который вам по сердцу. А уж потом подберем вам нужную школу — чикагскую, калифорнийскую, нью-йоркскую…

Совет был дельным. Наскоро обмозговав варианты, понял одно: с идеальным домом не прокатит формула «вам шашечки или ехать». Я же не новый русский, чтобы удивить весь мир кирпичным уродцем. Мне нужно такое, чтобы ух! В смысле, и удобно, и чтоб душа пела, и чтоб соседи потом не сказали: «этот господин — нувориш и нам не компания»! Я это выражение от архитекторов услышал и принял на вооружение. А как иначе? Соседи у меня ожидались непростые, хотя еще сами об этом не подозревали. Я купил под дом приличных размеров участок в Голливуде с шикарным видом на будущий Беверли-хилз за смехотворные, по моему мнению, деньги. И еще несколько, повыше — под будущую киностудию для Изи (но об этом пока тссс).

Поехал смотреть варианты вместе с профом и еще парочкой его то ли учеников, то ли младших партнеров, стоя рядом с которыми хотелось не отпускать руки с рукояти моего Боуи. Я и так весь на нервах: поездка ожидалась непростой. Выбор стиля — это вам не хухры-мухры!

— Викторианский Истлейк! — торжественно объявил проф, указав на красочный «пряник» в бело-розовых тонах с кокетливой башней.

Меня чуть не вывернуло наизнанку от вычурности сего творения, наряженного в деревянную резьбу.

— Понял! — тут же отреагировал гуру от архитектуры. — Судя по всему, Шато-де-ла-Вилль тоже не подходит?

— Это что? — еле выдавил из себя.

— Вы же из Нью-Йорка приехали? Пятая авеню. Дворец Вандербильдта.

— Только не это!

— Хорошо! Снизим планку. Большие белые колониальные колонны? — я замотал головой. — Фархверк? — я скривился, ибо, спасибо моим немцам, уже знал, о чем речь. — Галечный дом?

— Из морской гальки? Или отделка речным камнем? — рискнул блеснуть знаниями. — Видел такой в Сан-Каролине, The Saugos Cafe. Не мое!

Проф взлохматил чахлую гриву. Один из «учеников» решился на подсказку:

— Может, пуэбло?

Эбинезер (Господи, как же мне не хотелось его так называть!) заумно изрек:

— Мы пойдем другим путем! Скажите, уважаемый мистер Найнс, отчего вы выбрали ковбойскую шляпу? Вам близка эстетика прерий?

«Черт его знает, что он имеет в виду? — всполошился я. — Перегон скота, охота на бизонов, перестрелки с индейцами? Эти их дурацкие стремена? Или подшитые кожей широкие штанины, в которых запросто можно не то что паспорт — браунинг можно потерять? Или он мне фигвам хочет построить?»

— В каком смысле интересуетесь? — решил осторожно уточнить.

— Лучше покажу. Ехать недалеко, в Пасадену.

— Погнали!

Меня привезли к дому Игрока (или просто фамилия владельца была Гэмбл?). Что сказать? Мне понравилось. Как выразился проф, автор проекта отказался от всяких искусственных финтифлюшек и предоставил природе украшать дом так, как она украшает скалы. Сочетание дерева и камня, нависающих низкоскатных крыш, похожих на грузинские кепки торговцев гвоздиками, обилие зелени. Неплохо, неплохо! Но не хватает изюминки.

— Это и есть творчески переработанный стиль прерий, — удивил меня Эбинезер. — С добавлением японских элементов. Райт из Чикаго — гений!

— В принципе, мне направление нравится, — признался я. — Но с оговорками. Гонтовые крыши — мимо. Только черепица. Никакого дерева — только камень или декоративный кирпич. И хотелось бы нечто вроде внутреннего дворика — с фонтаном, мраморной плиткой и рядами апельсиновых деревьев, бугенвиллией и розами.

— Я же говорил: пуэбло! — вновь вмешался «ученик». — Ему нужен патио!

— Эклектика! — возразил проф. — Ранчо в неоиспанском стиле.

— Эээ… — вмешался я. — Зачем ранчо?

От меня отмахнулись как от надоедливого москита. «Ученики» оказались борзыми и в споре с Эбинезером не стеснялись ни в выражениях, ни в хватании за грудки.

— Эй-эй! Горячие архи! — растащил я спорщиков, когда осознал, что мое терпение на исходе. Откуда только у этих интеллектуалов берется кретинская привычка нести всякую чушь разной степени благоглупости? — В споре рождается истина, а не синяки! Быть может, послушаем мои мысли про то, что мне нужно?

— Вот! — заголосил проф, спугнув охранников дома, устремившихся было к нам проверить, что за чудики устроили потасовку у ворот приличного дома. — Как верно заметил Салливан, «форма следует функции».[1]

Я изложил свою концепцию «функции».

— Будет непросто! — тут же пришли к согласию непризнанные гении, мечтавшие за мои деньги забраться на свой арх-Олимп.

— Главное, чтобы вышло крепко! — сразу предупредил я, памятуя о лос-анджелесских землетрясениях в будущем и о недавней трагедии Сан-Франциско.

— Что-что, а строить на века — это наш конек! — уверили меня творцы будущих ревущих 20-х, чью творческую карьеру наверняка помножит на ноль Великая депрессия, а веру в силу бетона и стали — силы природы.

Отчего-то терзали меня неясные подозрения, что зодчие, на которых пал мой выбор, несколько увлеклись. Пусть тешатся, лишь бы трещины не пошли по стенам через год. И подвал не затопило, а дом не дал усадки.

«И попрошу, — решил я, — чтобы чикагцы провели экспертизу проекта. Все по-взрослому! Хорошо, что нет у меня домашней пилы с вопросом „куда деньги дел?“. Для себя, любимого, строю. И для парней».

… Для братьев Блюм, по моей задумке, предполагалось возвести не только совместный со мной дом, но и парочку иных зданий. Автосалон на выезде из Лос-Анджелеса на границе с округом Ориндж и большой кинопавильон в самом Голливуде, который должен был заложить основу для будущей супер-пупер киностудии от «Найнс энд Блюм бразерс индастри». Такие были планы. Казалось, более чем реальные. На нефтевышках удалось сбросить текучку на техасцев из «Святого сахара», контролируемых Зигги. Джим Гиббсон и Стив Перри оказались отличными ребятами, и наше бизнес-партнерство крепло день ото дня. Пришла пора двигаться дальше.

«Как там говорят биржевики? Диверсици… Ну, кто придумал такое заумное слово? Попадись мне в руки, оторвал бы ноги! — заглянул в блокнотик, который специально завел на такой случай, и прочел почти по слогам — Дивер-сифи-цироваться. Нет, чтобы по-простому: разложить яйца по разным корзинам? Мне — нефтянку более широкого профиля, чем сейчас, Осе — автосалон, Изе — кинопроизводство».

С Джо было проще. Он влюбился в тачки, в запах машинного масла, в ветер, треплющий волосы, когда втопишь педаль газа до упора, в гаечный ключ, если нужно что-то подшаманить в авто, и, конечно, в возможность прокатить с форсом девчонок.

С Изей была проблема. Увы, пока у него не проснулись нужные гены, хотя моя память услужливо мне подсказывала: именно у русских евреев обнаружилась особая склонность к американскому кинопроизводству. Айзек продюсерства пока не понял, несмотря на мои намеки. Мечтал об ином. О том, чтобы блистать на экране. Смело в бой под дуговые угольные лампы, опасные для глаз, не пасуя перед любыми трудностями. Даже перед издевательствами над рожей, которую пачкали перед съемками диким разноцветным гримом. Я имел неосторожность затащить его в павильон на Алессандро-авеню, где снимали нечто вроде «Кармен». Сам-то туда отправился, чтобы навести мосты с киношниками и поглазеть на технологию съемок. А Айзек…

Говорят, так бывает: подойдет ребёнок к витрине магазина игрушек, замрет на мгновение — все! Песенка родителей спета! Как боевой ревун, постепенно набирающий громкость благодаря твердой руке дежурного по роте, так и мелкий спиногрыз будет усиливать свое «Хочу! Хочу! Хочу!», пока не добьётся своего. Вот и Изя нам с Осей всю плешь проел — вынь да положь ему кинороль.

«Положил», куда деваться. Даже денег давать не пришлось. Снимаемые сейчас короткометражки имели столь мизерный бюджет, сколь же нетребовательных режиссеров. Айзика засунули в кадр в роли актера второго планы, можно сказать, за тарелку супа. Я угостил обедом прыткого парня из Чикаго, Уильяма Селига, отвечавшего за создание фильма и всем представлявшегося полковником, хотя, по слухам, раньше занимался мебелью.

Кино слепили по-быстрому и выкатили на широкий экран в узких залах электрических театров ЭлЭй. Когда нам довелось лицезреть нашего друга на экране, не смогли удержаться от хохота, хотя смотрели совсем не комедию.

— Ося, почему ты похож на мулата? — все спрашивали мы по дороге из «Никельодеона», где, потратив по пять центов с человека, смогли оценить результат.

Будущая кинозвезда злился, ругался и пытался нам втолковать особенности ортохроматической пленки, на которую повсеместно снималось кино:

— Если не накладывать на лицо зеленые и желтые тона разной насыщенности, на пленке естественные розовые и красные оттенки становятся черными.

— А тебе почему не наложили?

— Грим очень дорог, — неохотно буркнул Изя. — Его делают только актерам первого плана.

— А почему вы, массовка, толпились как на базаре и мешали друг другу в кадре?

— Во-первых, я участвовал не в массовке, — возмутился Айзик, падая в кресло в нашем бунгало. — Во-вторых, мистер Селиг ничего нам не объяснял. Просто сказал: «стойте сзади». Тут все принялись махать руками, пытаясь привлечь к себе внимание. Тогда Селиг как заорет: «всем замереть!» Мы замерли, кто где был. Камера пожужжала, и нам сказали: «все свободны».

— Не съемки, а балаган. Неужели тебе понравилось?

— О!

Я задумчиво оглядел Изю с ног до головы. Чем бы ему помочь? Внезапно меня озарило. Сценический образ — вот что ему нужно!

— Ну-ка, актер погорелого театра, встань и надень мой костюм с пиджаком.

— Он же мне велик!

— Не спорь! Делай, что тебе говорят. И еще мой котелок найди и нацепи.

Айзек, путаясь в длинных брючинах, нарядился. Водрузил на голову шляпу.

— Теперь мои выносливые ботинки!

— Ты издеваешься? — взвился Изя. — У тебя нога на два размера больше моей.

— Надевай!

— Зачем?

— Братка! — подключился Ося. — Босс что-то задумал.

— По-моему, он задумал надо мной еще раз посмеяться.

Надел. Выжидающе уставился на меня.

— Ну⁈

— Тросточку возьми. А теперь попробуй пройтись вразвалочку, крутя ее в руках.

Изя понимающе кивнул — до него в конце концов дошло, что я пытаюсь подобрать ему амплуа. Так и выразился, прежде чем принялся вышагивать из угла в угол по диагонали комнаты, то и дело меняя по моей команде походку. Выписывающая петли тросточка грозила и нашим головам, и напольным светильникам.

— Не то, не то, — бормотал я себе под нос, но Изя слышал. Щеки его розовели.

— Может, без тросточки? — заикнулся он. — Или без котелка?

— Все нужно!

На мой печальный вздох последовала ожидаемая реакция:

— Я, вообще-то, школу актерского мастерства посещал! Если такой умный, сам покажи.

Ося попытался вступиться за друга:

— Правда, Босс, объясни, чего ты добиваешься?

Как объяснить? Сказать, что образ маленького человечка в котелке, костюме с чужого плеча и тросточкой завоюет весь мир?

«Ой, а усы-то я забыл! Углем нарисовать? Нет, не поможет. Ларчик открывается элементарно — нужен Чарли Чаплин, а не Изя».

Он все понял по моему помрачневшему лицу — образ не удался, фанфары не взревели, аплодисменты откладываются на неопределенный срок.

— Раздевайся! — устало подвел я итог смотринам.

Следовало отдать Изе должное, он принял приговор, не меняясь в лице. Надежда в его глазах хоть и потускнела, но еще жила. Не сбежала, как последняя фишка из кармана азартного игрока. Ибо осталась вера. В меня, в Босса, который решает все вопросы.

«Придется пошевелить извилинами, — пообещал я себе и Айзику. — Но попозже. Сперва с домом закончу».

… Коли так вышло, что строительство киностудии временно откладывалось, ограничился покупкой под нее земельного участка в Голливуде. За 25 акров (10 гектаров) с меня взяли 36000 долларов. Деньги немалые — тот же Хантингтон в Сан-Марино заплатил всего 400 долларов за акр. Но я знал, что они окупятся с лихвой и довольно быстро. Процесс уже пошел. Мой знакомый Селиг активно приглядывался к месту, а узнав, что я уже покупаю, взял да приобрел себе разрушенное ранчо, от которого осталось несколько сараев. На нас обоих смотрели как на буйнопомешанных. Транспортная доступность Голливуда оставляла желать лучшего. Да, была узкоколейка и трамвайчик. Вот только дорога на нем занимала до Лос-Анджелес-Сити почти два часа. И что? У меня вообще-то Роллс-Ройс есть, а Ося активно осваивал езду на не менее шикарном Packard в кузове Landaulet (подарил ему на Рождество).[2] А те, кто рассуждал «захочешь покурить — убей на дорогу полдня из-за паршивой сигары, это ж никаких сил не хватит», пусть идут лесом.

Четвертую часть всей моей земельной империи занимал склон холма, красиво спускавшийся в лимонную рощу. Вот на нем-то я и решил возводить себе дом — не на унылой плоскости, а с несколькими каскадами сада, с лестницей, упирающейся в бассейн.

Когда я о нем заикнулся, меня посчитали уже не идиотом, но сумасшедшим. Муниципалитет испытывал хроническую проблему с водой. Ее просто-напросто не хватало. Кому нужен бассейн, если нет воды?

— Вы полагаете, что властям Лос-Анджелеса удастся провести воду в город, а Голливуд решит присоединиться? — пытал меня при встрече Эбинезер. — Все очень сложно, насколько я мог слышать. Есть лишь одно место, откуда можно зацепиться акведуком — река Оуэнс. Но жители ее долины против…

А мне-то почем знать, откуда в будущем взялась вода в Голливуде? Только помню, что все крутые виллы на окрестных холмах непременно будут с бассейнами. А значит, воду рано или поздно сюда проведут. И зачем мне терпеть стройку в доме, который уже успею обжить? И как же быть без бассейна, раз я такой весь из себя процветающий капиталист в ковбойской шляпе?

«Бассейн — это вещь! Правда, мне еще братьев Блюм учить плаванию, чтоб не потонули».

— Бассейн, лестница к нему и фонтан в патио — без этого никак!

— Мистер Найнс! Не могу не предупредить: пока Голливуд, как и весь Лос-Анджелес, не решит вопрос с большой водой, даже ваш фонтан, не говоря уже про бассейн, останется сухим. Систему фильтрации еще не изобрели. Вода в замкнутой системе очень быстро зацветет…

— Плевать!

— Желание клиента — для нас закон, и мы выполнили все, как вы заказывали. Даже подготовили макет, чтобы вы смогли все увидеть вживую.

«Ученики», неожиданно превратившиеся во вполне благопристойных сотрудников архбюро, торжественно сняли большой бумажный колпак и открыли моему взору дом моей мечты.

Вау!

А ведь неплохо. Я бы даже сказал: бомба! Все, как заказывал. Большой двухэтажный дом для братьев Блюм с общей зоной для совместных посиделок на первом и с личным пространством для каждого в правом и левом крыле — на втором. Это сейчас они станут бузить и восклицать: «зачем нам столько комнат⁈» Но жизнь не стоит на месте. Обзаведутся половинками, детишки пойдут…

«Чур, меня, чур! Нам только детсада не хватало».

Но и этот случай я предусмотрел. Для меня был предусмотрен отдельный дом, соединенный со вторым открытой галереей на уровне второго этажа. Не такой просторный, с меньшим числом комнат, чем у братьев, но зато с оружейкой и большим кинозалом на первом этаже! Выглядело мое жилище как блокгауз. С узкими окнами, всего с одним входом со стороны сада, на который глядел балкон моей спальни — единственное уязвимое место обороны.

— Вы будто защищаться от индейцев собрались, — сетовал проф, покорно реализовав мои хотелки.

— Кто знает, как может сложиться ситуация? — пожал я плечами. — Я следую четкому британскому правило: мой дом — моя крепость!

— Вообще-то, это выражение следует понимать иносказательно. А вы еще и забор двухметровый заказали перед Сансет-стрип.

— Все хорошо, проф! Мне нравится ваш проект. Когда приступим?

— Изыскательские работы мы выполнили еще на стадии проектирования. Осталось выбрать подрядчика. И приступить к созданию эскизов интерьеров.

Я застонал в голос. Когда на все найти время? Как разорваться на пятерку маленьких Васей, которые смогли бы одновременно тянуть все направления? Особенно, связанное с кинопроизводством. Раз уж я взялся возводить дом в Голливуде, накупил земли под будущие киностудии, мне сам Бог велел освоиться в этом бизнесе. Раз надежда на Изю пока скорее мертва, чем жива, придется все самому.

А еще автосалон — не шоу, а торговая точка, фордовское агентство. Пришло время поплотнее заняться продвижением марки «Форд» в Лос-Анджелесе. Из Детройта уже пишут: «вы, мистер Найнс, парень не промах, но ждем от вас новых свершений».

— Проф! Когда будет готово мое здание под автосалон?

— Осталось недолго, мистер Найнс. Работы идут полным ходом. Мистер Блюм в курсе.

— И все же? Когда ленточку перережем?

— Полтора-два месяца, сэр.

Фух! Нужно срочно переключаться на демонстрационную модель «Т». Не открывать же лучшее агентство Форда во всех Штатах показом обычной «Жестяной Лиззи»? Коль я пообещал мистеру Генри нечто выдающееся, так тому и быть. Научим хроноаборигенов глубокому тюнингу!

И когда только я найду время заняться кино, ума не приложу.

[1] Л. Салливан — знаменитый теоретик чикагской архитектурной школы начала XX века. Ф. Л. Райт — выдающийся архитектор того же времени, дом Гэмбла в Пасадене — его творение.

[2] Популярный в начале XX века кузов ландоле: водителя и переднего пассажира отделяла перегородка от задних, защищенных откидным верхом. Переднее сидение могло быть открытым или полностью закрытым от непогоды, как в случае с Packard 1900.

Глава 9

Кино и тачки

Как часто мы оцениваем то, что постоянно мелькает перед нашими глазами, совсем не так, как оно того заслуживает. Бывает, серьезно недооцениваем. Бывает, наоборот. Сколько раз в прошлой жизни я видел тот же «Форд Т» в кино! Гангстеры, чекисты — кто только на нем не мелькал в кадре исторического фильма. И почему-то само собой возникало чувство, что столь популярная машина должна быть хороша, раз ее выбрали миллионы.

Первые подозрения, что я крупно ошибался, возникло еще в Детройте, когда я полазил-пощупал-понюхал прототип. С той поры прошло полтора года, и первая серийная машина выехала за пределы завода. Еще через полгода до меня добрались заранее предзаказанные мной экземпляры. Тогда-то и настигло меня озарение, что просто не будет.

Я пошел ва-банк: чуть ли не первым из имеющих дилерский контракт принялся слать и слать деньги в Детройт. Еще не видев и не сидев за рулем того автомобиля, в который превратился прототип. Даже не имея как такового автосалона, который еще предстояло построить. Была уже куплена площадка, получено разрешение на строительство. Рабочие только приступили к возведению фундамента. Я же устроился в самом настоящем сарае, оставшемся от прежнего владельца, развесил рекламные щиты на всех выездах из Лос-Анджелеса и стал собирать заказы и предоплаты.

Форд сперва обозвал меня идиотом, но очень быстро переменил свою точку зрения, когда от меня потекли денежки. Идея открыть агентство не в центре города, а на окраине показалась ему слишком революционной. Но он не мог не признать, что в этом что-то есть, когда счет моих заказов перевалил за полтысячи. Я видел то, что скрывалось от его глаз за дальностью расстояния — поток колясок, устремлявшихся каждый выходной на пляжи Лонг-Бич. Эти экипажи непрерывным потоком вливались в округ Ориндж, а вечером возвращались обратно — и все мимо моего сарая, облепленного рекламой. Я рассчитывал пересадить каждого ездока с козел за руль.

Признаться, риск был велик, и его пришлось бы закрывать собственными свободными деньгами, которых становилось все меньше и меньше. Вот-вот мог наступить момент, когда мне пришлось бы продать свой НЗ в виде акций, нагло уворованных у биржевых спекулянтов Нью-Йоркской Фондовой. Этого делать категорически не хотелось, ведь за 1908-й индекс Доу Джонса вырос на рекордные 46,64% и останавливаться не спешил. Богатеть, пальцем о палец не ударив — это так приятно!

Продавать не понадобилось. Вместо того, чтобы расстаться с акциями, получил невероятно важный урок как торговец: скидка продает! Нет, лично я сейлов не устраивал. За меня все сделал Генри Форд. Достаточно было объявить цену на будущую машину, как клиент повалил. 850 долларов за будущую модель «Т». Цена немалая, годовая зарплата рабочего. Но посильная для компетентного бухгалтера, получавшего 2000 долларов в год. Или для ветеринара (1500–4000), или для инженера-механика (5000). Уже тот факт, что у ближайших конкурентов машина стоила на 30% дороже, запустил магию продаж дырки от бублика. Никого не смущало, что я сижу в сарае. Достаточно показать клиенту агентский контракт и ткнуть пальцев в начавшуюся стройку — и все, заказчик спекся. «Куда деньги сдавать? В бидон из-под молока? О’кей, сэр. Буду ждать машину, сэр. Премного вам благодарен, сэр». Фантастика!

Конечно, пришлось покрутиться. Одному прямо намекнуть, что предложение весьма и весьма ограничено, другому — пообещать подарить запаску, третьему — пойти на встречу и взять у него символический авансец, а не половину стоимости авто. Так или иначе, я вырвался в лидеры среди фордовских агентств по количеству принятых заказов.

Сперва радовался. Потом заочковал — вместо рекордной прибыли дилера мне грозило наибольшее среди агентов количество тумаков. В сентябре 1908-го за ворота завода на Пикетт-авеню выкатилась первая машина. Но вместо того, чтобы ехать в Калифорнию, она отправилась за океан, на международный салон. Затем пришла очередь тех, кто заказывал машины прямо на заводе. Ладно, еще подождем. На Рождество прибыл подарочек от мистера Форда. Тут мне окончательно поплохело.

Опасаясь, что заждавшиеся клиенты меня разорвут из-за одной единственной машины, я не решился ее выставить как демонстрационный образец. Тайно утащил ее в Голливуд, чтобы наконец-то понять, чем я, собственно, буду торговать. Вот там-то меня и ждали открытия, подарившие мне первые седые волосы.

Вернее сказать, открытия посыпались на меня еще до того, как мы спрятали машину на голливудских холмах. Вместе с авто прибыл механик, он же инструктор по вождению, он же будущий главный ремонтник. Дело происходило глубокой калифорнийской ночью, которая должна была помочь нам, избежав лишних глаз, добраться до нужного места.

— Дурная затея, сэр, ехать по темноте. Фары ни хрена не светят, чтоб вы знали.

Я окрестил инструктора Роклина из Детройта Сырным Рокки. На боксера Рокки Бальбоа он не тянул. Скорее был похож своей комплекцией и большими рыжими усами на Рокфора, дружка Чипа и Дейла. Такой же добродушный увалень, он меня напряг не по-детски.

Посмотрел на фары. Ацетиленовые, а не электрические, запитанные от газового генератора на левой подножке. Рокки зажег их вручную. Света от них и вправду с гулькин-пулькин — метров до десяти, да и то еле-еле. Зажав открытый всем ветрам «фордец» между Роллс-Ройсом и Паккардом, как мелкого Ваньку-дурака между статными братьями, тронулись, помолясь, в сторону Голливуда под грохот из прямоточного глушителя жестяного гостя из Детройта.

На крутом подъеме «форд» заглох.

— Что случилось, Рокки?

— Нормально все! — успокоил нас Роклин. — Помогите мне развернуться. Задом взберусь в горку.

Я схватился за голову. Это что за прогрессивный способ преодоления препятствий⁈ Оказалось, что бензин поступал в мотор самотеком. По прямой или под горку все отлично, но вот при движении вверх тут же вылезла проблема.

С грехом пополам добрались до места. Закатили «форд» в заранее подготовленный сарай. Зажгли многочисленные керосиновые лампы. Сырный Рокки вывалил на пол гору гаечный ключей.

— Разбирайте. Будем знакомиться с «Лиззи». Заодно проверим все стяжки.

Познакомились. Протянули все гайки. Седых волос у меня прибавилось.

Во-первых, Рокки меня огорошил сногсшибательным заявлением. Та машина, которая до нас добралась, и то, что мы будем в скором времени продавать — это разные авто. Представленный экземпляр имел две педали плюс два рычага слева от водителя, а будут три плюс один. То есть, система управления газом, переключения скоростей и торможения получит принципиальные отличия. Придется переучиваться управлению (впрочем, это скорее плюс — меньше будет ругани с клиентами, которым достанется продвинутый образец). Еще новость: нас ждала машина с более широкой базой. В Детройте решили, что для южных штатов с его бездорожьем больше подходит увеличенная колея — 60 дюймов вместо стандартных 56. Прав Форд или не прав, я не брался судить.

Во-вторых, отделка и комплектация. Еще на станции я не мог не заметить отсутствия передних дверей и лобового стекла. Оказалось, что двери пока не предусмотрены, а стекло — это дополнительная опция. И такие, казалось, неотъемлемые атрибуты любого авто, как спидометр и брезентовый верх для кузова «туринг» (Рокки объявил, что из разработанных шести вариантов кузова рассчитывать пока нужно лишь на два — на Touring и Landaulet). Обивка сидений из толстой натуральной кожи черного цвета особой «бриллиантовой» выделки выглядела дешмански. В общем, экономический вариант, как ни крути.

— Клиенты не ропщут, — успокоил нас Сырный. — Главное, чтобы ехала.

— И как? Едет?

— Ну, мы же добрались до места, — «со скрипом и задом наперед», так и хотелось мне добавить. — Вы не смотрите, джентльмены, на внешний вид. Скажу вам по секрету, как нашим лучшим дилерам: машина только кажется пародией на авто. Она реально создана по новейшим технологиям. Облегченное шасси с использованием ванадиевого легирования позволила снизить вес до 1100 фунтов и добиться для машины впечатляющей скорости более сорока миль в час. Руль имеет планетарный усилитель. Двухскоростная планетарная коробка передач не имеет аналогов и дарит немало возможностей. Да, на ходу «форд Т» дребезжит и лязгает, но…! Поперечные рессоры и мосты с приличным ходом подвески делают машину практически неубиваемой, а маневренность выше всяческих похвал.

Когда рассвело, решил лично проверить слова инструктора. Ну, что сказать? Я поездил в своей жизни на разном — на БТР по буеракам и под обстрелом, на ушастом «Запорожце» с форсированным движком от «Порше», на ржавом «Жигуле» с прогнившим до сквозных дыр полом, даже на «Пазике» с табуреткой вместо сиденья. Но никогда мне не довелось кататься на канистре с бензином. Непередаваемое ощущение — знать, что сидишь на бензобаке. Отсутствие дверей «удачно» вписывалось в примененную в «тешке» формулу «тормоза для трусов». На скорости выше 15 м/ч лучше не пользоваться трансмиссионным тормозом, чтобы не слететь с дороги. Приходилось хвататься за рычаг, подающий усилие на бронзовые тормозные накладки в барабанах на задних колесах, и тянуть изо всех сил. А для аварийной остановки следовало нажать одновременно на обе педали и потянуть рычаг трансмиссионного тормоза назад до упора. «Форду» явно не хватало переднего бампера, ибо любителей «целоваться» с препятствиями появится с избытком.

А еще педали, рычаги и рычажки подачи газа… Ручное выставление угла зажигания… Запуск двигателя с помощью ручки-магнето, грозившей серьезным вывихом пальцев… Чтобы научиться управлять этой тачкой, требовалась изрядная практика и подробнейшее знакомство с инструкцией с последующим запоминанием всех пунктов. Чтобы, к примеру, не перепутать торможение с включением заднего хода — педаль-то одна![1]

Я пребывал в противоречивых чувствах. С одной стороны, приятно продавать роскошные машины. Ходишь по салону этаким гоголем, снисходительно поглядывая на посетителей, среди которых хорошо если один из десяти имеет возможность забрать у меня блестящую лаком, обтянутую первоклассной кожей и отделанную деревом ценных пород красавицу. С другой, как верно кто-то заметил, если хочешь стать миллионером, продавай миллионам. К черту дешевые понты! Едет — значит, Рокки прав, машина найдет своего покупателя в немалом числе. Форд сделал хорошую машину — проверено временем! Значит, будем сеять разумное, а доброе складывать в карман.

Еще раз внимательно осмотрел доставленный мне экземпляр. Не мог не заметить противоречий. Зачем столько бронзы? Плоский радиатор, накладки на деревянном щите моторного отсека, бандажи на деревянных ступицах и спицах колес. На деревянных, Карл! Они, кстати, двух размеров, и, соответственно, водителю придется возить с собой не одну, а две «запаски». И ремонт такого «диска» занимает, как я уже выяснил, целые сутки. Хорошо хоть Данлоп уже изобрёл быстросъемную шину и Гудьир — метод вулканизации камеры. Но прорех хватает — прежде всего, в качестве покрышки. Здесь есть над чем работать, но явно не сейчас.

Если и есть где руку приложить, то, в первую очередь, именно в области резины. Найти химика, запихнуть его в лабораторию при «Священном сахаре», который постепенно переделывается в нефтеперегонный заводик, и искать метод укрепления каучука сажей. А под самый конец добавить, как вишенку на торте, армирование покрышки волокном. И — бац! Мишлен и прочие «Гудиеры» в пролете или стоят ко мне в очередь с протянутой рукой.

Мечты, мечты! А реальность такова, что к открытию дилерского центра ни черта я не успею что-то придумать. Даже смешно сейчас воспоминать мои идеи о литых дисках, спойлерах или форсировании движка. Форд выжал максимум при нынешнем уровне технических возможностей и инженерной мысли. Тюнинг, ёксель-моксель! Мне бы грамотно поставить работу автосервиса — и то получится прорыв!

… Здание автосалона возвели достаточно быстро. Я не стремился подражать образцам, которые видел в Нью-Йорке — торговые залы, больше подходящие для продажи одежды или чего угодно иного, но не автомобилей. Зачем мне нужны резные перила или фонари в стиле ар-деко на точёных столбах? Зачем возводить балконы, на которых толком машину не обойдешь по кругу? Все должно быть просто и универсально, как и продаваемый нами «Форд Т». Бетонные стены, конструктивные голые колонны, большие прозрачные витрины и побольше рекламы на дороге, вплоть до демонстрационного образца, задранного в небеса. Я собирался продавать тачки не толстосумам, которые привыкли к окружающей роскоши, а неудачникам.

Именно так окрестили моих клиентов немногие важные посетители вечеринки в честь открытия.

— Форд придумал машину для неудачников — для тех, кто не может себе позволить что-то престижное, — разглагольствовал некий дядя, поблескивая бриллиантовой заколкой в галстуке и попивая дармовое шампанское. — Вот вы, мистер Найнс, ездите на Роллс-Ройсе. Ваш партнер, Джозеф Блюм — на Паккарде. А «форд»? Это же вуатюретка по отделке — трёхколёсный велосипед.

Велосипед не велосипед, а машины разлетались как горячие пирожки. Только успевали деньги в банк отвозить. И люди просили еще и еще. Врачи, адвокаты, коммивояжеры. Даже фермеры оценили. Мое настроение первого дня знакомства с «фордом Т» выписало резкую кривую и, сменив вектор, устремилось вверх…

Схожую метаморфозу претерпело мое отношение к кинематографу. Как только я разгреб дела с автосалоном, вернулся к идее заняться кинопроизводством. Если сперва я смотрел на него как на нечто уныло-убогое, то, по примеру с «фордом», изменил свою точку зрения.

Глупо предъявлять какие-либо претензии только встающему на ноги кинематографу. Увлеклись вестернами или комедиями затрещин? Так все на потребу публике — иммигрантам, плохо знающим язык. Отсутствует фантазия, сюжеты повторяются от картины к картине? А куда деться, если «Никельодеоны» взывают: дайте еще, дайте больше! На экране все выглядит слишком манерно? Просто ни режиссеры, ни актеры не поняли, что сцена и экран — это далеко ни одно и тоже. Про нечеткую картинку вообще молчу. Качество аппаратуры — даже осветительной — оставляет желать лучшего. Могу многое подсказать — главное не заиграться в всезнающего патриарха.

Отчего ж сейчас не начать, когда входной билет стоит копейки? Причем, копейки, в смысле, центы, в прямом и переносном смысле — в финансовом и творческом. Но, даже имея на руках такой джекпот, как послезнание, вряд ли я добьюсь серьезного результата, не имея таланта. Просто идей мало — нужен кто-то, кто сможет их воплотить. А иначе любые мои предложения в лучшем случае останутся в категории «что-то такое слышали».

Довольно быстро выяснилось, что я выбрал весьма неподходящий момент для старта. В декабре 1908 года была учреждена Кинематографическая патентная компания, в просторечии получившая название «трест Эдисона». Ее задача заключалась в том, чтобы регулировать все области киноиндустрии — от производства до проката. Эдисон производил киноаппараты, защищенные патентом. «Кодак», вступивший с ним в картельный сговор — кинопленку. Негативную, более мелкозернистую, чувствительную и дорогую, и позитивную, на которой печатали прокатные копии. И, по мнению треста, именно пленка выступала товаром, и все были обязаны ему платить, вне зависимости от того, что на ней снято — шедевр или полная ерунда. Качество фильма вообще не принималось в расчет. Чтобы скрутить в бараний рог кинопроизводителей и прокатчиков, Эдисон пользовался всем — и тем, что французская пленка братьев Люмьер не могла конкурировать из-за высочайших таможенных барьеров в САШ, и тем, что мог позволить себе дорогостоящие судебные тяжбы. Его трест даже не брезговал прибегать к незаконным методам, вроде подкупа свидетелей и услуг мафии — к набиравшим силу сицилианским семьям из Маленькой Италии.

— Понимаешь, Баз, — разъяснил мне мой новый приятель Уильям Селиг, тот самый продюсер и режиссёр, который взял Изю в свой фильм, — я боюсь. Сожгут мне оборудование или еще что сотворят. Половину «никельодеонов» под себя подмяли. Как ни упирался, а все же пошел в трест на поклон, пока еще есть возможность купить лицензию.

— Вступил?

— Куда деваться? Я же связан с Чикаго, там мой основной офис. Но многие не хотят ложиться под трест и подумывают о переезде на Западное побережье. И как ты догадался скупить участки в Голливуде? Независимые выстроятся к тебе в очередь с просьбой об аренде. Если ты еще возведешь павильоны…

Мы обедали в кафе Belmont, расположенном в центре на пересечении Пятой и Мэйн-стрит. Мексиканский ресторанчик с «испанским меню» предлагал посетителям энчиладас, карне сека кон арроз и чили релленадос. На фаршированный перец чили я не решился, выбрал себе рис с тонко нарезанным вяленным хрустящим мясом — блюдо, полюбившееся калифорнийцам со времен «золотой лихорадки». Пожара во рту не случилось, и я мог рассуждать здраво.

— Уил, ты знаешь такого парня, Эдвина Портера?

— Это который снял «Большое ограбление поезда»? Талантливый режиссер. Новатор. Он использовал для съемок механический манекен. Не говоря уже о зрелищных трюках и пиротехнических эффектах. Да и потом не стоял на месте. Первым ввел титры в свои фильмы, чтобы зрителю легче следить за сюжетом. Непрерывный монтаж — знаешь, что это такое?

Я покачал головой.

— На меня его картина произвела оглушительное впечатление. Всего 12 минут, но зато каких!

Я не лукавил. Портер запомнился мне даже последним кадром своего фильма — крупным планом стреляющего в зрителей ковбоя-грабителя. А ведь с момента выхода на экран «Большого ограбления» прошло шесть лет. Для той гонки, в которую ввязались кинопродюсеры, огромный срок.

— Проблема Портера в том, что он связался с Эдисоном. Мистер Томас на синема смотрит, как на проделки «культурных папуасов». В итоге, Эдвин так и не смог реализовать весь свой потенциал. А ведь мог бы создать свою школу.

— Сможешь нас познакомить? Если он согласится на встречу, оплачу ему дорогу до Калифорнии и обратно, а также проживание в лучшем отеле ЭлЭй.

— Не проблема. Думаю, он примчится. Кто в здравом уме не захочет прокатиться в Калифорнию на дармовщинку? Но я так и не понял твоего намерения. Неужели ты хочешь включиться в безумие под названием кинопроизводство?

Уил догадался верно. Именно хотел и был готов тратить деньги. С Портером. С непризнанным, а скорее, с нереализовавшим себя гением, о котором, дай Бог, вспомнит в будущем пара десятков кинокритиков. Ну да не беда, неприятность эту мы исправим!

Когда он прибыл ко мне на встречу в ЭлЭй, с трудом нашел время, чтобы не торопясь посидеть и все обсудить. И все же выделил на него насколько дней — Портер оказался заядлым рыбаком и попросил отвезти его в долину Сан-Фернандо. Там, среди речушек, озер с форелевыми фермами и природных источников у подножия холмов, в окружении ветхих хижин переселенцев середины прошлого века пряталась местная достопримечательность — старейший в штате отель «Спортивный дом», Sportsmen’s Lodge. Его только-только выкупил Гарри Чандлер, зять издателя «Лос-Анджелес Таймз» генерала Отиса. Уединенное местечко пользовалось спросом. Здесь любили отдыхать отцы города и просто влиятельные бизнесмены, утомившиеся окучивать на бабки работяг и реднеков. Заводить с ними знакомства в мои планы не входило — подобные типы вызывали у меня изжогу. Но разговор с Портером стоил того, чтобы потерпеть.

Ловля ручьевой форели требовала опыта, которого у меня не было, и тишины, которую мне так и тянуло нарушить важной беседой. Чтобы не испортить с Портером отношений, сидел на бережке и медитировал, пока он забрасывал и забрасывал снасть. Пухлощекий усач Эдвин никак не мог угомониться. Таскал рыбок с характерным мраморным окрасом одну за другой и… отпускал. Зачем нужна такая рыбалка? Как можно отпустить добычу? Странные люди, эти спортсмены-рыбаки, не мог не прийти я к логичному выводу.

К серьезному разговору приступили ближе к вечеру. Привели себя в порядок в выделенном нам бунгало, стилизованном под рыбацкую хижину, переоделись к обеду и отправились в основной корпус. Дождавшись коктейлей, обменялись дежурными фразами.

— Эдвин, как вам работается у Эдисона? — приступил я к осаде.

— Странно, что вы спросили. До вас дошли слухи, что я собрался от него уходить?

— Куда, если не секрет?

— Планирую покончить с эксплуатацией моего имени ради дешевого производства. К черту фильмы. Займусь симплексными кинопроекторами. Почему вы спрашиваете? Готовы поучаствовать в бизнесе? Мне кажется, весьма интересное направление. Я уже занимался тонировкой кадров. Но хочу замахнуться на большее.

— Нет, Эдвин. Техническая сфера меня мало интересует. Творчество — вот, что не дает мне покоя.

— Вы любитель? Хотите поиграть в съёмки шедевра?

— Нет. Планирую профинансировать и спродюсировать полнометражный фильм.

— Полный — это насколько?

— Часа полтора-два.

— Вы серьезно? Австралийцы попытались не так давно. Неважный, на мой взгляд, результат.[2]

— Не берусь судить о причинах их неудачи. Но думаю, у них просто не было Эдвина Портера.

Режиссер смущенно закашлялся и отпросился «помыть руки».

Пока его ждал, рассматривал собравшихся в зале «спортсменов». Одна компания за столиком у стены, завешанной муляжами рыбацких трофеев, привлекла мое внимание. Уж больно надменные типы там сидели. «Мы хозяева жизни», — говорил каждый их жест, каждое небрежно брошенное слово. Среди этих псевдочемпионов блесны и лески выделялся один, самый старший. Дед лет семидесяти с представительными манерами бывшего военного. Он зацепил краем глаза мой пристальный взгляд и возмущенно ответил своим.

Нашу игру в гляделки прервал вернувшийся Портер.

Не успел он усесться, как к нашему столу подлетел тот самый дед. И весь его вид, включая воинственно топорщащиеся седые усы, неумолимо свидетельствовал: сейчас будет скандал.

— Что ты тут позабыл, чечако⁈ — завопил бодрый широкоплечий старик. — Что вынюхиваешь? Детектив? Кто тебя нанял?

— Прошу прощения, вы не представились…

— Гаррисон Грей Отис. Бригадный генерал в отставке.

— А, главная акула пера в местном болоте? Генерал, вы много видели шпиков, разъезжающих на «Серебряном Призраке»?

— Кто ты?

— Базиль Найнс, бизнесмен, нефтедобытчик и инвестор.

— Прощелыга ты, Найнс! Я о тебе наслышан. Прибыл сюда, чтобы лезть в чужие дела? Проваливай!

— Дедуля, ты форелевую уху ел? — спросил я по-русски и попытался на английском передать несложную игру слов.

— Мерзавец! Вон отсюда! — брызгая слюной, насиловал свой когда-то командирский голос наливающийся опасной для его возраста краснотой генерал. Густая пунцовость особенно резко выделялась на фоне его белых усов и неряшливой бородки, похожей на клок травы под нижней губой.

«Как бы удар не хватил генерала! Знаю этот типаж. Хоть в отставке, но по-прежнему считает всех своими подчиненными, обязанными подпрыгивать по первому его слову».

— Папаша! Хватит портить людям вечер. Мы заплатили деньги и получим свое, хочешь ты того или нет.

— Гарри вернет вам все до копейки. Убирайтесь!

Съежившийся Портер оказался из породы людей, которых может напугать свет газового рожка.

— Давайте, мистер Базиль, вернемся в наше бунгало.

Усилием воли подавил вспыхнувшую злость, окинул генерала презрительным взглядом. Выпрямил спину, как на плацу, и, громко печатая шаг, вышел из зала вслед за плетущимся режиссером.

— Позер! — раздалось мне в спину.

«Чего прицепился ко мне этой ублюдочный старикашка?» — недоумевал я всю дорогу.

— Вернемся к нашему разговору, мистер Портер, — начал я, когда мы уселись на скамейке у бунгало и Эдвин немного успокоился.

— Я надеюсь, вы не шутили, Базиль?

— Какие уж тут шутки? У меня есть деньги. Есть площадка в Голливуде, на которой я готов быстро построить нам съемочный павильон. Есть команда людей, на многое способная.

— А как же трест Эдисона? Вы купили лицензию?

— К черту Кинематографическую патентную компанию. Здесь, в Калифорнии, им ловить нечего. Я не сказал вам главного, Эд. У меня есть идея шикарного сценария. Даже придумал название. «Великое ограбление банка».

— Не могу не найти ассоциации с моим старым фильмом, — усмехнулся режиссёр.

— Вы верно все уловили, приятель. Но не суть. Только представьте… Пустыня. Из песка под палящим солнцем торчит голова. Это человек, которого решили казнить его враги таким страшным способом. Кадр меняется. К нему ползет змея…

— Браво, Баз. Вы неплохо подготовились. Именно я ввел понятие кадра вместо сцены. Но прошу вас, продолжайте. Мне уже жутко интересно.

[1] Сложность управлением «фордом Т» считалась настолько высокой, что в будущем для езды на нем в ряде штатов требовалось сдать отдельный экзамен. Между тем, нельзя не признать: система получилась стройной и при обретении должных навыков водитель мог ездить не напрягаясь (если не в горку). Вплоть до того, что на второй скорости включался своеобразный режим автопилота.

[2] Имеется в виду австралийский 70-минутный фильм «Подлинная история банды Келли» 1906 г.

Глава 10

Фильм, фильм, фильм!

— И его закапывают в песок! По шею!!!

Портер после «моей» сценарной идеи, которую я выкрикнул словно ребенок, указывающий на пролетающий в небе самолет, даже чуть отшатнулся. Стал смотреть на меня с удивлением. Вздохнул. Что сказать? Довел я его за эти недели, пока мы работали над сценарием.

— Что? — спросил я Портера, хотя примерно представлял, о чем он сейчас думает.

— Знаешь, Баз… — Эдвин искал слова. — Ты только не обижайся.

— Какие могут быть обиды? — я легко улыбнулся. — Без обид. Выкладывай.

— Может, я и знаю тебя совсем недолго… — Портер продолжал дипломатический вариант беседы. — И, может, я ошибаюсь… Но нет! — наконец, скинул «приличия». — Нет! Я хорошо разбираюсь в людях! Очень хорошо!

— И что тебе говорит «разборка» меня?

— Что ты, конечно, не прожектер. Хорошо и грамотно ведешь дела. Но я и представить не мог, что у тебя так развито воображение.Литературное, скажем так. Или сценарное, если тебе угодно. Наоборот. Я был уверен, что ты — сухарь! Но — каюсь. Ты столько всего накидал за эти дни… Столько, что поневоле мне хочется спросить: может, ты не тем делом занимаешься? Может тебе нужно начать писать? Только системности тебе не хватает, вот что я тебе скажу.

В общем, закономерный вывод, с известной долей подколки, а не лести! Иного и быть не могло. Нет на самом деле у меня никакого литературного или сценарного воображения. Увы, дурак дураком. Неуч. И книг не читал, и кино особо не жаловал в своем времени. Если пиф-паф какой-нибудь — смотрел, конечно. Все прочее — побоку. Хотя как раз моя учительница литературы пыталась всеми силами нас, урюпинских долбоклюев, приучить к прекрасному. И к книгам, и к фильмам. До сих пор помню, как горели у нее глаза, когда она всех повела на «Сталкер»!

— «Сталкер»! «Сталкер!» — с придыханием повторяла она название фильма. — Шедевр Тарковского! И, не скрою, — тут даже чуть покраснела, — мой любимый фильм этого гения!

Ну, пошли. Я и двое моих дружков чуть задержались. Понимая, что нас ждет, накачались пивом. Вошли минут через двадцать после начала.

— Ну, чего тут? — спросил я одноклассника, который с тоской смотрел на экран.

— Да х… их разберет! — ответил он мне в сердцах. — Уже полчаса ходят, гайки кидают!

Вот и все мои познания в великом искусстве! Пиф-паф! И только!

Но с Портером я разошелся! Было куда разойтись! Ведь, не «Сталкера» собирались снимать, а единственный более-менее знакомый мне жанр. Ну я в раж и вошел. Стал сыпать «идеями» из всех «Смертельных оружий» и иже с ними! В общем — бил из всех пушек. Эдвин только и успевал записывать, удивляясь и часто отшатываясь. Прими он все предложения, конечно, получился бы невиданный и, скорее всего, несъедобный винегрет. Но он фильтровал базар-вокзал, что я устроил. В начале «мои» некоторые идеи отбрасывал мягко, стараясь не обидеть. Потом уже не церемонился. Я же никак не мог угомониться! Наша беседа превратилась в словесный пинг-понг.

— В пропасть!

— Нет!

— Из-под брюха лошади!

— Нет!

— Выныривает из воды и стреляет!

— Нет!

— Его душат, а он ногами двух других по яйцам!

— Нет!

Ну и все в этом же духе. Я уже молчу о том, что меня так и подмывало сделать так, чтобы главный герой произнес фразу и появился титр: «Какая гадость! Какая гадость эта ваша заливная рыба!»

С чего у меня появился такой стояк именно на эту фразу, знакомую всем и каждому в моей необъятной стране — не знаю! И понимал, что не из этой оперы и что Портер опять отшатнется и уже возопит — Нееет! А все никак не мог выкинуть из головы. Зубы скрошил, сдерживая себя!

В конечном итоге, отбившись от меня и моего недержания, Портер выстроил грамотную историю, совершенно меня устроившую. А сцену с закопанным по шею Изей-Саидом принял, между прочим! (Выбор Айзека Блюма на роль главного героя был мною сразу оговорен как важнейшее условие нашего совместного с Эдвином проекта).

Я вовсе не планировал снимать «Белое солнце в пустыне». Зачем? В моем распоряжении убойная история ограбления банка, которую лишь раскрась одобренными Портером яркими деталями из просмотренных ранее фильмов будущего — и получится мегаблогбастер! Благо, что кино немое и не нужно писать крышесносные реплики-мемы или искать Эннио Морриконе начала XX века.

— Баз, где мы найдем дом-корабль? Спорить не буду: сцена, как ковбои на лошадях взбираются по мостикам, связывающим крылья здания, или как оттуда падает труп — это что-то с чем-то. Но дом?

Между прочим, эта фраза прозвучала еще тогда, на лавочке у бунгало «Спортивного дома». «Мы найдем», «Баз»… Эдвин уже тогда стал моим с потрохами.

— Придумаем, дружище. Кино не знает границ! — только и нашел тогда, что ответить.

— Нам нужен сценарий.

— Нужен — значит, нужен. В этом случае нам не обойтись без совместной работы.

Ну, и понеслись дни коллективного творчества…

Что такое киносценарий?

Портер мне доходчиво все объяснил. В немом кино, в отличие от театра, есть только действие, а сценарий — это описание его последовательности плюс титры, чтобы зрителю были понятны наиболее важные вещи.

Вроде, все просто. Я изложил свое видение сюжета. Эдвин записал, оформив по своей методе. Он так и сыпал непонятными терминами: какая-то раскадровка, параллельный монтаж с возвращением действия в прошлое…

После нескольких дней напряженного труда Портер отбросил листки на рабочий стол с выражением полного недовольства проделанной работой.

— Что не так?

— Чуть позже объясню. Давай немного проветримся.

— Можем сгонять позавтракать в неплохое местечко.

— Годится.

Из нашего бунгало в поместье миссис Северанс, где мы зависли в трудах тяжких, отправились в Санта-Клариту, в The Saugos Cafe. В невысоком здании в стиле ранчо, облицованным снаружи речным камнем, клиентура годами особо не менялась, как и меню. Хэш из солонины и французские блинчики, французские же тосты — все это я приказал подать нам вместе с литром американского кофе в одну из кабинок, отделанных деревянными панелями. Кофе так и тянуло окрестить «так называемым», но все остальное было выше всяческих похвал.

— Понимаешь, Баз, — принялся объяснять мне Портер, пока перемешивал с яичницей мелко нарезанное, жареное с луком и картошкой мясо, — в фильме важно создать напряжение. Но держать в нем зрителя на протяжении двух часов — так еще никто не делал.

— Эд, тут я тебе не подсказчик.

— Догадываюсь. И как раз ломаю голову, как сохранить драматизм, а не смешать все в кучу, как только что поступил со своим хэшем.

— То есть просто рассказать историю на экране не выйдет?

— Конечно, нет! Зритель заскучает через полчаса. Если только… Если только…

— Ну же, не томи!

— Есть один парень на Восточном побережье. Он разрабатывает свой метод. Он называет его диккенсовским и предлагает строить действие скачками.[1] Кажется, я знаю, что нам нужно. Допивай свой кофе, и погнали.

Странные возымел последствия наш завтрак. Вернувшись в поместье «Эль Нидо», Эдвин схватил исписанные им листы и на моих глазах разложил их на неравные кучки. Он словно вернул свой «хэш», то есть набросок сценария, к первозданному виду — к бессвязному набору сцен и ключевых моментов уже придуманной истории. И пересобрал их заново, введя в каждую часть яркое зрелище. Пока в виде красной пометки на тексте верхнего листа — одного предложения или фразы с восклицательным знаком.

— Без зрелищности — никак! На этом жило, живет и будет жить кино для американского зрителя. Это еще лет пятнадцать назад доказал Краш, хотя он снял не игровую фильму, а документалку.

Я уже знал эту странную историю. Агент железнодорожной компании из Техаса Джордж Уильям Краш придумал редкое шоу — столкновение и взрыв двух паровозов. Для этой цели он построил временный город, трибуны и участок железнодорожного пути. И собрал гигантскую толпу в сорок тысяч человек. Эксперимент вышел из-под контроля. Поезда взорвались слишком сильно и убили несколько человек. Еще больше оказалось раненых. Но все остались в диком восторге. Шоу продолжало до сих пор жить.[2]

— Сцена в пустыни, встреча с бандой, нападение на банк, погоня, драматический дележ добычи, бой в заброшенном городе в твоем доме-корабле, финальная дуэль со злодеем — это отличный сюжет фильма…

— Мы назовем его вестерн, — перебил я мэтра.

— Вестерн? Хорошее название для жанра и четко локализует место съемок. Но не в этом суть. Суть в том, что мало в каждую часть добавить особо зрелищный момент и ни разу не повториться. В одной — красиво пристрелить злодея. В другом — как-то обмануть зрителя ловким трюком. В третьем — продержать его в напряжении подольше, нагнетая динамизм… Нужная любовная линия!

— Любовная⁈

— Конечно! Именно она и даст нам возможность разорвать плавность повествования и двигаться скачками, — Портер необычайно возбудился и повысил голос. — И завершим мы не выстрелом в зрителя, как в «Большом ограблении поезда», а долгим страстным поцелуем в финале.

— А нас не обвинят в безнравственности?

— Датское кино уже пробило нам дорогу! Теперь на экране зритель ждет не легкого прикосновения губ, но долгого страстного поцелуя. Таким и будет наш финал.

«Неужели мы сейчас создаем лекала, по которым будет строиться будущее американское кино?» — с гордостью подумал я.

— Нам нужна актриса на главную роль, — продолжил свою мысль Портер. — И поверь, ее выбор — это будет непросто.

… Насколько захватывающим и интересным может стать создание сценария, насколько нудным и выматывающим являются сами съемки. В кинопроизводстве нет ничего более скучного. Непосвященному кажется, что съемки — это сплошной праздник. Ему и невдомек, какая поразительная разница заключена между тягучим процессом и эффектным результатом. Внешне для него все выглядит какой-то кустарщиной, будто режиссер, как сапожник, забивает в подошву гвозди один за другим в виде указаний актеру. Массовка мается в ожидании. Техперсонал — дремлет. Непричастные, вроде меня, но допущенные на площадку изнывают от тоски. А режиссер знай себе командует актеру, занятому в сцене: «Повернись!», «Замри!», «Встань в пол-оборота!» И так много раз подряд.

Вот он вдруг командует «Action!»[3] Все оживляются в надежде на чудо. Но ничего внешне особого не происходит. Оператор начинает крутить ручку со скоростью, позволяющей зафиксировать 16 кадров в секунду. «Стоп, снято!» Все возвращается к прежнему дремотному бытию.

Нет ничего интересного ни в съемочной площадке, ни в инструктаже актера.

Площадка — одно название. Небольшой дощатый помост, немного приподнятый над землей с помощью брошенных на нее брусьев, на одном из моих участков в Голливуде. Задний план — светлые синие, зеленые или желтые экраны. Хорошо хоть солнце — величина практически постоянная, и можно солидно сэкономить на освящении.

(павильон для съемок 1908 г., оборудованный на крыше дома)

Инструктаж — монотонный бубнеж режиссера, объясняющего актеру прописные истины день ото дня.

— Ты пойми, Салли, — каждый съемочный день вколачивал Портер в голову выбранной на главную роль старлетки из местного театра. — Забудь ты о сцене. Нету здесь сцены, и репликами ты роль не вытянешь! Прекращай заламывать руки или закатывать глаза. Мне нужно, чтобы ты лучше не доиграла, чем переиграла.

Актриса, кареглазая миловидная шатенка (голубоглазая не годилась, потому что, как объяснил мне Портер,на ортохроматической пленке такая радужка теряла цвет и превращалась в инфернально белую) слушала стоя. Сесть нельзя — платье помнется. Вот она и стояла целый день, пока для нее не сколотили нечто вроде стоячего кресла, позволявшего немного расслабить спину и ноги. Сейчас она не играла — ее глаза выражали подлинную муку.

— Ну-ка, не меняй выражения лица! — вдруг заорал Портер. — Оператор, попробуй сделать крупный план!

Я спрятался в темном углу, чтобы скрыть обуревавший меня испанский стыд.

«Почему улыбка не сходит у Изи с лица, пока он не занят в съемках? Чего-то я не понимаю».

… Монотонность процесса несколько скрасил выезд на натурные съемки в пустыню Невада. Не то чтобы стало веселее — скорее драматичнее. Мы чуть не потеряли Изю.

Он мужественно вытерпел бритье наголо — согласно нашему сценарию, условный Саид превращался в главного героя, а условный Сухов — в вечно злого, но верного товарища, всегда вовремя приходившего на помощь. Столь же бестрепетно Айзик позволил запихнуть себя в вырытую за ночь яму и засыпать песком по шею.

Дальше начался ад.

То камера не хотела работать из-за жары от палящего солнца. То тени не так падали. То требовалось срочно поправить и без того толстенный слой грима на лице нещадно потевшего несчастного Изи. То нужно было отлепить от шоколадного сиропа на голове, изображавшего кровь, слишком густо налипших мух.

У Изи начали закатываться глаза от теплового удара.

— Так снимем! — орал фанатик Портер. — Так даже лучше будет смотреться, если он потеряет сознание.

— Откапывайте! — зарычал я в ответ.

Обиженный режиссер убрался под зонтик пить прохладную Кока-Колу из импровизированного переносного холодильника, бормоча себе под нос «пропал съемочный день». Потерявшего сознание Айзика срочно вынимали из ямы.

— Что будем делать? — этот вопрос напряг всю группу.

— Давайте вкопаем бочку с водой. Сделаем крышку с вырезом для шеи и засыплем ее песком, когда мистер Блюм залезет в эту емкость, — предложил один из техников.

На следующий день попробовали. Все получилось.

Вернее, все, да не все. Когда просмотрели отснятый материал, все приуныли.

Мы уселись в снятом на время небольшом кинозале в нетерпеливом предвкушении. Погас свет. Затрещал проектор. На экране один кадр стал сменяться другим.

Пленка закончилась. Снова вспыхнул свет. Все присутствующие при просмотре растерянно переглянулись.

— Что-то не то, — еле слышно произнес оператор.

— Мешанина какая-то, — согласился с ним я. — Быть может, поможет монтаж?

— Это и был предварительный монтаж, — обиженно откликнулся Портер.

— Почему тогда получился набор рваных кадров. Дальний план, крупный план. Никакой… эээ…

— Повествовательности? — подсказал режиссер.

— В яблочко! — обрадовался я тому, что он меня сходу понял.

— А что мы можем? — взвился оператор. — Неподвижность камеры — что с этим поделать⁈ А начну снимать с ручной, картинка будет дергаться.

Камера, как я уже успел убедиться, действительно устанавливалась строго в одном месте. Потом ее переносили и съемку повторяли. Выходило мучительно долго, и, главное, итог получился совсем не тот, которого хотелось.

— Давайте думать! — подбодрил я группу. — Вы же профи.

Все тут же принялись внимательно изучать свой маникюр. Я разглядывал лица с опущенными глазами и мучительно искал выход. Меня внезапно озарило решение нашей проблемы, и следы этой внутренней ментальной вспышки отразились на лице. Вся группа на них обратила внимание. Позабыв о своих ногтях, уставилась на меня. Тоску в глазах каждого сменила алчность — словно речь не о технической стороне съемки, а о распределении дивидендов на заседании директората компании.

— Ну же, Баз! — первым не выдержал Портер. — Мы же видим, что ты что-то придумал.

— Рельсы!

— Причем тут рельсы? — искренне удивился Изя, хватаясь за отсутствующие волосы на голове.

Который уже раз он пытался почесать затылок или взлохматить шевелюру — и который раз недоумевал, когда пальцы сталкивались с голой, как бильярдный шар, головой. В такие моменты он становился особенно смешным — по-жабьи пучил глаза. Никто не мог удержаться от смеха. Но только не сейчас. Все напряженно ждали моего ответа.

— Мы положим на песок рельсы. На них поставим тележку с камерой и оператором. Медленно двигая тележку со скоростью идущего человека, мы получим наплыв камеры на лицо Айзека, завершив съемку крупным планом.

— Гениально! — выдохнул Портер. — Камера заменит глаза актера.

— Больше в яму не полезу! — заверещал Изя, покрываясь нездоровыми каплями пота.

— Полезешь! — отмахнулся я. — Куда ты денешься!

… Быстро выяснилось, что запас новаторских технических идей, исходящих от меня, весьма скуден. Конечно, приятно купаться в восхищенном одобрении всей съемочной группы. Но столь же неприятно ощущать исходящее от нее разочарование. В общем, я сбежал со съемок заниматься будущим съемочным павильоном «Найнс энд Блюм бразерс индастри» и домом-кораблем.

Интересное решение этой проблемы выдал проф Эбинезер, соскучившийся по моим чекам. Когда я по памяти воспроизвел набросок дома в Зарядье, где случилась битва с ворами, он тут же сделал мне предложение, от которого отказался бы только последний лопух:

— Зачем вам два объекта, мистер Найнс, когда можно совместить? Да, парящие как бы в воздухе горбатые мостики между двумя палубами-галереями дома — это сложное архитектурное решение, требующее долгих и тщательных инженерных расчетов. Зачем они? Просто установить вертикальные подпорки, а квартиры вашего дома-корабля, выходящие во внутренний двор, превратить в офисы и технические помещения. И все убрать под крышу из стекла. Конфетка получится!

— Подпорки не годятся. В этом и заключалась фишка, вплоть до того, что Портер желал загнать на эти мостики всадников. До верхних уровней. Если будут подпорки, пропадет весь эффект.

— Ерунда! — отмахнулся проф. — Я поговорил с режиссером, и он меня успокоил. В его распоряжении особая техника, позволяющая изменить фон или убрать ненужные объекты. Или их добавить.[4]

Портер подтвердил.

В итоге, так и сделали. Деревянный павильон возвели достаточно быстро. Можно было приступать к студийным съемкам вплоть до масштабных. По сюжету бывшие подельники главного героя захватывали как заложницу его девушку и удерживали ее в затерянном городе, в брошенном доме необычной архитектуры. Герой и его верный товарищ отправляются туда, не желая вступать в переговоры с бандитами и делиться с ними деньгами. Стремительной конной атакой парочка неразлучных друзей расправляется со всеми бандитами. Остается лишь самый «плохой», которого наш Изя убивает на дуэли на горбатом мосту, обманув негодяя приемом Клинта Иствуда из «За пригоршню долларов» и Марти из «Назад в будущее-3» — с помощью печной заслонки, спрятанной на груди.

Конные трюки нам ставил Брончо Билли Андерсон, режиссер из студии «Эссеней» и старый приятель Портера. Про него ходила шутка, что он снял сотни картин, в которых менялись только лошади, но не сценарии. Хоть его компания и входила в трест Эдисона, он согласился с нами поработать, воодушевленный как бюджетом, так и слухами, уже циркулировавшими в киносообществе о том, что в Голливуде некий Найнс затеял нечто грандиозное. Этот красивый парень в наряде ковбоя и с красным платком на шее вытворял на лошади что-то невероятное. И в кадре чувствовал себя более чем уверенно. Не был бы он из лагеря конкурентов и возможных наших недоброжелателей, его можно было смело брать на роль «злого, но верного». Но… Не решились. Ограничились его каскадерскими навыками. И не прогадали. Сцену погони он выстроил нам безупречно, вплоть до падения лошадей.

— Action!

Брончо Билли в одежде Айзика и с укрытым платком лицом на третьем этаже, а его напарник на втором начали движение навстречу друг другу, но на разных уровнях, понукая дрожащих лошадей перейти по шатким мостикам. Револьвер Андерсона окутался бутафорским дымом. С мостика верхнего четвертого этажа рухнул манекен, изображавший подстреленного бандита. Съемка шла сразу с нескольких камер, на чем специально настоял Портер.

— Стоп! — возбужденно закричал режиссер в рупор и обернулся ко мне. — Ну как?

— Фантастика! Вопрос лишь в том, как выйдет после монтажа. Но я уже верю — у нас все получится!

Я не лукавил. Медленно, но верно я проникался творческим процессом и понимал те преимущества, которыми обладало немое кино. Оно было более выразительным, чем звуковое, и в распоряжении Портера немало средств эту выразительность подчеркнуть еще сильнее. Например, он экспериментировал с окрашиванием кадров — некоторые сцены у него уже существуют в янтарном варианте, а другие — в сепии…

Кстати, почему немое? Никто сейчас так его не называл. Просто кино и кино. Вот когда озвучка появится, тогда и родится сам термин «немое».

— На всякий случай повторим, — прервал мои размышления Портер. — Не возражаете, мистер Найнс? Расход пленки зашкаливает.

— Делай свою работу, Эдвин, а заботиться о деньгах предоставь мне.

— Всем бы такие условия, — завистливо пожаловался Брончо Билли.

— Мы творим для истории! — пафосно провозгласил я, отчасти подкалывая Андерсона.

Каскадер купился. Но момент моего торжества безжалостно растоптал Ося. Он ворвался в пахнущий свежим деревом павильон с перекошенным лицом.

— Баз, срочно собирайся и бросай вашу тряхомудию! У нефтяников под Лос-Анджелесом большая беда! Всех, кто связан с добычей, просят о помощи. Нас ждут на совещании в штабе борьбы с природным бедствием.

[1] Речь идет о Дэвиде Уорке Гриффите, разрабатывавшем примерно в то время будущие свои приемы, которые перевернут кинематограф.

[2] Название краш-тест произошло именно от этой истории и фамилии ее организатора.

[3] Выражение «Мотор, камера» появилось на заре смены немого кино озвученным.

[4] Метод дорисовки — перед камерой ставили стекло, на котором был изображён отсутствующий фрагмент пейзажа (в данном случае требовалось убрать из кадра существующие стойки); или рир-проекция — позади актеров ставился полупрозрачный экран, на которые проецировали заранее отснятый фон с помощью проектора.

Глава 11

Ексель-моксель по-американски

15 марта 1910 года на безлесных холмах Мидуэй-Сансет, в долине Сан-Хоакин, было безветренно и сухо — сезон дождей подходил к концу, а сегодня и вовсе погода порадовала. Ничто не предвещало беды. Бурильщика Чарли Вуда по кличке Сухая скважина ждал очередной рабочий день — один из многих в долгой череде неудач, которые преследовали «Юнион ойл компани» на месторождении Лейквью. 14 месяцев — больше года! — велось бурение в этом Богом забытом месте. Глубина скважины приближалась к отметке в 2400 футов.

Чарли, выдающийся представитель племени «диких кошек», как называли техасских нефтяников-самоучек, имел противоречивую репутацию. С одной стороны, все признавали его опыт, с другой — считали почти проклятым, неудачливым. Слишком много за его плечами осталось «пыльников», скважин-пустышек. Отчасти этим обстоятельством руководствовался инженер месторождения Мидуэй-Сансет Том Бойлз, когда отправил Вуда в долину Сан-Хоакин. Разведка велась не на принадлежавшем компании участке, а в рамках бизнес-партнерства. Начавшее бурение частная компания обанкротилась и обратилась за помощью к соседям. «Юнокал» вызвался поучаствовать, но сразу предупредил, что бурильщиков будет отправлять по остаточному принципу. Так Чарли Вуд попал в Лейквью — похоже, от Сухой скважины решили просто избавиться.

— Долго мы еще будем здесь прохлаждаться? — спросил один из рабочих в сухом, но грязном комбинезоне. Его одежда была испачкана чем угодно — землей, маслом, древесными опилками, — но только не нефтью. Он втайне мечтал, чтобы все было наоборот.

— Заткнись, Джед, — огрызнулся Чарли. — Тебе платят посуточно за вахту, так что нехрен воздух впустую сотрясать.

— Я бы и от премии не отказался.

— Деньги всем нужны, — примиряюще ответил Сухая скважина и обратился ко всей бригаде. — Так, бойз, сегодня работаем на вышке № 1. Остальные две пусть пока отдохнут.

— Думаешь, на этой нам повезет? — донимал неугомонный Джед начальника.

— Займись лучше делом, парень. Погодка — что надо.

Бур запустили. Привычный шум заполнил рабочую площадку. Начали опускать трубу — секцию за секцией. Судя по их количеству, бур довольно быстро в это утро вгрызся в землю еще на 40 футов.

Вышка была открытого типа. Никто не заморачивался обшивкой ее досками. Поэтому все члены бригады, даже те, кто отошел покурить, заметили, как затрясся коронный блок.

— Отключай лебедку! — заорал Вуд, будто медведь, очнувшийся от зимней спячки и избавляющийся от засохшей пробки, скатываясь со склона холма.

Поздно!

Из отверстия трубы вылетел фонтан красноватой грязи и песка, следом с шипением вырвался газ. Потом полетели камни. Рабочие бросились врассыпную в поисках укрытия. Джед, облитый грязью с головы до ног, все-таки выключил лебедку и остался на месте.

— Беги, дурень! Зашибет! — заорал Вуд.

Джед, застыв как вкопанный, лишь глупо улыбался. Вылетавшие камни с такой силой выстреливали вверх, что ломали поперечные растяжки вышки. Но бурильщику везло. Его мокрая панама с широкими полями совсем не защищала голову, а ему хоть бы хны.

— Снова газ пошел! — крикнул он во всеуслышание.

Поток камней и грязи резко оборвался. Бригада бросилась к полуразрушенной вышке. Каждый норовил лично заглянуть в трубу. Там что-то хлюпало и перемещалось — так, словно захороненный в недрах великан пытался прочистить ноздрю.

— Что это? — с восторгом спросил Джед.

— Бегите, ребята, сейчас фонтан вдарит! — авторитетно уверил рабочих Вуд. Он развернулся и бросился со всех ног прочь от вышки. Уже на бегу он повторил, выкрикнув в направлении далеких холмов. — Бегите!

Его послушались, но оказалось, что поздно. Внезапно из земли вырвался гигантский черный фонтан такой силы, что смахнул коронный блок как пушинку и разметал по площадке остатки вышки. По счастливой случайности никто не пострадал. Лишь в нефти искупались. Отбежав в безопасное место, бурильщики с изумленным восторгом смотрели на бьющий в небо поток нефти и песка двадцать футов в диаметре и двести футов в высоту. Он был столь мощным, что разливающаяся по земле нефть мгновенно заполнила все щели и канавки в земле и устремилась дальше, формируя вокруг скважины озеро, а к югу от нее — дельту будущей реки из черной крови земли. Судя по мощи напора, эта река обещала стать весьма полноводной.

Вуд волнения не проявлял.

— «Рыбий хвост», должно быть, перерезал артерию огромного центрального хранилища нефти под землей, в то время как все предыдущие скважины были лишь булавочными уколами в толстой шкуре, — авторитетно заявил он. — К утру фонтан успокоится.

— Нынче тебя начнут звать, Чарли Холлихоулом,[1] — хохотнул Джед, радостно скаля зубы, пронзительно белые на фоне черного от нефти лица.

— Да заткнись ты, наконец! — разозлился Сухая Скважина на двусмысленные намеки безбашенного рабочего.

— Что-то я за всю свою жизнь ни разу не видел подобного фонтана, — рассудительно заметил ветеран-бурильщик, не давая разгореться ссоре.

— Нужно мистера Бойлза оповестить, — откликнулся Чарли и мстительно добавил. — Вот ты, Джед, и поедешь. Хоть какая от тебя выйдет польза.

Если идея вызвать инженера была весьма здравой, то прогнозы на поведение фонтана оказались сродни обещанию президента Рузвельта решить раз и навсегда вопрос с засильем трестов. Пустой болтовнёй! Наутро бурильщики обнаружили, что поток не то чтоб уменьшился — он усилился. Лейквью № 1 грозился превратиться в самый дорогостоящий проект мировой нефтедобычи — девяносто тысяч баррелей в сутки питали «Форелевый поток», как вскоре окрестили самопроизвольный разлив сырой нефти. Там, где несчастный Чарли Вуд видел повод радоваться, что избавится, наконец, от позорной клички, Бойлз сразу рассмотрел грядущие неприятности.

— Джентльмены, у нас проблема! — тут же оценил обстановку мистер Том. — Мы не только потеряем гигантские деньги. Нас разорвут на клочья фермеры Сан-Хоакина, завалят судебными исками. Делайте, что хотите, но нужно как-то обуздать это безумие.

Как⁈ На тот момент технологий глушения фонтанов не существовало. Попробовали окружить скважину мешками с песком. «Юнокал» прислал серьезное подкрепление. День и ночь работала сотня людей, выбиваясь из сил, задыхаясь от испарений нефти. Строили бермы, копали естественный резервуар-накопитель.[2] Тщетно! Все потуги строителей лишь на время снижали уровень угрозы.

— Не родился еще водопроводчик, который смог бы закрыть утечку в самой большой в мире трубе проложенного под землей природного нефтепровода, — сообщил примчавшимся газетчикам Том Бойлз, черный от нефти и усталости.

Нефть прибывала и прибывала. Буровое оборудование скрылось из глаз, похороненное внутри формирующегося кратера, в центре которого рос курган. Сотни тысяч баррелей нефти грозили затопить долину и двинуться дальше, к озеру Буэна-Виста, отравляя навечно плодородную почву. Через месяц, когда протяженность нефтяной реки достигла нескольких километров, «Юнокал» признался, что не справится собственными силами, и обратился за помощью ко всем нефтяникам Калифорнии. «Найнс энд Блюм Бразерс индастри» не остался в стороне. Я лично возглавил бригаду наших добровольцев, без колебаний сменив безупречный костюм на рабочую робу.

Когда прибыл на место, поразился масштабу экологической катастрофы.

— Ёксель-моксель! — только и вырвалось у меня, когда я увидел вдали здоровенный столб нефти, обезображенную почву, ручьи «черного золота», стекавшие вниз по склонам. Увесистым вышел у природы щелчок по носу зарвавшимся человечкам.

На моих глазах напор нефти развалил деревянный блокгауз, который неимоверными усилиями возвели рабочие вокруг скважины. Бревна затаскивали тяжелыми тросами. Потом люди по пояс в нефти, увязая своими ботинками в липкой жиже, кое-как их собрали в высокую коробку. Укрепили откосинами, брусьями и… все поглотил кратер. Недельный труд пошел насмарку в считанные часы.

Нашу бригаду бросили на строительство одного из восьми больших отстойников, возводимых на подходе к озеру Буэна-Виста. Работали как сумасшедшие, посменно, прерываясь лишь на сон и короткий отдых. К нам присоединились даже окрестные фермеры. Они понимали, что гибель озера лишит их единственного источника для орошения полей. В общей сложности число занятых в спасательной операции выросло до шестисот человек. Но даже такая толпа мужественных несдававшихся мужчин, многие из которых еще вчера были пьяницами и негодяями, не могла справиться с силой разбушевавшейся природы. Не помогали даже молебны, которые устраивали понаехавшие пастыри. Хорошо хоть Бог услышал их молитвы, и не случилось пожара. Тогда всем точно был бы трындец.

Меня позвали на расширенное совещание инженеров и бригадиров. Настроение у всех было подавленным. Прения открыл измученный до предела Том Бойлз, еле державшийся на ногах. Во вступительном докладе не было смысла — все и так понимали, что дело швах.

— Может, трубопровод? — несмело предложил я, когда очередь дошла до меня. Наслушался в моем будущем о таких сооружениях: «Потоки», «Дружба» — все и не упомнить.

— Площадь временных нефтехранилищ составляет 16 акров. Как, по-вашему, с этого гигантского пространства нам собрать нефть в трубу? — отозвался кто-то из специалистов-инженеров.

— Можно перекачать, — вскинул голову Бойлз, до этого момента сидевший, уронив лицо в руки.

Идея инженера никого не удивила. Технологию прокачки нефти по трубам успешно применяли в Калифорнии уже полвека. Тут же посыпались вопросы и предложения.

— А куда вести эту трубу?

— На побережье есть Порт-Авила. Там хватает свободных резервуаров, цистерн и даже пустых танкеров.

— Большую трубу к временным хранилищам не подвести.

— Постойте! В двух с половиной милях от отстойников идет восьмидюймовая труба «Стандарт ойл» с месторождения Керн-Ривер! Зачем прокладывать свою трубу, если можно врезаться в чужую? Другой вопрос, пойдут ли эти янки нам навстречу?

— Я позвоню губернатору штата, — тут же вмешался представитель руководства «Юнокал». — Они согласятся.

— Сразу договаривайтесь, что мы воспользуемся вдвое меньшими по диаметру трубами. Этим облегчим себе прокачку, — Бойлз оживал на глаза. — Джентльмены, забрезжил свет в конце туннеля. И я не могу не выразить своей признательности мистеру Найнсу. Мало того, что он, уважаемый и занятой бизнесмен, вкалывал с лопатой в руках наравне со всеми, так еще и подал нам идею, которую мы обязаны реализовать во что бы то ни стало!

— Молодчина, Баз! — закричали многие и пожелали обменяться со мной рукопожатиями. О чистоте рук никто не думал. У всех они блестели от въевшейся в кожу сырой нефти — не от «черного золота», а от «черного убийцы» в нынешних обстоятельствах.

Работа в долине закипела. Сразу же после того, как «Стандарт Ойл» дала добро, трубопровод соорудили буквально за четыре часа. Пик угрозы был пройден. Можно возвращаться домой, предоставив сотрудникам «Юникола» бороться самим с непокорной Лейквью № 1.

Ее мощь поражала: столько нефти Калифорния еще не видела![3] Дабы уменьшить масштабы удара по долине Сан-Хоакин, потоки нефти пустили по рукотворным каналам, укрепленным земляными дамбами. А чтобы снизить напор, приступили к сооружению вокруг фонтана окружности из высокой бермы, выложенной из мешков с песком. Помогло, но вопрос так и не был закрыт. Еще долгие месяцы из близлежащих городов приезжали люди на экскурсию с целью воочию убедиться: с природой шутки плохи.

… Катастрофа на месторождении Мидуэй-Сансет вдарила бумерангом прямо по моему кошельку. Переизбыток нефти был столь ошеломляющим, что цена на нее упала до 30 центов за баррель.

Правильно говорят в народе: беда не приходит одна. Одновременно с трешем на нефтерынке неожиданно просел индекс Доу Джонса — не из-за нефтяных котировок, а из-за общего падения. Рост «голубых фишек» в 1909 году на 14,97 % постепенно отжирал откат 1910-го, и недалёк был тот час, когда он примется за прирост 1908-го! А у меня столько трат! Дом был готов к заселению уже летом. Баксы отлетали только в путь. Проф Эбинезер (не к ночи будет помянут!) тянул с меня и тянул. На все про все — вплоть до домашних тапочек и банного халата, не говоря уже о мебелях, шторах и кранах в ванные комнаты. Любая мелочь лежала на архитекторе. Таков был наш контракт: я получал полностью готовое жилье (так было принято), архбюро — мои чеки. В общем, со стонами, с проклятиями я закрыл все позиции своего инвестпортфеля, а с ним и свою нью-йоркскую историю. Не только потому, что хотелось перевернуть страницу или прилично накопилось долгов. Но и по более приятной причине: меня ждали 20% акций сбытовой фирмы завода Форд и еще чуть-чуть «Форд мотор компани».

Короче, выпали мне на лето 1910-го качели. По бабкам просел, несмотря на успехи в торговле «фордами» и растущим числом торговых точек на въездах в ЭлЭй. По жизненным удовольствиям и перспективам — взлетел на самую вершину. Фильм почти закончен, остались павильонные съемки. Въехал с парнями в новый дом, который в светских журналах отметили, как событие года в архитектуре. Моя репутация в столице Калифорнии росла не по дням, а по часам. Меня даже приняли в члены клуба Джонатана — сборища пафосных придурков, которого, увы, не следовало избегать, если решил мутить бизнес в Лос-Анджелесе. Полезные знакомства никто не отменял, и глупо не воспользоваться подвернувшейся оказией — многие хотели лично пожать руку человеку, внесшему свою лепту в борьбу с вышедшей из-под контроля подземной стихией.

Наше новоселье отпраздновали бурно, не пожадничали. Коллекцию элитного бухла в моем винном подвале (да, у меня и такое безобразие было!) изрядно проредили. Настолько — что пришлось пресекать попытки гостей прыгать рыбкой в сухой бассейн. Специально нанятый модный «квартет парикмахеров» в полосатых жилетах и соломенных шляпах а-ля гондольеро нажаривал регтаймы так, что голливудским коровам стало тошно. Притащенные Изей старлетки, отжигая кекуок, веселили «холостяцкую берлогу», как прозвали наш «скромный» домишко. Тихий семейственный Портер, снимавшей было на пленку наш разгул, посеял где-то в кустах дорогущую и тяжеленную камеру и кометой ворвался в общее веселье. Через день мы нашли аппарат в зарослях бугенвиллеи изрядно поцарапанным, но в рабочем состоянии, а Эдвина спящим в моей машине и абсолютно неработоспособным. Молодые мексиканочки, нанятые Осей из числа своих подружек в Хантингтон-бич, дарили мужчинам задорные белоснежные улыбки и сводили их с ума своим нарядом. Никто не мог и представить, что я отчебучу такое! Нарядил всех горячих южных красоток в короткие плиссированные юбки и белые чулки. Вызов общественной морали перешел все границы, но гости пообещали: все, что происходит в «холостяцкой берлоге», остается в берлоге!

(веселый танец кекуок)

Очухаться, перевести дух нам не давали по меньшей мере четверть века. Дней семь или восемь. Женатиков как на мед тянуло в мой дом оттянуться. Череда загулов слилась в один мутный поток, разбавленный редкими яркими кадрами. То просыпался в своей пастеле размера кинг-сайз с двумя смуглыми вечно смеющимися черновласками из прислуги. То учил Уила Селига, перебравшегося в Голливуд и вступившего в ряды Независимых, стрелять по апельсинам у пустого бассейна. То порывался куда-то ехать на «Серебряном призраке», чтобы набить морду доставшему меня до печенок какому-то мистеру, которого я почему-то обозвал «генерал-лифт». Кого я имел в виду, сообразил позже, когда братья Блюм мне поведали о моих художествах.

Когда гудеть уже стало невмоготу, когда глаза уже не могли смотреть ни на виски, ни на фонтаны золотистого шампанского, понял, что все — достиг дна. Скважина откачена! Дальше только белочка или ласковый нарколог, если такого найдут.

В себя я пришел внезапно, еле продрав глаза в нашем патио.

Мы сидели в уютных ротанговых креслах около пустого фонтана, матово поблескивающего бледным мрамором. Легкий ветерок навевал прохладу и легкую нотку флёрдоранжа, примиряя меня с тотальным отсутствием кондиционеров. Вдали, в прозрачной дымке, на фоне синеющего океана, выделялся силуэт 13-этажного Континентал-билдинг, самого высокого здания Лос-Анджелеса, где пока не нашлось места для небоскребов. На столике меня ждал заботливо приготовленный кувшин с апельсиновым соком и высокий бокал.

— Ося! Прибей на дверях табличку: «Все ушли на фронт!» — простонал я, потянувшись за джусом.

— На кой? — лениво отозвался Джо.

— Выдохся!

— Не свисти, Босс! Кто вчера орал, что он самый буржуинский буржуин и сегодня поедет за цилиндром и сигарами? И будет отныне носить жилет в виде американского флага?

— Цилиндр отменяется. И жилет, — огорчил я парней, уже представивших себе редкое зрелище.

— Тогда и ехать никуда не нужно, — резонно заметила наша лысая кинозвезда. — Сигар нам надарили вагон.

— О! — встрепенулся я на остатках волевых. — Айзек, тащи сигары, я вам кое-что сейчас покажу.

Изя исчез во внутренних помещениях. Я поманил пальцем горничную-чаровницу.

— Это… Как тебя там? Изаура…

— Я Кармелита, сеньор.

— Ух ты! Красотуля, сделай одолжение. Принеси сюда из гардеробной в моем доме старый пиджак, который я определил на выброс.

— Сделаю, Босс! — сверкнула глазами плутовка и, резко крутанувшись на месте так, что взметнулась ее короткая юбочка, понеслась в мои хоромы.

— Что задумал, Босс?

— Терпение!

Изя принес уже обрезанные «гаваны». Кармелита — пиджак. Тот самый мой первый пиджачок, который приобрел в Москве с помощью Антонины Никитичны Плеховой и до которого никак руки не доходили, пока не стало ясно: вот моя деревня Голливуд, вот мой дом родной, вот моя гардеробная комната. Никого не стесняясь, рванул воротник и вытащил оттуда две пятисотрублевые купюры.

— Вау! Откуда? — ахнул парни.

— Будете смеяться — забыл! Давным-давно спрятал и только сейчас вспомнил.

— И зачем они тебе?

— Сейчас увидите! Разбирайте сигары.

Чиркнул спичкой и поджег оба кредитных билета, сложенные лодочкой.

— Прикуривайте!

Братья Блюм с трудом прикурили, потому что не могли справиться с хохотом.

— Хватит ржать! Символ! Сжигаем последние мосты. Оглянитесь вокруг: мы в Америке. Мы богаты. Вы больше не зарядьевская шпана, а уважаемые в ЭлЭй люди.

Парни прониклись и запыхтели не в затяг. Уже ученые. Капиталисты, блин, юные дяди Сэмы.

Я мысленно влепил себе леща.

«Что за дешевые понты, Вася, в стиле новых русских из 1990-х⁈ Ты бы еще малиновый пинджак с карманами нацепил! Звезду поймал, американец? Пребываешь в перманентном экстазе? Чему ты учишь молодежь?»

— Босс! — отвлек меня от самобичивания наш индеец Джо. — Ты как знаешь, а я все же куплю себе цилиндр. Надо соответствовать. В агентство за машинами разные приезжают. Например, из офиса мэра. Заказывают машины целыми партиями для разных городских управлений.

— Откаты просят?

— Это что такое?

— Ну, комиссию за жирный заказ.

— Это завсегда. Я же помню, как ты учил — не жлобиться на комиссию и даже посредникам немного отстегивать. А тем, кто покупает от двух тачек и выше, дарить запоминающиеся подарки.

— Все правильно. Нам нужно с хорошими людьми делиться своей дилерской скидкой. Тогда все будут в шоколаде.

— Каждому по шоколадке — это, конечно, супер, но нафига нам пустой фонтан и, тем более, бассейн? — встрял в разговор Изя, заскучавший от разговора о бизнесе. — Неделю пытаюсь до тебя достучаться, а ты в ответ — генерал-лифт, генерал-лифт…

— Так я про Отиса! Про издателя «Лос-Анджелес Таймз».[4]

— Переведи!

— Тут вот какая история, парни…

Вдали, к северо-западу от наших холмов, в Догтауне, громыхнуло. В воздух взвилось характерное грязно-серое облачко. Мы не обратили внимания на этот еле слышный взрыв. Привыкли. Работодатели на сталелитейных заводах постоянно враждовали с профсоюзами. Рабочие-юнионисты в ответ регулярно взрывали в цехах или в производственных зонах динамит. За четыре года этой тупой кампании запугивания вышло убытков всего на несколько тысяч долларов. В Западном побережье циркулировала шутка (а может, и не шутка), что затраты на взрывчатку выше трат на ликвидацию последствий причиняемых ею неприятностей. ЭлЭй настолько свыкся с таким хлопками, что перестал их замечать, когда счёт им подобрался к сотне. Вот и я не стал прерывать свой рассказ и поведал парням настоящую детективную историю.

[1] Игра слов. Кличка Вуда «Dry Hole», по мнению Билли, должна была превратиться в «Holly Hole», в «Святую Скважину», хотя подходил и такой вариант, в зависимости от контекста, как «святая дыра».

[2] Бермы — в данном контексте стационарные барьеры, сооружаемые при разливах.

[3] Обуздать скважину удалось лишь через полтора года, в сентябре 1911-го., когда устье скважины обвалилось. Подсчитано, что вылилось более 1,2 млн баррелей сырой нефти. Собрать получилось меньше половины. Фонтан Лейквью считается самой мощной катастрофой на нефтяных приисках, переплюнув трагедию с нефтяной платформой в Мексиканском заливе 1979-го года.

[4] Otis Worldwide Corporation — одна из старейших компаний-производителей подъемного оборудования. Фамилия издателя «Лос-Анджелес Тайм» генерала Г. Отиса совпадала с примелькавшейся табличкой с маркой «Отис» в лифтах дорогих отелей САШ.

Глава 12

Еще раз ексель-моксель по-американски

Лос-Анджелес нуждался в воде. ЭлЭй задыхался без нее, как и его ближайшие пригороды. Окруженный с трех сторон пустынями и такими долинами, как Сан-Фернандо с ее скудными природными источниками, которых еле-еле хватало окрестным фермерам, город не мог развиваться, хотя все предпосылки были налицо. Людей манила Калифорния и ее столица — великолепный климат, бурный рост промышленности и изобилие продуктов. А воды на всех не хватало, и брать ее практически неоткуда. Люди, как их устроила природа, постоянно хотели пить. А цивилизация приучила стирать белье, готовить пищу, поливать огороды, принимать ванну или мыть — ха-ха –машины, которые я продавал. Или заполнить бассейн и частный фонтан во дворе шикарного дома, как наша «холостяцкая берлога». Наплыв человеческого ресурса грозил взорваться бедой, похлеще Лейквью № 1.

Городу нужна вода. Насущная проблема и одновременно красивый фасад, за которым можно творить темные делишки. Вышел я на них, можно сказать, случайно. Первый звонок для меня прозвучал во время битвы с нефтяной рекой в окрестностях озера Буэна-Виста. В краткую минуту отдыха я краем уха зацепил разговоры местных фермеров, что кто-то активно скупает участки в долине Сан-Фернандо, лежавшей за горной грядой неподалеку от Сан-Хоакина. Второй звонок — настоящий ревун — это постоянные публикации в местной прессе по поводу проекта акведука из долины Оуэнс. Некий Малхолланд, инженер-самоучка, создал новаторский проект обеспечения Лос-Анджелеса водой. И снова в статьях мелькала долина Сан-Фернандо, ибо именно по ее земле должен был пройти будущий акведук.

Я припомнил сходку знакомых по газетам лиц из городского Совета ЭлЭй в рыбацком «Спортивном доме» в прошлом году именно в этой долине и наглого генерала Отиса. Полное впечатление — тогда они о чем-то договаривались, а я им помешал. Оттого и взбеленился старикашка-издатель. Не могла не прийти на ум и история из моего будущего, связанная с подготовкой к зимней Олимпиаде в Сочи. Как многие важные чины летней столицы России накупили участков земли, чтобы потом выгодно их продать государству. Аналогия напрашивалась сама собой.

«Тут есть, в чем покопаться, –подумал я. — Глаз за глаз, генерал-лифт».

Почему? Да потому что этот неугомонный старикашка прицепился персонально ко мне. Наверное, обиделся за непочтительное отношение. Поскольку катастрофа Лейквью стала новостью номер один, затмив собой даже тему борьбы с профсоюзами, она не сходила со страниц газет, включая «Лос-Анджелес таймз». Вот только чёртов Отис за каким-то хреном постоянно цеплял меня вагоном к этой истории, технично опуская подробности моего участия в борьбе с нефтяной рекой. Почитать его газетенку, и сложится впечатление, что мои вышки — главная угроза Южной Калифорнии. Мои с трудом завоеванные зачатки репутации подвергались неприятным артиллерийским залпам, которые мешали спокойно вести дела. Например, открывать новые торговые точки в ЭлЭй, на которых я стал устанавливать свои заправки, обеспечивая их бензином с нефтеперегонного завода в Хантингтон-бич. На меня даже карикатуры рисовали. Но денежки за размещение рекламы брали с удовольствием. Достали!

Не поленился и съездил в долину Сан-Фернандо. Поговорил с фермерами. Мои предположения подтвердились. Ряд земель не так давно был скуплен по непонятной схеме. Ниточки вели к Sportsmen’s Lodge, к Гарри Чандлеру. А кто у нас очкарик Гарри? Правильно, зять Отиса.

Догадки — вещь, конечно, неплохая, но ими издателя «Лос-Анджелес Таймз» к стенке не припрешь. Помог Ося. Он меня свел с одним нашим клиентом из Управления водоснабжения, отвечавшего за его хозяйственное обеспечение, закупавшего у нас «форды» и получавшего у нас откаты. Чиновник особо не скрывался — коррупция в ЭлЭй настолько опутала город, что никто по этому поводу не бухтел. Никто — включая прессу, в чью обязанность как раз и входила борьба с подобным явлением, а не гнусные нападки на белого и пушистого Базиля Найнса.

Чиновник-водник очень любил комиссионные, взятки и подарки. Настолько, что из кожи вон готов был лезть, чтобы сдружиться с нами покрепче. Он тайно показал мне проект акведука с земельными планами. Настолько подробными, что в них были указаны фамилии владельцев участков. И многие фамилии в этом списке не так давно были вычеркнуты и заменены на новые. Я не сомневался, что эти новые владельцы никто иные, как подставные люди мэра Джорджа Александера, членов Городского совета и, вне всяких сомнений, их идеолога генерала Отиса.

«Таким, сука, непогрешимым себя выставляет, борцом за моральную, политическую и расовую чистоту города. А у самого-то рыльце в пушку!»

— Вы опоздали, мистер Найнс, — посетовал чиновник. — Что-то выкупать уже нет никакого смысла.

— Какая жалость! — сфальшивил я, не объясняя причины своего интереса и стараясь запомнить заинтересовавшие меня имена.

Как мне поступить, до конца не понимал. Превращаться в Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами городской коррупции, не было ровным счетом никакого желания. Мне здесь, в ЭлЭй, жить и процветать, а не изображать из себя придурошного Бэтмена из Готэм-сити. Если по чесноку, я уже на темной стороне, коль превратился в капиталиста. Плачу же я откаты — чем не коррупционная операция? Но если найдется морализатор, возжелавший меня пнуть как гада-эксплуататора, пусть глянет мои зарплатные ведомости или поспрашивает менеджеров моих автосалонов, сколько они получают комиссионных за каждую проданную машину. Я своих людей деньгами не обижал. И в то же время нельзя не признать — банда из Городского совета и даже гнилой старикашка из «Лос-Анджелис Таймз» мне ближе, чем простые работяги, плательщики налогов.[1] И, в конечном счете, если убрать моральные соображения, город, и я в том числе, только выиграют от строительства акведука. Деньги на проект уже собраны, работы ведутся, все ждут воду — даже Голливуд, решивший по этой причине присоединиться к Лос-Анжелесу. Но кто сказал, что полученную информацию нельзя использовать к собственной выгоде? Нужно лишь подобрать правильный момент.

Правильный, неправильный — ближе к концу сентября у меня сорвало планку, и я решил обуздать старикашку, когда его публикации перешли всяческие границы. Наверное, не стоило поддаваться эмоциям, но его газетенка — увы, крайне влиятельная — начала лить на меня помои и упрекать в безнравственном поведении. «Найнс бросает вызов общественной морали», — с таким заголовком вышел очередной номер.

«Ты сам, Отис, напросился!» — заключил я и отправился в клуб Джонатана, где обычно обедал мистер Гаррисон.

Расположенный на верхнем этаже «Пасифик Электрик Билдинг», пафосный клуб Джонатана славился старинными резными панелями, привезенными из Европы, и лучшими в Калифорнии стейками. Этакое сочетание изысканности Старого Света и американской прожорливости. Место, закрытое для посторонних. Но только не для меня. Немного похрустев купюрами, еще летом добился принятие в его члены, несмотря на яростные протесты Отиса.

Возражал он не зря. Будто предчувствовал, что настанет время, когда я испорчу ему обед. Например, как случилось сегодня. Он лопал свой портерхаус, вполне культурно пользуясь салфеткой и даже ножом, а тут я такой — весь из себя злобный демон мщения в дубовом антураже.

Не дав ему сказать и слова, бросил на стол газету и еще один документик — набросок небольшой заметки о проделках с землей веселой банды из Городского совета.

— Что все это значит, грубиян? — взревел генерал, до крайности раздосадованный моим появлением. — Если прибежал порыдать мне в жилетку и просить тебя не трогать, ты ошибся адресом.

— Хватит изображать из себя чистюлю, — немедля нанес я удар. — Ваша игра, сэр, шита белыми нитками. Трудно не поддаться искушению назвать вещи своими именами. Вы вор, нагло воспользовавшийся инсайдом!

Отис чуть не подавился куском мяса. С трудом поборол приступ кашля. Взял лист бумаги и внимательно изучил.

— Дошло, дедуля?

— Лезешь в опасные дела, гаденыш! — остался верен себе этот склочник.

— Я знаю, что ты, Отис, считаешь себя пупом земли, — сказал я тихо, наклоняясь к его уху. — Но не ты один не кланялся пулям на войне. Такие, как мы с тобой, сделаны из пороха и стали. А твои подельники? У них кишка тонка, не так ли?

Он удивленно пялился на меня и молчал.

— Просто оставь меня в покое, хорошо? — спросил я на прощание.

А через неделю сгорела моя киностудия в Голливуде.

… Я стоял перед пепелищем, сжимая в кровожадном бешенстве кулаки. Рядом рыдал взахлеб Портер. Изя пытался его успокаивать, но и сам выглядел убитым. Лишь примчавшийся из города Ося выглядел спокойным и собранным.

— Знаешь, кто постарался, Босс?

— Проделки долбанного Отиса. Кто ж еще?

— Что будем делать?

— Соберемся толпой и пойдем мстить. Ты сейчас отправишься в редакцию «Лос-Анджелес Таймз», на угол Бродвея и 1-й улицы. Найдешь старикашку. Прорвешься к нему, сказав секретарю, что пришел обсудить условия мощной рекламной компании по случаю запуска конвейера на заводе Форда. Денежки эта гнида любит, так что примет тебя без рассуждений. И тогда ты забьешь ему «стрелку».

— Что я забью? Мне его напольными часами отдубасить?

— Нет, извини. Неправильно выразился. Скажешь ему, что я со своими людьми готов с ним встретиться в полночь в любом месте. Пусть приводит с собой столько, сколько посчитает нужным. Решим наш вопрос раз и навсегда!

Последнюю фразу я выкрикнул с такой злобой, что Ося отшатнулся, а Изя перестал себя жалеть и внимательно на меня посмотрел.

— Что мне делать, Босс? Есть для меня работенка? — спросил он, продолжая удерживать за плечи несчастного Портера, ни слова не понявшего из нашего разговора, но кое о чем догадавшегося, уловив фамилию Отиса.

— Есть. Поедешь в Хантингтон-бич и привезёшь сюда Жириновского и его людей. Со стволами.

— Сделаю.

Парни умчались.

Я по-приятельски толкнул Портера в плечо кулаком.

— Эдвин, мы все восстановим. И купим новое оборудование на порядок лучше старого.

— Всё не получится. Пленки хранились в студии.

— Не все, дружище. Многое у меня дома, в моем личном кинозале.

— Правда? — воспарил духом Портер. — Пойдем скорее. Нужно понять, что осталось.

Пока мы разбирались с уцелевшими копиями, Ося успел смотаться в город и вернуться.

— Он согласен, Босс. Полночь, в Уэстлейк-парке, у лодочной станции.

— Как все прошло?

— Он не удивился. Выслушал и назвал место.

— О’кей. Что из себя представляет парк?

— Шикарное местечко. Там полгорода собирается. А ночью там никого не бывает, кроме бродяг, — подсказал мне Портер, отрываясь от просмотра негативов. — Баз, почему ты думаешь, что поджог — дело рук мистера Отиса? Он приличный джентльмен, столп общества, живет в своем поместье на бульваре Уилшир через дорогу от этого парка. Я бы скорее предположил, что не обошлось без треста Эдисона. Похожий почерк.

— Ты многого не знаешь, Эдвин, — злобно процедил я сквозь зубы и пошел подбирать подходящие стволы в оружейке.

Запасец огнестрела у меня подобрался неплохой. Парней смог вооружить, как надо. Рычажные дробовики Winchester Model 1901 10-го калибра станут отличным дополнением к пистолетам. Охотничья винтовка с оптическим прицелом — проверенный в деле маузеровский карабин. Она предназначалась для Зигги. Будет нас прикрывать с другого берега озера, у которого назначена стрелка.

Что от нее ждал, и сам не мог сказать. Сперва простой импульс, вызванный злостью. Потом, когда Ося вернулся из города, не поленился объяснить ему свои мотивы:

— Нельзя показывать слабости этим подонкам. Если мы утремся, быстро все потеряем — и вышки, и салоны, и землю. Только крепко получив по зубам, наши враги поймут, что с нами лучше не связываться.

— Поддерживаю, Босс. Но не маловато ли нас?

— В самый раз! Ты не видел меня в деле.

— Я-то не видел⁈ — вскинулся Ося. — Ты же на моих глазах раскидал толпу, забросав ее гирями.

— Тогда тебе не о чем волноваться. Лучше смотаемся на место и все осмотрим.

Уэстлейк-парк изначально создавался, как резервное хранилище городской воды. Позже его облагородили и превратили в «Елисейские поля» Лос-Анджелеса. Народ валом валил на прогулку — по тропинкам и на воде. Военный оркестр Миллера, прячась от солнца в летнем театре-ракушке, исполнял для посетителей модные мелодии.[2] По озеру скользили небольшие лодочки под парусами и каноэ. Вечером на них зажигали красные фонари на корме, отбрасывающие длинные танцующие алые отблески на озерной глади. Идиллия!

(на заднем плане слева — та самая лодочная станция)

К полуночи парк опустел, как и предсказал Портер. Никто не мог нам помешать пообщаться с Отисом и его людьми. Полиция? Надеюсь, генерал этот вопрос решит. Если же нет, предстоящие «свинцовые переговоры» могут выйти мне боком. Плевать! Копы в ЭлЭй деньги любят больше своих детей. Проверено.

Так все и вышло. Полиция испарилась, и мы без проблем въехали в парк точно к назначенному часу. Оставили дорогие тачки в нашем автосалоне, пересели на «форды» и кавалькадой из трех машин въехали на «Пальмовую дорогу». Так называлась главная аллея парка — достаточно широкая для проезда в ряд трех машин. Так и двигались навстречу людям Отиса. В слабом свете газовых фонарей наших тачек высаженные по краям аллеи пальмы выглядели как воткнутые до половины в землю морковки с пышным султаном зелени сверху. Озера не разглядеть, как и каменных скамеек на дорожке, идущей вдоль самого берега. Но у входа на лодочную станцию горел фонарь, и его освещения Зигги хватит, чтобы внести свою лепту в предстоящую драчку. В том, что она будет, не сомневался. Я сюда прибыл не лясы точить.

Гаррисон Отис сумел меня удивить. Не иначе, как старый вояка вспомнил боевое прошлое и явился на «стрелку» в мундире с эполетами, при всех регалиях и орденах. Даже саблю нацепил. Я был в курсе, что он прошел путь от сержанта до подполковника в Гражданскую войну. Дважды был ранен. А позже, во время испано-американской и филлипинской войн, возглавлял бригаду добровольцев. Вполне возможно, что среди встречавшей нас дюжины человек могли находиться его бывшие солдаты. Тем хуже для них. Ружей в руках ни у кого не было. А с револьверами они много не навоюют, когда имеют дело с русскими.

«Форды» с жутким скрипом затормозили, когда до противника оставалось метров двадцать. Конечно, было бы эффектнее, если бы мы смогли сохранить ровный ряд при остановке, как атакующий в плотном строю эскадрон. Но как вышло, так вышло — три машины встали лесенкой. Тут же казак Федор и бывший денщик Жириновского Санька, разделившись, скользнули за пределы аллеи. Федор — направо, в купы экзотических растений, рискуя наколоться на колючки кактусов. Сенька — налево, на ярус, по которому шла прогулочная тропа. В его задачу входило прикрывать наш фланг, укрывшись за одной из скамеек. Они оба, как и я с братьями Блюм, были вооружены дробовиками, снаряженными патронами с дробью птичьего калибра. Никого убивать не собирался, только как следует проучить. Если потом кому-то доведется дробинки из задницы выковыривать, что ж тут поделать? Мальчуковые игры — они такие, небезопасные… для разных частей тела и окружающей природы.

Маневры моих людей не укрылись от внимания Отиса. Он занял позицию впереди своих людей и громко крикнул:

— Что все это значит, Найнс? Ты спятил?

Я не удостоил его ответом. Дождался, пока взятые с нами водители-добровольцы, выскочив из машин, укроют узкими стальными пластинами колеса, а потом спрячутся за «фордами». Когда они закончили, мы втроем — я, Ися и Ося — вышли вперед. Каждый небрежно удерживал на плече дробовик. Нам мучительно не хватало семечек, которые можно было бы так, слегка беспечно, поплевывать на землю для завершающего штриха.

— Найнс! Я жду! — в голосе генерала угадывались нетерпение, смещенное с яростью. Он тискал эфес своей сабли, порываясь вытащить ее из ножен.

— Давай! — скомандовал я.

Слаженный выстрел из трех стволов пронзил тишину ночного парка. Раздались крики тех, кого зацепило. Мы старались бить в ноги, но уложить дробь тютелька в тютельку невозможно. Испуганная толпа людей Отиса подалась назад, заметалась по аллее в поисках укрытия. Кто-то попытался спрятаться за пальмами, кто-то — спрыгнуть на тропу, идущую вдоль берега, кто-то — схорониться за лодочной станцией и стоящими рядом эллингами, кто-то — без затей и стеснений бросился наутек. Эти олухи явились на встречу пешком, без машин! Видимо, притопали на своих двоих от дома Отиса. Но и автомобили им бы не помогли. Загремел винчестер Санька, выгонявшего с тропы беглецов. Гулко хлестнул выстрел Зигги, давшего понять самым умным, что у лодочной станции их ждет кое-что посерьёзнее птичьей дроби. Бахнул дробовик Феди, скрытого темнотой и густой растительностью, обрамлявшей «Пальмовую дорогу».

Успел еще раз дернуть рычаг для перезарядки и выстрелить, с трудом уведя в сторону ствол — на меня с перекошенным лицом летел Отис, задрав саблю над головой. Вот же неугомонный! Я, шагнув навстречу, ткнул ему в лицо горячим стволом, а потом все тем же стволом резко ударил сбоку по кисти, сжимавшей эфес сабли. Был бы передо мной крепкий мужик, приголубил бы его прикладом. Но старику хватило и того, что я провернул. Его рука разжалась. Сабля полетела на плотно утрамбованный белый гравий аллеи. Не давая Отису передышки, снова ткнул от души в него стволом — на этот раз в живот. Он согнулся, оставив попытки расстегнуть кобуру с револьвером.

Только сейчас увидел, что у него все-таки был с собой ствол. Наверное, и у других его людей. Но они даже не удосужились подготовиться. Решили, что у нас тут будет сходка на заднем дворе школы после уроков. То ли морды друг другу побьем. То ли кто кого переорет. Дилетанты!

Гаррисон застонал и опустился на колено.

— Дедуля! Снимай кобуру и отправляйся в машину дух перевести.

— Гаденыш! Чечако! — прохрипел с ненавистью Отис.

Вжикнула пуля. Щеку обожгло. Я прижал ладонь к лицу и с удивлением понял, что чувствую кровь и не хватает кончика закрученного кверху правого уса. «Это было близко! — мелькнуло в голове. — Ну, гады, сейчас я вам устрою. Особенно тому, кто такой прытко-меткий!»

— Ося, контролируй дедулю, чтоб его кондрашка не хватила. И подержи мой дробовик.

— Куда ты собрался?

— Кто-то мне крупно задолжал. Усы никому не прощу.

Боуи в руку вместо винчестера. Браунинг в другую. Двигаясь резкими рывками, качая маятник, помчался в сторону лодочной станции, откуда прилетела пуля. Еще одна просвистела мимо. Этот выстрел оказался роковым для стрелка, ибо выдал вспышкой его местонахождение. Поганец залег за невысоким каменным барьерчиком, ограждавшим спуск к воде. При моем приближении он занервничал. Попытался встать. Пробил ему в голову в прыжке, опрокидывая на спину. Нокаут!

Отобрал и выбросил в озеро револьвер и отправился дальше разъяснить упертым личностям, что значит «возлюби ближнего своего». Личности быстро ощутили на своей шкуре эффективность моей проповеди и прониклись. Подгоняя пинками, заставив подобрать с земли и донести до машин пребывающего в отключке стрелка, я достиг, наконец, финала фарса у озера. В этом мне помог Федя, доставивший из-за пальм парочку изрядно изрешеченных дробью терпил. Судя по их лицам, они плохо понимали, как вообще остались живы. Ну, в чем-чем, а в казачьих приемах объяснять спарринг-партнеру его неправоту я никогда не сомневался.

Собственно, на моей вылазке и возвращении Феди все и закончилось. Недостающие в группе пленных люди Отиса исчезли в неизвестном направлении. Не то к мамочкам побежали жаловаться. Не то в салун заливать горькой стыд и позор. Пришло время медицинских процедур. Пусть моя молодёжь поиграет в доктора. Заслужили.

— Сенька! Как у тебя?

— Чисто!

— Подай сигнал подпоручику и поднимайся к нам. Давайте, ребята, хватайте из машины йод, вату, пинцеты и помогите раненым. Негоже их отпускать с нашим свинцом.

— Нет, ты не чечако! Ошибся я, — устало окликнул меня с переднего сиденья генерал. — Недооценил, каюсь. А ведь ты предупреждал.

— А чего они сразу начали стрелять? — заныл один из пленных.

На него сразу цыкнул пожилой мужчина в выгоревшей армейской рубашке цвета хаки, перепоясанной ремнем с никелированной пряжкой, украшенной гербом САШ. Видать, ветеран. А толку? Заряд дроби в ноги вывел его из боя в первую секунду. Кое-как доковылял до наших машин и теперь ждал, когда ему помогут.

Знал бы, что встречусь с такими разинями, не стал бы тратить время на возню с лобовыми стёклами, которые сняли с «фордов» от греха подальше. И с пластинами для защиты колес. Всех потерь — царапина на щеке и испорченные усы.

— Дедуля! — обратился я к генералу, возвращая ему саблю, которую поднял с земли. — Что ты меня все кличешь странным словечком.

— Прекрати ко мне так обращаться! Чечако — так обзывали опытные старатели новичков-неумех на Аляске во время «золотой лихорадки». Меня научил этому словцу один парень из Сан-Франциско. Такой же здоровенный, как ты. И такой же сорвиголова. Элам Харниш по кличке Время-не-ждет.[3]

— Ааа… — завопил кто-то так, будто ему не дробь из ляжки выковыривали, а отпиливали ногу.

— Покури! — посоветовал я. — Своими глазами не раз видел, как под папироску человеку делали ампутацию.

— Помотало тебя, Найнс, да? — намного доброжелательнее спросил Отис. — Я не по…

Его фразу прервал страшный взрыв, раздавшийся неподалеку — такой силы, что тряхнуло землю под ногами. Ночное небо озарила вспышка сильного пламени. Уменьшись в размерах, оно не утихло, а продолжило свою страшную пляску.

Сразу посыпались догадки и предположения.

— Боже, что это? Газ?

— Где-то в районе Бродвея бахнуло.

— Не похоже на динамитчиков из профсоюза. Там что-то очень серьезное взорвалось.

— Отис! Мне кажется, это случилось в районе твоего издательства, — предположил ветеран, которому один из водителей мазал йодом подраненную голень.

— Твоя работа, гаденыш⁉ — заревел мне в лицо Отис.

— Папаша! Уймитесь же, наконец! Я вообще-то здесь стою, перед вами. А вот вы объяснитесь за мою сгоревшую киностудию.

— Какая киностудия⁈ Что ты мелешь⁈ И прекрати меня называть то дедулей, то папашей.

— Вам не угодишь. Выбирайте что-то одно, — не удержался я от подначки. Мне нравилось его бесить.

— Я, конечно, твой пленник, но, пожалуйста, давай съездим посмотреть, что случилось.

— Когда со мной разговаривают вежливо, я самый уступчивый человек на свете.

Водитель завел один из «фордов» и повез нас с генералом в район взрыва. На прощание крикнул парням, чтобы догоняли, когда закончат.

Ехать оказалось недалеко, всего пару миль. Пробок нет, светофоров нет, ничто не мешало разогнаться, ориентируясь на гигантское зарево в ночи. Похоже, этот взрыв, а скорее стремительное поражение в схватке привели Отиса в полное смятение. Но он нашел в себе силы меня спросить.

— Что ты мямлил про киностудию?

— Точно не ваша работа? В отместку, нет? Кто-то сжег в Голливуде мой съемочный павильон.

— Делать мне нечего — такой ерундой заниматься. Тебя должен был угомонить Генри Хантингтон. Он участвует в нашей компании, в «Обществе долины Сан-Фернандо». И заявил, что ты должен ему услугу. Не солгал?

Я покачал головой и прицокнул.

— Упс! Неловко вышло…

Я не договорил. Открывшееся моим глазам зрелище меня почти парализовало. Когда мы добрались до пожара, увидел один совершенно разрушенный дом. А рядом с ним второй — обвалившийся наполовину. И весь этот ужас лизали языки пламени, вырывавшиеся из-под земли. Не иначе как рванул газопровод.

— Ёксель-моксель! — только и вырвалось у меня. Точно также, как тогда, когда увидел фонтан Лейквью. Только здесь все было куда страшнее. Здесь гибли люди, сгоравшие заживо, и их крики доносились из-под развалин двух зданий.

— Боже мой, Найнс! Это моя редакция и моя типография! — еле слышно прошептал генерал.

[1] У Васи вполне себе рассуждение в американском духе. В современном парке Макартура в ЭлЭй стоит памятник Г. Отису, несмотря на то, что доказано его участие в коррупционном скандале из-за выкупа земельных участков в долине Сан-Фернандо в 1910 г.

[2] Случайное совпадение с биг-бендом Гленна Миллера, который в то время даже в школу еще не пошел и жил в Айове. Описание взято из статьи в «Лос-Анджелес Таймз».

[3] Как вы догадались, упомянут персонаж одноименной книги Дж. Лондона. У него был реальный прототип, Франсис Марион Смит по прозвищу Король Боракс, только он не был на Аляске и, соответственно, про чечако Осису рассказать не мог.

Глава 13

Две бомбы для издателя

Комплекс зданий «Лос-Анджелес таймз» на углу Бродвея и 1-й улицы разделял узкий переулок, который в народе прозвали Чернильным. Именно в нем находился эпицентр взрыва. Из образовавшейся воронки вырывались синие языки пламени — горела труба газопровода, подсвечивая апокалипсическую картину: гору щебня и обломков, оставшихся от двухэтажной типографии, и трехэтажное здание Times Building, будто срезанное пополам. Этот дом с выбитыми окнами в уцелевшей части и с непострадавшим орлом над стилизованным под старинную крепостную башню углом показался мне похожим на будущий Сталинградский апокалипсис. Каменная птица безразлично наблюдала сверху за творившейся внизу бессмысленной суетой. Работе пожарных очень мешал поток окровавленных, обожжённых и оглушенных людей, спасавшихся из редакции. Как назло, несмотря на глубокую ночь, в зданиях издательства перед взрывом кипела работа. Готовился утренний выпуск газеты, посвященный кубку Вандербильдта. 115 человек оказались жертвами катастрофы. Из них 21 погиб — большей частью сгорел, потому что пока не потушили газ, никак не получалось приступить к спасательной операции.

Я в меру своих сил пытался сделать хоть что-то. Выводил в безопасное место обессиливших людей, каким-то чудом вырвавшихся из смертельной ловушки. Помогал пожарным разматывать брезентовые рукава, растаскивал по их просьбе обломки. Добровольных помощников хватало, включая прибывших на пожар моих людей. Они тоже включились в работу, сложив оружие в один из «фордов», в котором продолжал сидеть генерал.

Отис был совершенно раздавлен. Несколько часов, оцепеневший и лишившийся сил, он провел в машине, пялясь бессмысленным взглядом на руины главного дела своей жизни. Я всерьёз за него волновался. Пару раз подходил, предлагал отвезти домой или хлебнуть виски из бутылки, случайно завалявшейся в машине. Гаррисон не отвечал. Лишь теребил пуговицы своего мундира, как будто именно они были в чем-то виноваты.

Очнулся он внезапно, когда начали выносить первые тела. Я сидел рядом в этот момент. Переводил дух. Долгая ночь меня прилично вымотала.

— Анархическая профсоюзная нечисть! Трусливые полночные убийцы! — он словно рвал из себя будущие газетные заголовки.

— Генерал! — возразил я. — Люди говорят, что взорвался газ. Поверьте, так бывает.

— Ерунда! Это террористическая атака!

Несложно понять его логику. «Лос-Анджелес Таймз» являлась главным противником профсоюзов. Отис на страницах своей газеты ежедневно клеймил юнионистов как паразитов на честном труде и требовал самых решительных мер. И они последовали. Аресты профсоюзных лидеров и запрет пикетирования. Легко предположить, что руководители стачечного движения могли в любой момент отомстить. Динамитная кампания, как прозвали непрекращающуюся серию взрывов, подтверждала мнение господствующего класса, что радикалов среди анархо-синдикалистов в ИРМ и в других рабочих ассоциациях хватало с избытком.[1]

— Успокойтесь, старина. Давайте, я отвезу вас домой.

— Нет! Я пройду этот путь до конца. Нужно действовать! Позови мне вот тех людей, — приказал он, указывая на группу сотрудников издательства — растерянных мужчин без пиджаков, в одних порванных закопченных жилетах и грязных белых рубашках.

Когда они подошли по моей просьбе и окружили машину, Отис, нелепый в своем мундире с саблей на боку и величественный в своей решимости продолжать бороться, принялся раздавать указания. Найти типографию. Восстановить работу редакции. Готовить экстренный выпуск. Никакой пощады террористам! Обвинить их в бомбической атаке на рупор свободной прессы!

— Но, Гаррисон, — вмешался в обсуждение прибывший из дома заспанный генеральский зять Чандлер. — Если потом выяснится, что все-таки произошел взрыв линии подачи природного газа, мы окажемся в нелепом положении.

— Не будь ребенком, Гарри! — взревел Отис. — Противника нужно бить! Беспощадно! Невзирая ни на что! Вон, полюбуйся на этого красавца, — он ткнул в меня пальцем. — Бросился в драчку, не думая о последствиях! И навалял мне!

— И вы это так оставите? — удивлённо сверкнул очками Чандлер, и я не на шутку напрягся.

— Ох и угораздило меня за такого рохлю дочку выдать замуж! Гарри, ты, конечно, хороший газетчик и в бизнесе кумекаешь получше моего, но когда же ты, наконец, поймешь, что настоящий мужик от хорошей драчки получает только удовольствие, даже если ему накостыляют⁈ Все! Споры закончились! Бьем по штабам тред-юнионов!

Чандлер пытался вступить в спор, но Отис от него отмахнулся.

— Эй, Баз, гаденыш, гони свой вискарь!

О, возвращение святого засранца! Неужто так восход солнца подействовал? Тогда получай, фашист, гранату!

— Дедуля, раз уж вы вернулись на грешную землю, было бы неплохо свалить из моей машины и дать мне возможность отправиться спать!

— Хрен тебе! — оскалился генерал. — Взялся помогать, будешь со мной, пока не отпущу!

Я было открыл рот, чтобы взорваться потоком ругательств, но быстро передумал. И, правда, не бросать же старика посреди разгромленной улицы?

— Вот тебе виски, дедуля!

Генерал съел «дедулю», не поперхнувшись. Наверное, побоялся, что заберу у него бутылку. Приложился он к ней знатно. И вернул себе почти нормальный вид. Увы, ненадолго. Примчавшийся на место трагедии его партнер по MM Феликс Зееханделлар принес новую страшную весть.[2] Она безоговорочно подтвердила первую эмоциональную версию Отиса и заставила всех серьезно напрячься.

— Харри, беда! — с явным голландским акцентом закричал Феликс, протолкавшись к моей машине, превращенной во временный штаб «Лос-Анджелес Таймз», как и два других «форда» — в редакцию газеты на колесах. — Горничная с первыми лучами солнца случайно увидела под окном моей спальни сверток, а в нем портфель. Я вызвал полицию. Копы его вскрыли и обнаружили бомбу с часовым механизмом. Она не взорвалась лишь по счастливой случайности. Террорист слишком туго затянул пружину будильника.

— Ничего себе! — присвистнул Отис.

— Ты понимаешь, что это значит⁈

— Конечно, понимаю! Я с самого начал твержу, что здесь никакой не взрыв газа, а проделки мерзавцев-анархистов из профсоюзов!

— Не в этом суть! — продолжал кричать Зееханделлар. — Твой дом! «Бивуак»! Он тоже под угрозой! Я отправил полицейских к тебе, чтобы все осмотреть, — добавил он уже более спокойно.

Пришел черед крикам Отиса. Сперва он разразился потоком ругательств. Но быстро опомнился и принялся раздавать указания.

— Чандлер! Пулей домой. Этот тебя отвезет, — он ткнул в меня пальцем, будто я ему был должен как минимум миллион. — Проконтролируй там все. Будет опасность, эвакуируй женщин в безопасное место. Так, и вот еще что… Баз, к тебе обращаюсь. Смотри мне, не вздумай геройствовать. Знаю я вашу породу.

— Буду действовать по обстоятельствам, — уклончиво ответил я, подтвердив тем самым свое согласие отправиться к дому Отиса на Уилшир-бульваре и давая понять, что он мне не начальник. — Мои парни еще нужны? Или могут отправиться со мной?

— На твое усмотрение. В принципе, люди с оружием там не помешают. Кто знает, что взбредет в голову этим чертовым террористам? Только одну машину пока оставь.

— Парни, по коням! — крикнул я громко, запрыгивая в тачку Чандлера. — Двигайте за мной.

Поместье Отиса, The Bivouac, мне было хорошо известно, за исключением забавного названия, выдававшего Отиса с головой. Как-никак я прожил несколько лет поблизости от этого большого дома, в резиденции «Эль Нидо» Кэролайн Северанс в Мид-Уилшир. Расположенный прямо напротив Уэстлейк-парка, уже успевший одряхлеть «Бивуак» в стиле Mission Revival привлекал взгляд не только подражанием испанским католическим миссиям, но и элементами греческого Возрождения — портиком, колоннами, фронтонами и карнизами. Обойти его по кругу и все внимательно осмотреть — та еще задача. Пойди найди террористическую закладку среди кустов, цветников и прочих насаждений вокруг дома. Не сомневался, что полицейскому наряду такая задача вряд ли по силам. Придется, хотя дико не хотелось, привлечь моих парней. Несработавшая бомба у дома Зееханделлара — жесткое предупреждение. Почти сто процентов уверен, что нас ждет неприятный сюрприз. Оставалось лишь выяснить, безвреден ли он или готов взорваться в любую секунду.

Домчались до «Бивуака» быстро. Чандлер, представив меня начальнику полицейского наряда, побежал в дом успокаивать женщин и, что еще важнее, отогнать их от окон, чтобы не глазели. Если будет взрыв, стекла натворят куда больше бед, чем кирпичные осколки. Крепкие стены, п-образная конструкция здания с просторным внутренним двором-патио — все это внушало уверенность, что разрушения не будут столь критичны, как в Чернильном переулке, где взрыв динамита дополнился детонацией газопровода.

Все эти соображения мне по-быстрому растолковал коп. Он и его люди до сих пор не удосужились начать обход. Чего ждали, так и не понял. Прибытия подкрепления? Саперов? Или согласия хозяина дома?

— Нельзя терять и минуты! — наехал на него, наплевав на условности.

Он равнодушно пожал плечами.

— Со мной всего двое патрульных. Разделимся. Я забираю одного человека, а вы идете со Смитом. Он впереди, вы страхуете.

— Я кое-что понимаю во взрывотехнике. У вашего подчиненного есть опыт в обращении со взрывчаткой?

— Нет, сэр. Но это его работа — рисковать своей шкурой. То, что вы помогаете, это бесценно. Ваша левая сторона, наша правая. Действуем. Я отправлю с вами дополнительно смотрителя здания.

Мы прошли вдоль стены футов тридцать, развернувшись цепью, как следовавший перед нами полицейский предостерегающе поднял руку и закричал:

— Вижу сверток!

— Стойте на месте, парни! — тут же скомандовал я, покрываясь холодным потом.

Приблизился.

Коп ошибся. То, что он принял за сверток, оказалось брошенной кем-то холстиной.

Я махнул рукой братьям Блюм, чтобы двигались дальше. Окликнул смотрителя дома, который двигался вслед за нами, трясясь от страха.

— Видели раньше здесь эту тряпку?

— Нет, сэр. Сам удивляюсь, откуда взялась.

— Смотрите внимательней! — крикнул я полицейскому. — В эту ткань мог быть замотан портфель или чемодан!

— Вижу чемодан! — почти сразу отозвался он, указывая на кусты перед эркером, и я снова похолодел.

— Быстро назад! — крикнул я парням. — Укройтесь за углом дома.

Я обернулся посмотреть, как они выполнили мое задание. Когда снова посмотрел в сторону страшной находки, то увидел нечто неподдающееся разумному объяснению. Этот придурок в синем мундире преспокойно вытащил небольшой коричневый чемодан из кустов, вынес его на открытое место, положил на землю и принялся возиться с замками.

— Стой! — заорал я и задергался. То ли броситься на землю ногами к бомбе и закрывать голову руками. То ли попытаться сбежать. То ли мчаться к чемодану в надежде остановить придурошного копа. Насмотрелся на войне на разную гадость — от «лепестков» до мин с сюрпризом. То, что творил полицай, не лезло ни в какие ворота.

Краем глаза заметил лицо в окне. Девушка. Любопытная девушка. Наверное, ее внимание привлек мой крик. Выбора у меня не осталось — если предоставить событиям течь своим чередом, эту глупую «кошку» сгубит любопытство. Широкими прыжками приблизился к «фараону» и снова замер. Этот идиот меня не послушал и поднял крышку. И отпрянул. Плюхнулся на зад, в обалдении уставившись на внутренность чемоданчика.

Там было на что посмотреть! Восемь динамитных шашек, скрученные проводом, и будильник. Электрическую цепь, которую он должен замкнуть, не видно, но я бы не рискнул лезть в поделку взрывника-самоучки.

— Тикает! — прошептал коп. — Раньше не тикало, а теперь тикает.

— Тикает, Смит, потому что ты идиот, — наплевав на возможные последствия из-за оскорбления полицейского, ответил я. — Открыв крышку, ты запустил часовой механизм. Или потому, что чемодан потряс.

— Что же делать?

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, куда можно оттащить чемодан, чтобы не пострадал «Бивуак». Находились мы примерно посередине боковой стороны главного дома поместья. Она смотрела на живую изгородь, разделявшую участки. Продраться через нее с чемоданом в руках немыслимо. Возвращаться назад тоже не вариант — через дорогу Уэстлейк-парк с его толпами гуляющих горожан. Хотя сейчас нет и полудня, народу там завались. Остается один выход — двигаться вперед и надеяться, что на задах этой «возрожденной миссии» найдется что-нибудь приличное, вроде выгребной ямы или компостной кучи, а не эти штучки-дрючки, вроде колонн, арок и прочих, совершенно неприспособленных в качестве укрытия архитектурных излишеств.

— Пойдешь за мной и будешь меня страховать на случай падения, — хрипло выдавил из себя Смиту и поднял на вытянутых руках чемодан.

Шаг. Еще один.

— А вдруг рванет⁈

— Думай о чем-нибудь хорошем, — спокойно ответил я, хотя так и хотелось гаркнуть: «Накаркаешь!»

Шаг, еще шаг.

«И я буду думать о хорошем. Например, о бабах. Вернее, об их отсутствии в моей жизни. Ведь это хорошо?»

Шаг, шаг, шаг.

«Ту дуру в окошке следует высечь розгами, чтоб неповадно было!»

Прошел еще пять шагов. Открывшийся вид мне понравился. За дальним углом дома небольшая площадка вроде разворотного круга, а за ней длинный, возможно, каретный сарай из тесаного дерева и природного камня.

«У этого замшелого пня, Отиса, не может не быть кареты».

Миновал угол. Смит пыхтел сзади, периодически всхлипывая.

— Смит, у тебя дети есть?

— Нету, — жалобно протянул коп.

— И у меня нету. Если нас сейчас разнесет на атомы, никто о нас и не вспомнит.

— Пожалуйста, сэр, не нужно. Не нужно так говорить: накличете беду!

— А кто пару минут назад сотрясал воздух: «вдруг рванет, вдруг рванет»? — ответил злопамятный я.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

Вот уже угол сарая. Часики тикают. В их «тук-тук-тук» нет ничего успокаивающего или раздражающего. Только влажные ладони, мороз по коже и взопревший под котелком лоб от этого дьявольского тик-так.

Я споткнулся. Чуть не уронил чемодан. Бдительный Смит подхватил меня под локти. Оба тяжело задышали, пародируя паровозы. Ага, тут именно концерт по заявкам от маленьких Петросянов…

Миновал сарай, и моему взору открылась упоительная картина. Большая груда бочек, строительного мусора, мешков с цементом и прочего, очень нужного для моей безопасности хлама, а также полуразвалившийся фрагмент каменной стены. Припомнил, что читал в газетах, будто Отис задумал строить в своем поместье мемориал. Что-то в память об испанской крепости, когда-то стоявшей на территории его поместья.

«Прости, генерал! Боюсь с мемориалом придется тебе погодить».

Аккуратно опустил чемодан в небольшое углубление в земле. Не в самом центре строительной свалки, а ближе к ее переднему краю, но за небольшим барьером из цементных мешков. Карабкаться по шатким кучам не решился. Обходить их — просто испугался.

«Господи! Подари мне еще несколько минут!»

— Ходу, Смит, ходу!

Развернулся и бросился обратно к дому Отиса, будто за мною погналась шайка чертей или толпа зечек, обнаруживших в женской зоне одинокого мужчину. Смит не отставал. Лишь на бегу попытался внести толковое, по его мнению, рацпредложение:

— За сараем схоронимся!

— Смит! Беги, мать твою!

Мы добежали до дома — причем не стали его обегать с внешней стороны, а дернули к красивой внутренней крытой галерее из арок и колонн, опоясывавшей внутренний двор-патио, украшенный стриженными кустами и цитрусовыми деревьями. По этой галерее, имея над головой надежную защиту, добрались до выхода из дома во внутренний садик, и там замерли. Я прислонился к колонне. Почувствовал, что ноги не держат. Так и сполз по этой колонне на терракотовую глиняную плитку. Копу места не хватило. Он замер в арке.

— Смит, не тупи. Укройся за колонной.

— Там горшки с цветами.

— К черту горшки!

— Джентльмены! Опасность миновала? — прожурчал мелодичный девичий голос. — Вы так запыхались! Не угодно ли по глоточку виски?

Я поднял глаза. В дверном проеме, у приоткрытой стеклянной арочной двери в переплете из тонких лакированных раскладок, стояла та самая девица, которую заметил в окне дома наблюдающей за моими ужимками и прыжками перед чемоданом с бомбой.

— Мисс…

— Констанс, — представилась она и уточнила. — Констанс Чандлер.

— Воды! — довольно неучтиво выдавил я, даже не изобразив попытки встать на ноги.

И тут на заднем дворе, за сараем бабахнуло. Хорошо так, от души. Со вспышкой, с разлетом камней и деревяшек, со столбом цементной пыли и с обрушением части каретного сарая, включая его крышу. С последующим пожаром всего того, что могло загореться.

— Вы нас спасли, да? — не то утверждая, не то вопрошая, воскликнула внучка Отиса (а кто же еще?), не сильно потрясенная взрывом.

— Где моя вода? — хмуро вопросил я, пытаясь в зародыше пресечь легко считываемые девичьи намерения сотворить себе кумира.

— С вас не убудет потерпеть пару минут, — нагло огрызнулась симпатяшка (она действительно была довольно миловидной блонди). — Я задала вам вопрос.

Девица была не промах — позволяла себе некую отвязность, не соответствующую временам и нравам. «Как пить дать, в дедулю характером пошла. Пить! Как же я хочу пить!»

Выждав ту самую пару минут, которую потребовала, Констанс гордо удалилась, не дождавшись от меня ответа.

«Воды, похоже, я не дождусь».

… Я угадал. Воду пришлось добывать самому. Воспользовался не по назначению ведром, которое волок смотритель, чтобы попытаться потушить пожар.

Утолив жажду, отправился восвояси.

Не тут-то было.

— Мистер Базиль, пожалуйста, дождитесь приезда моего тестя, — перехватил меня по дороге к машине Гарри. — Он будет с минуты на минуту.

Мне так и хотелось зареветь белугой и послать куда подальше всю эту адскую семейку грубиянов и грубиянок. А еще помыться и завалиться спать, определив себе под бочок Кармелиту или Марианну — еще одну зажигалку-мексиканочку, которая отвечала за мою гардеробную комнату и за кое-что еще. Черта лысого я угадал! Отис нарисовался раньше, чем я успел смыться.

— Просил же тебя не геройствовать, гаденыш! — набросился на меня старик.

То ли я слишком устал, чтобы реагировать на его нападки. То ли попривык уже к ним.

— Там вам, дедуля, сарай развалило. Извиняюсь. Если что, я оплачу.

— Совсем дурак?

Я пожал плечами. У меня на самом деле появились сомнения в собственных умственных способностях после общения с этой элитой лос-анджелесского общества. Еще больше они укрепились, когда я, не веря своим ушам, без малейшего принуждения с чьей-либо стороны, исключительно руководствуясь душевным порывом, предложил:

— Здесь вашей семье оставаться опасно. Кто знает, что на уме террористов? Я эту публику знаю. Их никто не может остановить — ни женщины, ни дети, ни старики. Могу отвезти к себе домой в Голливуд и укрыть на несколько дней.

— Ты на что, Баз, намекаешь? На мой возраст или на то, что я должен испугаться? Думаешь, меня можно выгнать из собственного дома⁈ Сдвинуть с места? Ни у кого в этом мире не выйдет поставить меня на колени!

— Кто бы говорил! — закатил я глаза, припомнив ночную сцену в парке.

— Ах ты… — Отис разорался как базарная торговка, пообещав мне все виды казней египетских. — У меня до сих пор брюхо ноет после твоего удара!

— Папа! — прервала поток ругательств женщина бальзаковского возраста, внезапно подойдя к моей машине. Я и не заметил, что при нашей беседе присутствовал свидетель. — Тебя не помешало бы прислушаться к умному совету. Девочки напуганы.

— Девочки! — хмыкнул Отис. — Всем замуж давно пора.

— Папа!

— Внуки останутся со мной! Хлюпиков, бегущим при первом пуке из родного дома, из них растить не дам! — решил немного уступить генерал, чему я искренне удивился. — Что, Баз, неужто согласишься приютить пятерку мегер?

— Не надо меня брать на слабо. Предложил — значит, приючу.

— Ну, смотри, сам напросился.

Не желая вступать в пикировку со стариканом при дочери, я наклонился к его уху и тихо прошептал:

— Иди на хрен, папаша!

Отис разулыбался, будто я одарил его комплиментом, хлопнул меня по плечу и, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», убежал проверять, что случилось с его драгоценным сараем.

«Надеюсь, твоя карета все же сгорела, старый пердун. Ведь я угадал, что она у тебя есть? Вот пусть она и сгорит», — мстительно пожелал я на прощание.

— Мистер Найнс, — вернула меня к «Серебряному Призраку» генеральская дочка. — Разрешите представиться: Мэриан Чандлер. Ваше имя мне известно. Благодарю за любезное приглашение. Как вы сами понимаете, мы сможем отправиться в ваше поместье только в сопровождении моего мужа. Чтобы соблюсти приличия. Возможно ли размещение шестерых гостей в вашем доме? Не обременим ли мы вас своим присутствием?

Я растерялся. «Найнс бросает вызов общественной морали», — ведь так про меня написали щелкоперы старикашки? И ведь не соврали ради красного словца!

«Приличия! Мама дорогая, у меня же там мексиканки в коротких юбках по дому туда-сюда шлендруют! Нужно срочно отправить вперед нас кого-нибудь из парней, чтобы навел порядок».

— Миссис Мэриан… — я замялся. — Миссис Чандлер…

— Можно, миссис Мэриан.

— Спасибо. Тогда я Баз. Эээ… Дом не меньше вашего… гм… — я снова смешался.

— Все поняла. Дорогой мистер Базиль. Я выросла в семье старого вояки. Неужели, вы думаете, меня можно смутить отсутствием манер и даже грубым словом? Или компанией одичавших без женского общества трех холостяков?

У меня камень с души свалился. Не то чтобы я сильно мандражировал, но и перспектива приема пяти особ женского пола, привыкших к культурному обхождению, легкую дрожь в коленках все же вызывала.

… Элис Мэй, Констанс, Хелен и Рут — так звали дочерей миссис Мэриан. Старшая, Элис Мэй готовилась выйти замуж, Констанс водила жалом в поисках перспективного жениха, две оставшиеся соплюшки еще протирали юбки в школе Уэстлейк для девочек. У 46-летнего Гарри брак с дочкой босса был вторым по счету, но не в коня корм ему пошел в смысле семейного опыта. Все женская банда семьи Чандлеров из него верёвки вила. Мягкий, как современная покрышка Данлопа, он ничего в жизни не знал другого, кроме работы в газете. На него взглянешь, поймешь сразу — ботаник, интеллигент, тряпка. Ничего удивительного, что Констанс себе позволяла разные вольности.

Все семейные расклады она мне вывалила во время чаепития, пользуясь отсутствием родителей, контролировавших разбор вещей и устройство в выбранных ими комнатах. Посиделки за столом в патио с четырьмя сестрами Чандлер сервировали наши мексиканочки — все как на подбор скромницы, в платьях до пят, без капли боевой раскраски и в косынках, прячущих волосы. Монашки-кармелитки на их фоне могли показаться бесстыдницами.

«Соблюдению приличий» в «холостяцкой берлоге» поспособствовали долгие сборы женского аппендикса семейства Отиса — Изя успел все подготовить. Помимо кучи барахла Чандлеры взяли с собой отряд служанок. С трудом разместились в имевшихся машинах. Мне и Осе даже пришлось занять место на порожках «Серебреного Призрака» и «Паккарда», которых нам пригнали водители со стоянки, пока женщины в доме Отиса собирали свои несколько тонн самого необходимого минимума.

Когда встал на порожек, ради хохмы напустил на себя суровый вид и держал всю дорогу в руке дробовик. Ося последовал моему примеру. Девицы были в восторге от нашего мужественного вида. Наверное, они вообразили, что мы полны решимости отразить любые атаки террористов. О да, люди в черном, только темных очков не хватает. Как по мне, я в своей ковбойской шляпе и Джо в цилиндре на порожках машин выглядели по-идиотски, больше думая не об охране нежных девичьих тел, а о том, чтобы не сверзиться.

— Мне кажется, наш хозяин сейчас заснет за столом, — хихикнула Констанс, прервав мои воспоминания о перевозке наших гостей.

— Что?

— И правда, Босс, выглядишь ты не очень, — Изя и Ося за стол не присели, испугавшись, что опозорятся, салфетку не туда запихнув, и отирались рядом с бездействующим фонтаном.

— Утомительными вышли ночка и утро. Пожалуй, пойду отдохнуть. На мне ночное дежурство. Не забываем о долге охраны наших гостей, — я многозначительно посмотрел на братьев Блюм. И добавил только для них шёпотом, когда встал из-за стола, приблизился к расточающей девушкам улыбки парочке и напутствовал, прежде чем как отправиться баиньки. — Лучше помалкивайте. Ни к чему рассказывать юным леди, как Том Бойлз из «Юнокал» на нашей последней вечеринке пытался с вашей подначки вскарабкаться на галерею между домами, упал и сломал руку.

— Мистер Базиль, вам не нужно почитать сказку перед сном? — догнал меня медоточивый голос мисс Констанс. Ее сестры залились громким смехом.

«Кажется, у меня проблемы», — пришел я к бесспорному выводу.

[1] ИРМ — «Индустриальные рабочие мира», международная рабочая организация, созданная в Чикаго, в 1905 г. Ее левое крыло выступало за прямое действие в классовой борьбе — забастовку, стачки, пикеты и даже за насилие как средство воздействия.

[2] MM — это Ассоциация торговцев и производителей, своего рода антипрофсоюз, активно боровшийся против тред-юнионов. «Лос-Анджелес Таймз» был ее рупором.

Глава 14

Мутные воды треста Эдисона

Галерея между моим коттеджем и основным домом представляла собой отличный наблюдательный пункт. Ее-то я и занял. Можно контролировать как подходы к дому со стороны Сансет-стрип, так и происходящее в саду — по крайней мере, на его верхнем ярусе. Если какие-нибудь злыдни решат пошарить около бассейна, мне от этого ни горячо, ни холодно. Сунуться повыше, к фонтану, угощу дробью — да не птичьей, а тяжелыми картечинами. Или без особых затей сменю дробовик на карабин Маузера, который мне вернул Зигги, и поиграю в кошки-мышки с вторженцами со смертельным для них исходом.

Подпоручик, кстати, тоже был здесь, в поместье. Патрулировал противоположный край основного дома вместе с Федей. А Санька засел в кинозале, прикрывая винтовую лестницу на второй этаж моего коттеджа. Ося с Изей отсыпались — их черед придет утром, когда рассветет.

Семейство Чандлеров разместили так: старшие заняли гостевые комнаты в левом крыле, а девочек, по моей настоятельной просьбе, вместе с двумя служанками утрамбовали в мои апартаменты на втором этаже. Самое безопасное место, на мой взгляд. Недаром, проф Эбинезер сетовал, что я заказал себе небольшую крепость.

На галерее устроился со всеми удобствами. Поставил себе кресло, под рукой кофейничек с крепким кофе. Хорошенько отоспавшись днем, даже не зевал. Целиком сосредоточился на ночных звуках — Голливуд был освещен крайне скудно, и высмотреть неприятеля, буде он случится, весьма проблематично.

Было далеко за полночь, когда что-то меня встревожило. Показалось, что услышал чьи-то тихие шаги — скорее, шарканье, чем топот — за высоким забором нашего поместья. Так напрягся, что высунулся за ограждение галереи, наведя ухо на источник звука.

Показалось?

Что-то еле-еле звякнуло. Я пригнулся за коваными перилами галереи, направил дробовик в сторону Сансет-стрип. Если бы не гости, можно было и проверить, кто там шастает в ночи, вспомнив свои спецназовские навыки. Но покидать мой пост не считал возможным в нынешних обстоятельствах. Моя задача — охранять, а не карать. Да и нельзя исключать вариант, что за забором мирно щиплет травку приблудившаяся коза.

— Эй, кто бы там ни был! — мой окрик разорвал ночную тишину, как щелчок пастушьего кнута. — Лучше развернуть лыжи и смыться отсюда, пока свинцом не угостил!

Звуки стихли. Если и были непрошенные визитеры, они затаились. Я ждал, что Зигги, привлеченный поднятым мною шумом, должен или сам подойти, или отправить казака, чтобы оценить обстановку.

— С кем вы разговариваете, мистер Базиль?

Раздавшийся женский голос чуть не вызвал у меня паралич сердца. Негодница Констанс собственной персоной. Выглянула из двери в мой коттедж и спутала мне все карты.

— Тссс! — яростно шикнул на нее и снова постарался сосредоточиться на звуках.

По внутренней части забора зашарил свет фонаря. Приблизившийся Жириновский обозначил свое присутствие, но рта не раскрывал. Возможно, он уже и не у фонаря, а притаился рядом, выжидая.

Не уверен, послышалось мне или нет, но, кажется, до меня донесся топот убегающих людей.

— Зигги, слышал? — уже не таясь, вопросил я у ночи.

— Что-то такое было — непонятное, — отозвался Жириновский от того места, где мы парковали свои машины под галереей. Когда только успел сместиться? — Проверить?

— Нет! Похоже, мы кого-то спугнули. Возвращайся на место.

— Принял!

— Я вам помешала, мистер Найнс?

Приставака Констанс так и не угомонилась. Ее фигуру подсвечивал слабый свет за спиной от электрических рожков в коридоре, уходящего вглубь коттеджа. Ночной халат до пят, чепец на голове, а в руке большие ножницы.

Ножницы! Она пришла с ними сражаться с террористами или меня истыкать за недостаток внимания?

— Ступайте спать, мисс Чандлер. Все под контролем.

— Не могу, мистер Базиль. Мне нужно с вами разобраться.

Час от часу не легче!

— Ну что еще? — довольно грубо ответил я.

— Вам нужно поправить усы.

— Усы? — недоумение в моем голосе было абсолютным.

Схватился за щеку, за саднившую засохшую корку правее носа. Точно! Мне же отстрелили кончик уса, а я и забыл.

Констанс хищно пощелкала ножницами.

— Ну же! Дайте мне привести вас в порядок. Ваши торчащие вверх усы вам, конечно, были к лицу, но теперь…

— Что с вами делать! Режьте!

Мисс Чандлер подскочила ко мне, заставила усесться в кресло, развернув к свету, потребовала замереть и ловко отхватила кончик левого уса. Немного поправила правый. С удовлетворением оглядела дело рук своих.

— Надо бы вам обработать царапину.

— Только не это! — возмутился не на шутку. Знаю я женское племя — то им непременно дай прыщ на спине выдавить, то в сестру милосердия поиграть. — Спокойной ночи.

— Под вашей защитой мистер… Позвольте называть вас Баз? — не дождавшись моего согласия, он продолжила. — Под вашей защитой, Баз, высплюсь отлично.

Едрить-ангедрить! Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить: блонди положила на меня глаз. Только этого мне не хватало!

… — Неплохо ты здесь устроился, паршивец, — подвёл итоги своей инспекции прибывший после полудня генерал Отис. — А годика через два, когда заработает акведук и в Голливуд придет большая вода, наполнишь свой бассейн, запустишь фонтан — конфетка получится из твоего поместья. Как ты его назвал?

— Пока никак, — ответил я машинально, умиляясь своему переводу из статуса «гаденыш» в, вероятно, более почетное звание «паршивец».

На меня так и пахнуло старым воспоминанием о генерале Лабынцове, который на Кавказской войне всех обзывал «прохвостами». Тут же всплыли спрятанные в дальний чулан памяти ужасные сцены. Бой под Ахульго и катящиеся сверху скальные обломки. Заплыв под пулями через ледяной Андийский Койсу. «И ты, прохвостина, здесь?», «Погрейте, мамочки, утробу водочкой»… Невозмутимый генерал в простенькой ситцевой рубашке под выгоревшем под кавказским солнцем мундиром, никогда не стеснявшийся в выражениях:[1] Наверное, Отис тоже был неплохим командиром бригады.

— Название нужно, — наставительно произнес мистер Гаррисон, временно стирая из моей головы мысли о прошлом.

— Друзья называют «Берлогой».

— Сойдет для таких паршивцев, как ты и твои прихвостни.

— Не о том сейчас нужно думать, — без стеснения вернул Отиса на практическую почву, слегка обидевшись за братьев Блюм. — Ночью были гости. Мы их прогнали простым окриком.

— Кто? — спокойно, не задергавшись, спросил генерал.

— Не знаю, — честно признался я. — Поскольку с определением виновного в поджоге киностудии мы с парнями дали маху, нельзя исключить варианта, что приходили по наши души. Лучше перестраховаться и перевезти Чандлеров в более безопасное место.

— Другой бы на моем месте подумал, что ты уже наелся приличным бабским обществом и тебе не терпится вернуться к разврату. Но понимаю, что ты, паршивец, не из таковских. Еще до твоего предупреждения, я и сам об этом уже думал — о перевозе внучек в «Спортивный дом», в Сан-Фернандо. Выходит, нужно ускориться. Еще ночь продержишься?

— Куда ж я денусь?

— Вот и ладушки. Завтра освобожу тебя, и сможешь приступить к поискам. Есть идеи?

— Есть, — кивнул я. — Ньюйоркцы. Патентный трест Эдисона. Борется с независимыми кинопроизводителями, прибегая к грязным методам. Ходили слухи, что с ним работают итальянцы. Семья Морелло. Или ирландцы из «Белой руки».[2]

Меня неплохо ввел в курс дела Паркер, знакомый с внутренней трестовской кухней. А Уил Сегил регулярно информировал меня о перипетиях борьбы Независимых с беспощадным диктатом группы юристов, окружавших гениального Эдисона и заразивших его алчностью. Если коротко, то они добивались абсолютной монополии всей киноиндустрии, выражавшейся в следующей формуле: в САШ на экранах появятся только фильмы, снятые нашими фирмами на наших аппаратах и пленке, выпущенные в прокат нашими прокатчиками и демонстрируемые только в кинотеатрах, которые платят нам мзду. После того, как 24 декабря 1908 года, они добились одновременного закрытия 500 электрических театров в одном только Нью-Йорке, многим показалось, что рыпаться не стоит. Но быстро передумали. Началась борьба не на жизнь, а на смерть, вызвавшая, с одной стороны, переезд Независимых в Калифорнию и конкретно в Голливуд, а с другой — переход на незаконные методы борьбы охреневших от жадности адвокатов Патентного треста. Они могли устроить и поджог, и кражу оборудования, и даже подкупить статистов на чужой съемочной площадке, чтобы те устроили драку. Такова была суть Америки начала XX века — никем не сдерживаемые крупные хищники придумывали любые способы обогащения, проглатывая мелких рыбёшек не поперхнувшись.

В том, что объектом атаки могли выбрать меня, не было ничего удивительного. Я продавал прибывшим из Чикаго и Нью-Йорка киношникам участки под строительство студий, а тем, кому это было не по карману, предлагал аренду павильонов, лизинг оборудования и множество других мелких возможностей. А еще в тресте знали, что денег у меня, как у дурака махорки, и судом меня не напугать. А еще про «Найнс энд Блюм бразерс индастри» ходили слухи, что готовится эпик кинопроект, который перевернет весь мир синема и что с ним не справиться с помощью обвинений в безнравственности.[3] А еще на нас работал перебежчик Паркер.

В общем, Эдвин был абсолютно прав, когда советовал мне с самого начала подумать о подлой руке треста Эдисона в деле о поджоге нашего павильона. Наездом на меня, за которым могли последовать другие, гнойные пидоры с Восточного побережья желали ни много, ни мало уничтожить будущего потенциального лидера Независимых. К таким выводам я пришел в результате долгих ночных рассуждений, когда прилипчивая мисс Констанс соблаговолила убраться к себе в люлю.

— Чёртовы янки! — рыкнул Отис, не подозревая о моей неласковой оценке его ненаглядной внучки. — Я поспрашиваю.

И он поспрашивал. Да еще как! Когда наутро явился за Чандлерами в сопровождении целого отряда бойцов совершенно зверского вида — не чета тем, кого притащил в Уэстлэйк-парк — он сообщил мне пренеприятнейшее известие.

— Итальянцы. Больше некому. Вычислили мы парочку залетных, залегших в Догтауне. Один — смазливый юнец бомжеватого вида. Второй — горилла, поменьше тебя, но сразу видно, что боец. Оба чернявые, как вороны. А по поводкам — шестерки на подхвате у серьезных уголовников. Из тех, кто опекает проституток, но на серьезный налет не способен. Разве что на стреме постоять.

Осведомленность рафинированного джентльмена Отиса, любителя нагрубить встречному-поперечному, в делах криминального мира меня не удивила. Журналюга — этим все сказано.

— Догтаун? Это же фабричный квартал. Они с профсоюзами связаны?

— Как бы ни так! Если бы они якшались с рабочими, мы их в жизни бы не нашли. Наткнулись случайно — искали бомбистов, а нашли этих. Впрочем, когда знаешь, о чем спрашивать, получается обычно неплохо.

— Значит, все же макаронники. И как же мне с ними поступить? — отрешенно произнес я, захваченный врасплох скоростью поступления информации, к которой не был готов.

— Ты у меня совета, паршивец, спрашиваешь? — сел на своего конька Отис. — Поищи себе консультанта в полицейском управлении. Или у таких, как ты, кто сначала стреляет, а потом думает. Считай, что мы в расчете! Ты мне, я тебе. Вопрос между нами решен?

— Хрен ты угадал, дедуля! — осклабился я. — Пускай твой дружок Хантингтон мне скажет, что мой долг перед ним в виде будущей услуги закрыт. Вот тогда мы с тобой разойдемся краями.

— Вот же ты сукин сын! — одобрительно отозвался Отис.

… С любителями спагетти все пошло сикось-накось с самого начала. Именно так и бывает, когда все приходится делать наспех. У нас был адрес меблированного клоповника, где скрывались итальяшки. Но вот незадача: они оттуда свалили к моменту появления моей группы захвата. Я, братья Блюм и подпоручик со своими людьми потратили кучу времени и нервов, пока выбили из упертого хозяина комнат новость о том, что заезжие «коммивояжеры» с Восточного побережья резко подорвались на вокзал. Оттуда два раза в день отправлялся экспресс «Голден Стейт» — фирменный поезд (№№ 3 и 4), курсировавший от Лос-Анджелеса до Чикаго, штат Иллинойс, большей частью состоявший из коричневых пульмановских вагонов. Прямого сообщения Лос-Анджелес-Нью-Йорк не существовало: странный выверт железнодорожного бума Америки, породившим Тихоокеанский экспресс (Чикаго-Нью-Йорк), в то время как самый длинный маршрут через весь континент назвали «Золотым Штатом».

— Их спугнули люди Отиса, — заключил Жириновский, вытирая окровавленные руки о пиджак хозяина мебелирашки в Догтауне.

— Похоже на то, — согласился я. — Время не ждет! Попробуем их перехватить на вокзале.

Успели к самому отходу поезда.

— Один человек! — загородил нам вход в вагон чернокожий стюарт — принеси-подай, почисть ботинки или подмети.[4] — Можете дальше по вагонам не искать свободных мест: все переполнено.

— Что будем делать? — обратился я к своей группе.

— Какая задача в итоге? — тут же откликнулся Жириновский.

— Наказать, чтобы не повадно стало к нам соваться.

— Василий Петрович, вы хотите нас превратить в костоломов?

Только крякнул в ответ.

Переломать кости? А что, неплохая идея! Отчего же не отправить послание на Восточное побережье: кто к нам с мечом придёт, тот костей не соберет?

Подпоручик все понял по моему лицу.

— Мы — пас, Баз. Договор был о другом.

Я кивнул.

— Отправляйтесь в «Берлогу» и бдите. Не исключен вариант ошибки. Что касается вас, братья Блюм, вы со мной?

— Босс, тебе с кончиками усов соображалку отчекрыжили?

— Ок, остаетесь на вокзале. Высматриваете макаронников, дежурите у телеграфа — я буду слать сообщения с каждой крупной станции. Завтра садитесь на утренний поезд № 4 и двигаете вслед за мной. Конечная точка маршрута — Чикаго. Там встречаемся, если раньше не обнаружатся вороги.

— А если…

— Обнаружите — множите на ноль. Не до смерти.

— Все понятно!

В ответе парней оптимизм куда-то скрылся. Наверное, в бар пошел поплакать в жилетку бармену. Оптимизм, он такой — нуждается в подпитке.

— Носы не вешать! Все будет хорошо, и в случае плохого нам за это ничего не будет! — я наклонился к парням и тихо пояснил свою мысль. — Главное, не затевать бузы в Калифорнии и вовремя штат покинуть, в котором все случится. Экстрадиция нам не грозит. Откупимся.

— Сэр! — окликнул меня стюарт. — Поезд отправляется. Вы будите садиться?

— Всенепременно!

Я вскочил на подножку вагона, когда экспресс № 3 уже впервые лязгнул сцепками, махнул всей группе на прощание и прошел внутрь.

— До Чикаго, сэр?

— Как получится. Конечную точку моего маршрута определят сообщения, которые буду получать в транзитных точках маршрута, — соврал я стюарту, и глазом не моргнув.

«Дядюшка Том» нисколько не удивился и выписал мне билет до Чикаго в виде длиной ленты с целым списком городов, где ожидалась остановка — Тусон и Феникс в южной Аризоне, Эль-Пасо, Канзас-Сити…

— Без багажа, сэр?

— Сам же видел: все решилось в последнюю минуту.

— Я что-нибудь придумаю для вас. Сделаю все, чтобы вам было комфортно в пути.

— Держи доллар!

— Вы очень щедры, сэр, — раскланялся стюарт и повел к моему спальному месту.

Я уже путешествовал в пульмановских вагонах, поэтому не удивился его устройству. Он напоминал плацкарт будущего, но существенно более благоустроенный. Его можно было с известной натяжкой назвать отелем на колесах. Слева и справа от длинного прохода размещались уголки для двоих с широкими и мягкими сидениями, на ночь превращавшимися в просторные кровати на верхнем и нижнем ярусах. Во время сна пассажиров они загораживались шторками.

Мне, вопреки ожиданию, досталось не верхнее, а нижнее место. Повезло. Дорога до Чикаго занимала 68 часов, и мне предстояли три ночи сна. Или бодрствования. Как пойдет. Все зависело от макаронников и от их присутствия или отсутствия в поезде. Что с ними делать, я до конца не понимал. Но целыми они от меня точно не уйдут.

Отлично выспавшись под еле уловимый стук «бумажных колес» и промаявшись до обеда, я отправился в вагон-ресторан.[5] В пульмановских поездах все выглядело шикарно, а дорожная едальня — особенно. Резная мебель, белоснежные скатерти, хрусталь, обширное меню. На вагон-ресторане железнодорожная компания зарабатывала не меньше, чем на перевозке пассажиров. Я выбрал себе охотничий суп, фазана без костей в заливном желе, стейк из антилопы со смородиновым соусом и сливовый пудинг. Специально назаказывал много, чтобы подольше посидеть в вагон-ресторане.

Результатом моих посиделок больше остались довольны официанты в белых куртках, получив щедрые чаевые, чем я — осоловевший от обильной еды, но так и не дождавшийся кого-либо, смахивающего на макаронника. После обеда прошелся до салона для курящих. Посетил последний полупустой сидячий вагон. Постоял на его задней площадке, не открытой, как в фильмах, а закрытой. Ее внешняя дверь — не боковая, а в торце вагона — вела на железнодорожные пути.

«Если до утра мафиози не обнаружат себя, сойду с поезда на ближайшей станции и присоединюсь к Изе и Осе, следующих за мной на экспрессе № 4. Быть может, в нем нам повезет», — печально думал я, разглядывая через окошко в двери убегающие из-под колес рельсы.

Мне фартануло за ужином. Когда снова добрался до вагон-ресторана, сразу обратил внимание на парочку, подходящую под описание. Жгучие брюнеты. Один — крупный, с туповатым лицом громилы, второй со слащавой внешностью, больше подходящей сутенеру. Задрипанные костюмы, полное отсутствие манер, зато наглости в глазах выше крыши.

«Они, не они?» — гадал я, искоса поглядывая на них и попивая кофе и бренди. Еду себе заказывать не стал, чтобы иметь возможность сразу покинуть вагон-ресторан.

Сутенера-итальяшку выдал цепкий взгляд, который он то и дело на меня бросал. Выходит, меня знали в лицо. Неудивительно. Готовились, суки, к поджогу. Еще и к дому моему, похоже, подбирались.

Парочка начала что-то энергично обсуждать, размахивая руками и беспрерывно складывая пальцы в некие жесты. Наверное, решали, что со мной делать. О’кей, сейчас проверим, прав ли я в своих догадках.

— Официант! Расчет! — объявил громко.

Отдал деньги и с удовлетворением отметил, что макаронники последовали моему примеру. Не спеша встал из-за стола и двинулся в направлении, противоположному движению поезда. Планировал добраться до задней площадки в самом конце поезда. Заманить туда поджигателей и объяснить им всю степень их неправоты. Объявить им выговор с занесением в грудную клетку, а еще лучше отбить им шаловливые ручонки, чтобы впредь не повадно было покушаться на мою собственность.

Да! Да! Они купились. Двинулись следом за мной. Впереди шел худощавый юнец, нацепив на лицо глумливую ухмылку. Следом за ним топал громила, наклонив вперед кудрявую голову на бычьей шее. Уши на пельмешки не похожи, нос не сломан, то есть, не профессиональный борец или боксер. Просто здоровенный увалень в мятых брюках с отворотами, как и у его спутника. Времена, когда гангстеры превратятся в икону стиля, явно еще не наступили.

Переход из вагона в вагон трудностей не представлял. Тамбуры-гармошки позволяли спокойно двигаться внутри поезда. Под тихий стук колес я шел мимо спальных мест, которые раскладывали и застилали стюарты. За окнами мелькали вечерние пейзажи Нью-Мексико — скалистые холмы, покрытые кустарником, освещенные заходящим солнцем.

Я начал изображать испуг. Втянул голову в плечи, ссутулился. Иногда оглядывался с выражением беспокойства на лице или ускорял шаг, притормаживая в тамбурах, чтобы не заставлять макаронников переходить на бег. В любом случае, их намерения были ясны, как и азарт, охвативший охотников, преследующих свою добычу.

Вот и задняя площадка. Прикрыл за собой дверь. Встал сбоку от нее. Вытащил свой Боуи. Браунинг так и остался в кармане — стрелять я не собирался, а впустую махать пистолетом, имея двух противников, верх глупости.

Дверь снова распахнулась — не резко, а плавно. И столь же неторопливо из-за нее миллиметр за миллиметром начало выдвигаться дуло револьвера. Собирался владелец «пушки» меня попугать или был готов сразу отправить меня к праотцам, разбираться не стал. Как только показалась кисть, сжимавшая гнутую рукоятку шестизарядного уравнителя, я резким ударом ножа сверху вниз эту самую кисть отрубил.

Красавчик тихо вскрикнул и на автомате ввалился на заднюю площадку, неловко перебирая ногами. Он неверующе уставился на обрубок руки, словно отказываясь принять тот факт, что он в секунду превратился из мачо в калеку.

Удар!

Зря я отвлекся на созерцание страданий макаронника. Его напарник, заметив, вероятно, упавшую на пол кисть с револьвером, со всей своей дури вмазал по двери. Она меня не отбросила. Хуже! Она меня обезоружила! Боуи, который я держал перед собой острием вперед, воткнулся в дверное полотно так крепко, что потребовалось бы время его вытащить. Никто не собирался дарить мне драгоценные секунды. Оттолкнув искалеченного напарника, на площадку внесся громила, вытянув перед собой руки.

Ну кто же так подставляется в тесном пространстве? Не успел громила выкрикнуть что-то вроде «ке каццо![6]», как я схватил его за правую руку и, выворачивая ее, уронил его на живот. Дальше ломать ему клешню не было смысла. Отпустил ее, уселся гангстеру на спину, выставив колени вверх. Сцепив руки в замок и ухватив его под подбородок, принялся тянуть ему голову назад. Простой удушающий прием, особо эффективный, когда имеешь дело с накаченной шеей. Это в фильмах герои запросто резким вращательным движением ломают шейные позвонки, как спички. В жизни все намного труднее. Да и не собирался я убивать итальяшку. Придушить до потери сознания и руки переломать — таков был мой план.

Сперва все пошло как надо. Здоровяк раскинул руки как крылья чайки и попытался сбросить меня, упираясь в мои колени. Он все больше и больше гнулся в дугу и уже начал хрипеть. Занятая позиция не мешала мне следить за обстановкой. Я удачно уселся лицом к подвывавшему красавчику, продолжавшему пялиться на обрубок.

Вот тут он меня крепко удивил. Заметив, что я еще чуть-чуть и вырублю его напарника, он выхватил из кармана опасную бритву и с размаху полоснул меня по предплечью.

Брызнула кровь. Руку как ошпарило. Я дернулся, не размыкая рук, и этот рывок вызвал фатальные последствия для шеи громилы. Хрустнули позвонки. Тело подо мной забилось в судороге. Калека снова замахнулся бритвой.

Что делать? Откинулся на спину, сумев освободить одну ногу из-под руки умирающего громилы, и подошвой ботинка ударил наклонившегося надо мной красавчика в колено.

Удар отбросил его назад. Не удержавшись на ногах, он присел, опершись бритвой об пол. Я перекатился и рывком вскочил на ноги. Выхватил браунинг из кармана.

— Не убивай! — взвизгнул гангстер.

— Прочь из вагона! — махнул я головой на дверь, нацеливая пистолет в переносицу итальяшке. — Если выживешь, передай своим боссам: еще раз явитесь на Западное побережье, приеду в Нью-Йорк и перестреляю из снайперской винтовки и адвокатов Эдисона, и всех взрослых мужчин семьи Морелло.

Он скорчил плаксивую рожу, но спорить не решился. Открыл дверь и прыгнул. Как оказалось, неудачно. Подскочив к распахнутой двери, увидел, что калека не удержался на ногах и скатился с железнодорожного откоса. Его тело замерло на осыпающейся щебенке, почти скрытое густыми кустами.

Дойдет ли мое послание до боссов сицилианской мафии? Может, и к лучшему? Не занесло ли меня, когда я решил бросить перчатку безжалостным убийцам? Их боссы Джузеппе Морелло и Игнацио Лупо, как трубили газеты по всей Америке, загремели в тюрьму в начале года, но отморозков на свободе в Маленькой Италии хватало. Если уж наказывать, так в прицел нужно брать именно адвокатов. От Сегила я получил уже нужные имена — Фрэнк Л. Дайер и Джеремия П. Кеннеди.[7]

Я запулил подальше за пределы путей отрубленную кисть с револьвером, прикрыл дверь и занялся вторым нападавшим. Что с ним? Проверил пульс. Готов. Его я сбрасывать с поезда не стал. Зачем? Сломанная шея? Ну и что? Тряхнуло вагон, человек неудачно упал и сломал себе шею. Чем не версия? В полиции, конечно, работают не дураки, но искать меня не будут. Какой смысл копам впустую тратить свое время?

Пришла пора заняться собой. Кровь из руки лилась ручьем, прилично запятнав заднюю площадку. И красавчик-макаронник неслабо тут все испоганил. Пришлось стащить с громилы замызганный пиджак и тщательно им протереть пол. Но прежде я вытащил свой Боуи, придавив дверь ногой. Отрезал им полы своей рубашки и, как мог, перебинтовал себе руку.

Избавившись от испачканного пиджака, поспешил убраться с площадки, на которую в любую секунду мог забрести любитель покурить. Вышел в пустой сидячий вагон и двинулся в сторону своего места. Только сейчас я понял, что здорово ослаб. Крови потерял немало, и она продолжала сочиться. Порез вышел глубоким. Его нужно шить. Но где, не в экспрессе же?

В вагон-салоне для курящих понял, что меня не держат ноги. Присел в кресло, перевести дух.

«Сойду на ближайшей станции, в Эль-Пасо, — решил я. — Найду там доктора. Дождусь парней и с ними…»

Меня отвлек от рассуждений разговор на родном языке. Два типа в потрепанных костюмах и кепках обменивались впечатлениями о недавно случившейся трагедии в Лос-Анджелесе. Эка невидаль! Об этом болтали все кому не лень. Но с этими хмырями вышло все иначе. Поскольку они были уверены, что их никто не понимает, позволяли себе многие откровенности не для чужих ушей. Из их разговора я понял, что случайные попутчики — русские анархисты, связанные с рабочим движением в Детройте. Сперва мне показалось, что они всего лишь сочувствуют организаторам взрыва. Но одна фраза меня насторожила настолько, что тут же позабыл о ноющей боли в руке.

— Мы были вместе с МакМэнигалом на охоте. Когда он подвыпил, разоткровенничался и сказал, что братья готовят серьёзную атаку в Лос-Анджелесе.

Детройт? МакМэнигал? Братья? Информации недостаточно, чтобы найти подрывника и тех, кто за ним стоит, но зато есть за что зацепиться. Мне нужно срочно возвращаться в ЭлЭй. Кажется, у генерала Отиса не получится так просто от меня избавиться.

[1] Об участии унтер-офицера Девяткина в штурме Ахульго читайте нашу книгу «Беззаветные охотники».

[2] Две конкурирующие ветви мафии в Нью-Йорке в начале XX века. Семья Морелло впоследствии превратилась в клан Дженовезе.

[3] Один из способов монополистический конкурентной борьбы в киноиндустрии САШ начала XX века. Даже снятый по пьесе Шекспира фильм могли признать пропагандирующим жестокость.

[4] Пульман активно продвигал концепцию использования чернокожих в качестве стюартов в своих поездах.

[5] Бумажными колесами называли особые колеса пульмановских вагонов, имевшими стальной или кованый обод, который крепился к железной втулке с прослойкой из ламинированной спрессованной бумаги, удерживаемой между двумя пластинчатыми дисками. Такие колеса давали тихий ход, но в 1915 г. они были признаны небезопасными и вскоре их производство прекратилось.

[6]Che cazzo — сицилийское ругательство, «что за нах…».

[7] Ф. Дайер и Дж. Кеннеди стояли у истоков патентного треста Эдисона.

Глава 15

Киднеппинг

а— Баз, паршивец ты этакий! Паршивец, каких свет не видывал! Если не понял, повторю по буквам. T-h-e b-a-s-t-a-r-d!

Отис метался по своему кабинету в «Бивуаке». Я же, развалившись в широком мягком кресле, наслаждался отличным виски из очень необычного сосуда. Он был бутилирован в двухфутовую фарфоровую модель старинного поезда. Каждый вагон, а также паровоз с тендером хранили отдельный вид первосортного пойла. Мне достался из почтового вагона. Пока генерал вопил, как в задницу раненый олень, я все гадал, не набраться ли мне нахальства и не попросить ли налить из цистерны. А вдруг там самый лучший на свете напиток? Или лучше выбрать пассажирский вагон первого класса?

«Надо и мне такую вещицу заиметь. Я впервые не хочу разбавлять виски апельсиновым соком».

Я почесал зудевший шрам на руке, которую мне заштопал один мексиканец-ветеринар из Эль-Пасо. Он практиковался на овцах и так навострился, что шов вышел на загляденье ровным.

— Ты понимаешь, что наделал? — не унимался Отис. — Я уже думал: все! Разошлись наши пути-дорожки. Отделался от тебя и больше не увижу твою наглую рожу. А ты возьми, да и нагрузи меня новым долгом. И что теперь мне, прикажешь, делать?

— Папаша! Не надрывайтесь вы так. Еще пупок лопнет, а мне отвечай перед миссис Чандлер.

Гаррисон зашипел, но в бутылку не полез.

— Сейчас я познакомлю тебя с одним человеком.

Он громко кликнул дворецкого (у него и такой слуга был, хотя корчил из себя рубаху-парня).

— Позови Уилла.

В кабинет бочком протиснулся крепкий боровичок в сером. Усатый и с близко посаженными глазами. Кроме этой детали больше ничего в его внешности и наряде не бросалось в глаза. Руку был готов дать на отсечение, что сейчас мне представят детектива.

— Частный сыщик Уильям Джи Бернс, — подтвердил мою догадку генерал. — Четыре последних года занимался расследованием волны взрывов на металлургических заводах по всей стране. Не удивительно, что господин мэр Александер уже 2-го октября нанял его, чтобы найти виновников бомбической атаки на издательство «Лос-Анджелес Таймз» и мой дом. Расскажи ему, пожалуйста, свою новость.

Я слово в слово пересказал все услышанное в вагон-салоне для курящих экспресса «Голдлен Стейт». Бернс засыпал меня вопросами. Разобрал чуть не по буковкам все нюансы моего перевода беседы.

— Откуда вы знаете русский, мистер Найнс?

— Я британский подданный русского происхождения, — тут выдал ему легальную версию.

— Ты русский⁈ — удивился не на шутку Отис. — Небось, в Маньчжурии воевал? Что же ты допустил, что вам джапы наваляли?

— Меня там не было, — спокойно ответил я. — На другой войне довелось побывать. Да не на одной.

— С бурами что ли? — принялся гадать генерал. — Тогда понятно, откуда у тебя все твои навыки.

Я неопределённо пожал плечами. Знал бы Отис правду, вот бы его переколбасило!

— Коли ты русский, свожу-ка я тебя на ежегодную встречу на Русской реке, а? Слышал про такую? Там важные шишки собираются. Я тебе так скажу: всегда будь в хорошей компании или не будь ни в какой.

— Перебьюсь! Не по душе мне такое сборище.

Еще бы мне не знать о встречах Богемского клуба! О нем какие только небылицы не рассказывают в бульварных газетах! Там, в роще, давшей название двухнедельному слету всех важнейших шишек Америки, неподалеку от местечка Монте-Рио, творилась американская политика и не только. Был бы я правильным попаданцем из топовых книжек, пришел бы в полный восторг. Но я Вася Девяткин, простой парень из будущего, звезд с неба не хватающий. Мне на фиг не сдались все эти игрища с церемонией «сожжения забот» и прочими масонскими ритуалами. Что мне там делать? Пафосно дуть щеки и замогильным шепотом изрекать пророчества? Скоро-скоро начнется великая война — пора покупать акции пороховых заводов! Передайте мистеру Джону Джейкобу Астору, чтобы не вздумал подниматься на борт «Титаника»! Ага-ага, меня быстренько определят в дом шерифа Хилла.[1]

— Ну и дурак! — в сердцах сплюнул генерал.

«Дурак, не дурак, а мозги у меня на месте», — так и хотелось ответить, но я лишь развел руками: не серчай, барин — дураком жил, дураком и помру.

— Нет, нет, мистер Отис, — тут же вмешался Бернс, решивший, что «папаша» и впрямь усомнился в моих умственных способностях. — Информация мистера Найнса на вес золота. Уверен, он сэкономил мне несколько месяцев расследования. Подумать только: ниточки ведут в Детройт. Впрочем, я и сам уже склонялся к этой версии. Самый радикально-анархистски-агрессивный профсоюз — это «Ай-Дабл-ю», мостовики.

Мне его версии ни о чем не говорили. Поэтому я встал, отсалютовал бокалом генералу и громогласно объявил:

— Рад был помочь, дедуля!

— Паршивец! — вновь закудахтал Отис.

… История имела продолжение. После Рождества, которое чуть меня не убило. И виноваты в этом оказались не наши женатые приятели, всем сердцем полюбившие холостяцкие вечеринки в «Берлоге», а наши драгоценнейшие мексиканочки, подлинная жемчужина нашего поместья. Вечно улыбчиво-доброжелательные, они неожиданно подняли бунт.

— Сеньор Найнс, вы такой добрый! — весь ноябрь шептали мне в постели на ушко Кармелиты, Марианны и Изауры. — Не ломайте нам традицию. Рождество в Мексике принято отмечать с 16 декабря и заканчивать на Крещение. Этот праздник зовётся «Ла Посада».

Посада так посада. Погнали!

Ну и «запосадили»! Пропал декабрь. Текила овер зе гланды, томалес с сыром халапеньо, атоле на запивку и… Очнулся под пальмой, привезенной из пустыни Колорадо для моего сада в составе партии, что высадили на Сансет-стрип (жалко, что не банановая — вот бы Ося душу отвел!) Хорошо погуляли три недели. Только зуб слегка шатался. Припомнил, что виновата не драка, а «пирог Трех Королей».[2] Мексиканочки постарались. По ихней зверской традиции в этот пирог запихивали маленькую глиняную фигурку Христа, и каждому должно было достаться от нее по кусочку. Вот и мне тоже досталось — теперь зуб шевелился, если тронуть его языком.

— Ося! — воззвал я к небесам и к игольчатым пальмам. — Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу! — отозвалось откуда-то сбоку.

— Ты точно Ося? — усомнился я, не имея ровным счетом никакого желания крутить головой.

— Я Джо Блюм! — гордо ответила неизвестность. — Испытай меня, раз не веришь!

— Где мы должны быть 15 января? — задал я вопрос с подковыркой. НеОся точно провалился бы.

— На подписании нового контракта с мистером Фордом и на ежегодной встрече с дилерами завода.

— Ты точно Ося! — радостно откликнулся я. Странная жизнь, в которой многое смешалось в не менее странную кучу, вдруг обрела небольшой свет в конце тоннеля.

— А кто интересуется? — спросил Ося, разрушив мою веру в силу молодого поколения противостоять крепким алкогольным напиткам.

— Это же я — великий покровитель братьев Блюм и надежда кинопрокатчиков Калифорнии.

— О, Босс, вы наконец-то нашлись! А вам тут письмецо принесли.

— Хорош придуриваться! Что за письмецо?

— От генерала Отиса.

— Дай сюда!

Письмо содержало просьбу оказать содействие детективу Бернсу по прибытии в Детройт. Что-то этот проныра нарыл.

Помочь Гаррисону? Почему бы и не да? Пусть копится его должок передо мной. Что он там мычал про «хорошую компанию»? Вот пусть и будет в моей свадебным генералом, ха-ха. Клёвый старикан, если глубоко покопаться.

… В Детройте, в отличие от Калифорнии, было зверски холодно. Пришлось прихватить с собой старое пальто с мехом выдры, пролежавшее без дела несколько лет в закромах на радость моли, на горе — Марианне, ответственной за мой гардероб. Хорошо хоть в зале, где собрались представители фордовских агентств, жарко натопили и отсутствовали сквозняки. Нам с Осей, уже отвыкшим от настоящей зимы, пришлось привыкать заново к такой знакомой, казалось бы, разнице температур между улицей и внутренними помещениями.

— А теперь, прежде чем мы приступим к приятной процедуре подписания новых контрактов, я бы хотел, чтобы лучший агент нашей компании, мистер Найнс, поделился с нами своим опытом, — Форд был непривычно многословен. — Уверен, нас ждет впечатляющий и поучительный рассказ — столь же яркий, как и продажи «форда Т» в Лос-Анджелесе. Никогда не забывайте: человек, который перестает учиться, стареет, будь ему двадцать или восемьдесят!

Я вышел вперед на всеобщее обозрение, неожиданно засмущавшись как красная девица.

— Друзья, признаюсь, я небольшой охотник толкать речи перед залом. Колледжей я не кончал, чему-то специально не учился…

— Да тут все такие, Баз! — выкрикнул кто-то из зала. — Толкай ручку газа на полную!

Ха, знали бы вы ребята, откуда все мои познания! Из курилки. Да-да, из курилки при дилерском автосалоне, в котором мне в моем прошлом-будущем довелось поработать в шиномонтаже. В перерывах трепался с менеджерами торгового зала. Они делились смешными и забавными случаями из своей практики. Припомнив эти рассказы, я и выстроил некую продажную систему, которую воплощал на практике.

— Ну, хорошо. Заранее, извиняюсь за некий сумбур. Мистер Форд меня, конечно, предупредил о докладе, и я кое-что себе набросал… Сейчас я вас всех удивлю непростым словцом. Лояльность! Мы создали целую программу лояльности, чтобы заставить клиента приходить к нам снова и снова. Наш босс, — я указал рукой на Генри, — хочет пересадить на «форд Т» всю Америку. А это значит, что мы должны каждого, кто хоть раз купит «тешку», заставить возвращаться к нам снова и снова. И каждый в Лос-Анджелесе знает, что мы выкупим у него старую машину, — в зале оживленно загомонили. — Чего вы всполошились? Забрали старую машину как часть оплаты, привели ее в божеский вид с помощью собственного гаража, авторемонтной мастерской, и продали почти как новую. Работает!

— Необычный опыт и очень важный, — резюмировал Форд. — Продолжайте, Баз.

— Вы все знаете, что клиенты любят скидки, а мы, торговцы, их ненавидим. Но ведь можно их избежать, если дарить клиентам подарки. Подарки люди любят не меньше скидок. Разумеется, тут все индивидуально, и за иной «подарок» можно получить кое-какие денежки. Мы назвали такие подарки «дополнительная опция» или сокращенно допник. Многое уже предлагает наш завод — спидометр, часы, цепи для шин, пожарные аксессуары, амортизаторы на переднюю ось и многое другое. Но кто нам мешает напрячь извилины и изобрести что-то еще? Вот мы и изобрели. Например, вот такие штуки, которые мы разложили с моим партнером Джо на столе. После можно подойти и подержать в руках. Здесь вы найдете зеркало заднего вида, резиновые накладки на педали, кожаную оплетку на руль, раздвижную шторку, позволяющая превратить правую подножку в дополнительное место для багажа. Последнее — это изобретение Джозефа Блюма, прошу любить и жаловать.

Ося, красный как рак, поднялся со своего места и раскланялся перед залом. Его поприветствовали дружными хлопками.

— Мелочи — но они позволяют нашим клиентам подчеркнуть свою индивидуальность. В общем, как вы поняли, — продолжил я свою речь, — мы дарим клиентам возможность купить эти доп опции.

Все заржали, как кони. Идея подарка в виде возможности купить, а не понести расходы народу откровенно зашла.

— Нет-нет, не подумайте, что я такой жадный, что всегда заставляю людей платить за подарки. Иногда и дарю бесплатно, — зал продолжал веселиться. — Есть «жирные» клиенты, которых нужно облизывать с ног до головы. Таким мы дарим красивые бокалы. Одну штуку из комплекта. Только представьте: приходит он домой и показывает такой бокал жене. А та в ответ: «Шикарно, но где пять остальных?» Он — ко мне. «Продайте!» «Нет — говорю — дружок. Купи еще машину и получишь еще. Или приведи нового клиента». И что же вы думаете? Он начинает шустрить и приводит ко мне пять новых покупателей. Все счастливы, — я резко посерьезнел. — Нельзя недооценивать роль посредника. Его нужно холить и лелеять. И даже делиться с ним нашей дилерской скидкой.

Зал зааплодировал. Я раскланялся, довольный общей реакцией.

— Тут все свои, а посему позволю себе некоторую откровенность. Не стесняйтесь предлагать комиссионные заказчикам от правительственных учреждений.

Мистер Форд закашлялся и сделал страшные глаза. Я изобразил, что отныне нем, как рыба, и… продолжил в том же духе.

Многое рассказал из нашей уже серьёзной торговой практики. И некоторые вещи для дилеров стали откровением. И прочие аспекты создания лояльности, и корпоративные скидки, и курсы по обучению покупателей самостоятельному авторемонту («скоро наши клиенты будут знать куда лучше планетарную коробку, чем планетарную систему нашей вселенной»), и даже идея использовать «тешку» не как автомобиль, а совсем в ином качестве.

— В заключение, расскажу вам поучительную историю. У нас неожиданно образовался избыток машин на продажу. Вы все должны помнить этот момент, когда в прошлом году мистер Форд принудил нас взять дополнительные объемы, — зал тут же отозвался недовольным гулом. — Взяли, куда деваться.

— Гони деньги и помалкивай! Так получается? — вскрикнул кто-то из-за спины коллег.

— А что вы хотели? Лояльность — ведь это дорога в двух направлениях… Короче, машинами забит склад, куда их девать — не знаем. А тут у меня на нефтеперегонном заводе заканчивается монтаж оборудования. Пришло время расчётов. Я говорю монтажникам: или деньгами через полгода, или машинами, но прямо сейчас. Они посопротивлялись для виду, но все же взяли автомобилями. И смогли меня удивить. «Мы, — говорят, — превратим „тешки“ в технички и в передвижной мотор для нашего оборудования». «Как?» «Все просто. Задерем на козлы задний мост, снимем колесо и накинем на посадочное гнездо ременную передачу». Доверяйте своему клиенту и любите его, господа!

На этих словах я закончил выступление. Вроде, получилось неплохо, судя по отбитым плечам желавшими выразить мне свою признательность.

После подписания контрактов Форд позвал меня в свой кабинет. Вручил подарок — маленькое мозаичное панно с бегущими лошадьми. Копию точно такого же, которое висело у него на стене.

— Первый толчок, который вывел меня на мой путь, на путь ведущего инженера, я получил от этого панно. Мне подарил его умирающий старик, предсказав, что эти полированные камешки, собранные в единое целое, станут для меня не источником вдохновения, но стимулом не останавливаться. Не останавливайся, Баз, у тебя все выходит отлично!

— Спасибо, мистер Форд. Как раз хотел поговорить насчет «двигаться дальше». Вы прекрасно знаете, что главная наша проблема — это не скрипы и постоянные поломки. Это шины, которые живут не больше года.

— Продолжай, — поощрительно кивнул головой мистер Генри.

— У меня есть идея, как их укрепить. Знаю необходимый компонент для каучуковой массы. Но нету нужного специалиста, который смог бы эту идею воплотить. Попытался заинтересовать производителей и неожиданно понял: им не нужна долговечная шина. Им выгоднее, чтобы люди чаще меняли покрышки.

— А что же ты хотел? В резиновой промышленности существует картельный сговор. Правда, мне удалось в 1906-м его преодолеть. Компания Firestone подписала контракт на производство шин для Ford, и только так мы смогли начать свое расширенное производство дешевого автомобиля.

— Быть может, она заинтересуются моей идеей? Даст нужного специалиста?

— Я поговорю, — серьезно кивнул мне Форд. — Харви Файерстоун мой приятель. Думаю, не откажет мне в просьбе.

Невероятно довольный собой я возвращался в свой отель.

Там меня ждал человек, прибытие которого было предсказано письмом генерала Отиса. Детектив Бернс. Этот шпик получил более чем мощный стимул, чтобы развить кипучую деятельность. Мэр Лос-Анджелеса назначил награду в размере 25 000 долларов за поимку террористов, а MM собрали ещё 50 000 долларов. Солидный куш — ради такого можно и жизнью рискнуть. И Бернс рискнул, да еще как. Проник в самое гнездо бомбистов из профсоюза мостовиков, завербовав платного агента.

— Мистер Найнс, вы сэкономили мне кучу времени. Найти Орти МакМэнигала оказалось проще простого. Более того, я тайно его сфотографировал и показал его фото в отелях Лос-Анджелеса. Его опознали как человека, спешно покинувшего отель в утро, когда прогремел взрыв в Чернильном переулке.

— А братья? Кто они такие?

— С этим тоже все оказалось достаточно просто. Некто Джон Джи Макнамара имеет младшего брата Джеймса, Джи Би. Джон секретарь-казначей Международной ассоциацией работников мостов и конструкционного железа, сокращенно IW. Согласно сведениям, полученным от моего агента, именно от него исходил приказ о взрывах в ЭлЭй.

— За чем же дело стало? За шкирку, голубчиков, и на скамью подсудимых!

— Все очень непросто, Найнс. Братья Макнамара, особенно старший, очень влиятельны в Детройте. За ними мощное рабочее движение. Нужны неопровержимые улики, иначе они выкрутятся. Мы можем даже не довезти их до Лос-Анджелеса. Чтобы вытащить отсюда Орти и Джеймса (про Джона Макнамару я пока даже не заикаюсь), разработал целую полицейскую операцию. У меня очень мало надежных людей. Не помешала бы ваша помощь. Джеймс крепкий парень — высокий и сильный. Если будет сопротивляться, не помешало бы грамотное физическое воздействие.

— Я кровно заинтересован в обезвреживании террористов. Как вы знаете, сам чуть не пострадал от их рук. Скажите мне, что делать.

— Приходите завтра утром на частную квартиру рядом с отелем «Оксфорд». Именно в этой гостинице проживают МакМэнигал и Джи Би.

… В большой комнате, где собирались участники задержания, помимо Бернса и его сына Рэймонда, присутствовали полицейские из Детройта и Чикаго. Это я выяснил, когда детектив представил всех друг другу. Во взглядах, бросаемых на меня копами, проскальзывало нескрываемое уважение. Нетрудно догадаться: Бернс растрепал о моей роли в обезвреживании одной из бомб. Он же начал инструктаж

— Джентльмены! Мы применим хитрость. Подозреваемым будет сообщено, что они обвиняются во взрыве в Чикаго, а не в Лос-Анджелесе. Поскольку у них есть алиби, особо сопротивляться не будут. Мы вывозим их в штат Иллинойс, а дальше начнем крутить. Как только кто-то решится на признание в обмен на судебный иммунитет, экстрадируем их в Лос-Анджелес.

— Вы в Чикаго с таким тухлым обвинением потащите их в полицейский участок? Да они даже здесь, в Детройте, могут отказаться сесть на поезд, — сказал один из местных копов.

— Немного давления — и они поддадутся. Присутствующий среди нас мистер Найнс — дока в таких делах, как мне рассказали. А в Чикаго мы их дожмем. Без признания вины их не осудить, — парировал Бернс. — Их адвокаты могут вывернуть дело так, что в ЭлЭй был взрыв газа, а не бомбическая атака.

— Никто не собирается тащить негодяев в полицию по прибытии в Чикаго, — хмыкнул сержант Уильям Рид. — Повезем на мою квартиру.

Донельзя мутный план захвата меня не на шутку напряг.

— Откровенно говоря, джентльмены, я плохо понимаю, чего вы хотите добиться этим задержанием? Насколько оно законно?

До этого момента детективы и копы меланхолично жевали табак, сплевывали и ждали дальнейших указаний Бернса. Мой простой, как пять копеек, вопрос, привел их в замешательство. Бернс обвел собравшихся в комнате взглядом.

— Взять с поличным мерзавцев!

— Откуда возьмутся улики?

Большинство посмотрело на меня как на несмышлёныша.

— Вы хотите превратить бомбистов в жертву полицейского насилия?

— Если вам, мистер Найнз, не знакомы методы полицейского расследования, то не стоит делать скоропалительных выводов.

— Я просто не хочу, чтобы мы подарили негодяям лазейку выскочить из петли!

— Не подарим! На этот счет не беспокойтесь.

Покачав головой, я расслабился и решил предоставить событиям течь своим чередом.

Выдвинулись в отель.

Ворвались в комнаты МакМэнигала и Джи Би Макнамары, опасных бомбистов, ожидая яростного сопротивления. А нашли кучу пустых бутылок и двух перепуганных похмельных типов.

Конкретные парни? Как бы не так — алкаши и попутавшие берега мерзавцы. Высокий, здоровый светловолосый Джи Би, от которого Бернс ждал больше всего проблем, втянул голову в плечи и попытался притвориться ветошью. Как же мне хотелось, ей-ей, втащить ему от всей своей дури. У МакМэнигала заметно задергался глаз, когда полицейские обнаружили в чемоданах динамит, капсюли и будильники.

Оба расслабились, когда им сообщили о Чикаго. Услышав дату инкриминируемого им преступления, хором закричали о своем алиби.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, господа, — усмехнулся в усы Рид. — Съездим в Чикаго. Проведем официальный допрос, и вас отпустят.

Подельники заглотили наживку.

— Мы согласны, офицеры!

Вывели их на улицу.

— Почему мы сразу отправились на вокзал? — всполошился Орти. — Разве не положено сперва оформить все бумаги?

Джи Би попытался последовать его примеру, но сразу захлопнул рот, как только детройтский коп на него шикнул:

— Веди себя тихо!

— Люди, люди! Меня похищают! — завопил на всю улицу МакМэнигал. Кишка у него оказалась покрепче, чем у Макнамары.

— Заткнись! Или я за себя не отвечаю! — зарычал я ему в лицо.

Мой зверский оскал и хорошая оплеуха нежнейше склонили Орти к сотрудничеству. Он пошел дальше тихо и покорно. Загрузка в поезд до Чикаго прошла без эксцессов.

Я помахал отъезжавшему вагону ручкой с легким ощущением неправильности произошедшего.

Моя интуиция меня не подвела. Через две недели после моего возвращения в Лос-Анджелес, в мой офис на десятом этаже Континентал-билдинг (пришлось еще до Рождества снять, чтобы готовить премьеру «Большого ограбления банка»), прибыли полицейские. Смущавшийся сержант протянул мне наручники:

— Сэр, со всем моим уважением… Вы наш кумир, но мой долг… Мне приказано вас арестовать для предъявления обвинения в похищении человека. Ваше дело будет заслушано Большим жюри.

Встал, потянулся и даже прилюдно почесал себе задницу. Протянул вперед руки.

— Делайте свое дело, офицеры!

[1] Старейший сумасшедший дом Лос-Анджелеса, закрытый еще в конце XIX века.

[2] Томалес — пирожки с начинкой; атоле — густой напиток на основе кукурузной муки; «пирог Трех Королей», «Роска дель Рейес» — традиционный рождественский мексиканский пирог. Знаменитые пальмы Голливуда и Лос-Анджелеса — чужестранцы. Были привезены в Калифорнию из пустыни Колорадо, Мексики и даже с Канарских островов.

Глава 16

Рождающий звезды, разбивающий сердца

— В Большое жюри поступило обвинительное заявление от адвокатов Международной ассоциации работников мостов и конструкционного железа, действующих от имени неких Джозефа Би Макнамары и Орси МакМэнигала, — зачитывал судья по бумажке. — По их мнению, группой лиц было совершено преступление — похищение двух граждан с целью насильственными методами вынудить их дать показания на третье лицо. Ни законы об экстрадиции в Мичигане, ни в Иллинойсе, ни в Калифорнии не были соблюдены, а запрос об экстрадиции был сделан на основании ложного заявления. Согласно правилу хабеас корпус, задержанный человек (или другой человек от его имени) может обратиться к суду с жалобой на произвольный арест. В число лиц, причастных к возможному преступлению против личности, включён доставленный в суд британский подданный Базиль Найнс. Слушается дело о предъявлении обвинительного заключения означенному Би Найнсу. В случае положительного решения Большое жюри назначит заявителя генеральным прокурором, который будет в дальнейшем представлять штат Калифорния на основании выданной ему генеральной доверенности в деле против Би Найнса. В случае, если суд отсеет заявление как некомпетентное и злонамеренное преследование, мистер Найнс будет освобождён из-под стражи непосредственно в здании суда. Коллегия присяжных заседателей, вам понятна суть дела? Стороны — есть ли вопросы?

Вопросов не последовало. Суд перешел к расследованию.

Я сидел и помалкивал. За меня отвечал мой адвокат Сайрус Дарлингтон. Он с легкостью множил на ноль все пункты обвинения.

— Найнс не являлся сотрудником полиции? Никто еще не запретил практику привлечения рядовых граждан к преследованию по уголовным делам.

— Он участвовал в незаконном аресте?

— Мой подзащитный был включен в компанию действующих офицеров полиции. Откуда он мог знать, что ордер выписан на основании сомнительных улик? И, вообще: какое участие в похищении, если столь выдающийся житель Голливуда не покинул пределы штата Мичиган вместе с потерпевшими Макнамарой и МакМэнигалом?

— Он применил к одному из задержанных физическое насилие?

— Вы называете насилием легкую оплеуху?

— Ваша честь! Господа присяжные! Позвольте мне объясниться, — вмешался я в ювелирную работу своего адвоката. — Да будет всем известно, в то злополучное утро, когда было совершено преступление века, как назвала «Лос-Анджелес Таймз» террористическую атаку на наш любимый город, мне пришлось на руках выносить чемоданчик со взрывчаткой. Через несколько минут после того, как я пристроил его в безопасном для граждан месте, раздался взрыв. Выжил лишь по счастливой случайности. Как вы думаете, какие я испытывал чувства к человеку, который, по мнению детектива Бернса, не просто причастен к этому и другим взрывам, но лично заложил бомбу? Да мне хотелось его порвать на клочки! Но я сдержался. Знали бы вы, каких сил мне это стоило! Но я решил, что насилие вместо правосудия недостойно настоящего мужчины. И не стал марать руки об типа, способного под покровом ночи подвергать угрозе жизнь женщин и детей. Прошу прощения за проявленную минутную слабость, тем более что она не возымела никаких последствий для организма МакМэнигала. Голова же у него осталась на месте, правда? — я продемонстрировал всем и каждому свои кулачищи.

Зал восторженно засмеялся. Даже судья с трудом удержался от смешка, когда объявил:

— В компетенцию Большого жюри не входит исследование мелких деталей происшедшего. По-моему, пришло время вынести решение. Что скажет коллегия заседателей?

— Не виновен!

Публика жарко зааплодировала. Все прекрасно понимали, что поучаствовали в фарсе. Адвокаты тред-юнионов пытались всеми силами найти почву для оправдательного приговора террористам и хватались за любые возможности. Жалкие попытки! На основании признательных показаний МакМэнигала, данные в обмен на судебный иммунитет, был арестован сам Джон Джи Макнамара. Во время обыска в Детройте, в подвале здания Central Life Building, в штаб-квартире IW, полиция обнаружила 200 фунтов взрывчатки, капсюли, катушки с предохранителями и 14 будильников, идентичных тем, которые использовались во время взрывов в Лос-Анджелесе. Лидера профсоюза сталелитейщиков и мостовиков экстрадировали в ЭлЭй. Рабочие всей Америки поднялись на его защиту. Некоторые умники договорились до защиты права на «прямые действия» угнетенного класса, от которых погибло столько людей. «Идет война!», — утверждали они. И я нежданно-негаданно оказался в нее втянут.

— Мистер Найнс! — завопила журналисты, толпой встречавших меня на ступенях здания суда.

До моего появления они, вытягивая шеи, громко переговаривались. Стоило мне возникнуть в дверях, бросились на меня, как прожорливая стая.

— Мистер Найнс! Несколько слов для прессы! Как вы оцениваете оправдательный вердикт коллегии присяжных? Вы боитесь последствий от взбешенных рабочих? Поделитесь, что вы испытывали, когда в ваших руках тикала бомба?

Я что-то отвечал, кого-то слишком ретивого отталкивал и пытался пробиться к своему автомобилю. Рядом с ним ждали братья Блюм и смутно знакомая особа в светлой юбке-штанах, безошибочно выдававшей в ней суфражистку.

«Где-то уже ее видел», — напрягал я свою память, но ничего путного на ум не шло.

— Не узнали меня, мистер Найнс? — мило улыбнулась девушка. — Мы когда-то давно оказались с вами попутчиками в поезде Нью-Йорк-Детройт. Я мисс Флоренс Вудхолл.

Неужели передо мной та самая завзятая курильщица, которую я окрестил Мери Поппинс? Удивительная метаморфоза! Мисс Флоренс, сменив старый наряд синего чулка на белоснежные одежды, могла похвастать ныне неплохой попкой и непонятно откуда возникшей сексапильностью. Ее бледность выдавала в ней жительницу Восточного побережья. Во взглядах, которые она на меня бросала, отчётливо сквозил интерес к моей персоне.

— Позвольте угадаю, — вежливо предложил я. — Приехали как журналистка освещать подробности будущего судебного процесса над террористами?

— А вот и не угадали, — кокетливо возразил русоволосый ангелочек женского пола. — Мою редакцию — я работаю нынче в Ladies' Home Journal — очень интересует премьера вашей кинокартины, о которой ходит столько слухов.

Еще бы они не ходили! Лично рассылал пресс-релизы в крупнейшие города, обещая нечто сногсшибательное. Хотя Портер оказался из породы оголтелых перфекционистов и все допиливал и допиливал наш фильм — переснимал эпизоды, колдовал с титрами, искал лучшие решения монтажа отдельных кадров, — все рано или поздно заканчивается. Пришла пора показать широкой публике наше творение. Его ждал старейший кинотеатр САШ, возобновивший в прошлом году работу после капитальной перестройки. Glockner’s Automatic Theatre на Мейн-стрит, бывший Electric Theatre Томаса Талли, на девятьсот мест и с подъемником для оркестра. Конечно, не дворец кино — таковых еще не было, но я планировал исправить это упущение, — зато известный всему ЭлЭй и охренительно вместительный. Премьера должна была состояться 1 марта 1911 года, через десять дней.

— Премьера, говорите? Что ж, можно вам поспособствовать, если расхвалите фильм в своей рецензии. Будьте моим почетным гостем!

— А я⁈ — раздался возмущенный голос позади.

Я обернулся. Со спины ко мне подкралась не кто иная, как мисс Чандлер.

— Баз, что за несправедливость! Я примчалась поздравить вас с победой, а тут… Тут вы, не сходя с места, раздаете обещания неизвестным дамам, словно позабыли, что уже пригласили меня!

Очишуеть! Это я-то пригласил? Интересно, когда? Из кутузки?

Констанс, победно сверкнув глазами на Флоренс, подхватила меня под руку и шепнула на ухо:

— Я вас спасаю, неужели не понятно?

Мисс Вудхолл оказалась решительно против моего спасения. Вцепилась в другую мою руку и придыханием выдала:

— Я с благодарностью принимаю ваше предложение.

— Ну же, Баз, я жду!

Я похлопал глазами, пытаясь сообразить, что от меня вдруг понадобилось Констанс. Повисшие на мне с двух сторон девушки немного отвлекали. Еще и фотографы слепили вспышками магниевого порошка.

— Эээ… Наверное, мисс Чандлер, — сообразил я наконец, — придется нам пригласить в нашу компанию гостью из Нью-Йорка.

Констанс благодарно сжала мне предплечье, умудрившись одновременно недовольно фыркнуть. Понаехали тут всякие янки-герл охотиться на наших мужиков.

— Мистер Найнс, быть может, вы найдете время пригласить меня на чашечку чая? — пальнула крупным калибром мисс Вудхолл.

— Баз, когда ты меня навестишь в «Бивуаке»? У меня есть чем похвалиться, — не осталась в долгу мисс Чандлер. — Виктрола! Да-да, дедушка подарил мне этот великолепный фонограф без дурацкой трубы.[1] Послушаем вместе модные песни. Обожаю «Милую Аделину» и «Бал трущобных щеголей», а ты?

— Базиль, вы же человек современных взглядов и не осуждаете меня за брюки?

— Я потратила совершенно сумасшедшие время и деньги на перманентные волны. Представляешь, они обошлись мне в тысячу долларов и целых 10 часов на их создание.

Это милое щебетание напоминало мне артиллерийскую канонаду в преддверии наступления. Или перестрелку двух эскадр в Цусимском проливе. Похоже, я совершил грубую ошибку: если дело так пойдет и дальше, я окажусь между львом и крокодилом любви. Констанс и раньше оказывала мне предпочтение. Появление конкурентки сорвало последние стоп-краны. Зачем в эту игру включилась Флоранс, я не понимал. Но судя по пожару в ее глазах, она приняла вызов соперницы и не имела намерения отступать.

Первый показ «Великого ограбления банка» лишь все усугубил. Девушки продолжали меня дергать каждая в свою сторону, не давая сосредоточиться на моменте, к которому так долго шел. На моей, ёксель-моксель, премьере!

Она была великолепна. Небольшое двухэтажное здание автоматического театра Глокнера еще не видывало такого нашествия. Движение на Мейн-стрит оказалось парализовано. Толпы заполнили проезжую часть. Автомобилям негде было приткнуться. Все хотели билетов. Перекупщики сновали между отчаявшимися и втридорога перепродавали и без того недешевые пропуска на премьеру. Я задрал цену до полдоллара вместо привычных всем пяти центов. Никто не роптал — почти тысяча счастливчиков гордо вплывала в здание по красной дорожке, залитой светом угольных софитов. И дорожка перед входом и яркое освещение — все по моему приказу.

Там же происходила фотосессия. Там рождалась легенда. Вернее, две. Кэтрин Ло и Дензел Рассел готовились войти в историю мирового кинематографа, стоя под огромными плакатами с их изображением в сценических костюмах.

Кто такие эта парочка? Все просто. В элегантном черном фраке и цилиндре — Айзек Блюм. Во взятых напрокат русских мехах — очаровательная старлетка Салли. Не мог же я поместить на афиши такие имена. Долго ломал голову, какие псевдонимы им придумать. Какие только варианты не перепробовал. Идея крутилась вокруг будущих суперзвезд мирового кино, но не хотелось испортить их историю. В итоге, остановился на именах. Долго перебирал варианты. Искал благозвучные сочетания, создав несколько групп критических слушателей.

С мужским псевдонимом вышло проще. Еще нерожденные Дензел Вашингтон и Рассел Кроу стали донорами для Изи. Так появился Дензел Рассел. Не потому, что я считал Вашингтона и Кроу самыми лучшими. Нет, все проще. Их имена, соединенные вместе, лучше воспринимались на слух, делали актерский псевдоним Айзика броским и запоминающимся. А вот женский… Ну, не годились имена будущих секс-бомб или роскошных женщин большого экрана для фамилии. В итоге, плюнул, вспомнил кличку Дженнифер Лопес и наградил Салли благозвучным никнеймом Кэтрин Ло. Немного похоже на Вивьен Ли, но все же другое.

И Айзек, и Салли купались в всеобщем восхищении, которое пока лишь набирало силу. Завтра они проснутся знаменитыми. Их фотографии появятся в центральных газетах. Потом начнется шквал всеобщего обожания. Америка уже подсела на звезд. Зрители «Никельодеонов» писали владельцам письма с просьбой показать тот или иной фильм с участием именно такого-то актера или актрисы. Я же не собирался плыть по течению. Я это течение хотел взять под контроль. Пора порадовать мир агрессивной персональной рекламой вместо продвижения мужских подтяжек.

В общем, Изя кайфовал, в то время как Паркер дрожал от страха где-то за кулисами, Ося откровенно скучал, мечтая вернуться в гараж или к новой пассии из Сан-Диего, а я бесился. Только одно могло мне омрачить минуту триумфа — покушение на мою драгоценную свободу. Не полиции, не тред-юнионов — бабья. Заигрывание со мной достигло своего апогея. Еще чуть-чуть — и точка невозврата будет пройдена. И нет никакой возможности куда-то сбежать. У меня же, блин, премьера!

Механический Pianorchestra за 5 000 долларов, услаждавший слух публики перед началом показа, медленно погружался в глубину оркестровой ямы. Плавно гасли огни. Экран призывно мерцал в ожидании чуда. Затихал гул голосов заждавшихся зрителей. Констанс и Флоренс полушёпотом по-прежнему атаковали мои уши — каждая со своей стороны…

— Браво! Браво! — неистовствовала публика в зале.

Последний кадр с титром «конец» еще не исчез с экрана, но овации уже сотрясали зал театра Глокнера. Успех вышел оглушительным в прямом смысле этого слова. Фурор!

— Баз, ты знаешь, что означает мое имя? — жарко выдохнула Констанс с такой экспрессией, будто только этот вопрос мог волновать мироздание в данную секунду.

— А мое? — не сдерживая голос, выкрикнула мисс Вудхолл. — Мистер Найнс, куда вы?

— Прошу прощения, дамы, но меня ждут на сцене!

Только так и сумел избавиться от Постоянной и Цветущей.

И без того отчаявшийся и мрачный, получил еще парочку пинков под зад на вечеринке для почетных гостей премьеры, на которую сумел технично смыться в гордом одиночестве.

— Зайди ко мне завтра! — хмуро мне бросил генерал Отис, сам на себя не похожий и позабывший про традиционного «паршивца».

— Вы большой молодец, мистер Найнс, — хвалила меня, затолкав в угол зала для приемов, старушка Северанс. — Загляните ко мне на днях на чашечку чая. Мне нужно обсудить с вами одну деликатную проблему.

Будто я не знаю, что от меня понадобилось этим двум столпам лос-анджелесского общества. Собрались мне руки выкрутить с помощью карательного матримониализма. Это дикое словосочетание мне на голубом глазу выдал потенциальный тестюшка Гарри Чандлер. Он тоже присутствовал на приеме вместе с супругой. Оба смотрели на меня с жалостью. В переводе на нормальный язык слова Гарри означали одно: беги, Вася, беги! Не то окрутят в два счета!

— Баз, Баз, очнись! — дернул меня за рукав абсолютно счастливый и умеренно пьяный Портер. — Хочу тебя познакомить с моим другом. Дейв Гриффит, уже не начинающий, а состоявшийся режиссёр. А ведь он стартанул в кино с того, что снялся в моей картине, чтобы оплатить ремонт своих башмаков.

— Не преувеличивай, Эд, — засмущался мужчина с удивительно тонким интеллигентным лицом. — Мистер Найнс, то, что вы создали с Портером — это что-то невероятное. Мне бы ваши возможности. Но я только и слышу от продюсеров: «вы расточительный фантазер». В сравнении с вашим размахом я всего лишь мелкий поберушка на паперти гигантского собора, где вы служите мессу. Быть может, теперь что-то изменится. Вы, как русский царь Петр, прорубили окно в новый мир…

Гриффит? Что-то вертелось в мозгу, как бур на скважине в Хантигтон-бич. Гриффит?

— Мистер Дэвид!Давайте чуть позже. Совершенно голова не варит. Портер! Оставь в покое портер и сосредоточься. Привези ко мне завтра-послезавтра в «Берлогу» мистера Гриффита. Обсудим наши дальнейшие планы. Нам вообще нужно серьёзно все проговорить. Нет никакого желания остаться киностудией одного фильма. Нужен производственный план и свой пул сценаристов. Нужен одновременный запуск сразу нескольких картин. Нужно открыть публике новые звезды. Работы непочатый край. Вы, господин Гриффит, не желаете к нам присоединиться?

— Был бы счастлив. Мистер Найнс! Я приезжаю на зимние сезоны в Калифорнию и снимаю короткометражки. Два-три дня работы — совершенно неинтересно. Вы сокрушительно сумели доказать всепобеждающую силу полного метра. Быть может…

Я его уже не слушал. Все мысли были заняты только одним — предстоящими встречами со стариком-генералом и генералом в юбке еще более преклонного возраста.

… Отис, к счастью, не оправдал моих страхов, когда я заявился к нему с утра пораньше, решив не откладывать в долгий ящик неприятный разговор.

— Отцепись от моей внучки, паршивец! — заявил мне чуть ли не с порога.

— Я отцепись⁈ — возмутился в ответ, но тут же сник. Генерал был готов хвататься за револьвер.

— То есть, ты ей куры не строишь?

— Упаси Боже!

— Полегче на поворотах, гаденыш! — немедленно понизил меня в звании оскорбленный дед.

— Вам, папаша, не угодишь!

Генерал печально вздохнул.

— Ты хороший парень, Баз, но Констанс тебе не пара. Нету в тебе нужного лоска, увы. С этикетом незнаком. Манеры — это не только приемлемое поведение, но и выражение того, как ты относишься к другим, как заботишься об их самооценке и чувствах. Твой стиль — это слон в посудной лавке.

— Кто бы говорил! — окрысился я, но тут же исправился. — Да на черта мне ваши манеры⁈ Я жениться не собираюсь. Мне одному в моей «Берлоге» великолепно дышится.

Отис одновременно и облегченно вздохнул, и погрустнел. Забавная вышла игра чувств на лице.

— И так перед тобой в долгу. И придется еще глубже залезть…

— Дедуля, плюнь ты на свои «должен, должен». Выкладывай, что нужно.

— Сможешь технично от себя внучку отвадить? Так, чтобы она топиться не побежала?

Я завис.

— Непросто.

— Догадываюсь.

— Я что-нибудь придумаю.

Второй мой визит выдался не менее тяжелым. Миссис Кэролайн долго ходила вокруг да около. Завела разговор издалека.

— Вы слышали о концепции «свободной любви», Базиль?

Я чуть не опрокинул на себя чашку с чаем, которым меня потчевала хозяйка. Как-то дико услышать нечто подобное от божьего одуванчика, которой пора бы задуматься о вечности.

Миссис Северанс не уловила моего замешательства.

— У меня есть в Нью-Йорке замечательная подруга, Виктория. Недавно она овдовела и унаследовала огромное состояние.

«Подруге, как минимум, лет за 80, полагаю, — тут же заключил я. — Что-то концы с концами не сходятся».

— Наша духовная связь с Викторией возникла на почве борьбы за права женщин. Миссис Вудхолл еще более радикальная дама, чем я. Она, в том числе, борется за свободу вступать в брак, разводиться и рожать детей без вмешательства государства. Именно это она и называет свободной любовью. А вы что подумали?

Чашка чая все ж таки опрокинулась на мои брюки.

Пока я их оттирал салфеткой, ни о чем другом думать не мог. А когда закончил, мне все стало ясно. Вудхолл! Флоренс тоже Вудхолл!

— Вижу, вы, молодой человек, сообразили, где собака зарыта, — радостно улыбнулась старушка. — Ваши отношения с Флоренс подошли к той черте, когда пора принять какое-то решение. Хорошенько подумайте: девушка может унаследовать состояние своей тети.

— Но я… Миссис Северанс… Не хотел бы обидеть… Брак — это не мое… Не давал ни малейшего повода, который можно было бы истолковать как ухаживание…

— Ах, Базиль, вы же герой города. Конечно, девушки смотрят на вас с определенным расчетом. Девушки любят героев. И не только девушки… Вместе с Флоренс из вас могла бы получится неплохая пара. Вы оба богаты, молоды и смотрите на мир не как на застывшее вещество…

Я вскочил и заметался по комнате. Голова отказывалась работать, а между тем я понимал: еще немного — и все! Пропал Вася!

— Ну как же так, миссис Северанс⁈ Это, по меньшей мере, звучит странно. Где девичья скромность и все такое? Что за расстрельный феминизм? — я неожиданно родил умную фразу в пику чандлеровскому «карательному матримониализму» и чуть не брякнул насчёт неизвестного этому миру харасмента.

— Вы совершенно очаровательны в своем смятении, великий воин, не уступающий бомбам, но пасующий перед дамами! — расхохоталась старушка, от души наслаждаясь моей растерянностью. — Из него я заключаю, что никаких чувств к юной Флоренс вы не испытываете. Увы, так бывает. Я не очень понимаю современных девушек. Их мотивов. Целеустремленности. Хотя именно я за это и боролась. Но нужно же поберечь…

Вполуха слушая на удивление молодой голос миссис Кэролайн, я не переставал искать приемлемый выход. Удивительно: и Отис, и старая суфражистка хотели от меня одного — элегантно послать подальше двух сцепившихся из-за моей тушки хищниц.

Я прекратил свои метания. Встал, выпрямив спину, и твердым голосом сообщил:

— Имею обстоятельства непреодолимой силы!

Да! Сто, тысячу раз да! Я придумал отмазку и готов был обрушить ее на прелестные головки охотниц за моим сердцем. Не прятать под сукно, чтобы созрела, а сразу запустить ее как камень, выпущенный из пращи.

Предложение встретиться втроем в моей «Берлоге» Флоренс и Констанс восприняли с энтузиазмом. Отчего-то решили, что я планирую выбрать одну из них и пригласил их, чтобы огласить свой вердикт. Мисс Чандлер прибыла в сопровождении брата, чтобы соблюсти приличия (Чандлер-младший тут же убежал с Осей в сад пострелять из маузеров). Мисс Вудхолл заявилась в гордом одиночестве — борцы за права женщин не привыкли стеснять себя условностями.

Устроились в патио, по-прежнему безводному и страдающему по акведуку из долины Оуэнс. Мексиканочки, спрятав ножки под длинными юбками, подали чай.

— Хватит юлить, Баз! Мы ждем! — выпалила напряженная Констанс, не притронувшись к своей чашке.

— Как думаете, может, мне купить новомодную итальянскую кофемашину? Я сам к чаю не очень…

— Базиль! Мы же видим, что вы приготовились к серьезному разговору, — ладонь Флоренс накрыла мою, выложенную на стол.

Я откашлялся.

— Девушки, вы мне обе дороги…

Начало обеим не понравилось. Они обменялись грозными взглядами под грохот пистолетных выстрелов, неожиданно раздавшихся в районе бассейна.

— Проблема в том…

— Нет никакой проблемы, Баз. Просто выбери одну из нас и отведи под венец! — высказав мучившую ее идею, мисс Чандлер покраснела и быстро стрельнула глазами в сторону соперницы. Та благосклонно кивнула в знак согласия.

— Есть проблема, — вздохнул я, мученик любовных домогательств. — Проблема в том, что мое сердце рвется к вам, но оно несвободно. Окутано цепями брака.

— Как⁈ — хором выдали девушки.

— Так получилось, — застеснялся я под их критическими взглядами.

— Мы тебе не верим! — не удержалась Флоренс, а Констанция с ней согласилась, переливаясь «перманентными волнами».

Удивительно, как быстро они спелись.

— Какие доказательства вам нужны?

— Материальные!

Внутренне заулыбался, но внешне сохранил приличествующее моменту серьёзное, даже скорбное выражение.

— Марианна! — позвал свою горничную. — Я жду визитершу. Когда она появится, проводи ее в патио.

Ответ мексиканочки оказался вовсе не тем, который ожидал.

— Хозяин! Вас уже ждет посетительница с ребенком.

— Меня? С ребенком? — растерялся я. — Наверное, соискательница на роль. Сейчас не время ее принимать.

«Откуда женщина с ребенком? Должна же явиться нанятая мной актриса и сыграть роль моей давно потерянной жены. Что-то она перестаралась. Про ребенка уговора не было».

— Мистер Найнс, она упорствует. Утверждает, что она ваша жена!

— Кто жена? — затупил я.

— Как жена? — вскричали девушки. — Ты специально все подстроил!

Подбодрив меня тычком в бок, Констанс потребовала очной ставки. И она состоялась. Разрушив надежды на союз со мной у кого бы то ни было. И подтвердив мне старую истину: хочешь насмешить Бога, построй планы.

Обе проигравшие претендентки на звание хозяйки моего сердца продолжали что-то тараторить, но я пропускал мимо ушей, все, что они пытались до меня донести. Резко стало не до них. У входа в патио стояла Адель Каган. Ее ладошка сжимала ручку маленькой крохи лет трех-четырёх от роду. И почему-то эта кроха в матросском костюмчике мне подозрительно кого-то напоминала.

— Здравствуй, Американец! — сказала по-русски Адель. — Познакомься. Это твой сын.

[1] Виктрола — фонограф от фирмы Victor, в котором роль усилителя звука играл корпус, давая более мощный звук, чем у граммофона. Громкость звука можно было регулировать, открывая и закрывая дверцы тумбы.

Глава 17

Сын

Привет тебе, Вася, из прошлой жизни — из той, российской, с ее опасностями и борьбой не на жизнь, а на смерть. Бывшая любовница сумела меня сильно удивить. Быстренько избавившись от обескураженных американок с разбитыми сердцами, провел незваных гостей в свой дом. Мальчик по имени Алеша устроился на моем ковре в гостиной коттеджа, чтобы поиграть врученной ему машинкой, изображавшей «форд Т» во всех подробностях. Адель по-хозяйски уселась в мое кресло. Мне пришлось ютиться на диване.

— Рассказывай!

— Мог бы изобразить немного радости от встречи.

— Слишком неожиданный сюрприз. Рассказывай.

Адель деланно вздохнула и приступила к повествованию.

… Боевая группа эсеров-максималистов, состоявшая из 16 человек, собралась за три дня до экса на финляндской даче около станции Мустомяки. Все молодые, не старше 18–20 лет, но уже опытные бойцы. Давид Раппопорт успел поучаствовать в нападении на динамитный погреб и совершить побег из ссылки. Рабочий Иван Мишин из Брянска участвовал в покушении и оказал вооруженное сопротивление при аресте. Чем отметился товарищ Сергей, руководитель группы и инженер по профессии, никто не знал, но все догадывались, что у него за плечами серьезный опыт. Иначе товарищ Медведь, главный эсер-максималист, не назначил бы его командиром.

— Наш человек в банке сообщил, что очередная крупная перевозка денег из таможни на Гутуевском острове в Казначейство ожидается 14 октября. Усиленная охрана из шести конных жандармов, вооруженных винтовками. Возможно, будет использована обычная карета, а не служебная…

— Будто это что-то меняет! — встрял в монолог товарища Сергея бывший матрос Толмачев. — Охрана есть, значит, нужная нам карета — вот она!

— Все верно, Никанор. Но попрошу больше меня не перебивать. Итак, имеем следующую диспозицию, — командир расстелил на столе нарисованный от руки план. — Пересечение Фонарного переулка и Екатерининской набережной у пешеходного моста. Двое, вооруженные бомбами, прячутся за трансформаторной будкой около этого моста. Их задача — остановить карету. Их поддерживает другая пара из доходного дома Кинера. Она забрасывает бомбами конный отряд. Сверху, со второго этажа. Большой шанс, что лошади испугаются и понесут. Третья группа, боевая пятерка, размещается в портерной на углу. Лично под моим руководством обеспечивает спокойное изъятие денег из кареты и прикрывает отход. Возможно, придется вступить в бой с жандармами. Другая пятерка на Львином мосту — прикрытие против полицейской части и сыскного отделения. Еще трое действуют на Казанской против Вознесенской части. Адель ждет в ресторане Кина в Потешном переулке. Толмачев, Голубев и Кишкель — на вас пролетки. На них нужно будет вывезти деньги.

— Прямо как боевая операция! — воскликнул Ицко Рабинович. — Жалко, что с нами нет Американца. Вот, когда пригодился бы его опыт.

— Без него справимся, — буркнул товарищ Сергей. — Рекомендую в ближайшие два дня мелкими группами, чтобы не привлекать внимания, побродить по окрестностям, чтобы изучить возможные пути отхода на непредвиденный случай.

Он знал от Медведя, что Американец в Москве, готовив к эксу свою группу, предварительно натаскал ее на слаженное проникновение в банк. Но товарищ Сергей боялся заранее привлечь ненужное внимание и тем поставить операцию под угрозу. Он понимал, что многие из такой большой группы, когда загремят выстрелы, могут запаниковать, задёргаться, заметаться и уйти не смогут. Поэтому Адель получила четкое указание: забрать деньги и тут же скрыться, не дожидаясь остальных и не пытаясь захватить на пролетку кого-либо еще. И не просто уехать с места события, но сразу отправиться на вокзал и выехать за границу. Документы для нее были готовы. Об этом из всей группы знали только она и сам товарищ Сергей.

Еще он надеялся на внезапность, натиск и дерзость налета. На панику гражданских, среди которых можно затеряться.

— Я живым не сдамся! — решительно заявил самый молодой в группе экспроприатор «Ленька». На его безусом, не знакомым еще с бритвой лице ярко горел здоровый юношеский румянец.

— Вы все должны понимать, — сурово добавил товарищ Сергей, — что в случае поимки каждому грозит виселица по приговору уже введенных в Петербурге военно-полевых судов. Кто испугался, не поздно отказаться.

— Согласен.

— Готов.

— Не отступлю.

Каждый из собравшихся на даче выразил желание участвовать в налете. И каждый мысленно себе пообещал патронов не жалеть. Факт присутствия на месте будущих событий большого числа обычных горожан никого не привел в замешательство. Об этом просто не упоминали. Молодости свойственно игнорировать даже очевидные последствия. И как задуматься о смерти, когда за окном качаются золотостволые финские сосны, а на столе тебя дожидается копченая с укропом розовая морская форель, купленная у местных рыбаков?

Наступило 14-е октября. Вся группа была на месте. Сидевшие в портерной молодые люди шутили, грызли соленые сушки и пили пиво. Никто из посетителей не мог себе даже представить, что под пальто у весельчаков готовые к бою маузеры и в карманах снаряженные бомбы.

В 11–27 показалась наемная карета, запряженная двумя лошадьми, с кучером из числа служащих таможни. Ее окружал отряд из шестерых конных жандармов. Внутри кареты сидели помощник казначея таможни и двое инкассаторов, охранявших четыре мешка из верблюжьей кожи, скрепленные сургучной печатью. В них лежала огромная сумма, 600 000 рублей.

Привычный гул большого города неожиданно разорвал грохот. Под лошадьми бабахнула бомба, брошенная кем-то со стороны пешеходного моста. Одну лошадь разорвало на части. Ее кишки вывалились на мостовую, и прогуливавшиеся дамы завопили от ужаса. Вторая рухнула на бок и забилась в луже крови. Из кареты выскочили окровавленные, контуженные инкассаторы и вместе с легкораненым кучером бросились наутек. Опешившие жандармы замерли на месте. Прохожие разбегались или попрятались в подворотнях.

Открылось окно на втором этаже в доме напротив. Оттуда полетели новые бомбы. Они разметали всадников. Их лошади понесли кого куда. Карету опрокинуло набок. Сила взрыва была такова, что в окрестных квартирах не только вышибло окна, но даже остановились настенные часы в часовом магазине.

Кое-как справившись с лошадьми, жандармы попытались вернуться обратно. Их встретили пистолетные залпы группы, выскочившей на улицу из пивной, в которой повылетали все стекла и с которой сорвало вывеску. Пули частым свинцовым градом полетели во все стороны. Трое жандармов получили ранения и выбыли из боя. Отовсюду неслись крики перепуганных и посечённых осколками жильцов и раненых случайных прохожих. Вдали разливались свистки городовых. Революция, словно птица Феникс восстав из пепла, ворвалась на улицы мирной столицы, никого не жалея. Питер уже успел позабыть кровавое воскресенье. Его миновала судьба Москвы с ее декабрьским безумством. «Рано расслабились! Ничто еще не закончилось!» — сообщили столице максималисты с помощью бомб и пистолетных хлопков.

Командовал боевой группой человек в белой шапке. По его приказу двое подскочили к карете и забрали три из четырех мешков. Один впопыхах просто не заметили.

— Отходим! — громко крикнул товарищ Сергей и бросил еще одну бомбу.

Под прикрытием дыма, давя стеклянные осколки, основная группа, выскочившая ранее из портерной, бросилась наутек в сторону Офицерской улицы по Фонарному переулку. Один, с двумя баулами в руках, слегка приотстал. Вскоре он бросился вдогонку за товарищами, но уже с пустыми руками. Догнал их, когда они уже свернули на Офицерскую.

Другой, в синей студенческой шинели, тот, кто схватил третий мешок, почему-то побежал прямо, в Максимилиановский переулок. Ему не повезло больше всех. У него из кармана выпала бомба. Ее разрыв тяжело ранил как налетчика, так и дворника с проходившей мимо крестьянкой.

Оставшиеся в строю жандармы, открыв огонь из винтовок, видели перед собой безусых юнцов, а не серьезных противников. Рука сама отводила ствол в сторону, и вместо уничтожения террористов выходил огонь на подавление. Дорого обошлась служивым их мягкотелость. Очень быстро еще двое из спешившихся жандармов были ранены, так и не сумев оказать должный отпор или предотвратить кражу из кареты засургученных мешков. Единственный оставшийся непострадавшим жандарм бросился за одним из налетчиков на пешеходный мост, когда основная группа нападавших преспокойно скрылась. Этот замешкавшийся террорист решил отступить через канал. Ему навстречу выбежал дежуривший за мостом городовой. Завязалась схватка. Сцепившиеся противники повалились на дощатый настил. Горе-экспроприатор пытался вытащить у полицейского револьвер из кобуры, и ему это удалось. Подбежавший жандарм выбил из руки бандита оружие и помог городовому его скрутить.

Отход остальных налетчиков развивался куда более трагически. Группа товарища Сергея напоролась на смельчака. Один бесстрашный дворник бросился в одиночку на четверку улепетывавших бандитов и ударами кулаков сбил двоих с ног. Ему на помощь прибежал брат, опрокинувший оставшихся двоих. Растерявшиеся налетчики ворочались на земле. Их спасло появление того, кто отстал ранее с баулами.Он сразу открыл огонь из пистолета. С земли его поддержал очнувшийся от ступора товарищ Сергей. Шесть пуль достались одному стражу подворотни, четыре — его брату. Окровавленные герои рухнули на брусчатку.

Но им на помощь бежал очередной дворник. За ним поспешал офицер Нейшлотского полка и два солдата лейб-гвардии Стрелкового полка. Теперь стрельба пошла не в одни ворота — ранения получили как дворник, так и один из террористов. Гвардеец ударом штыка распорол еще одному налетчику щеку, а потом прикладом размозжил ему голову. Подоспевшие полицейские схватили еще одного. На него бросилась толпа и начала избивать. Лишь парочке максималистов удалось ускользнуть. Их преследовали. Выстрел из винтовки разнес вдребезги стеклянную витрину магазина типографии Алексеева. Это неудачно пальнул часовой Стрелкового полка со своего поста. Тогда в бой вступил городовой, успевший расстрелять барабан своего револьвера. Двигаясь зигзагами, он сблизился с террористом и шашкой разрубил ему голову. Лишь одному из боевой пятерки удалось скрыться с места событий.

Те из террористов, кто был занят в прикрытии, засуетились и выдали себя. За ними погнались рассвирепевшие горожане, проходившие мимо офицеры и подоспевшие полицейские. Схватили троицу, притворявшихся «газетчиками». Леньку в приметной велосипедной кепке настигли у Синего моста. Он бешено отстреливался, а когда понял, что ему не уйти, бросил на землю браунинг с пустым магазином, сунул руку в карман и выстрелил через одежду себе в сердце из второго пистолета.

Военно-полевой суд приговорил к повешению восемь из одиннадцати задержанных. Казнь свершилась в Кронштадте через четыре дня после нападения.

… Адель замолчала.

Я встал и налил себе коньяку. После такого рассказа требовалось немедленно выпить. Все произошло в точности так, как я предсказывал. Кровавая бойня. Два десятка пострадавших, включая троих погибших налетчиков. Почему полицейские их не остановили, несмотря на мое предупреждение?[1]

— Хочешь? — кивнул на столик с напитками. — Есть ликер, вермут…

Девушка покачала головой.

— Что случилось с тобой?

Адель вздохнула. Рассказывала она безэмоциональным тоном, словно репортер. Всех подробностей она знать не могла, но откуда-то знала. Выходит, внимательно следила за газетными сообщениями и смогла составить картину произошедшего, дополнив ее личными впечатлениями. Или с ней кто-то поделился из выживших.

— Я сидела в ресторане, когда вбежал Соломон с мешками. «Взрыв»! — крикнул он на весь зал. В поднявшейся панике я выскочила на улицу, забрала мешки, села в наши дрожки и уехала вместе с Кишкелем. Соломон побежал вслед за товарищами. Потом он погиб.

— Почему не воспользовались еще двумя экипажами? — я слушал внимательно и запомнил, что было подготовлено три пролетки.

— Не знаю. Судя по всему, они попытались помочь товарищам и вступили в перестрелку. Голубев был ранен. Их задержали через несколько часов после экса.

— Что было дальше лично с тобой?

— Что, что, будто сам не догадался. Разделила деньги с Кишкелем. Мне досталось 70 тысяч в немецких марках, франках и фунтах. С ними уехала за границу. Скрывалась. Меня искали товарищи по партии, чтобы привлечь к партийному суду. Когда появилось сообщение о том, что один из организаторов экса, эсер Черняк найден мертвым на пароходе, следовавшим в Лондон из Стокгольма, я поняла, что мне нужно опасаться и агентов охранки. Переехала в Шотландию и затаилась в сельской глубинке. Родила ребенка. В прошлом году перебралась в Нью-Йорк. Начала искать тебя. Попалась в руки газета с отчетом о твоей премьере. И вот я здесь.

— И вот ты здесь, — повторил я вслед за ней и налил себе еще коньяку. — Зачем?

— Сын нуждается в отце! — с вызовом ответила мне Адель.

Освежив коньяком рот, поймал себя на мысли, что ее явление с ребенком меня не напрягает, в отличие от нее самой. И что к ней не испытываю никаких чувств. И что мальчика сыном называть язык не поворачивается.

Я замер перед ним.

Ребенок не обращал на меня внимания и возил туда-сюда машинку по ковру. Колеса застревали в толстом ворсе. Алексей сердился и что-то грозно обещал то ли ковру, то ли игрушечному «Форду».

— Предполагаю, ты на мели? — спросил, не оборачиваясь.

— Кое-какие средства у меня остались. Мы с сыном займем комнату с балконом, — она не спрашивала, а утверждала. — Остальные у тебя какие-то слишком мрачные. Не жилье, а казематы.

— В большом доме есть просторные и светлые гостевые комнаты, — машинально ответил я, слегка растерявшись от ее напора.

— Семья должна жить под одной крышей, — отрезала Адель. — Ах, да! Прикажи служанкам освободить мне гардеробную. И ванна…

— Так! — повысил я голос. — А ты не гонишь ли лошадей, дорогая?

Почувствовал, как во мне поднимается волна злости. Не успел избавиться от льва с крокодилом, сверху свалился коршун и уже готов впиться в меня когтями.

— Ты пугаешь ребенка, Американец.

— Зови меня Базом или Базилем. С прошлым давно покончено!

Алексей захныкал, бросил машинку на ковре и подлетел к матери. Уткнулся в ее колени, украдкой бросая на меня опасливые взгляды.

«Ёксель-моксель! Как же с ним себя вести? Был бы постарше, могли бы в футбол поиграть, что ли. Или на тачке погонять?»

— Леха! Ты на машине любишь кататься? С ветерком?

Парень упрямо сжал губы и не удостоил меня ответом.

— Алеша! — ласково потрепала сына по голове Адель. — Этот дядя — твой папуля. Вам нужно подружиться, — и подняв на меня свои черные глаза с блеснувшей слезинкой в уголке, добавила. — Он привыкнет, Баз. Дай только время.

— Ты-то чего хныкать собралась? — грубовато спросил я.

— Не такой представляла нашу встречу!

— Располагайся и чувствуй себя как дома! — отчаянно покривив душой, подвел итог. — Буду к вечеру.

Стремительно вышел из коттеджа, чтобы не дать втянуть себя в новые обсуждения, и позвал шофера.

— Куда едем, босс?

— Куда-куда — в магазин игрушек!

… Удар получился что надо! У Лехи выходило все лучше и лучше. Межпространственно-временной турнир по мини-футболу в пустом бассейне протекал вполне бодро. САШ, да и весь мир, были незнакомы с таким видом игры. Ну а я-то на что? Мячик есть (с трудом нашел что-то подходящее). Детскими ботиночками из этой эпохи можно при желании забить кабанчика в кустах. А дети есть дети — вне зависимости от чего бы то ни было, а в отсутствии игровых приставок, компов и тик-токов — вообще! Только помани играми на свежем воздухе!

Уже на третий день в запертую дверь моей комнаты с утра пораньше тихо стучала маленькая ладошка, а из коридора звучал слабый, но настойчивый призыв:

— Папуля, футбол!

Леха не понимал слова «папуля». Мама сказала меня так называть, вот он и взял на вооружение. Скажи Адель «зови дядю засранцем», сынок запросто мог и таким обращением зазывать меня на игру.

Не осмелилась, хотя ей очень того хотелось. Если утром в мою дверь скребся Леха, то ночью в нее барабанила она. Безрезультатно. Дверь, как граница при пограничнике Карацупе, всегда была на замке. Скреплять сексом отношения с бывшей любовницей и матерью моего сына в мои планы не входило.

Свое отношение к Адель до конца понять не мог.

Кинула товарищей по партии на бабки? Да пофиг. Меньше крови прольется, оплаченного этими кровавыми деньгами.

Они, ее товарищи, за эти бабки жизни отдали, а она их скрысила? Не пофиг. История сразу начинает пахнуть весьма мерзотненько.

Она защищала будущего ребенка, в том числе, и этими деньгами? Респект. Уровень мерзотности резко упал.

Она нашла меня, чтобы разделить ответственность за дитя? Снова респект, но пока не готов.

Она хочет для этого создать со мной семью? Ни разу не верю, хоть ты тресни.

И не потому, что я не готов к серьезным отношениям, хотя я не готов. А потому, что вся эта красивая история напоминает женский роман, а не реальную жизнь. Что за странная семья, любовь в которой не живет, а есть лишь чувство долга по отношению к детям?

Что? Так все здесь сейчас живут? Стерпится-слюбится?

А на фига мне такой компот? Я вообще компот не уважаю.

— Баз, я принесла тебе апельсиновый сок с капелькой виски, как ты любишь.

Спасибо, конечно, но я уже терпеть не могу свой любимый напиток только потому, что ты через него хочешь меня захомутать!

— Баз! Что тебе приготовить на ужин?

Милая, все, что угодно. Один хрен полетит в помойку.

Только не трожь мой нож Боуи. Этого я не перенесу!

Жесть!

Скоро наступит момент, когда я подъеду к дому и скажу водителю не въезжать в поместье. Буду до последнего оттягивать момент столкнуться лицом к лицу с мечтающей превратиться в миссис Найнс, но пока известной всему миру как мисс Каган. Хрен тебе, а не мою фамилию!

Лев и крокодил навязанной любви мне уже казались ангелочками.

— Пропустил! Пропустил!

Леха радостно запрыгал, забив мне очередной гол.

Я скорчил страшную гримасу.

— Сейчас я разорву тебя зубами, наглый мяч! Подлый предатель, как ты смог меня так обхитрить!

— Это не он, папуля! Это я!

— Точно ты виновен⁈

— Точно-точно! Лопни моя селезенка, ёксель-моксель!

— Эээ… Ты от кого таких слов поднабрался⁈

«Твою же мать! Когда ж ты, Вася, начнешь базар фильтровать, разговаривая с сыном⁈»

С сыном⁈

Я как стоял, так и сел. Рухнул на задницу в пустом бассейне.

«Это чего я только что сказал сам себе, а?!!!»

— Вставай, вставай! Давай-давай! Шевели мослами, папуля!

— Леха! Хорош за мной всякую чушь повторять! Тем более, по-английски.

Мой воспитательный посыл был полностью проигнорирован.

—Ёксель-моксель! Ёксель-моксель!

Пацан скакал вокруг меня на одной ножке, корча умилительные рожи.

— Лех, айда кино смотреть?

— В город? Или в дом?

— Куда хочешь.

— Конечно, в город. А маму с собой возьмем?

Па-ба-ба-бам! Зачем нам маман? Нам и без баб хорошо живется!

— Нет, брат, Адель не возьмем, если хочешь в город. Потому что нас ждет мужское приключение.

— Какое?

— Мы поедем кататься на каноэ в Уэстлейк-парк.

— Что такое каноэ?

— Лодка.

— Что такое лодка?

Я закатил глаза. Конечно, я тебе, пацан, объясню, что такое лодка. А вот кто бы мне объяснил, что мне делать? Кажется, есть один старикан, который мне по-крупному задолжал. Может, он что подскажет?

[1] Существует совершенно фантастическая версия, которую поведал после революции один из высоких полицейских чинов, генерал А. В. Герасимов. Якобы полиция все знала заранее и расставила своих людей на пути следования кареты. Лишь не знали в лицо, кто будет нападать. Командир группы захвата сидел рядом в ресторане с товарищем Сергеем. Если это — правда, возникает множество вопросов. Почему карету не укрепили или, на худой конец, почему не установили в ней сейф? Почему преследование и задержание налетчиков происходило руками граждан и случайных городовых? Зачем вообще полиция допустила бойню на улице города? Очень спорная версия, короче.

Глава 18

Как избавиться от нелюбимой женщины без последствий для организма. Часть первая

«В старые времена на Авиньонском мосту танцевали, а в наше время в Лос-Анджелесе крутят, крутят и крутят…» «Сине-журнал» не скрывал своих восторгов от происшедшей трансформации мира развлечений. Кино покоряло Калифорнию, Америку и весь мир. Быть кинопродюсером стало модно и круто. А капитаном отрасли — еще того паче. Главное — не зевать. Быть на голову впереди всех. И пользуясь своим послезнанием, захапать самые лакомые куски.

— Зигги! Есть для тебя сложная работенка, но деликатная. Сразу предупреждаю: никого не нужно ни убивать, ни калечить. Я не забыл, что ты у нас весь из себя такой щепетильный.

Бывший подпоручик изобразил из себя вид оскорблённой невинности. Что ж тут поделать? Белая кость и все такое. Была б его воля, нацепил бы на голову фуражку вместо стетсона и всех выстраивал ровными рядами. Может, подсунуть ему Адель? Мигом бы протрезвел. Но я же глубоко в душе добряк? Нельзя же так с хорошим человеком. Не по-людски крушить идеалы.

— Сигизмунд Карлович! — Жириновский мгновенно подобрался, ибо так к нему обращался лишь в самой сложной ситуации. — Хочу предложить три очень непростых задания на Восточном побережье с весьма достойной оплатой.

— Излагайте, босс.

— Начну с самого трудного. У нас есть два непримиримых врага в Нью-Йорке. Два адвоката. Фрэнк Эл Дайер и Джеремия Пи Кеннеди. Мозг Кинематографической патентной компании. Уверен, именно они стоят за нападением на нашу киностудию в прошлом году. Теперь они сменили тактику, сообразив, что нас не напугать. «Кодак», производящий кинопленку и для съемок, и для копий, входит в трест Эдисона. Однако его хозяин, Джордж Истмен, не особо заморачиваясь, всегда торговал своей кинопленкой из-под полы. А сегодня он резко включил заднюю. Персонально для нас. Мы, конечно, решение найдем, вплоть до закупок пленки во Франции у братьев Люмьер, через их дочернюю фирму Société des pellicules françaises. Но время, расходы… Дайер и Кеннеди — вот парочка, от которой исходят все наши проблемы. Пора их поставить на место. Объяснить, что здесь вам не тут. На Западном побережье мы решаем, как все пойдет дальше, а не янки.

— Вы хотите доходчиво до них эту мысль донести.

— В точку! Их же методами.

— Поджог?

Зигги не выглядел ни обескураженным, ни оскорбленным. Я даже умилился. Трудно представить бывшего русского офицера императорской армии в роли тайно крадущегося поджигателя чужого имущества, но ведь сам предложил! Или предположил? Не буду его благородию понижать самооценку. Не то, чего доброго, сотворю монстра.

— Нет. Вилять не буду. Объясню, как есть. Едешь в Нью-Йорк, находишь их дома и немного постреляешь по окнам из снайперки. Никаких жертв. Исключительно психологическое воздействие.

— Вы уверены, что это поможет?

— Ни секунды не сомневаюсь. Они привыкли за долгие годы, что им все позволено. Что они над законом, а члены правительства у них в кармане. И тут появляешься ты. Невидимый ангел мщения. Бум-бум. Стекла вдребезги. Адвокаты наложили в трусы. Прячутся на дачах знакомых. Не понимают, что происходит. Как задергаются, я отправлю им письмо из Голливуда лишь с одним вопросом: «Все понятно?» И подпишусь.

— А они?

— Утрутся и забудут мое имя. Тем более, что их время на исходе. Срок патентов заканчивается. В судах против них полно исков. Они очень хорошо понимают, что, когда трест будет объявлен вне закона, найдутся сотни желающих с ними поквитаться.

— Звучит убедительно.

— Главное — не попадись. На нашей стороне эффект неожиданности. Никто еще не допетрил, что выстрел с дистанции двести-триста метров — более чем возможный способ решения вопроса с конкурентами. Но мы же не убийцы. Но и не терпилы. Вот и сыграем новый регтайм. Заставим уродов сплясать кекуок. Как тебе план? Готов подписаться?

— Звучит несложно. Сеньку с собой возьму для подстраховки.

— Вот и ладушки.

— Второе задание?

— Тут вообще все просто. Найдешь хорошее детективное агентство. И поручишь ему найти людей по моему списку. Просто найти, ничего больше.

— А потом вы…

— Нет, не говори, что нафантазировал. «А потом я» просто предложу этим людям заключить контракт на работу с «Найнс энд Блюм бразерс индастри».

— И их имена?

— Чарльз Спенсер Чаплин, Макс Линдер, Мэри Пикфорд и Бастон Китон. Все они должны быть связаны с Бродвеем или с водевильными группами, гастролирующими по стране.

— Проще пареной репы. А третье задание?

— Тут личное. То же детективное агентство должно навести справки о том, как до недавней поры протекала жизнь в Нью-Йорке некоей молодой особы по имени Адель Каган.

— Адель? Не она ли…

— Заткнись!

— Понимаю! — Зигги постарался выглядеть максимально серьезным, но чёртики так и прыгали в его глазах.

Я встал из-за стола и подошел к окну моего офиса, смотревшего на Лос-Анджелес с высоты десятого этажа Континентал-билдинг. Из окна открывался шикарный вид на океан. Вид морской глади меня всегда успокаивал.

— Ты возьмешься? — спросил, не удосужившись повернуться лицом к собеседнику.

— Все так плохо?

— Хуже не бывает.

— А мальчик?

— Зигги! — резко развернувшись, посмотрел ему в глаза. — Не усложняй. Просто хочу быть во всеоружии!

Идею подсказал дедуля Отис. «Если собрался воевать, начни с разведки, — таков был его совет. — Тогда следующий твой шаг может стать не выстрелом по воробьям, но ударом в нужную, самую слабую точку».

— Что-то еще? — подпоручик прикрыл глаза, дав понять, что он в деле.

Вот, честно скажу, неожиданно для меня прозвучало его согласие. Ждал бурю возмущения, воплей про «офицерскую честь», а он… Мужская солидарность? Или все видят нечто иное, чем я? Считают Адель профурсеткой, охотницей за деньгами, а я сопли развожу на ровном месте, пытаясь придумать себе оправдания? Об этом стоило подумать на досуге.

— Так, по мелочи. Изя с Салли — ой, пардон, — наши несравненные Кэтрин Ло и Дензел Рассел отправились в турне по стране рекламировать мой фильм. Надо бы за ними присмотреть, чтобы не наделали глупостей. Особенно, Салли. Еще переманят какие-нибудь пройдохи. Знаю я восточников! Им палец в рот не клади.

— Ну не разорваться же мне, босс. Фигаро здесь, Фигаро там…

— Как я уже говорил, опирайся на детективные агентства. Бери лучших. Вроде сыновей Алана Пинкертона. Их слава уже в прошлом, но, кажется, они берут частные заказы.

Я услышал за дверью голос Оси, обратившегося к моему секретарю, молодому, подающему надежды англо-калифорнийцу, которого я выцепил в актерской тусовке и сманил, не боюсь этого слова, приличными деньгами.

— Как настроение у Босса? Дурное? Ну так я его сейчас поправлю.

Он ввалился в кабинет, не удосужившись постучать, и вывалил с порога:

— Из Акрона, штат Огайо, прибыл химик от шинников.

— Ну, наконец-то! Займись сам. Соглашение о нераспространении результатов исследования и о передаче «Найнс энд Блюм бразерс индастри» всех прав, включая интеллектуальные. Сайрус, наш лойер, в курсе. Только потом расскажешь спецу о моем секретном ингредиенте. И дашь ему доступ в лабораторию при «Священном сахаре». Пора бы нам сменить вывеску на заводе, нет? Как думаешь?

Ося пожал плечами.

— Лучше работает на секретность.

Я аж крякнул от удовольствия. Парень растет не по дням, а по часам. Вот бы еще Изя взялся за ум и перестал грезить о славе и овациях.

— Что-то еще?

— Химик привез с собой письмо от своего хозяина, от Харви Файерстоуна. Тот просит право первой ночи в случае успеха.

— Возражений нет.

— Сам будешь с химиком говорить?

— Позже. Я уезжаю на неделю-две.

— Решил сбежать из дома?

— Типа того.

Еще одна идея генерала Отиса.

— Свали из дома и оставь ее одну. Через день-другой задергается, задаваясь вопросом, что я здесь делаю. Варианты последствий разные, но высок шанс, что длительное пребывание в подвешенном состоянии ее сподвигнет исчезнуть из твоей жизни.

Стратег дедуля! Мне бы его опыт.

А еще хитрец, каких поискать. Тут же меня нагрузил поручением.

— Раз тебе уезжать, сгоняй-ка ты, паршивец, в долину Оуэнс. Потолкайся там с деревенщиной. Послушай, что люди говорят. Доходят до нас тревожные слухи, что местные крайне злобно настроены против акведука Малхолланда. Вот и выясни что почем. Тем более, ты и сам заинтересован в воде. Тебе еще бассейн наполнять.

Во всей этой афере, которую я задумал с подачи генерала, было лишь одно слабое место. Сын! Что-то я прикипел к пацану. Не хотелось бы его терять. Но об этом я подумаю завтра, как говорила одна не слишком разборчивая в средствах дамочка.

… Долина Оуэнс смотрелась издали, да и вблизи, как цветущий райский сад. Пшеничные, кукурузные и люцерновые поля, виноградники, стада молочных коров, пасеки. Белые горы с заснеженными вершинами красиво обрамляли восточную границу долины. С массива Сьера-Невада стекали многочисленные ручьи и речушки, впадая в озеро Оуэнс. Примитивная ирригационная система — вручную вырытые канавы — обеспечивала полив сельхозугодий. Богатый край! Чем могли быть недовольны люди, живущие здесь? Чем им мог не угодить акведук, денно и нощно возводимый с противоположной стороны хребта тремя тысячами рабочих?

Я тронул пятками бока своего неприметного конька. Поерзал в непривычном седле, испытывая неудобство от тападеро — кожаного чехла, закрывавшего стремя спереди и сбоку. Полезная штука как защита от колючек и острых веток, но мне в новинку опираться на стремя не носком, а серединой подошвы. Наверное, со стороны я выглядел неуклюжим наездником, что, в общем-то, и неплохо. Я даже оделся соответственно, чтобы изображать из себя неумеху, прибывшего на сезонные работы — потертый котелок, залатанные брюки с кожаными вставками и кольт с треснувшей ручкой. Нож Боуи со мной — куда ж я без него? — но прикрыт от посторонних глаз.

Одной из первых ферм, встретившихся мне на пути, оказалась… русской общиной, непонятно каким боком занесенной в столь отдаленные края. И не просто община, а утопия переселенцев из числа народовольцев. Эти чистенькие мальчики и девочки, вдохновленные идеями неких пророков из числа эмигрантов, решили создать свой Эдемский сад, чтобы потом спасать. Кого? Так русского мужика, конечно. Давайте отдадим ему долги и выдернем его из-под пяты гнусного исправника. Докажем своим примером, что есть решение проблемы аграрного перенаселения. Все, что исходит от царского мерзкого режима — в топку! Обретем в Америке новый рай! Откуда они все это вычитали?

— Нам очень нужны работники. Мы не можем вам заплатить, но тарелку супа найдем, — тут же, с порога, объявил мне глава общины Клим, пряча глаза.

Мне стало интересно, и я остался. И быстро вник в местные расклады. Группа юных дураков — не саврасок, а их противоположности — рванула в Америку строить площадку для переселения избыточного сельского населения. Идея, можно сказать, витала в воздухе. В России ее решением стала столыпинская земельная реформа (хорошим или нет, я не знал), составная часть которой — отправка людей на Алтай. Бывшие студенты, считавшие, что все исходящее от ненавистного режима, есть бред, придумали себе идею. Америка! Вот где спасение России!

Поехали. Еще до революции. Неисповедимыми путями, чудом отбив своих женщин от гарема мормонов, добрались до Калифорнии. Купили землю на севере долины Оуэнс. Скотоферму. Прикупили еще коров. Занялись производством масла. Все бы ничего, только быстро выяснилось, что работать от зари до зари никто не хочет.

Ну а дальше все понятно. Я уже достаточно потолкался среди образованной публики, чтобы найти нужное слово. Деградация! Уже на второй день мне все стало ясно. Это раскрестьянивание наоборот оказалось чистюлям не по зубам. Они даже не знали, чем живет долина. С соседями не общались. Варились в своем соку.

— А вы знаете, что сказал Энгельгард о чистом доходе с десятины при посеве льна в своем восьмом письме из деревни?[1]

Бля! Вы коровам лучше вымя вымойте, коль маслом занялись!

Я бы свалил в закат уже на второй день, если бы не Ольга.

Ей шел всего 17-й год, но на ее плечах, казалось, держалась вся община. Светленькая, конопатая, подростково неуклюжая, она носилась по ранчо, успевая везде.

Почти.

Печать неустроенности, недоделания, брошенной на полдороге работы по незнанью или от лени лежала всюду, куда не кинь взгляд. Покосившаяся изгородь, провисшая крыша коровника, загаженный навозом двор, облезшая краска на окне большого дома, которому от силы было лет десять, не больше, закопчённая плита для готовки… Даже уличная скамейка, сооруженная по старой, российской деревенской привычке, не вызывала желания на нее присесть. Корявая — такое слово сразу приходило в голову. «Мужиков у вас, ребята, не хватает. Настоящих, а не тех, кто брюки носит», — вот что сразу запросилось мне на ум, как только я ознакомился с хозяйством. Барчуки, столкнувшиеся с прозой жизни, быстро стухли. Барышни, превратившись в крестьянок, сразу приуныли. Интелехенты! От сельского быта они страдали вместо того, чтобы жить. Мужчины любым способом пытались где-то потеряться. А женщины трясли колобашками, сбивая масло, зажав между туго обтянутыми юбками ног примитивные маслобойки, и вели промеж себя умные разговоры о судьбах России. Каждая смерть высокого чиновника Империи, о которой сообщали в газетах, давала им повод позубоскалить. Будто кровь чьего-то отца — многих они знали лично — оправдывала их американскую безысходность.

Ольга была не такой. Ее, еще ребенком, выдернула в Америку, не спрашивая согласия, старшая сестра, заразившаяся «долгом перед народом», как скарлатиной. Глупая девочка, очень быстро прозревшая, она взвалила на свои хрупкие плечи заботу о компании идеалистов. Наверное, просто потому что не было выбора. Или погибай, или выживай вопреки обстоятельствам. Много ли она могла? Без подачек родни из России хрупкая община была обречена. Без арендных платежей от все тех же крестьян, которых нужно было непременно «освободить». Чума на оба ваших дома!

— Баз! Попей парного молочка!

Эта кроха вилась вокруг меня, потому что впервые увидела настоящего трудягу, а не тех, кто не мог слегу прибить к забору, не попав себе по пальцам с последующим воплем о проклятом царизме.

— Вей, вей, проруха судьба… — напевал ей на ушко, сидя на той самой кособокой скамейке в конце рабочего дня и уверяя, что это песня про Ольгу.

Мы расселись на завалинке, после того как я пахал, как Папа Карло, целый день, спасая — безуспешно — утопающий Ноев Ковчег русских идеалистов. Правильней сказать, пытался, не жалея сил. От меня разило потом, как от скаковой лошади, да и мелкая вряд ли годилась на роль мисс Калифорния. Тоже запыхалась, носясь по ферме, раздавая мне задания и подтаскивая стройматериалы.

Постоянно сдувая белобрысую челку, она хмурила бровки в ответ на мои чувственные песнопения.

— Баз! Можешь сделать мне одолжение?

— Гонять ваших коров в горах не пойду, не упрашивай.

— Нет, ты не понял. Меня зовут на деревенскую свадьбу. Одна боюсь…

— Все понял! Сестра не против, но сопровождающих нет.

— Именно так! — она толкнула меня плечом, как старого приятеля.

Вот, что в ней меня подкупало, так это ее непосредственность.

Я сжал натруженные ладони, окинув придирчивым взором бузотерку. Ее платье из бумажной материи оставляло желать лучшего. Впрочем, и мой наряд не сильно отличался, и нарядным его не назовешь.

— Давай попробуем.

Не могу сказать, что мое явление на деревенской свадьбе вызвало волну экстаза. Как и венок на голове Ольги. Ко мне сразу прикопался местный Билли, но тычок под ребра в районе еще живой печени охолонул ценителя икебан на девичьей головке и домашнего самогона. Его приятель, откликавшийся на странное имя Зефур, заценив расклады, чуть не растёкся на моих плечах:

— Братуха! Если имеешь серьезные намерения в отношении русской, так и скажи.

Намерений я не имел, но и реднекам Ольгу отдавать желания не было никакого. Притворился плохим русским, готовым сходу пробить в бубен и плохо понимающим местный английский. Своеобразный язык. Понимал его через слово. Пару раз потоптавшись с Ольгой на поляне под хриплые звуки скрипки и гармони, присел погреть уши деревенскими тайнами.

Меня ждало много открытий.

Первым делом я сообразил из путаных рассказов, что все окружающие меня добрые люди — пришлые в долине Оуэнс. Самый старый житель появился здесь не более чем полвека назад. Армия САШ безжалостно согнала отсюда индейцев из племени пайют, как только кто-то сообразил, что, благодаря ирригации, можно оживить эту безрадостную пустошь. Переселенцы заполнили долину и своим неустанным трудом превратили ее в цветущий оазис. Отстроили неплохие дома на месте дедовских лачуг. И вполне были бы довольны жизнью, если бы не инженер Малхолланд.

— Он заберет нашу воду! — только об этом и были все разговоры.

ЭлЭй лежал на уровне моря. Долина Оуэнс была на 4 четыре тысячи футов выше. Вода могла самотеком добраться до моего фонтана, если перекинуть через девять каньонов рукотворные бетонные каналы и пробить полторы сотни туннелей через горные гряды. Грандиозный проект, каждый месяц получавший живое воплощение — будущая искусственная водная артерия все ближе и ближе подбиралась к Лос-Анджелесу.

— А я вам говорю, нужно судиться и судиться! — кричал старый фермер, позабыв о своей чопорности патриарха. Быть может, первый из собравшихся, получивший участок в долине по закону о Гомстеде.[2] — Не может быть, чтобы все закрыли глаза на столь выдающееся преступление — тайную кражу документов о водоразделе и их наглую подделку.

— Да у Малхолланда все схвачено в правительстве! Бюро мелиорации, обещавшее нам новую ирригационную систему, скупили на корню продажные чиновники.

— Малхолланд утверждает, что Лос-Анджелес заберет только то, что останется в реке после того, как мы оросим свои посевы. Он лжет. Как только на Калифорнию обрушится засуха, ЭлЭй увеличит поток вод в акведуке, просто позволив долине высохнуть.

— Нас лишат самой жизни, если озеро Оуэнс обмелеет![3] Никому нет дела, что мы поставляем по пол сотни тысяч бушелей кукурузы, пшеницы и картофеля и две сотни тысяч фунтов сливочного масла. Но кто-то скупает земельные участки, и производство долины постепенно падает.

Это была ценная информация, которую я немедленно отложил в ячейку своей памяти под грифом «важно, но требует проверки». Но и без нее догадался, что этот «кто-то» — скорее всего, офис мэра Лос-Анджелеса. И еще я понял, что мой фонтан и бассейн будет наполнен чужими слезами. Кому какая беда, что скоро долину Оуэнс ждет смерть. Триста тысяч жителей Лос-Анджелеса, нуждавшихся в воде, шестикратно превышали количество жителей долины Оуэнс. В будущем эта пропорция возрастёт еще больше. Все эти загоревшие до черноты сутулые реднеки, окружавшие меня, своим горбом отстроили свою жизнь. А большой город был готов ее отнять. Без малейшего сожаления.

— Нельзя сидеть сложа руки. Пришла пора активных действий, — закричал приятель Зефура, Захер.

Его поддержали молодые, успевшие хлебнуть деревенской самогонки. Они сбились в кучу и принялись тайком что-то обсуждать. Как я не напрягал свой слуховой аппарат, ничего не расслышал.

— Оль, у тебя есть кто в деревне, у кого ты могла бы остаться на ночь?

— Тетя Таня. Она вышла замуж за поселкового лавочника и в приюте мне не откажет. Ты что задумал, Баз? Мне будет неспокойно, если ты ввяжешься в какую-то авантюру.

Я окинул ее снисходительным взглядом, и она запунцовела. Ишь, нашлась тут командирша! Дышит мне в пупок, а уже решила, что может раздавать команды и плевать ей, на каком боку у меня котелок. «Неспокойно» ей, понимаш!

— Без сопливых разберусь!

Оля не ойкнула и не рассердилась.

— Я и не сомневалась ни секундочки. За деревенских беспокоюсь. Ты их затопчешь, как бык на выгоне, а мне тут еще жить.

«Откуда она так уверена во мне? Местные парни — не чета липецким мужикам. Тут вообще-то Калифорния, и на вопрос, есть ли у вас оружие, посмотрят, как на недоумка. Неужто влюбилась? И наделила меня всеми мыслимыми и немыслимыми статями былинного богатыря?»

Я внимательно на нее посмотрел.

Оля ответила мне твердым взглядом. Без вызова, но и без смущения.

— Путаться под ногами не буду. Тебе тряпки нужны копыта замотать? — шепнула мне украдкой.

Охренеть не встать. Она что, мысли читает?

Тряпки пригодились. Молодежная банда куда-то отправилась на ночь глядя, а я ехал вслед за ней, держась на приличном расстоянии. Никто особо не таился. Звякали пряжки упряжи, на каменистой осыпи цокали копыта. До меня доносились смешки и обрывки разговоров. Куда вы собрались, ребята, такой веселой компанией? Я бы за вами не потащился, если бы не услышал про динамит. Как только заходила речь про взрывы, у меня тут же волосы вставали дыбом, а рука сама собой опускалась на рукоять моего Боуи.

Деревенские остановились в низине, после того как прилично забрались в горы.

Спешились. Стреножили лошадей.

Не оставив смотрящего и не приглушая голосов, двинулись в ночную темноту, не удосужившись зажечь факел или фонарь.

Я, оставив лошадь у какой-то скалы, потянулся за ними, припомнив свои навыки «охотника» из прошлой жизни.[4] В кромешной темноте следить за молодежью труда не составляло. Они не крались. Все так же громко переговариваясь, неспешно двигались к рукотворной прямоугольной конструкции, чьи ровные грани, возвышавшиеся над землей, отчётливо чернели метрах в ста.

Залег в густых зарослях игольчатой травы. Что задумали?

Ждать ответа на мой вопрос долго не пришлось. Неожиданно парни бросились в рассыпную. И один из них понеся прямо на меня. Не сбежать, не убраться с его пути у меня бы не вышло. Этот лось нацелился меня стоптать, с каждой долей секунды приближаясь к моей тушке. Я не выдержал. Приподнялся на четвереньках.

— Ложись! — заорал Захер, которого я распознал по голосу.

Он плюхнулся на живот рядом со мной.

Яркая вспышка разорвала ночную темноту, а уши мгновенно заложило от страшного грохота.

[1] Энгельгардт А. Н. — один из теоретиков товарного сельского хозяйства. Его труд «Письма из деревни» оказал большое влияние на развитие научной мысли о путях деревенского капитализма в России. К сожалению, не только. Реальная история о народовольческой общине в Америке.

[2] Гомстед-акт — закон США, действовавший до 1976 года (на Аляске — до 1986), по которому любой гражданин, кроме участника Гражданской на стороне южан, имел право купить за бесценок 65 га земли.

[3] После проведения акведука из долины Оуэнс озеро действительно обмелело. Его долина оказалась стертой с лица земли. Водная война Калифорнии закончилась поражением фермеров. Сейчас там пустыня, а в озере поддерживают минимальный уровень, чтобы не распространять в округе ядовитую заразу с его дна.

[4] Напомню читателю, что Вася прошел суровую школу прообраза спецназа, повоевав в отряде охотников-добровольцев на Кавказской войне. См. наш цикл «Штык и кинжал».

Глава 19

Как избавиться от нелюбимой женщины без последствий для организма. Часть вторая

Теплая волна прокатилась над головой. Просвистели мимо бетонные обломки. Мелкие камешки отстучали дробь на моей спине.

Проморгавшись, я только и нашел что спросить по-русски:

— На хер, Захер?

Деревенский меня не понял, но громко заорал:

— Зефур, ребята! Сюда! Я шпиена поймал!

Уткнувшийся в его кадык Боуи заставил его замолчать и переосмыслить концепцию пребывания в данной, отдельно взятой сельской местности.

Нас, продолжавших лежать на траве, окружили.

— Русский! — радостно завопил Билли, опознав меня благодаря выглянувшей из-за облаков луне. — Ща ты у меня получишь!

Зефур его придержал.

— Баз, ты чего тут позабыл?

— Люблю гулять по ночам.

— И вынюхивать? На Малхолланда работаешь?

Я встал и отряхнулся. Демонстративно убрал нож.

— Парни! На кой черт вы тут шухер устроили?

Драться со мной никто не собирался, кроме Билли. Угрюмо молчавшие до поры крепкие селяне вдруг отмерли и посыпали разъяснениями.

— Мы акведук взорвали. Пусть знают, как нашу воду воровать.

— Вот прямо акведук? Все его двести миль?

Новодельные подрывники смутились.

— Накопитель, — хмуро бросил Зефур.

— Мне можно подняться? — спросил с земли Захер.

Забавные ребята. Вежливые. Старших уважают.

— Вы, бестолочи, — с отеческой заботой уточнил я, — о такой штуке, как бикфордов шнур слышали?

— Слышали, — ответили хором.

— Инструкцию о технике безопасности при проведении взрывных работ читали?

— Эээ… — все посмотрели на Билли.

— Чего сразу я? — возмутился он.

— Не читали, — заключил я, сообразив, что именно Билли где-то увел динамит. Вполне возможно, что как раз со стройки акведука. — А чего вы толком добились? Остановили работы на пару дней?

— Чего-то я не понял. Ты, Баз, выходит не шпион? — изумился Зефур.

— Делать мне нечего, — отчасти покривил я душой. — Хотел вас предостеречь, но не успел.

— Так мне можно встать? — заныл снова Захер.

— Баз, ты только предкам не говори, ладно? — взмолился здоровяк Билли.

— Совсем все попутали? — возмутился я. — Сперва шпион, теперь стукач…

— Извини, братан! — хором ответило мне стадо телят с красными шеями и пудовыми кулачищами.

— Динамита больше нет? — уточнил я.

— Нет.

— Ну, ладно. А то рассказал бы вам, как правильно закладывать заряд… И показал.

— Расскажи так! — оживились парни.[1]

Делать мне нечего готовить банду подрывников-террористов. А, с другой стороны, еще убьются сдуру. Мысль их выдать властям у меня даже не мелькнула. И Отис об этом от меня не узнает. Замкнутый круг. Мне жалко всех. И все в своем праве. Жители Лос-Анджелеса грезят о воде. Эти мальчишки не хотят терять отчий дом и созданную трудами нескольких поколений сытую и спокойную жизнь. И выхода нет. Кто-то все равно останется в пролете. Остается одно: сделать так, чтобы парни не покалечились по незнанью.

— Значит, так, — начал я свой инструктаж….

На околице поселка меня ждала Ольга. Молча подхватила моего коня под уздцы и повела к дому своей знакомой тети Тани. Парни делали вид, что только так и нужно. Даже не стали мне напоминать о нашей договоренности хорошенько бухнуть по возвращении домашним самогоном, настоянным на грушах.

— Бывай, Баз, — крикнули мне в спину, когда Ольга заводила коня в просторный двор.

— Завтра уедешь? — спросила меня, когда я спешился.

— Задержусь на недельку. Не то ваше ранчо развалится.

— Из тебя такой же работник, как и шпион, — вдруг выдала Оля. — В конюшне переночуешь.

Я думал, ворочаясь в сене, что она ко мне присоединится. Но Ольга так и не пришла.

… Семь дней я, не щадя сил, доказывал, что работник из меня — о-го-го! Девушка за мной не могла угнаться, но пыталась. Ни разу не пожаловалась, ни взмолилась, чтобы я притормозил. Остальные жители общины наших стараний не замечали, занятые то ли воспоминаниями о прошлой жизни, то ли мечтами о победе революции в России, которая откроет им дорогу домой. Собственно, никто им и не препятствовал вернуться к самовару на веранде уютной подмосковной дачи, кроме вбитой в голову мысли, что только так и нужно. «Ну, тупые», — так и хотелось мне повторить вслед за Задорновым. Даже родная сестра не замечала растущей химии любви между мной и Олей.

Да, я влюбился в соплюшку.И чувствовал, что это чувство взаимно. Ее тоненькая фигурка в штопанном-перештопанном платье, ее загорелое личико с веснушками, ее крепкие кулачки с набитыми мозолями мне вдруг стали дороже всего на свете. Осталось лишь разобраться с Адель.

— Баз, кто ты? — однажды спросила меня девушка, когда мы по заведенной традиции сидели на скамейке перед домом.

От меня, как и от нее, ощутимо попахивало навозом, который мы весь день убирали во дворе.

— Я очень богатый человек, Оль, — признание далось мне нелегко, да и звучало оно смешно, учитывая обстоятельства.

— Догадалась, — неожиданно ответила она.

— Когда я ведро с навозом на себя опрокинул? — попытался за шуткой скрыть свое смущение.

— Ты смотришь на всех как на своих подчиненных, — не приняла она мой шутливый тон. — Или как на несмышленышей. Только на меня по-другому. Ты привык капитанить. Сперва я думала, что ты моряк. Потом поняла, что все гораздо серьезнее. У тебя очень дорогое нижнее белье.

— Алле! Это вторжение в личное пространство!

— Вот сам бы и стирал свое личное пространство!

Мы замолчали.

— Ты женат? — спросила она, когда солнечный диск коснулся Белых гор, удлинив все тени. В темневшем, но все еще голубом небе уже болтался лунный диск, поджидая своей очереди посветить человекам.

— Нет. Но у меня есть обязательства. И обстоятельства, которые требуют решения.

Она ничего не стала уточнять. «Кремень, девка», — только и подумал.

— Лос-Анджелес или Сан-Франциско?

— ЭлЭй.

— Я не слышала, чтобы так называли Лос-Анджелес. В этой деревне я вообще ничего не слышала, кроме бубнежа про тяжелую мужицкую долю в России.

— Я заберу тебя отсюда.

Она вспыхнула и согнулась, уткнув лицо в сжатые колени.

— Я уеду ненадолго, но обязательно вернусь. Не плачь, — волна нежности затопила меня при взгляде на ее трясущиеся лопатки.

— Не верю. Это как сказка. Так не бывает, — громко прошептала она в перерывах между всхлипываниями.

— У меня есть сын.

— Я буду любить его как своего.

— У меня есть два младших друга. Мы как семья.

— Они станут мне братьями!

— Я снимаю кино, добываю нефть и продаю машины.

— Неужели ты думаешь, что после того, как мы очистили с тобой двор от говна, меня можно напугать работой?

— Эээ… Я вообще-то пытался донести до тебя мысль, что работать тебе не придется.

Она распрямилась и гневно уставилась на меня покрасневшими глазами.

— Как ты мог подумать, что я только и мечтаю, как нарядиться в шелка и бить баклуши, пока мой муж занят делами⁈

Не знаю, какие силы вдруг нашлись, чтобы удержаться. Чтобы не схватить ее в охапку и целовать, целовать…

— Ты уедешь завтра утром! — она смотрела на меня с вызовом, а ее тон не терпел возражений. — Как только взойдет солнце! Иначе я не выдержу! Живот лопнет или еще что случится!

— Передай Билли, — сказал я, сидя утром в седле. — Если нарисуется на пороге ранчо, отрежу ему член.

— Именно так и сказала бы, даже если бы ты не попросил, — ответила Оля и хлопнула моего коня по крупу, чтобы побыстрее увез меня из долины Оуэнс. Из лунной долины моей мечты.

… Адель выдержала двухнедельную разлуку и не свалила, вопреки ожиданием, но с порога накинулась на меня с упреками.

— Почему ты не оставил мне денег?

— Денег? — не на шутку удивился я, разглядывая ее аппетитное тело без малейшего эротического подтекста. Она была вдвое сексапильнее Оли, но на порядок мне неинтереснее. — С чего ты решила, что я должен тебя содержать?

Она зарделась и демонстративно развернулась, чтобы исчезнуть.

«Бай-бай! Может, в Нью-Йорк свалишь без прямого намека?»

— Папуля! — бросился ко мне Леха, как только поляна освободилась от мегеры. — Футбол?

— Да любой каприз за мои деньги! — я подхватил его на руки и несколько раз подбросил. — Хочешь, в мяч погоняем. Хочешь в город смотаемся, как только помоюсь. Навестим дедулю генерала, поплаваем на озере под парусом. А хочешь, научу тебя кататься на пони?

— Хочу послушать виктролу тети Констанс!

Упс! Про мисс Чандлер я-то и забыл. Появление Оли в моей жизни ей явно не понравится. И Адель. С ней нужно срочно решать вопрос, но как бы все так устроить, чтобы Леха остался со мной? Может, напрямую ей деньги предложить?

— Не выйдет у тебя ничего, — спустил меня на землю многомудрый Отис, после того как я рассказал ему об остановке в долине Оуэнс. — Еврейка, этим все сказано! Ты не подумай, что я антисемит. Твоего Айзека люблю как родного сына. Но если дочь Израилева колена увидела большие деньги, она своего не упустит. Сам видишь, мой совет не помог. Значит, не чувство ею движет, а холодный расчет. Вцепится всеми коготками, сколько ей не предложи. Так что, паршивец, у тебя один только выход: найти рычаги давления. Серьезные. Такие, какими можно Скалистые горы свернуть.

— Ёксель-моксель! — в сердцах буркнул я, еще не зная, что ко мне летит спасение из Нью-Йорка.

Через два дня после моего возвращения и четыре мини-скандала с Адель я получил письмо от Изи. Новости от него меня чрезвычайно обрадовали.

Во-первых, он мне сообщил, что с ним срочно связались две шишки из треста Эдисона и просили передать, что желали бы зарыть топор войны. Не трудно догадаться, что этими шишками были адвокаты Дайер и Кеннеди. Кто сказал, что добрым словом и пистолетом можно многого добиться? Снайперка рулит!

Во-вторых, благодаря столь резкой перемене позиции Патентной компании, премьера «Большого ограбления банка» в Нью-Йорке прошла на ура. Полный триумф и разрушение навязанного трестом мифа, что фильмы должны быть только 15-минутные. Все прокатчики Восточного побережья выстроились в очередь и просят только одного: копий, дайте больше копий!

«Баз, ты удивишься, — писал мне Изя, — но я охладел к карьере актера. Меня пытался переманить Карл Леммле, известный прокатчик кинофильмов и кинопродюсер. Крутой чувак, лидер Независимых на Восточном побережье, но я поднял его на смех, когда объяснил ему наши финансовые расклады. Он неожиданно возбудился и решил перебраться в Калифорнию. Попросил меня замолвить перед тобой за него словечко. И познакомил со своими дружками, владельцами „Никельодеонов“. С Сахарным Адольфом, Маркусом Лоу, братьями Уорнер и Вильгельмом Фуксом, который называет себя Уильямом Фоксом.[2] Уровни этих евреев сильно разняться — у Цукора своя сеть роскошных кинотеатров, включая „Кристалл-холл“ со стеклянной лестницей; у Карла, помимо кинозалов, уже есть свое кинопроизводство — Laemmle Film Service; Фокс — это Greater New York Film Rental; а братья Уорнер в основном занимаются парками развлечений, но полны желания инвестировать в синема. Как ты понимаешь, мижпуха есть мижпуха. Меня приняли в эту компанию, закрытую для тех, кто пропускает шабат (я смолчал про свою любовь к ветчине, ха-ха), и тут же на пальцах объяснили, что Дензел Рассел — это халиф на час, а вот Айзек Блюм — это супербренд и надежда всей еврейской диаспоры на захват кинорынка САШ. Баз, я хочу попробовать. Вдруг это мое, да?»

Конечно, да! Боже, как бы тебя не называли! Наконец-то, ты услышал мои молитвы! Дайте мне срочно разговор с Нью-Йорком! Мы всех порвем, а неизвестный мне прохиндей Леммле поедет в долину Сан-Фернандо, но только не в Голливуд!

Я так разволновался, что не заметил постскриптум в письме Айзека. Когда успокоился и прочел, тут же схватил вскрытый конверт. В нем лежала еще одна бумажка — тончайший лист рисовой бумаги, прилипший к стенке конверта так, что я и не заметил. Дрожащей рукой я его развернул и вчитался в убористые рукописные строчки.

'Отчет детективного агентства П. Мейсона.

Согласно полученным инструкциям от г-на N детективами нашего бюро было проведено тщательное расследование обстоятельств пребывания в Нью-Йорке мисс Каган в период с 1908 по 1911 годы. Установлено:

1) Мисс А. Каган прибыла в Нью-Йорк на пароходе «Калифорниэн» компании «Лейланд Лайн» 8 февраля 1908 года вместе с ребенком одного года от роду в числе 30 пассажиров. Как пассажирка первого класса, не встретила препятствий у иммиграционных властей, хотя и заявила о своем статусе переселенца. Документы о натурализации ею были получены 21 апреля 1908 года. С этого момента Адель Каган и ее сын Алекс Каган являются гражданами Северо-Американских штатов. Расходы на получение данной информации составили 83 долларов САСШ.

2) Мисс Каган, не пожелавшая, несмотря на наличие ребенка, именоваться как «миссис», встретила определённые затруднения в поиске подходящего ей жилья. Она обосновалась, после недолгого пребывания в неустановленном отеле, на Седьмой авеню в еврейско-германском квартале. Занимала двухкомнатные меблированные апартаменты невысокого класса и вела скромный образ жизни. О личности навещавших ее в этот период мужчин сведений установить не удалось. Агентство готово предоставить по требованию клиента копии финансовых документов, а также протокол записи беседы с хозяином дома, у которого мисс Каган снимала жилье. Расходы на получение данной информации составили 118 долларов САСШ.

3) Мисс Каган сменила местообитание в ноябре 1909 года. Она поселилась в комнатах (четыре спальни+гостиная) первоклассного доходного дома мистера Винценгрегора по адресу: Седьмая авеню, дом № 18, под именем миссис Биэр. Вместе с ней проживал молодой человек, именовавший себя Натаном Биэром. Тщательное расследование, проведенное нашими агентами, позволило установить, что Натан Биэр является на самом деле сыном скорняжного мастера, проживающего вместе с домочадцами на улице Уильямсбург, Бруклин, и носит фамилию Беркович. Факт интимной связи А. Каган и Н. Берковича подтвержден многочисленными письменными свидетельствами. По запросу клиента данные документы будут предоставлены незамедлительно. Расходы на получение информации составили 257 долларов САСШ.

4) В конце марта 1911 года означенная мисс (миссис?) Каган-Биэр покинула город Нью-Йорк. По неподтверждённой, но, судя по всему, правдивой информации ее исчезновение вместе с ребенком не носило криминального характера, а было продиктовано финансовыми обстоятельствами. Абсолютно точно установлено, что задолженность за ренту апартаментов на Седьмой авеню, дом № 18, составляет три месяца. Кредит в лавке мясника составляет ровным счетом 33 доллара с учетом пени за просрочку (критическая сумма превышена!!!). Кредит в лавке зеленщика составляет 19 долларов, 83 цента (порог критической суммы). За услуги прачки мисс (миссис) Каган-Биэр должна 12 долларов 3 цента (отказано в обслуживании). Имеется масса других мелких долгов, список которых, как и их суммы, агентство готово предоставить по требованию клиента. Для понимания размеров долга объекта расследования прилагаем краткое резюме текущих цен на продукты в городе Нью-Йорк:

Бекон (фунт)……………………………………………….20¢

Сливочное масло (фунт)……………………………..30¢

Хлеб (буханка)…………………………………………….. 5¢

Яйца (дюжина)…………………………………………. 28¢

Молоко (литр)……………………………………………. 7¢

Стейк (фунт)……………………………………………….15¢

Сахар (фунт)……………………………………………….. 6¢

Расходы на получение информации составили 219 долларов САСШ.

Согласно сведениям, полученным неформальным образом (без письменного подтверждения), мисс (миссис) Каган-Биэр ожидается в скором времени. Мистер Н. Биэр (он же Натан Беркович) утверждает в частных беседах (домовладелец мистер Винценгрегор, портье, несколько лавочников), что в скором времени все долги будут погашены, что «мадам» скоро вернется с внушительной суммой денег и что нет никаких поводов для волнений. Он продолжает снимать апартаменты (по сведениям, полученным от уборщицы, есть основания полагать, что квартиру посещают особы женского пола). Проведенный частным образом обыск квартиры дал основания предполагать, что нет никаких признаков поспешных сборов. Внешнее наблюдение за подъездом дома, установленное неделю назад, не выявило никаких особенных отклонений в манере поведения Н. Биэра-Берковича. Он регулярно получает телеграммы из Лос-Анджелеса, текст которых, по мнению детективов, зашифрован непонятными кодовыми фразами. Опрос телефонистки ничего не дал предосудительного. Биэр-Беркович каждую пятницу посещает дом родителей и остается в нем до воскресенья. В синагогу не ходит. Соседями по улице Уильямсбург характеризуется негативно, как человек, ведущий предосудительный образ жизни. Копии записей детективов агентства, проводивших опросы, готовы предоставить по требованию клиента. Оплата за общее количество человеко-часов, затраченных на получение данной информации, составляет 264 доллара САСШ.

5) Общая характеристика объекта. Мисс (миссис) Каган-Биэр отличается замкнутым поведением и не склонна бывать на публике. Бродвейские театры посещала редко и только в сопровождении мужчины (все не установлены, кроме Берковича). Парки развлечений посещала вместе с ребенком, но крайне редко и только в последний год (возраст ребёнка тому объяснение). Вообще (если верить показаниям приходящей няни) к сыну почти равнодушна, но кормит его исключительно сама (опасается отравления?). Любит роскошную жизнь и азартную игру (замечена в игорных клубах). В тратах умеренна. От Берковича денег не получала (на него тратила, но небольшие суммы). Расходы на наряды и парфюмерию соответствуют занимаемому статусу дамы со скромным положением. Данные выводы: бесплатно'.

Ну, не фига себе, рентген-аппарат! Просветили до трусов без фартука из свинца! Ай да, Адель, девушка оторви да брось! Твои потрахушки мне фиолетовы, а вот инфа о скором возвращении в Нью-Йорк меня крайне заинтересовала! Значит, решила нагреть папика на денежку? Чего, спрашивается, молчала? Прачке задолжала — какая беда!

— Марианна! — заорал я на весь дом. — Зови сюда гостью.

Меня услышали. Очень скоро — через полчаса, чтобы привести себя в надлежащий вид — в моем кабинете нарисовалась мисс Каган.

— О, мое почтение, миссис Биэр! — встретил ее утверждением в лоб. — Что же вы не привезли с собой мистера Натана?

Она побледнела. Нервически сжала руки.

Я потряс в воздухе тонким листиком бумаги.

— Про все твои художества мне сообщили. То-то я думаю, почему у меня на тебя не стоит.

«Фу, Вася, зачем так грубо? А как иначе? Я ж не кролик, которого надо разводить!»

— Завтра чтоб духу твоего не было в моем доме!

Я встал. Еще раз демонстративно показал листок из Нью-Йорка. Подошел к сейфу. Открыл. Адель могла заметить пачки долларов, уложенных стопкой.

Убрал отчет детективов в сейф. Показательно провернул ключ в замке и вернулся за стол.

Ой! Я уронил ключ на пол и не заметил? Какой я невнимательный.

— Бай-бай, леди! — помахал я рукой. — Мне неплохо бы навестить Хантингтон-бич. Вернусь утром. Надеюсь, тебя уже не застану. Так что прощаюсь заранее.

Адель, так и не проронив и слова, развернулась и вышла из кабинета. Последовал за ней, напевая модный шлягер, в котором пелось что-то про Олдсмобиль.

«Упущение, мистер Генри! Нам нужна заводная песня про форд „Т“! Типа гопотной „Вы можете получить «Форд-Т» любого цвета, при условии, что этот цвет будет черным“. Ой, до черного лака Форд еще не додумался! Упущение. Подсказать? Нет, лучше заткнуться! Все завязано на сушку краски, а откуда я знаю, какой нужно брать ингредиент?»[3]

— In the summer time when the weather is high… — сменил я пластинку из патриотическо-корпоративных соображений, переключившись на песенку «Манго Джери» из будущего. Которую уже придумали, как оказались, оксфордские студенты. — Ди-ди-ди-ди-ди…

Скукоженная, как летний фондовый рынок, Адель испуганно на меня оглянулась, шествуя по коридору. Или решила, что я пою «иди-иди», или усомнилась в моем психическом здоровье.

«Может, еще джазом заняться? А как на это посмотрит Оля? — мелькнула и тут же пропала шальная мысль — О сыне думай, чудило. Адель точно свалит, но Леху я ей не отдам. Перехвачу воровку на вокзале, если выберет кражу и сына с собой прихватит. Пригрожу тюрьмой. А если нет, если выберет только деньги — скатертью дорога».

[1] Во время водных войн Калифорнии взрывы на участках акведука Малхолланда были постоянным явлением. Особенно сильный случился 21 мая 1924 года, разрушив ключевой участок в Каньоне Jawbone.

[2] Карл Леммле — создатель кинокомпании «Юниверсал». Адольф Цукор — создатель «Парамаунт Пикчерз». Братья Уорнер в представлении не нуждаются. Маркус Лоу — один из создателей «Метро-Голдвин-Майер», чью фамилию «потеряли» в названии из-за ссоры учредителей. Ульям Фокс — 20th Century Studios.

[3] Правильный ответ — японский лак для шкатулок.

Глава 20

Фатальные последствия экстаза

Завтра я женюсь!

Ёксель-мок…

'Тьфу! Запрещено! Сто баксов за хрень, вырвавшуюся изо рта!

Что⁈ Уже двести «бакинских»? С такими расценками я же по миру пойду!

Или не пойду?

Запарюсь банкротиться с таким-то «прессом» на счетах. А если голову вдруг потеряю, Олька мне мигом ее на место вкрутит. Или братья Блюм. А втроем они меня ваще размажут тонким слоем. Проверено.

Спасибо братанам, что взяли на себя сватовство на русском ранчо. Я б точно это гнездо дебилов-недофермеров сжег на корню. Придумали какую-то хрень. Она вам не пара, она вам не пара… Не, бля, Билли ей пара! (ой, опять сто баксов в глиняную свинюху пихать. Или две?).

Козлы!

Мы денег не возьмем, мы не такие…

Ага. «Я не такая, я жду трамвая!» Да в вашу глухомань не то что трамвай — дрезина не доберется! Рельсы-то — алле! Обещать обещали долине Оуэнс, да забыли, о чем договорились. Как в Вашингтоне с проектом ирригации. Очень по-житейски. А с другой стороны? Чем вам, блин, «Серебряный Призрак» не угодил⁈

Спасибо Оле. Поняла, что еще пара минут и два десятка подобных соображений — и Дензел Рассел, он же Айзек Блюм, исполнит свой коронный номер из фильма — перестреляет всех на хрен! (ой, опять сто баксов! Да подавись, свинота!)

Короч…. Эээ… Короче! Холостяцкой берлоге завтра хана! Босяцкой жизни — хана! (за «хана» нужно платить? На всякий случай положу). Интересно, Олька будет прорубать оконца в моей крепости или ей понравится мой концепт безопасной жизни? Вот за что ее люблю (конечно, не только за это), так это за непредсказуемость. Варианты? Ну, зайдет такая, вся в белом, и спросит: «Где, Баз, у нас оружейка?». Или наоборот. Прямо с порога бахнет; «Ты, паршивец, меня в зиндан решил запихнуть? Я тебе кто, Гюльчатай в парандже?»

Про Гюльчатай, каюсь, я ей рассказал. «Паршивцу» — это ее долбанный генерал-лифт научил (Да что ж такое! Опять сто баксов!). Спецом, уверен. За внучку обиделся. «Что-то я маху дал!» — сам мне признался, когда узнал про мою невесту. Но Олька ему понравилась, тут спору нет. Особенно, когда влупила ему от бедра: «Дедуля, да из вас песок сыплется!» Старикан чуть не лопнул от злости и сразу согласился стать посаженным отцом. Чтоб, значица, доказать, что еще кой-чего могет (За «значица» нужно занести? Да вот хрен тебе, глиняная отбивная. Да е-мое, опять прокололся. Подавись! И за «могет» тоже прими, паскуда!).

Интересненько! Стол завален подарками, будто уже меня окрутили. Брать — не брать?'

Среди этого Монблана особенно выделялась одна белая коробка. Не иначе как Марианна постаралась, чтобы меня подразнить — из женской стервозности или от обиды. Знала, что завтра — все. Доступ к моей тушке закрыт с момента возвращения из путешествия на запад. Месяц догадывалась, а как узнала про мою женитьбу — все стало на свои места. Ничего боссу не отстрелили в долине Оуэнс — разве что сердце. А с завтрашнего дня и на пушечный выстрел не подходи.

«Э, Вася, какая связь между смуглянкой с мексиканского берега Колорадо и любимой конопатой из лунной долины, окромя твоих ласк? Ой, об этом лучше помолчим. Наверное, Марианну лучше убрать с глаз долой?»

Недрогнувшей рукой сцапал белую коробку. Нашёл сопроводительное письмо.

«Мистер Найнс! Как владеющий лучшим автомобилем в мире, вы не можете не признать, что мы, создатели, упустили одну важную деталь. На вашем капоте отсутствует маскот, который сообщил бы всем, что вы есть лаки. На всякий случай поясняем: маскот — это фирменный знак компании. В нашем случае речь идет о серебряной фигурке женщины, которую мы назвали Дух Экстаза. Ни в коем случае не подумайте ничего дурного! Моделью послужила Элеанора Веласко Торнтон — актриса, олицетворившая разумную скорость, грацию и красоту. Дух, в котором нет ни капли вульгарности, фривольности и ража. Просто вкрутите фигурку, заменив ею плоскую крышку радиатора».

О, да!

Я повертел в руках фигурку и не удержался от смеха. Грация Элеоноры. Ни капли вульгарности. Разумная скорость! О, да! Любовница Джона Дугласа-Скотта-Монтегю, второго барона Монтегю-Белью, вне подозрений, если не читать британских газет.

Но фигурка и впрямь хороша! И полностью соответствует моему состоянию души. Я в экстазе! Лечу в объятья жены, в обнимашки с доходами!

Недавно я сделал себе подарок. Отправил в Библиотеку Конгресса САСШ заявку на изобретение. На патент! Базиль Найнс придумал, как смешать сажу с каучуком, чтобы покрышка стала долговечнее. Или выдержала тяжёлую машину, вроде той автомитральесы, которая меня с братанами встретила по прибытии в Петербург почти шесть лет назад.

Да! Да! У нас получилось! Конечно, придумал не я, но все будут думать, что я. И нести мне в клювике бабосики. Даже не подозревая, что всех моих заслуг –лишь идея.

Только такой лох, как я, мог подумать, что достаточно подмешать сажу в каучук, и золотая шина у меня в кармане. Хрен там плавал! (Подавись, Ниф-Ниф и твой брат Наф-Наф!) Оказалось, что нужна не просто сажа, а углеродная.

— Смотрите, мистер Найнс, — пудрил мне мозги химик из «Файерстоун». — Берем обычную масляную лампу. На стенках стеклянного сосуда осаждается сажа. Результат взаимодействия холодной среды и сжигаемого топлива. Получаем материал, из которого делают чернила.

— Ты дурак? Мне-то зачем твои чернила?

— Не спешите ругаться. Если мы найдем способ охлаждать продукты горения, сжигая нефть, то получим ту самую углеродную сажу в товарном количестве. Только цена у нее окажется за облаками.

— Почему?

Химик объяснил. Я чуть на радостях не отломил угол стола. «Цена за облаками» — это не для тех, кому свою нефть девать некуда!

Потыркались, потыркались, и у нас получилось. Сперва первый опытный образец, который тут же захапал себе Ося для своего Паккарда. Потом — правильная печь, выдававшая сажу в промышленных масштабах. Собрал всех причастных и объявил им, что отныне мы завязываем с торговлей сырой нефтью.

— Янки будут недовольны, — напророчили мои партнеры-техасцы, но глаза у обоих горели — быстро прикинули в уме, насколько возрастет доходность завода.

… Чем бы заняться в преддверии женитьбы?

Появилась отличная идея. Сделал звонок, договорился о встрече.

Вышел к машине с Духом экстаза в руках.

— Прикрути летящую мисс к радиатору, и поедем в «Пасифик электрик билдинг», — известил шофера. — У меня рандеву с мальчиками из «Сокал». Хочу себе подарок к свадьбе сделать.

Гаденыши из «Стандарт ойл оф Калифорни» ждали меня в «Коулз». Я сам выбрал место. Рассчитывал фирменными бутерами отлакировать смешной разговор с теми, которых век бы не видал. Но придется.

— Всё, большой парень из Хантигтон-бич. Твоя песенка спета! — попытались сделать мне «подарок» на бракосочетание мальчики Рокфеллера. — Отныне мы контролируем все перевозки в штате. Папаша Хантигтон, ваш дружок, покинул свой пост и передал нам права на ж/д тарифы на перевозку нефти. Будешь с нами дальше бодаться, задушим на корню.

Я знал, что ухари-железнодорожники попытаются поиметь даже пролетающую мимо чайку. Если вы свиновод, то цена вагона перевозки составит 6 долларов, ибо, если цена будет дороже, вам будет выгоднее доставить слегка отощавших свинок до мясобойни на своих копытах. Если вы дровосек, то цена доставки топлива для моего камина составит 40 долларов. А куда деваться? Дорожник-монополист по-любому снимет с вас три шкуры, даже если вы решите пережигать дрова на уголь и пихать в один вагон вдвое больше продукции.

Но только не в моем случае.

— Янки! Я не могу вас послать туда, куда бы очень хотелось, — при этих словах наш общий стол в «Коулз буфет» окружила внушительная толпа телохранителей-ирландцев из «Стандарт ойлз». Следующая моя фраза дала им понять, что драчки со мной не будет. Слава Святому Патрику и лепрекону с его горшком золотишка. — Невеста попросила не выражаться и вообще вести себя культурно накануне свадьбы. После — можно некультурно, но с вами мы сразу все порешаем. Поэтому информирую: мне не нужны более ваши перевозки.

— Блефуешь, — улыбнулись мальчики в серых костюмах. — Деваться тебе некуда. Разве что сжечь свою нефть.

— Угадали, — расщедрился и я на улыбку. — Именно сжечь. Всю, что выкачиваю.

— Ты сумасшедший!

С чего бы? Плохая подготовка к переговорам, мальчики. Детали вам не известны, а ведь именно в них кроется дьявол. Тогда получите-распишитесь и гуляйте по холодку. Чешите себе дальше репу, отчего я с вами перестал вести бизнес.

Все дело в компании Firestone и ее борьбе с коллегами-конкурентами. В отличие от велосипедных камер и шин, с автопокрышек больших миллионов не заработаешь — такое у них сложилось мнение. Доходность резинотехнических компаний показывала убогую динамику. Харви Файерстоун доказал обратное. В 1908 году он придумал концепцию «антипробуксовочной» шины с диагональным рисунком протектора. Теперь пришел черед нового рывка, благодаря заранее оговоренного со мной права «первой ночи». В ближайшие годы мы вместе хорошенько прижмем картель шинников.

У Харви дела, благодаря контракту с Фордом, раскрутились на полную — десятикратный рост оборотов. А сотрудничество со мной откроет ему новые горизонты, вплоть до военных заказов. Как и для «Найнс энд Блюм бразерс индастри». Мне теперь светит не меньше ляма чистой прибыли, и получить ее не сложно: опытным путем установлено, что на одну покрышку будет приходиться 30–40 % сажи и продавать ее можно по цене чуть ниже, чем за каучук. Сжигаю свою нефть, чтобы получить бензин для своих же колонок. Параллельно получаю сажу для своей выносливой покрышки. «Файерстоун» отправляет мне вагон шин для фордовских «тешек». Обратно в Огайо едет моя сажа в мешках, подвозимая потихоньку на склад где-нибудь в ЭлЭй. Все довольны, все смеются. Я снова выгодный жених, весь из себя в вертикальной интеграции!

— Пацаны! — широко улыбнулся. — Свадьба — она и есть свадьба. Только близких зовем. Тысячи полторы. Но вот незадача. Вас не вписали в список гостей. Может, Оля хотела, да — забыла. А я вас и не вспомнил. Забегался! Типа сори, да?

Янки-«пацаны», словив моральный фаталити, скорчили недовольные моськи и предоставили мне возможность в одиночестве наслаждаться французским бутером с фирменным соусом. «Коулз» бился за право запатентовать свое изобретение, но конкуренты не дремали. Чертова Америка!

— Мистер Найнс, вам срочное сообщение из Хантингтон-бич.

«Приезжай. Беда», — сообщил мне Зигги.

Я бросил недоеденный бутерброд и попросил передать моему шаферу, чтобы догонял меня в округе Ориндж. Быть на вокзале и не поехать поездом — верх снобизма, которым я не страдал.

На участке, принадлежавшем «Найнс энд Блюм бразерс индастри», было тесно от железных вышек с качалками и сыкотно от толпы злобных мужиков. Артельщики меня ждали и рванули навстречу, сжимая кулаки. Хорошо хоть не револьверы по калифорнийской привычке.

Зигги пытался забежать сбоку и что-то объяснить. От самой железнодорожной станции, где меня встретил. Я, злой как черт, его не слушал. Несся вперед на толпу, немного склонив голову. Словно хотел пропороть всех несуществующими рогами. Или стоптать как носорог. Прочь с дороги! Зашибу!

— Мориц, лови!

Я бросил свое легкое весеннее пальто в руки самому шустрому и разгневанному, оказавшемуся впереди всех недовольных. Он машинально его принял и в недоумении уставился на внезапно появившуюся в руках вещь

Всё! Товарищ выключен из переговорного процесса, в котором главным аргументом является мордобой! Хорошо, что я на поезде приехал — меньше поводов дразнить возбужденных мужиков.

— Что за дела, парни? Чем я вам вдруг не угодил?

Нефтяники сбились в кучу. Морды хоть и напряженные, но проблески сознания в глазах замелькали.

Алексей, глава артели и тезка моего сына, тезоименитство которых мы отмечали буквально на днях, смущенно вышел вперед.

— Василь Петрович! Тут вот какое дело. Мы все вроде как владельцы участков, а вроде как бы нет. Нефть-то ваша. А мы в пролете. В смысле денег. Не зарплаты, а доли от прибыли. На всяк случай добавлю: не моя эта точка зрения. Кто-то мужикам смуту в голову надул. Вот все и возбудились.

— Понятно! — кивнул всей честной компании. — Значит, разговор, у нас будет серьезным. Самоварчик поставили? Или Мориц пивка подтащил? Есть чем горло промочить?

— Да мы… Вроде как спонтанно… Не ждали так скоро…

— Ну, спонтанно так спонтанно. Неужели понимаете это слово? Чую я, здесь какая-то дворняга порылась в мусорке. Хвостиком помахала, лаять научила и сбежала. Ведь так?

Артельщики смущенно потупили взгляд. Мориц, как стоял с моим пальто, так и стоял. Только спину выпрямил как на плацу. И сверлил меня взглядом, будто я у его бабушки вязальные спицы украл.

— Да что вы парни очкуете? Неужто думаете, я не понял, откуда ветер дует? «Стандарт», мать его, «ойл». Заметил, что мы остановили отгрузку нефти, и сразу засуетился.

— А чего мы вправду перестали нефть на север отправлять и понапрасну ее сжигаем? — спросил самый бойкий, и мужики поддержали его согласным гулом.

— А то не вашего ума дело!

— Как не нашего? Мы все владеем тут землей. А значит, и правом на добычу. Хотелось, как бы, знать, куды наши денежки текут. Или не текут, а с дымом в небеса улетают.

Понятно. Промышленный шпионаж через провокацию рабочего конфликта. Прилетела серая ворона. В уши накаркала. Тяжёлый выйдет разговор.

— Так есть, Мориц, пиво в заначке? — буднично, не повышая голоса, осведомился я. — Чтоб в горле не пересохло, пока будем рядить-судить. Разговор у нас выйдет долгим. Лет пять припомним, что да как у нас стряслось за это время. Кто какие документы подписывал. Кто кому должен. Ну и далее по списку.

Мориц неожиданно улыбнулся. Прижал к груди мое пальто и выдал:

— Для тебя, Босс, у меня всегда пиво найдётся!

И все! Мужики тут же расслабились. Ушло из лиц напряжение. Кулаки разжались. Можно говорить конструктивно и искать взаимоприемлемый выход.

… Сегодня океан разгулялся. Хорошие волны, надутые и с барашками, шли одна за другой. И некому оценить их мощь и красоту. Кроме меня на пустынном пляже никого. Лишь вдали, в районе пирса, кучковалась толпа усатых дяденек в сомбреро. Мексиканцы. Чем хуже шли дела по ту сторону границы, тем больше народу перебиралось через Колорадо. Революция добралась до самой границы САШ.

«Для доски волна. В самый раз. Чего я жду? Все же просто. Клееный вытянутый лист и подобие киля на хвосте. А зачем? Сами все придумают, когда время придёт. Или когда родится еще один безбашенный вроде меня и оседлает эту волну».[1]

Мощный прибой отвлек меня от пустых думок. На уходящей назад волне заблистали жирные бензиновые пятна.

«Это ведь твоя, Вася, работа. Природу имеешь во всех видах. И вглубь, и в пучину».

Грустные мысли о вреде природе навеяли терки с рабочими нефтеприиска. Как быстро люди забывают добро! Как легко они готовы приписать себе чужие заслуги! Вытащил из загона для «бродячих собак», накормил, дал паспорта и крышу над головой. Приличную зарплату. Живи и радуйся.

Забыли! Гони наше бабло, будто они хоть цент из него заработали — не на работе, а в организации всего, что сделано. Пришлось уступить. Пообещал им мизерный процент от долей компании. А как иначе? Судиться? Дух экстаза победителей природы их уже покинул. Взамен пришла зависть. Умники посоветовали, что они не твари дрожащие, а право имеют. Идеи примитивного социализма взять все и поделить прорастают в массах по всему миру, и нет никакого смысла бороться со вздымающейся волной. Лучше ее оседлать.

И немного помедитировать, глядя на океан, чтобы успокоиться. Море и горы — вот две вещи, которые меня, бывшего жителя ставропольской степи, будут всегда приводить в восторг.

«Ладно мужики. А я? Меня тоже покинул дух экстаза, несмотря на присланную фигурку от Роллс-Ройса?»

Набежавшая особо сильная волна с шумом разбилась о береговую кромку и быстрой тонкой лужей устремилась к моим ногам. Не достала до моих московских выносливых ботинок фута два.

«Слабачка, — объявил я волне и тут же дал себе ответ на собственный вопрос. — Как мог во мне погаснуть дух экстаза, когда меня ждёт первая встреча с Олиным телом⁈»

Вот спроси меня кто-то: какого цвета глаза у твоей избранницы?

Не помню.

Грудь, размер?

Не помню. Не знаю. Еще не видел. Табличку «Руками не трогать!» еще не сняли.

А привычки?

Какие яйца она любит?

Да откуда мне знать⁈ Оля как-то обмолвилась, что использует яичные желтки, чтобы вымыть голову. Один раз в месяц. Так здесь принято. Она вообще ела когда-то эти яйца? Не уверен. Там, в их общине, хомяков и без нее хватало. А яиц не хватало. Мне, по крайней мере, ни разу не обломилось.

Да разве дело в отдельных деталях? Я люблю Олю всю, какая она есть. С глазами, веснушками, грудью неизвестного размера и прочим, и прочим. Время есть, все разведаем, ощупаем, взвесим. И про отношение к яйцам, и про размер груди, и про ее форму, и про блеск глаз после жаркой ночки все-все выясним. Это с Адель я первым делом пялился на ее сиськи. А с Флоренс — на ее попку. Наверное, искал достоинства, за которые хотел зацепиться. А с Олей мне этого не нужно. Даже если я завтра ослепну, я все равно буду ее любить!

Пора возвращаться! Я сына почти сутки не видел!

— Марианна! Леха! Я дома! — заорал я что есть силы, ввалившись в «Берлогу».

Тишина.

Куда все подевались?

Оли, понятно, здесь нет. Она в поместье у Кэролайн Северанс. Там сейчас бабье царство. Без этих, блин, новомодных завихрений типа женских брюк и разговоров о всеобщем праве голосовать. Самое правильное на свете женское царство — сборы невесты. Наслаждайтесь, девушки и старушки, мисс и миссис. Учите глупостям молодую будущую супругу. Вот в ком я уверен на стопятьсот, так это в Ольге. Так и вижу: стоит и кивает всем. «Да, мисс Чандлер!», «О, миссис Кэролайн! Чтобы я без вас делала?». А у самой чертики из глаз лезут, а язык прикушен, чтобы не брякнуть: «Гоу с базы, гёрлз, моего мужчину вашей дуристикой не пронять. Сама знаю, как его встретить и проводить, чтобы несся ко мне, высунув язык, а покидал, как пальцы себе отрезал!»

— Марианна! Леха!

Что за дела? Где мой центрфорвард футбольной команды «Холостяцкая берлога»? «Берлоге» осталось той жизни всего ничего — счет на часы пошел. Но команду никто не распускал. Леха мой до кончиков ногтей, а его мамаша сдристнула в Нью-Йорк — поминай как звали.

По правде говоря, мне было наплевать, как Адель планировала развести меня на деньги, пока я ее не спровоцировал. Она исчезла из моей жизни по-английски, но с зарядьевской отдушкой. Смылась, не попрощавшись, но прихватив из моего сейфа 50 тысяч долларов. И оставив мне Леху в нагрузку, чтоб я не бросился в погоню.

Я⁈ В погоню⁈ Да не в жисть! Все, что хотел — получил. Все, что хотел потерять — потерял! Дайте мне еще кофемашину, чтоб делала эспрессо с пенкой — будет рай!

Вру! Рай и экстаз — со мной! Леха — мой! Оля — моя! Почти. До завтра ждать недолго!

— Марианна! Леха!

Да где они, черт побери⁈

Открыл дверь в Лехину комнату и остолбенел.

Разбросанные вещи. В том числе, его любимый «форд Т», который он кладет на ночь под подушку и с которым днем старается не расставаться. Тот самый, который помог нам справиться с бегством мамаши.

Почувствовал, как у меня подкосились ноги. Как улетел мой персональный Дух экстаза, даже не погладив на прощание своим крылом.

Где мой сын⁈

— Алло, полиция? Срочно приезжайте в Голливуд! Дело о похищении ребенка из поместья мистера Найнса на Сансет-стрип.

Полицию вызвал Ося. У меня отказывалась работать голова. Только и мог, что сидеть в кресле и сжимать в руках модельку Лехиной машинки.

— Сэр! Вы кого-то подозреваете? У вас есть враги? — сразу спросил меня следователь.

Я задумался.

Есть ли у меня враги? Да навалом!

То же самое подтвердила примчавшаяся на выручку Ольга.

— Офицер! У любого нормального мужчины всегда есть персональный список врагов. Иначе он был бы не мужчиной, а просто особью, носящей брюки. Врагов у моего жениха целый список.

— Будьте любезны, огласите.

Собрался с духом и с мыслями, еле-еле разжал сцепленные зубы и принялся перечислять.

— Записывайте, сэр. Профсоюз мостовиков и все анархисты из рабочих союзов. Патентный трест Эдисона и мафиози из Нью-Йорка. Мисс Адель Каган из того же города. И оттуда же неизвестная мне группа спекулянтов с Фондовой биржи. Компания «Стандарт Ойл оф Калифорни». Весь резинотехнический картель САСШ, кроме Firestone…

Коп восхищённо присвистнул:

— Да, сэр, нам будет непросто.

— Плевать! Весь мир перерою, но Леху найду! И тогда пусть трепещут те, кто к этому причастен! Вот только свадьба…

Оля наклонилась ко мне и кончиками пальцев ласково погладила по щеке.

— Свадьба подождет. Вась, где у тебя оружейка? Нужно заранее почистить револьверы.

Greko

Мир сошел с ума

Глава 1 Вива, Магон!

Лос-Анджелес накрыла пылевая буря — неистовая, вырвавшаяся из близлежащей пустыни. А наутро, когда она утихла, город сошел с ума — на его улицах в слое песка блестели крупинки золота. Люди бросились их просеивать и возносить молитвы Калифорнии — в этом заповедном краю даже буйство природы было способно подарить богатство. Или пригоршню долларов — кому как повезет.

Мне здесь фартило, я обрел и богатство, и любовь, и верных друзей. Но все изменилось в одночасье — буквально за день до моей свадьбы.

… Если у вас достаточно денег, современная мужская мода позволяла в эту эпоху выглядеть элегантно и и представительно. Но не всегда. Обладателю коренастой фигуры и обвисшего брюшка мог помочь только мундир, довольно искусно маскируя недостатки. Как, например, полицейскому офицеру из Сан-Диего, Алехандро Патерсону, которого ко мне притащил следователь по делу о похищении сына. Сержант Патерсон, типичный калифорнийский креол и любитель тортильи с сырным соусом, разговаривал с заметным испанским акцентом, взмахивая при каждой фразе своими похожими на жирных гусениц усами. Стоило ему закрыть рот, «гусеницы» успокаивались и приобретали солидный вид, подобающий человеку из офиса шерифа.

— У меня две для вас новости, дон Басил.

— Сын жив? — рявкнул я, не имея желания играть словами и сверля полицейских гневным взглядом. Дни шли, расследование не сдвигалось с мертвой точки, круг подозреваемых так и не был четко очерчен.

— Скорее да, чем нет, сеньор, — уклонился от ответа следователь. — Но судя по всему, он уже не в САШ.

— Кто⁈ — зарычал я, с силой сжимая подлокотники кресла. — Кто это сделал?

— Марианна Гонсалес. Вам знакомо это имя?

— Еще бы оно было мне неизвестно. Она работала у меня несколько лет. Ее похитили вместе с Алексеем.

Сержант взмахнул «гусеницами»:

— Боюсь, сеньор, ее не похитили, а она сама сбежала. Прихватив с собой Алекса.

В висках забарабанила кровь, в глазах потемнело. Сам не заметил, как вырвал с мясом один из подлокотников.

«Марианна, Марианна… Нянька Лехи и моя бывшая ночная „грелка“. Сколько раз ты делила со мной постель, и я слышал твои стоны. Видел в свете ночника твои черничные глаза, закатившиеся от экстаза. Разве я не был добр к тебе? Отказывал в чем-то? Деньги? Тебе было нужно лишь попросить, и я дал бы столько, сколько потребовалось. Не знаю в чем твоя проблема — заболел кто-то из родственников или еще что случилось… Но зачем⁈ — я заскрежетал зубами. — Зачем такой способ отплатить мне за заботу? Ревность? Или все сложнее? Твой поступок скрывается за гранью моего понимания».

— Откуда такая уверенность, офицер? — с сомнением уточнил я. — Чем можете подкрепить свой вывод, какие доказательства?

— Мы смогли проследить ее путь, мистер Найнс, — вмешался следователь, чтобы лишний раз показать, что не даром ест хлеб правительства штата. — Он села на поезд в Лос-Анджелесе в день исчезновения вашего сына. Добралась до Сан-Диего. Там присоединилась к отряду магонистас, отправлявшихся в Тихуану. Граница сейчас как швейцарский сыр, через нее шастают все кому не лень. Большие и малые вооруженные группы ежедневно пробираются в Нижнюю Калифорнию. В том бардаке, который сейчас творится в этом штате, разыскать кого-то весьма затруднительно. Вот почему с сеньоритой Гонсалес все сложно, ее следы теряются в Мексике.

— Магонисты? Это кто такие? — спросил я куда спокойнее, чем несколько минут назад.

Сержант это отметил и решил вклиниться в беседу.

— Позвольте, сеньор, я введу вас в курс дела.

Я кивком подтвердил согласие, и он меня просветил насчет творящегося в Мексике вообще и в отношении анархиста Рикардо Флореса Магона — в частности.

С прошлого года соседнее государство сотрясала череда восстаний, заговоров и революций, направленных против диктатуры генерала Диаса. Восьмидесятилетний президент был вынужден бежать, но на этом ничего не завершилось. Стоп-кран был сорван, все противоречия обострились, оружия на руках оказалось достаточно, чтобы окончательно погрузить страну в хаос. Одними из его организаторов были братья Магон. Магонистская революция — так назвали события в Нижней Калифорнии, где разрозненные группы анархистов смогли взять под контроль практически весь штат. Центральное правительство отправило против них войска, сражения были в разгаре. Сам Флорес Магон, неоднократно арестовывавшийся в САСШ, находился на полунелегальном положении, проживая в Лос-Анджелесе.

— Я не понимаю, какое отношение имеет мой сын к этим прискорбным событием и к этим революционерам? — раздраженно спросил я, чувствуя, что снова закипаю. Сбежать от революции в России, чтобы столкнуться с ней в Америке — что может быть трагикомичнее?

— Магон и его дружки тесно связаны с IWW, с вобблистами — их отряды при поддержке наемников захватили Тихуану. Мы полагаем, что именно к ним пробиралась сеньорита Гонсалес.

У меня голова пошла кругом. Революционеры, мексиканские анархисты, социалисты-бомбисты из «Индустриальных рабочих мира», с которыми мне пришлось схлестнуться, и в центре этого калейдоскопа мой сын.

— Я все еще не понимаю! — повторил я с раздражением. — Если бы от меня хотели денег, то уже давно бы прислали требование. Но его нет. Что они хотят от меня? Наказать за участие в деле против подрывников, взорвавших издательский дом генерала Отиса?

— Не исключено, сэр, — серьезно кивнул следователь. — Мы рассматривали такую версию. Как и версию с выкупом, шантажом и прочим. И в то же время мы понимаем, что события на границе развиваются слишком бурно и непоследовательно. И у похитительницы могли измениться как планы, так и возможности.

— С чего вы вообще взяли, что Марианна связана с анархистами?

— По информации, полученной оперативными методами, мистер Найнс, установлено, что сеньорита Гонсалес посещала митинги мексиканских анархистов, а также имела любовную связь с неким Джорджем Ковальски, членом Социалистической партии Америки. Этот тип вместе с товарищами отправился месяц назад в Нижнюю Калифорнию делать революцию. Собственно, все вооруженные силы магонистас состоят исключительно из наших граждан за редким исключением. Из англо-американцев не самого примерного поведения, следует добавить. По многим из них веревка плачет. Ковальски примкнул к ним после того, как была захвачена Тихуана — граничный с Сан-Диего город-порт. Полагаем, что похитительница хотел соединиться с этим преступником.

Мне оставалось лишь покрутить головой в недоумении. Как все запутано, как не хочется влезать в этот ералаш, а придется. Снова иметь дело с анархистами, которых дедуля Отис называл «фанатиками с безумными глазами и дымящимися бомбами в руках»? Еще и Марианна… пригрел, называется змею…

— Понимаете, сэр, — извиняющимся тоном сказал следователь, — дело о похищении ребенка не подпадает под государственное преступление. Мы можем действовать исключительно в границах штата, даже нельзя официально обратиться к властям Мексики…

— Да понял я уже все! Мне придется собрать отряд и двинуть через границу, чтобы вытащить сына, — сердито пробурчал я.

— Я этого не слышал, сэр! — закатил глаза следователь.

— Я вам все устрою в Сан-Диего, — шепнул мне сержант Алехандро, не особо понижая голос. — Но, прежде чем отправляться в рейд, я бы посоветовал поспрашивать здесь тех, кто занимается вербовкой добровольцев в Мексику. Вам не помешают ниточки, ведущие к Ковальски.

— Я поспрашиваю, — рыкнул я. — Ох как поспрашиваю!

… Не машины, а двуколки и велосипеды, запрудившие Третью улицу, со всей очевидностью сообщали о социальном составе предстоящего сборища. Как и поток кепок всех возможных фасонов, вместо соломенных канотье, стремившийся к месту проведения митинга от трамвайной остановки. Сегодня ожидался сам Магон, поэтому собралось так много народу — мексиканцы вперемежку с фабричными. Единомышленники, мать их так, союз молота и орала. Полиция предпочла сюда не лезть. Крепкие ребята, с натруженными руками, суровыми безрадостными лицами и со злыми, уверенными в своей правоте глазами — нырять в эту тусовку не сильно хотелось, даже несмотря на отсутствие в их руках «дымящихся бомб». Издали посмотрим. Для этой цели мы с парнями, Осей и Изей, сняли на день комнату с окнами, выходящими на импровизированную трибуну.

О прибытии виновника торжества нам сообщила улица, разразившаяся криком:

— Вива Магон!

Я высунулся из окна, не особо выделяясь — из окон ближайших доходных домов вывешивались зеваки, чуть не выпадая. Мне хотелось в подробностях рассмотреть того, кто, возможно, являлся виновником моей беды. Пухлощекий усач, он не производил впечатления страдальца. Но оратором был неплохим — сразу завладел вниманием митинга, выкрикивая в рупор набор штампов из своей газеты Regeneracion.

— Мы отказались от лозунга «Реформы, свобода и справедливость», заменив его на «Земля и свобода» (1)! Земля должна принадлежать всем! Частная собственность есть аморальный институт! Бедный крестьянин тоскует по земле, разлученный с ней институтами насилия…

Ну и все в таком же духе: как только уничтожим частную собственность на землю, правительство и государство упразднится само собой, в них не будет нужды… При этом он категорически убеждал всех, что он не анархист, а либеральный антикапиталист. В общем, свистел как Троцкий. Вечно с этими профессиональными революционерами так: они уверены в своей правоте и заражают своей уверенностью толпу, а потом у меня воруют сына с непонятными намерениями.

— К этому Магону нам не подобраться. Смотрите в конце митинга, кто будет проводить запись в добровольцы. Вот его бы нам и прихватить.

— Давай, Босс, я схожу, потолкаюсь, уши погрею, — предложил Изя.

— Нет, тебя могут узнать, больно твое лицо в рекламе примелькалось. Пусть Ося идет.

Преуспевающий бизнесмен Джозеф Блюм на время исчез: Ося специально нарядился в комбинезон работника нашего автосервиса, масляные пятна на котором снимали все вопросы к его владельцу. Слегка взлохматив волосы, он двинул на выход. Я с Изей продолжили наблюдать из окна за вопящими митингующими.

Через полчаса Джо вернулся.

— Есть контакт! Вам отсюда не видно, но около трибуны поставили стол, и за ним сидит человек, ведущий запись добровольцев, готовых повоевать в Тихуане. Прямо скажем, очереди из желающих не наблюдается.

— Пошли! — обрадовался я. — Изя, иди к машине и жди нас. А мы с Осей покрутимся в толпе.

— Не боишься, что тебя узнают?

— Постараюсь держаться незаметно, — пожал я плечами и задрал вверх воротник пиджака, по возможности пряча лицо.

Мы вышли на улицу и разошлись. Ося провел меня к нужному месту. Все было, как он сказал: стол, усатый мексиканец, который что-то втолковывал очередному энтузиасту. Короткая темная куртка с обилием вышивки выдавала в агитаторе знатного сеньора. Такого расколоть будет нетрудно.

Мы взяли его поздно ночью. После митинга наш «клиент» долго сидел с товарищами в убогой «испанской» закусочной. Накачавшись текилы, он вылез на улицу пошатываясь и побрел в сторону Мейн-стрит. Перед ним тормознул автомобиль, крепкие руки схватили его за плечи и втянули внутрь машины. Несколько ударов по почкам сломили слабые попытки сопротивления. Он моментально сдулся, кончики усов обвисли.

— Что вам от меня нужно? Куда вы меня везете? — спрашивал и спрашивал одно и то же этот «дон Педро», пока у меня не закончилось терпение и я не запихнул ему в рот свой платок.

Мы ехали долго, почти всю ночь. Когда забрезжил рассвет, первые лучи солнца осветили знакомый пейзаж — унылая пустыня с редкими корявыми деревьями Джошуа и пышными барханами. Здесь мы снимали сцену из «Великого ограбления банка». Даже яма осталась, в которой Изя чуть концы не отдал, когда его закопали по шею. Именно это мы и собрались проделать с нашим пленником. Спеленали его по рукам и ногам, поставили в яму стоймя и начали ее бодро засыпать песком. «Дон Педро» таращил глаза и мычал.

— Я также по-идиотски смотрелся, когда меня закопали? — спросил нас Айзек.

— Ты же видел себя на экране, — удивился вопросу Ося.

— Так то на экране, а в жизни…

— Хорош лясы точить! — оборвал я их треп.

Парни с сочувствием на меня посмотрели и продолжили орудовать заранее прихваченными с собой лопатами.

Когда мы закончили, солнце уже светило вовсю. Я выдернул платок изо рта терпилы.

— Что вы творите⁈ Я вам не какой-то там пеон, — голос мексиканца был полон презрения, ненависти и страха, по лицу бежали тонкие ручейки пота, отчего роскошные усы напрочь утратив лихость, бессильно обвисли. Хмель из него давно испарился, ему на смену наверняка пришел сушняк. А еще солнце…

— Ковальски и Марианна Гонсалес. Для начала эти два имени, — спокойно спросил я, опускаясь на корточки перед торчащей из песка головой.

— Немедленно меня отпустите!

— К сотрудничеству не готов, так и запишем, — подытожил я, с трудом сдерживая гнев. — Изя, дружок, принеси миску из машины. И фляжку с водой.

Изя принес требуемое. Я поставил миску перед самым носом «дона Педро», но так чтобы он не мог дотянуться до ее края. Налил в нее воды.

— Ты скоро захочешь пить. Очень сильно. Когда будешь готов, позови.

Я поднялся и двинулся в тенек у машины, где уже сидели братья Блюм.

— Так наказывали пеонов в поместье моего отца. Я всегда ненавидел его за это, — крикнул мне в спину «дон Педро». — Постой, не уходи. Давай говорить.

Быстро же он сдался. Наверное, картинки из детства оказали столь мощное воздействие на его психику, что он сразу прекратил упорствовать, сообразив о последствиях. Он знал о них не понаслышке.

Я вернулся. Присел рядом.

— Ковальски и Гонсалес. Рассказывай. Только не пытайся меня надуть — ты не в том положении, когда можно считать себя умнее других.

… У меня не было особо много времени, чтобы толком расспросить мексиканца. Но кое-что интересное из него удалось вытянуть. Это говорящая голова выдала такое, что хоть стой, хоть падай. Эмигрант Ковальски, тесно связанный с профсоюзом мостовиков, с братьями Макнамара, решил отомстить за мою роль в незаконном, как он считал, аресте бомбистов. У этих типов из анархистов в порядке вещей творить лютую дичь. Вот он и придумал план похищения ребенка, когда познакомился с Марианной и затащил ее в свою постель, пока я прохлаждался в долине Оуэнс. Видимо, сразу сделал стойку, разузнав, где работала моя бывшая любовница. Полячишка отправился в Тихуану во второй волне боевиков-добровольцев, Гонсалес должна была присоединиться к нему позже вместе с третьей. Но что-то пошло не так. В Нижней Калифорнии вспыхнули бои, и в этой круговерти следы девушки и ребенка затерялись. «Дон Педро» не был в курсе деталей — так, отрывочные сведения, болтовня в барах, пара слов во время совещания в узком кругу.

— Магонистас — я имею в виду настоящих членов нашей партии, нашу хунту — не имеют отношения к вашей беде, сеньор Найнс, — божился он, с вожделением глядя на миску с водой. Он догадался, кто перед ним, как только я спросил про ребенка. И теперь плохо понимал, чем для него закончится визит в пустыню. — У нас даже нет возможности как-то повлиять на эту ситуацию. Боевики за кордоном действуют на свой страх и риск.

Я категорически не был с ним согласен.

— Вы передайте своему шефу, если выберетесь отсюда, что нам в одном городе не ужиться.

Как же, не виноват он! А кто тут раздул пожар, кто продолжает собирать добровольцев? Откуда вообще берется эта уверенность, что можно облагодетельствовать жителей чужой страны, не поинтересовавшись их мнением на этот счет? 300–500 американцев, наслушавшись его речей или соблазненные деньгами, расхватали винтовки и отправились воплощать идеалы, выдуманные в книжках разных маргиналов (2). Им Магон сказал, что так можно? Что это правильно? Что царство божье достижимо при помощи интервенции? Ведь этот поход на Тихуану не что иное, как революционная интервенция. Эта та идея, которой вскоре суждено превратиться в фетиш леворадикалов и, в первую очередь, коммунистов. Весь мир насилья мы разрушим! Весь!!! Не только свою страну, но и соседние. За морями. За океанами.

Бесят!

Если честно, мне откровенно плевать и на этих безумцев-идеалистов, и на их завиральные идеи. Вернее, было бы плевать, если бы не тронули моего сына. Теперь извините, но я вышел на тропу войны. Кто не спрятался, я не виноват!

Неизвестный мне Ковальски, можешь заранее себе подобрать гробик. Меня обуревали серьезные сомнения в истинности утверждения о твоем бескорыстии. Не тот типаж, чтобы не подумать о собственной выгоде. Что же касается Марианны, то я женщин не убиваю. Но в тюрягу тебя упеку — за шкирку притащу в Лос-Анджелес!

Я вынашивал планы мести, как в лавке зеленщика дотошный повар подбирает себе лучшие овощи. Мотор неприметного «Форда» гудел ровно, все скрипело при езде по этому бездорожью. Сможет ли «Дон Педро» выбираться из пустыни Мохаве, одним местным ящеркам известно. Не моя проблема. Пусть скажет спасибо, что из ямы наполовину откопали и руки развязали.

— Босс, — окликнул меня Ося. — Кого с собой в Мексику берешь?

У парней не было ни малейшего сомнения ни в моей готовности нырнуть в пасть крокодила по имени мексиканская гражданская война, ни в своем участии в предстоящей авантюре.

— Тех, кто на лошади держаться умеет.

— Тогда я подхожу! — обрадовался Айзек. — Не пропали даром уроки верховой езды, пока к роли готовился!

— А я⁈ — вздохнул Джо Блюм, к лошадям испытывавший стойкую неприязнь. Как всякий закоренелый автолюбитель, он видел от них лишь одни проблемы, вроде потерянного гвоздя от подковы на дороге.

— Кому-то же нужно за Олей присмотреть. За хозяйством. И руку на пульсе держать. Мало ли что случится! — попытался его успокоить.

— Вечно так! — сердито стукнул по рулю Ося. — Изе — все самое интересное! А мне — держи ухо востро и гайки крути!

Вдали показались голливудские холмы. Мы с жаром принялись обсуждать, какие стволы нам пригодятся.

… Не перегнул ли я палку, бросая вызов целой политической партии — а у Магона была такая, да еще с боевым крылом? Оказалось, что нет, не перегнул. Положение мексиканских анархистов в Лос-Анджелесе было столь шатко, а Калифорния настолько важна для них с точки зрения стратегии революции, что они поспешили договориться. Снять, так сказать, накал. Уж больно тухлое дельце вылезло наружу, а с моими связями с отцами города… Пока мы спешно готовились к рейду, примчался сгоревший на солнце, но живой «дон Педро» в новой курточке с вышивкой и навощенными усами. Начистоту мы, конечно, не поговорили, но мне было обещано, что препятствий со стороны мексиканцев-магонистов я не встречу. И что обиды за приключение в пустыни нет.

— Еще бы им обижаться! — расхохотался генерал Отис, когда я рассказал о наших планах. — Если я предам огласке историю с похищением ребенка, да еще у такого любимца города, как ты, паршивец, их вышибут из ЭлЭй на раз-два!

— Гаррисон! — укорил я дедулю.

— Ладно-ладно, не пыли! — примиряюще поднял ладони он. — Все понимаю. Пока не вернешь Алекса, шум поднимать нельзя. Значит, рейд? — я кивнул. — Эх, где мои годы! Но и я на кое-что сгожусь. Знакомься, это Пол. Пол Андерс, инструктор по огневой подготовке в кавалерийских частях.

Мы сидели в кабинете генерала в «Бивуаке» не одни. Мой любимый виски из фарфорового поезда молча потягивал, не вмешиваясь в нашу беседу, скромный худощавый мужчина средних лет. Неприметная полувоенная серая форма, пальцы с въевшейся пороховой гарью, цепкий напряженный взгляд из-под редких белесых бровей — я сразу определил в нем старого служаку.

— Пол! — протянул он мне крепкую руку.

— Баз! — встряхнул я его кисть.

— Бывший сержант-артиллерист из «Мужественных всадников» Рузвельта (3), — отрекомендовал Пола генерал. — Вместе воевали против испанцев на Кубе. У него есть что тебе предложить.

— Да, сэр. Есть одна идейка, — кивнул Андерс. — Когда на войне с испанцами нас перебросили на Кубу, мы остались без лошадей. Кавалерия без толкового вооружения и безлошадная. Было отчего впасть в уныние. Во время одной атаки я обратил внимание на тот эффект, который оказали на поле боя пулеметы Гатлинга. Они очень воодушевили наших солдат, когда начали стрелять по испанцам, засевшим на холме Сан-Хуан, с их помощью мы победили. И тогда я подумал: почему бы не придать эскадрону пулеметную команду? И тут узнаю, что в Дании принят на вооружение ручной пулемет Мадсена. Более того, в их армии при эскадронах ввели пулеметные секции. Три ствола на сотню всадников. Вес пулемета позволяет его перевозить на лошади. Дополнительные рожковые магазины — всего одна вьючная лошадь. Я отправился в командировку в Копенгаген, пообщался с офицерами… Результаты очень впечатляющие. По отзывам командиров, всего три пулемета оказались сопоставимы с огневой мощью всего эскадрона. Я загорелся. Отписался по команде в военное министерство. Мне позволили закупить несколько экземпляров. И я прибыл в Калифорнию, чтобы провести их испытания в боевых условиях. Сперва хотел обратиться за помощью к рейнджерам, но потом генерал мне подсказал, что можно сделать еще интереснее… Пулеметы в ходе кавалерийского рейда… Конфетка!

— У вас есть пулемет? Дайте два! — не удержался я от восхищенного возгласа.

— У меня именно два и есть. Но нет второго расчета.

Я радостно рассмеялся.

— Пол, вы не поверите, но у меня есть человек в команде, отлично знакомый именно с пулеметом Мадсена. Казак. Воевал в Маньчжурии.

— Я слышал об этом, — сверкнул глазами Андерс. — В Дании мне говорили, что русские закупили для своей армии, воевавшей против джипов, тысячу единиц.

— А когда они поступили в войска, — продолжил я его мысль, — среди казаков началась буквально драчка за право иметь в сотне свой Мадсен. Их меняли на трофеи — на серебряную посуду, на самурайские мечи… Так мне рассказывал Федор, сибирский казак.

Пол удивленно присвистнул.

— Отличная новость! Конечно, был бы у нас третий пулемет, можно добиться чистого эксперимента действий секции в составе эскадрона…

— С чего вы решили, дружище, что нас будет сотня?

— Но как же… — потрясенно молвил Андерс. — Вы собираетесь идти через мексиканскую границу малой группой?

— Именно так! Пока не было пулеметов, у меня были сомнения. Теперь они исчезли. Какие-то проблемы?

Пол задумался.

— Сержант! — окликнул его Отис. — С этим парнем ты можешь хоть в адское пекло сунуться. Если он говорит «малая группа», значит, ничего лучше не придумать.

Я благодарно кивнул генералу.

Пол развел руками, сдаваясь.

— Так сколько же нас будет, Баз?

— Дюжина, Пол, двенадцать человек.

(1) Лозунг мексиканской революции «Земля и свобода» принадлежал не знаменитому вождю Эмильяно Сапате, а Флоресу Магону. Сапата активно с ним сотрудничал.

(2) Мексиканская революция 1910–1917 гг. — явление до крайности противоречивое, ломающее стереотипы марксистской революционной теории. Как, например, поход нанятых за деньги «солдат удачи» под флагом анархо-социализма во имя построения нового общества на территории Нижней Калифорнии. Звучит как полный бред, да? Но ведь было!

(3) Ordnance-sergeant армии США не имел отношения к артиллерии, он отвечал за военного обеспечение и боеприпасы. «Мужественные всадники» — кавалерийский полк Добровольческой армии США времен испано-американской войны 1898 г.

Глава 2

Банды революции

Поселок Сан-Исидоро в пригороде Сан-Диего являлся не только воротами в Нижнюю Калифорнию для американцев, но и утопической коммуной. Некий энтузиаст создал здесь общество равных, опираясь на странную идею, что человеку для счастья довольно двух акров земли. События на границе изменили обе ипостаси Сан-Исидоро — ворота крепко-накрепко захлопнули с помощью армии САСШ, а якобы не желавшие богатства жители коммуны начали активно зарабатывать на редком шоу «посмотри на революцию из первого ряда». Иными словами, они продавали места на крышах своих домов, стоявших вплотную к пограничной «колючке». Шоу пользовалось популярностью, люди набивались впритык, а ушлые «коммунары» отправляли к ним своих детишек разносить пиво и буррито. Два акра — это, конечно, здорово, но лишний доллар семье не помешает.

Мистер Смит, создатель коммуны «Литтл-Ландерс», бесился, но ничего с этим поделать не мог. А чего он вообще ждал, мечтая создать справедливое общество бедняков в стране оголтелого капитализма⁈

— Привет, сержант! — поздоровался он с Патерсоном и закашлялся так, будто ему в легкие вцепилась лохматая злобная собачонка.

— Болеешь, Уилл? — участливо спросил полицейский офицер. — Что там, в Тихуане, творится новенького?

Смит вытер рот несвежим платком, сплюнул мокроту и разразился проклятиями.

— Ничего особого там давно не происходит, а этим, — кивнул он на толпу зевак, — тут как медом намазано. С тех самых пор, как месяц назад в городе сражались федералисты с магонистами, не случилось ровным счетом ничего особого, за исключением спорадических перестрелок непонятно кого с кем. Но сам видишь: немалая кучка болванов все ж таки надеется, что вот-вот бои возобновятся и они смогут поглазеть, как люди будут убивать друг друга.

— Сеньор Басил! — обратился ко мне сержант, протягивая бинокль. — Я привел вас сюда, чтобы вы могли оценить обстановку в Тихуане.

Алехандро выполнил свое обещание. Он встретил меня и мою группу в Сан-Диего и лично занялся нашей переправкой через границу.

Моя группа — это, в первую очередь, Зигги, Изя, казак Федор (Стеньку-денщика пришлось оставить, ибо он, как и Ося, с конем был не в ладах). Еще в нее вошли двое парней из наших автосалонов, выбранных по рекомендации Оси на роль коневодов, экс-сержант-артиллерист Пол Андерс с напарником и еще четыре «солдата фортуны». Последних подобрал Гаррисон Отис из числа знакомых ему ветеранов из Добровольческого корпуса. За исключением Изи все не просто понюхали пороху, но прошли через активные боевые действия — кто в Маньчжурии, как мои русские, кто в джунглях Кубы и Филиппин. Все были полностью экипированы за мой счет, обеспечены лошадьми, карабинами в седельных кобурах, револьверами и даже саблями — последние были выбраны исключительно для представительности. Зачем сабли, когда есть пулеметы? Мадсены были приторочены к седлам Пола и Федора в чехлах — без вставленного рожкового магазина они ничем не выделялись и были похожи на обычные винчестеры. Рожковые запасные магазины, навешанные на вьючную лошадь, были прикрыты холстиной.

Мы добрались до Сан-Диего на поезде, где нас встретил сержант Патерсон. Выгрузив лошадей из вагонов, распрощались с Ольгой и Осей и поехали в сторону границы. Оба провожающих еле сдерживали эмоции — особенно хмур был Джо Блюм, которому не хватило времени, чтоб его попустило. Он продолжал на меня дуться. Зато Оля была верна себе.

— Порви всех, кто встанет на твоем пути. И особо не задерживайся.

Она чмокнула меня в щеку и поспешила скрыться в салоне для пассажиров первого класса. Ни слезинки мне не показала. Кремень, а не девушка — моя невеста!

— Выдвигаемся! — приказал я.

И вот мы у границы.

Я приложил бинокль к глазам.

Из Сан-Исидора Тихуана выглядела сонным невзрачным городком в стиле Дикого Запада — железная дорога с замершим паровозом на путях, одноэтажные домики, несколько флагов над крышами и праздношатающийся по улицам народ с винтовками в руках. В шляпах, а не в сомбреро! Американцы! Чего или кого они ждали?

— Границу будете переходить примерно в сорока милях отсюда, — пояснил мне Патерсон. — Знакомьтесь, сеньор Базилио, это Мигель, ваш проводник.

Полицейский офицер указал мне на разбитного кучерявого наездника лет тридцати, типичного мексиканского ковбоя. Чарро, ранчеро, вакеро — у подобного типа сельского жителя было много названий. Широкая шляпа, поля которой укрывали ему плечи, короткая черная куртка с вышивкой, шелковый галстук, узкие брюки, лассо на широком роге седла, имевшего две прорези на задней луке. Меня не ввели в заблуждение узоры из серебряных нитей на его одежде и невероятного размера шпоры, похожие на страшные звезды — сбруя из агавы выдавала его социальный статус бедняка.

Вместе с Мигелем получалась из нас чертова дюжина — Патерсон не в счет, он оставался в Сан-Диего. Но меня это обстоятельство не парило, не суеверный. Напрягало совсем иное — то, что время стремительно ускользало, что мой сын находился в чужих недружественных руках и в любую секунду могло случиться непоправимое, а я ничего с этим поделать не мог,

— Сорок миль вдоль границы? — нахмурился я. — Это ж в какую даль придется переться? В пустыню?

— Краешек ее зацепим. Вернее сможем на нее поглазеть с гор Лагуна, — улыбнулся Мигель, показывая, что шутит. — Через горы пойдем. Там дыр полно.

— Дыр?

— Так мы называем безопасные от рейнджеров проходы в Мексику. Правда, сейчас всем стало наплевать — народ валит в обе стороны, хотя, казалось бы, нужно только в одну. Куда только катится эта страна⁈

Какую страну — САСШ или Мексику — имел в виду Мигель, я не понял. Но переспрашивать не стал — мне было все равно, что у него крутится в голове, лишь бы вывел нас к нужному месту. Не дай бог, еще заартачится в неподходящий момент — и все наши планы насмарку. Переть на рожон — в нашем случае это будет верхом глупости.

— Когда окажемся в Мексике? — уточнил я нейтрально.

— Завтра!

Ох уж это мексиканское «завтра»! «Маньяна» — это любимое словечко латиноамериканцев может означать многое, в том числе «никогда» или «возможно, завтра». Произносится оно обычно с таким видом, будто сказавший его не готов побиться об заклад, что все сложится благополучно. Но я знал отмычку. Всем знакомый шорох долларов согнал с лица Мигеля пофигистическое выражение. Теперь он был собран и деловит — насколько может быть в принципе деловит мексиканец.

— Завтра будем в Мексике! — твердо сказал он по-английски.

… Когда мы перешли границу, никто так и не понял. Скалы, каменистые осыпи, немногочисленные родники, заросли чапараля, петли узких тропинок. Следуя указаниям Мигеля, двигались на юго-запад. Его я вперед не пустил — поставил за собой, как только он предупредил, что в этих горах полным-полно бандитов. Раньше они скрывались от преследования закона, но теперь действовали чуть ли ни легально. Особенно прославился в деле грабежа состоятельных путников, асиенд и даже городков некий Хосе Доротео Вилья Второй (1).

— Будем молиться, что он здесь не появится, — с нескрываемым испугом сообщил мне наш проводник. — Вроде, он сейчас должен быть гораздо восточнее, у Сьюдад-Хуарес. Раньше у него была большая банда, а теперь целая дивизия, но как был бандитом, так им и остался. Правда, тут и без него хватает отребья, гордо именующими себя революционерами.

Нам не повезло: на третий день путешествия по этим безжизненным горам, когда мы почти достигли спуска на равнину, мне пришлось притормозить свой отряд. Впереди лежала небольшая седловина, за ней следовал подъем на холм, перпендикулярный тропе — его гребень был густо усыпан скальными обломками.

— Впереди нас ждет засада! — спокойно объявил я группе. — Пол, Федор, расчехляйте пулеметы и выбирайте себе позиции, чтобы держать в секторе обстрела весь гребень холма перед нами.

Мигель всполошился.

— Вы хотите принять бой, сеньор? Нас слишком мало, а бандитов может быть несколько сотен!

Пол, игнорируя причитания проводника, внимательно осмотрел седловину и подъем, вопросительно на меня взглянул. Пришлось ему объяснить.

— Ветер на нас, я учуял запах табачного дыма и услышал клацанье затворов. Хосе, там нет сотен бандитов. Такая толпа никогда не сможет сохранить гробовую тишину. И воняло бы от них куда сильнее.

— Генерал Отис был прав, — удовлетворенно кивнул Пол. — Вы знаете толк в боевых действиях.

В горах и степи, в густом лесу и на пересеченной местности — где мне только не довелось повоевать. Мне было чем похвалиться, но я предпочел продолжить инструктаж.

— Федор, бери Изю заряжающим. Господин Жириновский! На вас, как всегда, снайперская стрельба по самым шустрым. Коневодам вместе с Мигелем принять лошадей и отвести назад в безопасное место. Остальным занять оборону на флангах и следить, чтобы нас не обошли с тыла.

Я распоряжался спокойно и четко, не слезая с коня. Ждал, когда противник себя проявит. Если это бандиты, то они должны быть обескуражены нашим поведением и предпочтут вступить в переговоры, чтобы попугать.

Угадал.

Как только мои люди, особо не скрываясь, рассредоточились и заняли позиции, на гребне холма перед нами показался всадник. Он помахал белым платком и изобразил жест — приглашение встретиться на дне седловины. Я взмахнул своим стетсоном в знак согласия и, раздав последние указания, начал спуск вниз. Всадник с противоположной стороны двинулся мне навстречу.

Позер, но сильный бронзоволикий мужчина — само собой с усами — выглядел как с плаката «ты хочешь стать вождем революции⁈». Патронташ через грудь, белое сомбреро — не широкий крестьянский блин с острым колпаком, но и не вызывающе украшенное вышивкой харипеадо, — сабля на боку, под правым коленом — карабин в чехле прикладом в сторону крупа. Не самый удобный, кстати, вариант для быстротечной конной схватки, но нормальный для «спрыгнул с коня и выхватил винтовку» или подходящий тому, кто уверен, что контролирует ситуацию. Уверенный — вот суть его натуры. А почему? Потому что у него сотня стволов за спиной, а у меня десяток? За скалами на гребне замелькали многочисленные сомбреро.

— Хай, гринго! Какая встреча! — картинный революционер махнул мне шляпой, открыв на мгновение смоляную шевелюру и простоватое лицо метиса. — Удача любит Панчо, так и норовит повернуться к нему пышным бюстом. И тебе повезло, как в лотерею выиграл — ты уж мне поверь! Вот что я тебе скажу: не спугни фортуну, не ошибись. Иначе станешь не самым счастливым, а очень-очень мертвым. Бах-бах-бах! И нету гринго. Зачем? Оружие, лошадей, сапоги-ботинки-куртки сдаем… ах да, забыл — еще деньги. И топайте обратно в свою Америку, поминая меня и мое благородство, мою щедрость в воскресных молитвах.

Столько лет, проведенных бок о бок с мексами, а с кое-какими сеньоритами — очень тесно бок о бок, позволили мне уловить не только нюансы наглости усача, но и ответить в его же стиле.

— Губу закатай, приятель. Я сегодня добрый, поэтому могу изобразить, что тебя не заметил. Шкура целее будет.

Панчо выпятил вперед подбородок, демонстрируя вызов и решительность. Он чертовски хорошо прикидывался тупой деревенщиной, но ярость в глазах выдавала его с головой, а щегольское веракрусское белое сомбреро говорило о нем, как о человеке с амбициями.

— Заканчивал бы ты валять дурака. Если ты не понял, куда я клоню, какой же из тебя командир? — пришлось мне еще надавить.

— У меня острый слух, марикон. Я все хорошо слышу.

Ого, я задел его самолюбие, он посчитал себя уязвленным? Вот и перешел к оскорблениям — вспыльчивая цаца такая! Надо же, обозвал меня педрилой! Нахалов, даже в таких эстетских сомбреро, надо учить. Я тронул пятками коня, понуждая его продвинуться вперед, чтобы фигура разбойника прикрыла меня от случайных пуль. Это был и сигнал моим людям.

Загремел пулемет. За ним второй. Фонтанчики из пыли и мелкой щебенки прочертили линию по гребню, за которым прятались повстанцы. Несколько раз басовито ударила винтовка за моей спиной, кто-то пронзительно закричал, кто-то захлебнулся стоном — Зигги не позволил зайти нам во фланг нескольким сообразительным мучачос. Панчо тискал рукоять своей большой сабли, не сводя глаз с моего Боуи, острие которого уже оказалось в нескольких миллиметрах от его «хозяйства» — пока длилась вся это переговорная чехарда, мой конь не стоял на месте, а приближался к вожаку разбойников. И в итоге, я оказался от него на расстоянии вытянутой руки.

Пулеметы оказались отличным средством для убеждения повстанцев не маяться дурью. Жаль только рожковые магазины хранили всего 25 безрантовых патронов — на пять-шесть коротких очередей. Но даже этого скромного количества хватило мексам, чтобы смекнуть — охотники и дичь поменялись местами. Крики раненых из-за гряды служили лучшим тому доказательством.

— Я не знаю, с кем ты привык воевать, Санчо Панса, но вот тебе мой совет на будущее: увидишь кого-то вроде меня, лучше прячься.

— Я не Санчо Панса! Я Панчо Вилья! — взревел уязвленный бандит.

Ого! Уж не тот ли ты герой Мексиканской революции, которого распиарил Голливуд⁈ Может, грохнуть тебя здесь, Котовский латиноамериканского разлива?

Я тут же одернул себя — не время предаваться внесудебным расправам.

— Скажи своим людям, чтобы проваливали. И не дай Бог, кто-то решит геройствовать. А сам слезай с коня — ножками с нами прогуляешься.

Пулеметы продолжали угощать повстанцев свинцовыми приветами, в их грохоте Панчо трудновато было сообщить подельникам о необходимости полной и безоговорочной капитуляции. Его самого гораздо больше волновало поведение собственного коня — нож я не убирал, и дернись скакун от испуга, революционеру придется на всю жизнь забыть, как горячи бывают сеньориты по ночам в объятиях героев.

— Убери свой мачете, гринго! — взмолился он, когда чуть не съехал на круп коня, чтобы сохранить в целости свои причиндалы. Напускной лоск и бравада слетели с него, как осенние листья под порывом ветра. — Я уже все понял: ты хефе, босс!

Подчиняясь моему повелительному жесту, разбойник именем революции спешился и замахал своим людям. Пулеметы тут же стихли.

— Прикажи своим, чтобы спускались в седловину и складывали оружие.

Панчо поднял на меня затравленные глаза.

— Без оружия нам крышка.

— А с оружием труба, — съехидничал я, но он меня не понял, поэтому пришлось пояснить. — Никто вас оружия лишать не будет. Полежит тут, пока мы не проедем дальше.

— Можно ли тебе доверять?

— У тебя есть иной выход? — переспросил я. — Или хочешь, чтобы мы вас погоняли по горам, пока не перебьем всех до одного?

— Да кто вы такие⁈ — застонал Панчо. — Мы спокойно перехватывали идиотов, шествующих в Тихуану, и раздевали до нитки. Но с подобными вам еще не сталкивались.

Он принялся кричать и махать своим сомбреро, призывая подельников выполнять мои требования. К моему несказанному удивлению, они подчинились. Под дулами пулеметов спустились в седловину, захватив своих раненых, Сложили в кучу разнокалиберные винтовки, среди которых выделялись капсюльные дульнозарядные ружья прошлого века, а также два десятка… луков (2). Они вышли на «большую дорогу» с луками и стрелами — мама дорогая, роди меня обратно! Теперь же сбились в плотную толпу, бросая на меня испуганные затравленные взгляды. Оборванные и босые, со смуглыми скуластыми лицами, с длинными черными спутанными волосами, они походили на индейцев — тех, кого по обе стороны границы не считали за людей, отнимали у них землю, имущество и приучили безропотно подчиняться. Если и было кому в Мексике бороться не щадя жизни за землю и свободу, так это им, коренным жителям страны, ввергнутым в беспросветную нищету…

— Сеньор! — прохрипел один из горе-экспроприаторов, протягивая ко мне руки-веточки. Его тело прикрывала лишь набедренная повязка, несмотря на прохладу, царившую в горах по ночам. — Мы не ели три дня!

Мое сердце дрогнуло.

— Изя! — решился я. — Оставь им половину наших припасов.

— Но босс…

— Не спорь. На равнине за деньги разживемся. Прощай, Панчо Вилья! — раскланялся я с тихуанским Робин Гудом. — Надеюсь, наши дорожки больше не пересекутся.

… Проводник Мигель долго смеялся, когда я поведал ему, кого встретил.

— Да какой этот чернявый пес Панчо Вилья! Все известно, что у Вильи рыжеватые волосы. Объявлениями о его розыске с описанием внешности пол-Мексики было оклеено при Порфирио Диасе! Думаю, этот ухарь промышлял здесь как главарь банды, рассчитывая влиться в ряды дивизии Вильи, когда наберет достаточно оружия. А индейцев, желающих заполучить винтовку тут пруд пруди. Одного убьют, двое на его место встанут. У них даже нет лошадей! Какие из них разбойники?

— Почему правительственные войска тут все не утихомирят?

— Настоящие солдаты? — рассмеялся проводник. — Эти похеро мечтают лишь об одном — всласть предаться безделью и желательно в обнимку с бутылкой мискаля.

Я наградил его испепеляющим взглядом — негоже сравнивать солдат с онанистами. Хосе стушевался и расплылся в извиняющейся улыбке от уха до уха.

— Зря сердитесь, сеньор. Просто вы еще не видели солдат из столицы. Встретите — и тогда признаете мою правоту.

Вскоре представился случай убедиться в словах Мигеля. Спустившись на равнину и немного попетляв между кукурузных полей, пыльных дорог с здоровенными кактусами по обочинам, перейдя вброд пару безымянных речушек, мы уткнулись в бивуак правительственных войск. Вернее, в деревню, в которой они встали на постой. Никаких часовых, до нас никому не было дела. Наступили часы сиесты, которую тут решили провести по-своему. Многие солдаты не устояли перед веселящими свойствами мескаля, и теперь их неподвижные тела можно было обнаружить в самых неожиданных местах. За ними безразлично наблюдали тетки в черном, перебирающие четки, укрывшись от солнца в тени своих лачуг.

В другое время, я решил бы деревню объехать, но нельзя пренебрегать малейшей возможностью нащупать след Марианны и сына. Тут пригодился бы Ося с его прокаченным скилом очаровывать мексиканочек, но за неимением гербовой пишем на простой.

— Изя, покрутись здесь, поспрашивай про молодую девушку с мальчиком-гринго, а я постараюсь установить контакт с местным команданте.

Мне пришлось серьезно облазить деревню, чтобы разыскать офицера — ни у местного алькальда, ни у священника его не было. В конце концов, он нашелся в доме местной знахарки — молодой полковник Герреро, серьезно раненый месяц назад во время первой битвы за Тихуану.

Он уже шел на поправку, но был еще крайне слаб. Но не только его состоянием объяснялась дезорганизация отряда правительственных войск. Они потерпели поражение в бою с магонистами, бежали в Калифорнию, были интернированы, потом их отпустили, когда пришло известие о свержении и побеге президента Диаса.

Герреро хватило одного взгляда на мои новенькие сапоги с высокими крагами, чтобы понять, что за птица залетела в его расположение. Он накинул мундир с эполетами, застегнул его на все пуговицы и вежливо сообщил:

— Вы не нищеброд, сеньор. Все американцы, с кем мне довелось сразиться, носят дешевые башмаки со шнуровкой. И вооружены ваши люди что надо. Мне бы ваши пулеметы, чертовы гринго не вышибли бы нас из Тихуаны. Вы тоже гринго, но иной. Из тех, кто укрыл нас, когда припекло. Так что вам нет причин меня опасаться. Что привело вас в эти края?

Разобравшись с моей историей и поверив в нее, офицер сочувственно покачал головой.

— Вместе с нами на север бежали многие жители Тихуаны, бросив свои дома и ожидая вспышки насилия. Потом кто-то вернулся, кто-то скрывается в окрестных деревнях. Здесь все так перемешалось, что проще иголку в стоге сена найти, чем вашего мальчика.

— Есть ли смысл лезть в Тихуану?

— Вы готовы так рисковать? Полтысячи мерзавцев вас не остановят?

— Можно подумать, что у меня есть выбор?

— Вы смелый человек, дон Базилио. Вот, что я вам скажу. Не спешите проникать в город. Поставьте себя на место этого Ковальски. Вы потащите в город, захваченный флибустьерами, молодую любовницу? Или предпочтете укрыть ее поблизости и в безопасности от похотливых солдат?

— В ваших рассуждениях присутствует здравая мысль. Но кто знает, что может прийти в голову мерзавцу, который рассчитывает, что ему обломится жирный куш?

— И все же мой вам совет: начните с пригородных деревень. Только избегайте богатые асьенды — владельцы ранчо Ти Хуан и Эль Росарио, главные местные лендлорды, засели в глухой обороне и откроют огонь без предупреждения.

Мы последовали этому совету, выписывая сложные зигзаги, двигаясь с северо-востока на юго-запад. Тщетно. Никто ничего не знал, хотя я старался добывать информацию не угрозами, а гринбеками. Люди захлопнулись как створки устричной раковины в ожидании надвигающегося социального шторма. Стреляли пока редко, еще деревни не грабили банды мародеров и проходящие войска, еще никто не тащил силком деревенских девчушек на сеновалы, не отбирал последнюю лепешку у детей, не расстреливал забавы ради крестьян — а мексиканцы природными чутьем уже предвидели все это и еще три раза по столько же. Диас был диктатором, но он не набивал своих карманов, при нем страна бурно развивалась, а чего ждать от революционеров? Селяне брали мои доллары, но радости не испытывали от случайно приваливших денег. Какая радость, если завтра тебя ждет что-то очень-очень страшное?

Очередная деревня встретила нас ружейным огнем. Беглым, из-за глиняной стены, укрывавшей крайние дома от всего мира. Судя по торчавшим над краем стены высоким конусам тулий простых крестьянских сомбреро из соломки, нам повстречался отряд местной самообороны. Чего-то ужасного такая встреча не сулила: один высаженный из Мадсена рожок, десяток шляп с дополнительными дырочками для вентиляции — и вот мы уже лучшие друзья селения, кому с удовольствием предложат пива и последнюю, как меня заверили, черную свинью. Питаться всухомятку нам надоело, так что от угощения отказываться не стали. А когда я за него щедро заплатил, градус доброжелательности скакнул до появления маленького оркестрика марьячи в полосатых накидках через плечо и роскошных сомбреро-чарро с серебряными нитями в три ряда на широких фетровых полях. Мы отказались от концерта, музыканты настаивали. Я уступил. Зазвенели гитарные переборы. Слегка хриплые голоса запели песню об удачливом всаднике-скотоводе по имени Валентин, который отправился в горы, чтобы бороться за свободу. «Его расстреляли», — бодро выводили певцы.

— Я ищу девушку с ребенком-гринго лет пяти, — спросил я, отдавая марьячи немалую по местным меркам сумму, когда они закончили петь. — Никто из вас не видел кого-то похожих?

— Да, сеньор, — огорошил меня один из гитаристов. — К востоку от Тихуаны есть неприметное селение, Валье Редондо. Мы выступали там на свадьбе три дня назад и видели девушку с мальчуганом, который не говорил по-испански.

(1) Хосе Доротео Аранго Арамбула, широко известный как Панчо Вилья, один из вождей Мексиканской революции, принял имя Франциско Вилья II, когда был убит главарь банды, Франциско Вилья, принявший в свой отряд скрывавшегося от правосудия Хосе Доротео.

(2) Насчет луков и стрел — это не шутка. Кинохроника мексиканской революции запечатлела отряды лучников в составе революционных отрядов.

Глава 3

Очень шумно в Тихуане

Граница между Верхней и Нижней Калифорниями представляет собой прямую линию, не учитывающую географическое своеобразие разделенных территорий. Просто прямая, придуманная в кабинетах и нанесенная на карту. Но у меня складывалось ощущение, что этот плод ума дипломатов взял да и изменил даже природу — столь велика была разница ландшафта и погоды. Там, на севере, остались цветущие апельсиновые рощи округа Ориндж и форелевые ручьи Сан-Фернандо, а здесь, в окрестностях Тихуаны, унылая пустошь, выжженная злым солнцем и лишенная зелени. Нужно быть большим оптимистом или фанатом текилы, чтобы находить свою прелесть в зарослях остролистных агав. Лишь покинутые нами горы несколько скрашивали пейзаж.

Валье Редондо, нужное нам селение, выглядело подстать царившему вокруг однообразию — такие же, как везде, где мы побывали, каменные или кирпичные коробки без архитектурных изысков, убогая въездная арка, скромная церковь с массивной оградой. В мексиканских деревнях складывалось ощущение, что они вырастали вокруг церкви, а не наоборот, и будь изначально дом Бога побогаче, то и дома вокруг могли бы похвастать большим достатком.

Пейзан мы встретили на подъезде к деревне — они возвращались с работы в полях веселой гомонящей толпой. При виде вооруженных людей на лошадях шутки тут же смолкли, настороженные глаза уставились на нас в предчувствии неприятностей. Здесь, в Мексике, всадник — это знак принадлежности к чему-то более высокому, даже если ты простой скотовод. Разбойники тоже предпочитали передвигаться верхом.

— Мигель! Попробуй их успокоить, — попросил я нашего проводника. Как-никак он выглядел куда более близким к деревенским, чем мы в своих американских костюмах.

Мигель не подкачал. Разливаясь соловьем, расточая комплименты местным дамам, замученным батрацким трудом под палящим солнцем — он растопил лед их недоверия, на лица вернулись улыбки. Чтобы не спугнуть наметившийся контакт, я притворился не говорящим по-испански.

— Спроси их насчет девушки с ребенком-гринго, — спросил я по-английски.

Мигель спросил, да так ловко, что деревенские кумушки наперебой стали отвечать. Да, была девушка, жила в доме старого Кристобаля. И ребенок был — такой хорошенький мальчик, его все любили. Вот только уехали они второго дня, а куда, мы не знаем.

Нам показали дом, где, судя по всему, проживала Марианна с Лехой. Немедленно двинулись туда — мне не терпелось задать вопросы хозяину, и, прямо скажем, они будут далеки от любезностей.

Из двора нужной мне кирпичной халупы, крытой битой черепицей, нам навстречу выехал на осле крепкий мужик лет сорока пяти. Небольшое сомбреро он носил своеобразным образом — веревочки, кои удерживали шляпу на голове, были протянуты не под нижней губой, как тут было принято, а под приплюснутым носом с щетинкой черных усов. Его прожаренное солнцем лицо при виде нас осветилось ослепительной улыбкой.

— На свадьбу приехали? А уже все закончилось, — он шутовски развел руками.

— Ты кто такой? — хмуро спросил я, не поддержав его настроения.

— Я? Вроде родственник старика. Если вы к нему, так он дрыхнет в гамаке. Разбудить?

— Кончай комедию ломать. Где девушка? Где Марианна?

— А я почем знаю? В разгар свадьбы за ней гринго приехал и увез. Куда? Зачем? Не спрашивали. Да меня бессмысленно пытать — не видел ничего, только вчера вечером сюда добрался.

Мекс снова улыбнулся, демонстрируя ослепительно белые зубы. Держался он уверенно и спокойно, не дергался при виде вооруженных всадников. Спрыгнул с осла, поправил простенькое пончо, снял с носа сомбреро и, взмахнув им, гостеприимно предложил:

— Проходите во двор, старик угостит вас огуречным лимонадом.

— То есть ты хочешь сказать, — продолжал давить я, — что с девушкой даже не знаком?

— Не передергивайте мои слова, — обиделся мексиканец. — Марианну знаю с детства, родственница как никак. Но давно не видел. А здесь не застал, когда приехал.

Я еще раз внимательно прощупал его взглядом. Не углядев ничего подозрительного, махнул рукой в сторону въездной поселковой арки.

— Раз ничего не знаешь, то и проваливай.

Мекс два раза себя упрашивать не заставил. Взгромоздился на осла и быстро скрылся с наших глаз.

Я слез с лошади и с бьющимся сердцем прошел во двор, покрытый разбросанной соломой. За загородкой копошились куры, кругом неистовствовали мухи, облюбовав небольшую летнюю кухню. Из-под навеса из тонких жердей доносился храп. Сунул нос в дом, прошел внутрь — все та же чистенькая бедность с мухами, что и снаружи, хотя и прохладнее. Минимум мебели и полное отсутствие чего-либо присутствия. Прятаться тут было негде — ни шкафов, ни ларей, ни чуланов, только большая постель из тощих матрасов. И вот в таком убожестве мой сын провел несколько недель⁈

Мстительная ярость требовала выхода. Я выскочил обратно во двор, подскочил к гамаку, примеряясь к торчащей ноге в веревочной сандалии, и… опустил руку. В гамаке спал древний дед, высохший, беззащитный. Из его рта свисала нитка слюны.

— Кристобаль! — аккуратно потряс его за плечо. — Проснись!

— Ась? — тут же отозвался дед и открыл глаза.

Он проморгался и удивленно уставился на меня. Я стал задавать вопросы, но они вязли в стариковской дреме, как пули в болотном иле, не пробиваясь в его сознание. Меня не оставляла в покое мысль, что напрасно отпустил мужика на осле.

— Мальчик! Алеша! — предпринял я последнюю попытку.

Кристобаль встрепенулся, в глазах мелькнуло что-то осмысленное.

— Алекс? Хороший паренек. Жаль уехал — он мне кур кормил.

Старик задрал рубашку на впалом животе и почесался. Только сейчас я обратил внимание, что рубашка явно стоила дороже всего остального, что на нем было — не иначе как от Марианны перепало. Он спустил ноги на землю, сел перпендикулярно гамаку и, слегка покачиваясь, неразборчиво забубнил под нос.

— Что? — прокричал ему в ухо.

— Мухи, говорю, задрали. Дым нужен, — дед все больше оживлялся. — Сигара есть? Поляк обещал, но обманул. Не привез ни сигар, ни табаку.

— Парни! У кого-то сигары остались? — окликнул я свою команду.

Нашлась и не одна, а также длинная спичка. Довольный Кристобаль вскоре окутался дымом и, похоже, погрузился в раздумья, чего бы еще с меня стребовать.

— Дед! Куда отправилась Марианна? — спросил я, стимулируя откровенность демонстрацией еще трех сигар.

— Дэк кто ж ее знает? Погостила и — и фьють! Мужик у нее орел! С винтовкой! Мула где-то раздобыл. На нем и увез.

Я почесал в затылке, сдвинув стетсон на лоб. Кристобаль, наслаждаясь сигарой, крепко зажатой в дырявой челюсти, раскачивался в гамаке, откинувшись на спину. Его мысли явно унеслись куда-то в дремучие дали. Халява в виде новых сигар его не волновала.

— Старик, не зли меня! — я протянул руку, чтобы вырвать у него окурок, но Кристобаль проявил неожиданную прыть, ловко уклонившись от моей руки. Он, несмотря на свои годы, вертелся в своем гамаке, как опытный ранчеро на необъезженном жеребце.

— Гринго! Это ваши дела, не мои! Отвяжись!

— Босс! — окликнул меня Мигель. — Бесполезная история. Этих деревенских старых упрямцев хоть пятками в огонь сунь — ни слова из них не вытянешь. Жизнь научила. А она была не сахар — вы уж мне поверьте. Своих не сдают. Да и толку его пытать, если отсюда лишь одна дорога — на Тихуану.

Кристобаль, воспользовавшись тем, что я отвлекся, приподнялся в гамаке и плюнул в сторону нашего проводника. Слюна, желто-коричневая, вязкая, далеко не улетела — приземлилась на большой палец его высохшей стопы.

— По коням! — распорядился я, делая шаг назад. Мучить старика было явно выше моих сил.

Он снова вернул ноги в гамак, вытянулся и довольно запыхтел окурком. Почему-то мне показалось, что он прекрасно понял, кто мы такие и зачем сюда явились. Чести в нем не было — одна лишь ненависть. Мне не могла не прийти на ум аналогия с похожей встречей в моей прошлой жизни — со стариком-чеченцем, в котором мудрость возобладала над враждой, когда вопрос коснулся детей (1). Вот они, корни будущих мексиканских картелей, беспощадных и отвергающих законы человечности!

… Одурачить немногочисленных защитников Тихуаны оказалось проще пареной репы. Когда нас тормознули на въезде в город, мы представились англо-американцами — собственно мы ими и были. Не потребовалось даже нести пафосную чушь про землю и свободу. Нас приняли за своих, и в этом была своя логика — кто же, как не очередные волонтеры с той стороны границы, могли сюда прибыть вооруженными с ног до головы.

— Вовремя вы, ребята, — изобразили наигранную радость часовые, скрывая разлитое над Тихуаной беспокойство. Имея допотопные Ремингтоны М1890, они поглядывали на наши стволы с завистью. — С юга наступают федералы. Они высадились в Энсенаде.

Вдалеке послышался странный шум.

— Что это? — испуганно спросили магонисты.

— Пушка! — подсказал опытный Пол.

— Плохо дело. Пулеметы можно закидать самодельными бомбами, как мы поступили под Мехикали. Но орудие…

— Где бы нам остановиться? — прервал я поток причитаний.

— Попытайте счастья в «Национале». Та еще дыра!

Отель «Националь» с рестораном и баром — одноэтажный дощатый сарай с высоким фальшфасадом, с помощью которого гостей пытались ввести в заблуждение как в отношении этажности гостиницы, так и ее уровня. Он торчал в конце единственной улицы городка, в котором, по моим подсчетам, не могло быть больше ста жителей. Да и те разбежались — «революция» не обходится без поджогов. Черные проплешины гарей превращали и без того грустную мэйн-стрит в подобие челюсти старца Кристобаля, а портом тут и не пахло — лишь «железкой», гавань отстояла от Тихуаны на несколько миль. Еле-еле колыхающиеся в душном июньском зное черные флаги с лозунгами магонистов — над скромным домиком таможни в колониальном стиле, над длинными складами сизаля — навевали мысли не о революционном подъеме, а скорее о смерти (2). Город словно вымер, борцы за свободу отправились отражать наступление федералов. Местечковая революция трещала по швам.

— Как ты только решился на такую авантюру? — восхищался Пол, не веря собственным глазам. Тому, как мы беспрепятственно проникли во вражеский город.

Неопределенность — вот слово, отражающее самую суть любой революционной эпохи. Никто не знает, как все повернется, куда качнутся весы, кто твой друг, а кто твой враг. Сегодня кореша, завтра противники — такое сплошь и рядом случается в смутные времена. Наши европейские лица и английская речь — лучший позывной на свете, если хочешь проникнуть в стан наемников из Лос-Анджелеса. Они могли считать нас кем угодно, но только не противником. И мы, и они здесь чужаки. На то и был мой расчет, и он полностью оправдался.

В отеле — мерзкой дыре, превращенной убывшими «клиентами» в свинарник — места нам хватило. Если бы не конюшня, ноги бы моей здесь не было. А также меня манил бар — где еще навести справки о пане Ковальски?

Небольшой компашкой мы завалились в отельную распивочную и легко нашли себе свободное место. В баре было куда упасть не то, что яблоку — арбузы легко могли приземлиться на заплеванный пол, если бы по чьей-то прихоти росли на потолке. Оно и понятно, все ушли на южный фронт огребать от федералов. Именно такой исход пророчили оставшиеся в Тихуане самые умные, сказавшиеся самыми больными. Они трепались между собой напропалую. Я грел уши, прислушиваясь к их похвальбе о былых подвигах, об уничтожении «капиталистических магазинов», о своем презрении к грязным мексиканцам — меня не покидало ощущение, что никакие они не социалисты, а самые что ни на есть бандиты. И своей воровской чуйкой уловили, что пора уносить ноги. Чего ждали? Может, наших коней? Или им деваться некуда, потому что по ту сторону границы по ним плакала веревка?

— Зигги, — шепнул я бывшему поручику, — выставь трех человек в конюшне и пусть держат оружие на виду.

— Уже! — успокоил он меня.

— Хозяин! Всем мескаля за мой счет! — объявил я, привлекая к себе внимание.

До моего предложения разговор в баре тек вяло. Один вислоусый выходец из Туманного Альбиона принялся терзать концертину, его приятели пытались подпевать (3). Их громкие голоса вылетали сквозь открытые окна, нанося непоправимый ущерб ночной тишине Тихуаны. В свете свечей, воткнутых в пустые бутылки, лица певцов выглядели зловеще, по-пиратски. Выставленная бутылка все изменила. От халявного угощения, поданного затюканным владельцем бара, магонисты не отказались, на вопросы стали отвечать охотно, но ничего толкового мне не сообщили.

Поляк Ковальски? Встречались. Где он? Там же, где остальные, на юге. Молодая женщина? Сами такую ищем, а лучше две-три, ха-ха. Про англоговорящего ребенка я даже не заикнулся. И вообще пожалел, что вступил в общение с этими уголовным рожами.

Пользы от нашего общения вышло ноль целых, ноль десятых, за исключением одного — мне стали более понятны мотивы Ковальски притащить Марианну с ребенком в Тихуану. Поляк, неуверенный, как и все магонисты, в своем положении, решил держать свои активы поближе к орденам на случай непредвиденного драпа. Кем он теперь считал Леху — источником наживы или пропуском в Штаты, шансом избежать тюряги? Неужели он допускал, что ему все сойдет с рук?

Ночь выдалась беспокойной. Как и ожидалось, особо резвые парнишки попытались увести наших лошадей. Обошлись без огневого контакта — пара зуботычин и успокоительный массаж черепной коробки самому буйному не в счет.

С утра мы начали разъезжать по городу, словно патруль, пытаясь хоть за что-то зацепиться. Все жители попрятались, на улицу и носа не казали. Спрашивать некого, на окрики и стук в дверь, окно или калитку никто не откликался. Надежда таяла как мороженое, поданное к столу — с каждой минутой все быстрее. Лишь Пол выглядел довольным — он прицепил к своему Мадсену рожок и водил дулом из стороны в сторону, давая всем понять: ваши тут не пляшут!

Я вытер взмокшие шею и затылок нашейным платком. Несмотря на утро, с неба уже жарило не по-детски.

«Втемяшилось тебе, что Марианна должна быть здесь. А что если нам соврали в Валье Редондо?»

Эта простая мысль вызвала у меня оцепенение, даже перестал крутить головой. Конь медленно перебирал ногами, мимо проплывали глухие стены с прикрытыми ставнями окнами. Мы давно свернули с центральной улицы и ехали задами городка — чуть ли не по огородам, — куда выходили дворы, на которых копошилась домашняя живность, но напрочь отсутствовали хозяева.

Канонада приблизилась. Уже ощутимо слышались пулеметные трели. В одном из дворов заорал расседланный осел. Его сбруя валялась на земле, как будто ее только-только сняли.

Я насторожился. Осел показался мне знакомым, как и его хозяин, выбежавший во двор, чтобы успокоить животное. Заметив наши головы, проплывавшие над каменной оградой, он тут же юркнул обратно в дом.

Меня вдруг осенило. Ведь именно с этим крепким мужиком я разговаривал в Валье Редондо, расспрашивая о Мариане и Лехе. Что он позабыл в Тихуане? Связь была настолько очевидной, что тут же ткнул пальцем в направлении дома:

— Туда!

Нам не удалось заехать во двор. Как только голова моей лошади ткнулась в низкую арку, а я пригнулся, чтобы протиснуться не расшибив голову, из дома раздался выстрел. Пуля ударила моей лошади в грудь. Пол Андерс, не долго думая, приподнялся в седле, уложил ствол на каменную оградку и стеганул очередью из пулемета по дому.

Внутри меня все сжалось в комок. А вдруг там Леха? Пули пробарабанили не только по кирпичной кладке. Они вдобавок расщепили наличник и косяк двери, со звоном раскололи верхнюю петлю — полотно крутануло, и оно, перекошенное и мешающее, закачалось в проеме.

Мой конь, недовольно всхрапывая, протолкнулся во двор. Под дикие вопли осла я спрыгнул, в неимоверном прыжке выбил ногами дверь, которую Пол превратил из трудно преодолимого препятствия в слабую помеху, и кубарем вкатился в комнату. Тот самый мекс, что подал мне мысли проверить этот дом, растерял все свое дружелюбие по дороге в Тихуану — встретил меня не улыбкой, как в деревне, а направленным в живот пистолетом. Пришлось рывком вскакивать, сближаться вплотную, хаотично меняя направления.

Я вцепился ему в руку, отклоняя пистолет в сторону, а свободным кулаком двинул в зубы. Места, чтобы размахнуться не было — вышло нечто вроде джеба. Голова гада дернулась, он нажал спусковой курок, пистолет щелкнул вхолостую — не то заклинило, не то кончились патроны. С губ мекса полетели кровь и проклятия.

Хочешь добавки?

На!

Я тыкал и тыкал со всей дури короткими ударами, как швейная машинка иглой, превращая его морщинистую рожу в кровавое месиво. Надолго его не хватило: он выронил пистолет и схватился обеими руками за разбитое лицо в надежде укрыть что осталось. Сбил его с ног подсечкой. Мексиканец рухнул крайне неудачно — голова ударилась о каменные плиты пола с мерзким треском и подскочила как мячик, прежде чем замереть окончательно. Моментально появившаяся лужа крови свидетельствовала, что дело плохо. Глаза у моего обидчика закатились, с уст сорвался жуткий стон.

В ответ раздался женский крик:

— Папито!

Из дальней комнаты метнулась тень, точеная фигурка упала у моих ног на тело мекса. Марианна!

Вот так родственник! Да тут семейная банда!

Я быстро оглянулся. Помещение явно раньше занимали солдаты — брошенные остатки снаряжения, разорванные обертки патронных пачек, сухпайков, скатки, служившие постелями, кем-то оставленный котелок с недоеденной, покрытой плесенью фасолью, пустые бутылки — грязь и бардак, типичный случай, когда в подразделении отсутствует толковый капрал. Или когда сталкиваешься не с армией, а с добровольцами, вообразившими себя бывалыми солдатами.

— Где Леха⁈ — рыкнул я по-медвежьи.

— Папуля? — из дальней комнаты раздался тоненький голосок.

В три прыжка преодолев расстояние до нее, я поймал кинувшегося ко мне сына. Прижал его к себе, покрывая поцелуями, стал ощупывать на предмет повреждений. Мне показалось, что сын немного вытянулся, похудел, но вроде цел. И не выглядел замученным, испуганным или затравленным.

Не решаясь с ним расстаться, продолжая удерживать на весу, зашарил глазами в поисках Ковальски, ругая себя почем свет. С сыном на руках, охватившим мою шею, я был беззащитнее теленка.

Вместо поляка наткнулся взглядом на рыдающую девушку, обрадовавшись, что она не лепечет жалкие оправдания. Я не горел желанием выяснять ее мотивы.

— Гляди-ка, Марианна, — разинул рот ворвавшийся за мной Айзик.

— Забирай ее! — приказал я, чувствуя, как возвращается способность трезво мыслить.

— У тебя еще будет достаточно времени предаваться тоске, — рявкнул мой младший партнер. — А сейчас пошевеливайся, женщина!

Она вздумала возразить, открыла рот — Изя рывком вздернул ее на ноги, так, что зубы клацнули, и толкнул к двери. Уронив голову, Марианна засеменила на выход. У нас не было к ней жалости — кто якшается с мразью, идет у нее на поводу и предает, тот не заслуживает ни сочувствия, ни доброго слова.

Мне не давала покоя мысль, что где-то рядом может прятаться Ковальски. А я ведь даже не знаю, как он выглядит. Вытащить отсюда Леху и Марианну — этого мало. Как бы не получить пулю в спину в самый неподходящий момент.

— Где поляк? — сурово спросил я девушку.

Она не отреагировала, двигаясь словно сомнамбула. Травма отца ее потрясла настолько, что она наверное выбросила из головы того, по чьей милости влетела в переплет. Вообще все выбросила, замкнувшись в своем горе.

— Изя! Позови кого-нибудь, чтобы перевязали башку ее папаше. Если повезет, оклемается. А нет — сам напросился. Родственник, — презрительно добавил я, злясь на себя за то, как ловко меня одурачил этот простецкий вроде как мужик.

Выбежал из дома, не выпуская Леху из рук и толкнув в спину Марианну, чтобы быстрее шевелила ногами.

Над головой знакомо вжикнуло, и сразу же раздался взрыв. Во все стороны полетели каменные обломки. Вопли осла как отрезало. Двор заволокло вонью от жженых перьев и знакомым запахом сгоревшего пороха.

(1) О встрече со стариком-чеченцем и беседе о детях-заложниках войны см. кн. «Было записано» из серии «Штык и кинжал», https://author.today/work/395186

(2) Сизаль — волокно из агавы, из него делали веревки и канаты, в Европе применяли как заменитель щетины и конского волоса. Один из важнейших предметов экспорта Мексики до появления синтетического волокна.

(3) Концертина (концертино) — маленькая ручная гармонь, в начале XX века популярная преимущественно в Великобритании.

Глава 4

Справедливость по-калифорнийски

В январе 1911 года в Лос-Анджелес прибыл странный тип без гроша в кармане — валлиец Кэрол Ап Рис Прайс. Рожденный в Британской Индии в семье офицера, он изрядно поколесил по свету, сражался с бурами, выполнял обязанности полицейского и даже мирового судьи. Денег не нажил и решил попытать счастье в ЭлЭй. Открывшиеся перспективы удручали, пока он не столкнулся с Рикардо Флоресом Магоном. Тот не видел ничего дурного в организации вторжения в Мексику силами североамериканцев и прочих наемников, заявляя, что революция не знает национальных границ, что все они идеологические братья…

— Сто долларов сразу, доллар в день и 140 акров земли в Нижней Калифорнии, когда мы победим, — соблазнил валлийца главный мексиканский анархист главным доводом революционной теории.

Прайс не колебался ни секунды. Через несколько дней он отправился в Нижнюю Калифорнии в составе шайки из 18 человек, состоявшей из дезертиров, приграничных бандитов, беглых каторжников и нескольких идеалистов-волонтеров. Единственное, что отличало их от обычной банды, — это маленькие красные бантики на рукаве и звучный титул генералиссимуса их вождя, мексиканца Хосе Мария Лейвы.

Они при поддержке местных индейцев сразу захватили целый город — Мехикали. О них заговорили, правительство САСШ забеспокоилось и потребовало от Диаса навести порядок. Состоялось несколько стычек, магонисты были разбиты, Лейва сбежал обратно за границу, и тут взошла звезда Прайса. Численность отряда росла, из Лос-Анджелеса прибыло подкрепление, валлийцу удалось не только отстоять Мехикали, но и отправиться в мае в полный трудностей поход через горы в сторону Тихуаны. У него было всего 200 человек, почти столько же было у полковника Герреро, коменданта Тихуаны. Как позже сообщил наблюдатель, люди гринго-революционера, как прозвали Прайса, были уже закаленными в боях молодыми кровососами, «они сражались как демоны, снова и снова бросаясь на траншеи и опорные пункты под настоящим свинцовым дождём». Мексиканцы были разбиты и бежали к границе, город был захвачен, в нем воцарилась анархия, но вовсе не та, к которой призывал идеолог магонистов. Это было как жить на краю вулкана. Что дальше? Прайс отправился в Лос-Анджелес за инструкциями от Магона, ему были нужны еще люди, но главное — оружие и боеприпасы. Вместо этого он узнал, что революция вроде как победила, Диас сбежал. Судьба его отряда, получившего название Иностранный легион, повисла на волоске. Правда, Магон утверждал, что еще ничего не закончилось, что революция продолжается, но денег нет…

— Будь у меня пара пушек и тысяча человек, я мог бы удержать Нижнюю Калифорнию, — хмыкнул валлиец. — А на нет и суда нет. Я лучше поеду попытать судьбу на север, а ребятам посоветую расформировываться.

Он был настоящим солдатом фортуны, но не дураком. В Лос-Анджелесе его чуть не на руках носили, бесплатная выпивка ждала его в любом баре, но он сообразил, что пора уносить ноги. Так мы с ним и разминулись: когда я влез в дела магонистов, Прайса уже след простыл из ЭлЭй.

Место валлийца занял кентуккиец Джек Мосби, убежденный радикал из IWW. Его правой рукой стал Ковальски, член того же профсоюза. Магонисты решили дать бой численно превосходящим силам федералов, которых вел губернатор штата. Они думали, что слеплены из крутого теста, а на поверку вышло песочное — все их мужество рассыпалось под шквалом редкого пулеметно-артиллерийского огня. Войска правительства не спешили сближаться с магонистами — били по ним дистанционно, не жалея ни патронов, ни снарядов. И повстанцы дрогнули. Начали отходить, потом бросились наутек. На чудом сохранившийся паровоз и угольный тендер набились десятки повстанцев, и он двинулся в сторону границы, чадя черным дымом. Кому места не досталось, беспорядочно носились по улицам Тихуаны как переполошившиеся куры. Последние тоже внесли свою лепту в формирующийся хаос, когда в город стали залетать случайные снаряды — федералы висели на хвосте у бежавших магонистас, продолжая поражать их артиллерийским огнем. Заорали ослы, перекрыв своим «иии-аааа!» ружейную трескотню и буханье пушек на южной окраине.

Один из таких снарядов разорвался в соседнем дворе, разнеся в клочья курятник. Из отряда никто не пострадал, но расчихались мы знатно, когда нас накрыла туча пыли и смрад от поджаренной на пироксилине пернатой птицы.

— Нужно срочно уходить, — окликнул меня Зигги. — «Федералы» не станут разбираться в чистоте наших помыслов. Американец? К стенке! И весь сказ!

Он был прав на все сто процентов. Решение пришло мгновенно.

— Надо прорываться на север. Нам сейчас не до маневров, не до поиска дыр, тем более что окрестные креолы полны желания навалять пришельцам. Федор, ты сможешь, как Пол, стрелять из пулемета прямо из седла?

— Не пробовал, — признался Федор. Андерсон самодовольно осклабился, свои навыки он продемонстрировал во всей красе не далее как с полчаса назад. — А зачем?

— Затем, что у нас не будет времени занимать позиции. Все решает скорость и огневое подавление. И мне нужна ваша вьючная лошадь.

— Только не магазины! — взмолился Пол. — Можно сбросить часть патронов, палатки…

— Привязывайте девушку к лошади, чтобы не вылетела из седла, и двигаем в темпе. Лешка поедет со мной.

— Иии-яяя! — заорал очнувшийся осел, но его призывы мы проигнорировали.

Страха за сына я натерпелся, когда вырывались из городка. Нам пришлось вернуться на мейн-стрит, чтобы оказаться на дороге, ведущей в сторону погранперехода. У гостиницы «Националь» нас попытались перехватить — кому-то приглянулись наши лошади, и небольшая толпа, размахивая винтовками, выскочила из-за угла. Пол полоснул очередью из Мадсона на скаку — все пули благополучно ушли в «молоко», защелкали по фальшфасаду. Агрессоры растерялись. Хотели нас на испуг взять и никак не ожидали такого отпора. Трусливые поспешили спрятаться, смельчаки заклацали затворами. Федор натянул поводья, остановил лошадь и почти в упор влупил две короткие очереди. Вопли раненых, проклятия живых — мы не стали тратить время на обмен любезностями и поскакали дальше. Нам вслед полетели пули. Одна зацепила на излете Мигеля, скакавшего рядом со мной. Он вскрикнул, но удержался в седле.

Я прижал Леху крепче к груди, чувствуя, как внутри все ходит ходуном. Лошадь сбавила темп и пошла каким-то странным аллюром, приседая на один бок. Догадался, что ей снова досталось — теперь в круп. Выноси, родная!

Пули продолжали поднимать фонтанчики пыли у ног наших лошадей. Они меня так взбесили, так наложились на страхи за сына, что я крикнул Зигги, когда мы выбрались из-под обстрела:

— Давай покажем этим мразотным идеалистам, что спуску никому не даем!

Жириновский понятливо кивнул. Остановил своего коня, развернув его боком к городу, спрыгнул на землю, положил на седло снайперку, прицелился. Выстрел! Еще! Еще!

Придурки, что пытались нас преследовать на своих двоих, попадали на землю — кто укрываясь от выстрелов экс-поручика, а кто раненым или убитым. Теперь они будут держаться от нас на безопасном расстоянии, но все равно побегут следом, ибо граница — их спасение. Как я слышал ночью в баре, федералы на склонны брать пленных и добивают их штыками. Вот почему самые ушлые — конечно, командиры в первую очередь — удрали с поля боя на паровозе под флибустьерским флагом в виде черного дымного шлейфа. На наших глазах паровоз проследовал к границе, облепленный мятежниками. Были революционерами, а стали мятежниками — ха-ха! А если революция победит, эту незначительную стычку помпезно окрестят второй битвой за Тихуану, а ее участников объявят героями, технично позабыв про все совершенные ими мерзости — грабежи, насилия и убийства. Ведь в России будет точно также…

Пока Зигги творил справедливость по-калифорнийски, я раздавал приказы, чувствуя, как отступает клокочущая ярость:

— Федор, перевяжи Хосе. Кто-нибудь, гляньте мою лошадь. Она довезет нас с сыном до границы?

… Граница у Сан-Исидоро коренным образом переменилась в сравнении с тем, что отряд увидел перед своим выходом в рейд. И не потому, что мы смотрели на ряды проволоки с мексиканской стороны и видели не спину, а лицо застывшего часового с ружьем на плече. И не потому, что пропала толпа зевак на крышах — напротив, людей даже прибавилось, и они с интересом пялились на нас. А потому, что отряд кавалерии армии САСШ принимал капитуляцию добравшихся до границы магонистас. Для удобства процесса на мексиканскую сторону загнали служебный вагончик, не спрашивая разрешения (а кого было спрашивать?). Прибывшие на паровозе складывали оружие под прицелом карабинов спокойных, но не терявших бдительности кавалеристов и по одному поднимались по лесенке в вагон. Там, вероятно, проводились краткие допросы, устанавливалась личность сдавшегося в плен. Его выпускали через другую дверь, моментально превращая из храбреца-анархиста в будущего заключенного. Перемена была разительной — если перед первой дверью кто-то пытался еще хорохориться, то, пройдя скромное железнодорожное чистилище, тут же терял напускную браваду. Понурые, порядком оборванные, они уже не напоминали «молодых кровососов», а были похожи скорее на безработных, которых в ЭлЭй навалом, или на бродяг. В общем, отгуляв праздник непослушания, возвращались в привычное свое состояние, из которого надеялись вырваться благодаря беде чужой им страны.

— Вам что, особое приглашение нужно? — сердито окликнул нас капрал с двумя обращенными вверх желтыми шевронами на рукаве коричнево-песочной куртки.

Я с профессиональным интересом оценил детали его обмундирования, отметив для себя и защитный цвет формы, и широкополую шляпу с двойным желтым шнурком, отделанным желудями, и свободный покрой брюк, и подшитые кожей брезентовые леггинсы, защищающие сапоги. Относительно толковая одежда для кавалериста, а не то безобразие из прошлых веков, в коей до сих пор щеголяла кавалерия Старого Света.

— Чего вылупился, ребеллион? — окрысился на меня служака, выпятив гладко выбритый подбородок. Ему даже не пришло в голову оценить ни наш внешний вид, явно выделявшийся в сравнении с теми обносками, в которых щеголяли магонисты, ни наши оружие и экипировку. Много он видел повстанцев в ковбойских шляпах?

— Полегче на поворотах, приятель! — грозно ответил я.

— Скажу я тебе, кто твой приятель…

— Капрал! — одернул его Жириновский и добавил непререкаемым тоном, который вырабатывается у офицеров годами службы. — Быстро сюда старшего офицера!

Это он вовремя вмешался. Я уже собрался вспылить, что могло закончиться с самыми непредсказуемыми результатами. Федя ненароком сдернул с плеча висевший на нем Мадсен.

Командный голос Зигги подействовал на капрала отрезвляюще. Он секунду поколебался — среди мятежников хватало ранее служивших. Однако даже до его закостенелых на службе мозгов дошло, что офицеров, пусть даже бывших, среди сдающихся не наблюдалось.

— Слушаюсь, сэр! — выдавил он из себя, но тут же попытался оставить за собой последнее слово. — Не уверен, что вам понравится встреча с нашим Стариком!

Стариком оказался моложавый капитан в синей парадной форме с двумя серебряными брусками на высоком воротнике-стойке и не в шляпе, как у подчиненных, а в фуражке с кокардой. Он не соизволил спуститься к нам, застыв в дверях служебного вагончика. Окинул нас пренебрежительно-презрительным взглядом.

— Я капитан Эванс! С чем пожаловали? — он театрально выпрямил спину и опустил руку на эфес своей сабли с витым темляком.

Я приготовился вывалить кучу имен, чтобы сбить с него спесь. Неужели упоминание моего близкого знакомства с бригадным генералом Гаррисоном Отисом не заставит его сменить тон и прекратить смотреть на нас как на шушеру, улепетывающую из Тихуаны? Обидно, да⁈

Гнуть пальцы и козырять знакомствами в ЭлЭй не пришлось — Андерс неожиданно проявил инициативу, и тут же все разрешилось к всеобщему удовольствию.

— Капитан! Эта группа выполняла особое задание военного министерства САСШ. Вот мои полномочия!

Он подъехал к вагончику и, не слезая с лошади, протянул начальнику отряда пограничного заслона конверт с печатью. Офицеру хватило одного взгляда на кругляш с надписью «United States Army» и изображением кучи оружия — пушки, ядер, мортиры и бомб, эспантона, мушкета со штыком, — а также флагов и римской кирасы, чтобы понять, что перед ним не фуфлогоны. Он все же ознакомился с документом, но на его лице уже отсутствовало презрительное выражение. В его глазах мелькнула тень прозрения.

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты, джентльмены! Мистер Пол, а я вас узнал! Давненько не виделись!

Я не испытывал ни малейшего желания расшаркиваться, еще не отойдя от нелюбезного приема, но у меня оставался незакрытый гештальт. Ковальски! Мне не терпелось обнаружить этого мерзавца. Существовала высокая вероятность, что он находился в группе задержанных.

— Капитан! — преодолевая себя, обратился я с просьбой. — Вы не уделите мне несколько минут для важного разговора?

— Прошу! — Эванс вспомнил о манерах и вежливо пригласил меня подняться в вагон. — Друзья Пола Андерса — мои друзья!

— Айзик, присмотри за Лехой, — попросил я Изю, передал ему сына и отправился на переговоры.

Когда я ввел капитана в курс дела, он окончательно подобрел, даже возбудился, поняв, кого встретил. Он даже начал запинаться.

— Кто же не видел ваш шедевр, мистер Найнс! О, «Большое ограбление»… Черт побери, неужели в вашей группе сам Дензел Рассел? То-то гляжу, знакомое лицо… Невероятно! Пресса разорвет нас на части! Я должен попросить у него автограф…

— Я бы предпочел избежать шумихи.

— Понимаю! Польщен знакомством! Извините, что встретил неласково — сами понимаете, обстоятельства… Чем могу быть полезен? Не желаете ли рюмочку? У меня есть отличный ром.

Он потряс серебряной фляжкой, извлеченной из кармана фирменных брюк с желтыми лампасами. Я утвердительно кивнул и изложил суть своей проблемы.

— Во-первых, нужно срочно вызвать сюда сержанта полиции Патерсона, чтобы я мог передать ему похитительницу. Во-вторых, я ищу главного злодея. Имею основания полагать, что он может оказаться среди задержанных.

— Вы знаете его в лицо?

— В том-то и проблема, что нет, — вздохнул я. — Известна только его фамилия. Ковальски.

— Поспрашиваем, — задумчиво произнес капитан. — Кто-кто из негодяев готов сотрудничать. Только не их главарь, Мосби. Только представьте себе, — пожаловался он, протягивая мне рюмку с ромом, — он категорически отказывается признать свою связь с ЭрЭф Магоном. У меня есть задание от федеральных агентов вывести на чистую воду этого подстрекателя (1). Циркулируют грязные слухи, что вся эта история затеяна в Вашингтоне для аннексии Нижней Калифорнии. Их нужно решительно развенчать…

— Итак, Ковальски, — напомнил я, освежив рот капелькой рома.

— Увы, такое имя я не слышал. Можете сами ознакомиться.

Он протянул мне бумаги. Я не поленился сунуть нос в списки задержанных, но толку из этого вышло мало. Кого там только не было! Один из из командиров, вернее самопровозглашенный генерал Дик Феррис, был актером. Этот-то что тут позабыл? Из него такой же анархист-социалист, как из Изи натуралист-ботаник. А остальные? Впутались в авантюру по доброй воле, поиграли в революцию, вдоволь постреляли, покошмарили местное население, причем так виртуозно, что вышибать их из Тихуаны подтянулись даже эмигранты, давно обосновавшиеся на цитрусовых фермах округа Ориндж. Вот такой парадокс магонистской революции: англо-американцы потащились через границу причинять добро, а вслед за ними примчались коренные мексиканцы, чтобы эту «причинялку» оторвать к чертовой матери.

— Могли и назваться вымышленными именами, — подсказал мне капитан. — Меня предупреждали, что среди задержанных могут скрываться преступники. Их просеют позже следственные комиссары. Не волнуйтесь: если ваш Ковальски нам сдался, его выведут на чистую воду.

— А если нет? Он мог и в Мексике остаться.

— Давайте выйдем к загончику, в которых поместили интернированных — у них пока такой статус. Вдруг вы кого-то узнаете?

— Вы очень любезны, капитан.

Мы вышли из вагончика и прошли к месту содержания задержанных.

— Капрал! — окликнул Эванс нагрубившего мне унтер-офицера. — Постройте людей!

Их было человек тридцать. Недобрые или испуганные взгляды, которыми они нас награждали, пролетали мимо цели. Я внимательно их разглядывал, но как вычислить неизвестную мне личность? Конечно, можно было позвать Леху, и тот сразу бы определил, есть ли в этой толпе нужный мне Ковальски. Но травмировать сына, впутывать его в эти игры… Ни за что! Мне еще предстоит понять, как повлияло на него случившееся похищение.

— Есть одна идея, капитан, — обратился я к офицеру. — С нами женщина, которая знает преступника в лицо.

— Так зачем же дело встало⁈ Немедленно ее сюда.

— Она отказывается сотрудничать, — объяснил я суть проблемы.

Эванс тут же ухватил суть.

— Вы надеетесь, что этот Ковальски как-то выдаст себя, задергается?

— Именно!

— Давайте попробуем.

Зигги и Федор привели лошадь, к которой была привязана Марианна. Я не отрываясь смотрел на задержанных, капитан следил за реакцией девушки.

— Она кого-то узнала! — торжествующе воскликнул он.

Кого? Где ты, Ковальски?

Не знаю как, но капрал вдруг бросился к толпе и, ухватив за шиворот одного из магонистов, выволок его из рядов подельников.

— Мне ли не знать эту породу? — самодовольно объявил он. — Насмотрелся за годы службы на повадки проштрафившихся. Он прятал лицо!

Я вдруг вспомнил этого гада. Мы встретились с ним, когда три года назад я притащился в загон для «бродячих собак» на Эллизиан-Хиллс выкупать неудачников-эмигрантов, чтобы создать себе бригаду для работы на нефтяном участке и купить на их имя участки. Тот самый тип, который обвинил меня в желании превратить отобранных мною людей в белых рабов. Я тогда его сразу отсеял. Выходит, он смог вырваться на свободу, даже поднялся за эти годы, если можно назвать подъемом участие в делах профсоюза мостовиков — этого сборища мерзавцев, склонных к терроризму и анархии. И следил за мной — не давали ему покоя ни мои успехи, ни дом на голливудских холмах, ни славная жизнь артели в Хантингтон-бич. Решил отомстить? Наказать?

Я надеялся, что мой взгляд достаточно красноречив, чтобы поляк проникся незавидной судьбой, которая его ожидает. Пофиг мне на его мотивы, его ждет суд, как и Марианну, и долгий срок за похищение ребенка. Мне нужен срочно сержант Патерсон, справедливость должна восторжествовать. Законная справедливость, ведь я теперь один из столпов общества и на американской земле обязан вести себя соответственно. Игры в вестерн оставим на границе.

— Арестуйте его, капитан, и передайте сержанту Алехандро Патерсону, когда он приедет! — попросил я и, развернувшись, отправился к сыну.

— Папуля! — подергал меня за рукав Леха, когда я подошел и встал рядом. — Моя машинка цела?

— Конечно, цела, мой дорогой. И все тебя ждут, мы так по тебе скучали.

— И я скучал. Хотя было интересно. Ты умеешь кормить кур?

— Чего там уметь? — нарочито сердито ответил я, сглатывая комок в горле. — Ты, что? Даже не испугался, когда мы скакали, а в нас сзади стреляли?

— Ха! Вот еще! Я же Алекс Найнс, а не какой-то там задавака из воскресной школы, куда меня водила Марианна. Да все мальчишки умрут от зависти, когда я расскажу им о моих приключениях! Я слушал настоящих марьячо!

Я закашлялся от волнения и снова прижал к себе сына. Это было так трогательно и волнующе — чувствовать возвращение контактного тепла наших тел. Что-то со мной происходило, но что? Только вдруг пришло понимание, что мне совсем не хочется заниматься дальше бизнесом, скакать по головам, рваться к вершинам. Меня ждала свадьба, первая ночь с Олечкой, по которой я уже успел соскучиться до дрожи.

«А не отправиться ли нам в Европу? — подумал я. — В конце концов, медовый месяц, свадебное путешествие никто не отменял».

(1) Джон Р. Мосби после возвращения в САСШ был заключен в тюрьму на острове Макнил вместе с другими сдавшимися американским властям. Ему предлагали свободу в обмен на показания на Ф. Р. Магона, но он отказался. Правда, самого идеолога мексиканского анархизма это не спасло. В 1912 г. он был помещен в тюрьму в округе Вашингтон, потом еще неоднократно арестовывался. Погиб в тюрьме в 1922 г. — возможно, убит охранниками. Организованная им магонистская революция, а по сути, пиратский рейд, признана политической ошибкой. Тем не менее имя Магона выбито золотыми буквами на Стене Почета в зале заседаний Палаты депутатов мексиканского Конгресса рядом с такими именами, как Сапата, Карранса, Вилья, Мадеро, Карденас и Анхелес.

Глава 5

Страшные русские террористы

За кильватерным следом круизной яхты «Летучая», плывшей на восток, остались Новый Орлеан с его джазом и моими приятелями-каджунами и наша с Ольгой свадьба в Лос-Анджелесе. Если последняя подарила нашим организмам много приятного и, я бы даже сказал, впечатляющего, то встреча с буровиками этим организмам — моему так точно — нанесла тяжкий, хоть и поправимый вред. В квартале Сторивиль надрывались многочисленные оркестры, буквально творя историю, пусть порой грубо и немелодично, а все вместе — оглушающе. Из одного угла звучал «Регтайм кленового листа» Скотта Джоплина, из другого — спиричуэлсы, из окон дансингов и «салонов красных фонарей» на жаркую улицу вырывались, как стадо взбешенных бизонов с задранными хвостами, блюзы и польки, а под пальцами виртуоза-пианиста Джелли Ролла Мортона карибские ритмы сплетались в причудливый рисунок с модными синкопированными мелодиями. Америку еще ждало открытие новоорлеанского феномена, ждать оставалось недолго.

— Какая жалость, Баз, что вы уже не услышите короля трубы и корнета, Чарли «Бадди» Болдена! — кричал мне на ухо бригадир Поль, тот самый, кто пробил мне первую скважину в Хантингтон-бич. — После архангела Гавриила он был самым сильным трубачом в мире. Без него Новый Орлеан уже не тот!

— А что с ним случилось?

— Загремел в психушку четыре года назад.

Немудрено! Выжить в этом бешеном ритме, в потоках спиртного и обжигающих специях местной кухни, в музыкальной какофонии — трудная задача, а когда ты в эпицентре этого светопреставления, когда от тебя ждут все новых и новых свершений — почти невыполнимая. Мы с женой хоть и прониклись, впечатлились и восхитились, но перекрестились, когда поднялись на борт «Летучей».

Британская круизная яхта была переделана из почтового парохода в корабль и имела только ста двадцать кают первого класса. Этакий оазис снобов, собранных в тесном пространстве и получивших возможность в обществе себе подобных провести две недели плавания через Атлантику, наслаждаясь комфортом, который способна была подарить им Бель-Эпок. Конечной точкой маршрута был Гавр, но по дороге мы должны были заглянуть в Англию, чтобы избавиться почти от половины пассажиров.

Мы путешествовали вдвоем — как я ни ругался, ни умолял, сын наотрез отказался составить нам компанию в европейском турне. Разумеется, вездесущая калифорнийская пресса все пронюхала и, исказив до невозможности, растрезвонила на весь штат историю чудесного спасения ребенка из рук кровожадных мексиканцев. Ребенок, в смысле Леха, тут же взлетел в табеле о рангах местной пацанвы на недосягаемые высоты.

— Папуля, как ты не понимаешь! — с жаром защищал он свое чемпионское звание. — Меня даже внуки дедули Гаррисона приняли в свою шайку. Оставь меня в его доме — мы будем строить форт на месте того сарая, который ты взорвал в «Бивуаке».

Вот так рождаются городские легенды!

— Ничего я не взрывал! — рассердился я. — Твои приятели, истинные потомки владельцев «Лос-Анджелес таймс», перевирают факты с такой легкостью, будто проходят практику в аквариуме, где выращивают акул пера.

Присутствовавшие при нашем разговоре Отис и Чандлер от моих слов чуть не померли от смеха.

— Правда, Баз, оставляй с нами своего чертенка, — всхлипывая и утирая слезы, выдавил из себя отставной генерал. — У тебя медовый месяц. Отдохни на полную катушку где-нибудь с полгодика. Ехать в Париж на меньший срок — глупость несусветная!

Вот так и вышло, что мы отправились в Европу с Олей вдвоем. У меня были сомнения насчет благотворного влияния этой семейки на моего отпрыска, но альтернативы не было. Изя и Ося в качестве нянек — это полный аллес.

И — да, мы ехали в Париж! Какое сердце русского человека устоит от такого искушения, когда у него есть возможность посетить столицу мира!

Все бы ничего, но нам не повезло с компанией за обеденным столом. Нам достались три англичанки, мама с дочкой и сестрой — дамы благовоспитанные, но нудные до посинения. Сидячие места были представлены двумя стульями и странной конструкцией под названием маркетри, представлявшей собой сцепленные воедино три кресла. Нас туда и загнали, несмотря на то, что мне теперь пришлось каждый раз вскакивать, когда кто-то из дам решала нас покинуть или к нам присоединиться. Удовольствие ниже среднего — подпрыгивать как попка-дурак, рискуя снести стол, когда этим обитательницам туманного Лондона приходило в голову отправиться поприветстовать кого-то из знакомых. Мои намеки на «поменяться местами» игнорировались, будто и не звучали.

Набор добродетелей, привитых им с рождения, отчего-то позволял этим дамам ставить себя выше других, а потому… презирать их.

— Сеньор К. обладает изысканным вкусом, но лишен духа состязательности. Месье Ф. знает толк в хорошей кухне, но этим и исчерпываются его достоинства. Герр С. безупречно воспитан, но ему не хватает чувственности.

Месье Ф., сеньор К. и герр С., уверен, питали схожие чувства, каждый ставил себя выше других. Эта разобщенность высшего класса Европы, она пугала. Она, как трезвонящий колокол на пожарной части, предупреждала о серьезных неприятностях, которые ожидали мир в самой ближайшей перспективе.

Представляю, что за глаза говорили обо мне наши сотрапезницы — о человеке, предпочитающим удобные свободные одежды, а не затягивающим себя в узкий костюм! О всем прочем лучше помолчать — я точно не соответствовал образу порядочного джентльмена.

— Вы настоящий спортсмен! — как-то за ланчем заявила мне младшая тощая леди с бесцветными круглыми глазами.

Что она хотела этим сказать? Что натолкнуло ее на эту мысль? Неужели мой просьба официанту принести рюмку водки, когда нам подали черную икру?

— Вы сказали «спортсмен», мисс Элен? — вдруг разомкнула уста Оля, никогда не раскрывавшая рта за столом. — Возможно, я не уловила сути вашего комплимента, поэтому захотелось уточнить. На ваш взгляд, спортсмен спит с револьвером под подушкой?

Глаза англичанки выкатились, словно она услыхала погребальный звон. Леди не нашлась с ответом и, чтобы скрыть смещение, принялась тискать салфетку на коленях.

Я выпил рюмку не самой лучшей водки, закусил канапе с отличной икрой и счастливо рассмеялся.

— Не берите близко к сердцу, мисс. Моя супруга шутит. Во-первых, я предпочитаю револьверам пистолеты. Во-вторых, они прекрасно себя чувствуют в чемодане.

Оля прыснула, Элен запунцовела так, как могут краснеть только женщины с очень белой кожей. Ее мать сердито фыркнула на нее и улыбнулась нам с извиняющимся выражением — глаза ее при этом оставались холодными, как ледышки.

Поздно вечером, когда чета Найнс устроилась в кровати и немного пошалила, Оля извинилась за свою прямолинейность.

— Понимаешь, меня Констанс Чандлер предупредила на твой счет.

— И что же такого она тебе сообщила?

— Она? — супруга присела, опершись локтем на подушку, и произнесла замогильным голосом. — В вашем муже, милочка, присутствует животный магнетизм, для многих женщин он притягательнее личного обоняния, так что внимательно присматривайтесь к окружающим его дамам. Я ни слова не поняла, кроме того, что твою тушку нужно охранять от внешних посягательств.

Моя девочка! Понахваталась уже от меня словечек, будто мы скоро отметим серебряную свадьбу, а не устроили себе медовый месяц!

Олина шутка подарила нам свободу и избавила меня от виттовой пляски за столом. То ли англичане сочли себя оскорбленными, то ли меня опасным типом — так или иначе маркетри оказался в нашем полном распоряжении. Но, увы, ненадолго.

Во всем были виноваты русские меха.

Поскольку мы отправились в Париж на зимний сезон, мне пришлось в ЭлЭй раскошелиться и приобрести для Оли теплое манто. Выбрал ей сибирских горностаев. Первый же наш моцион по прогулочной палубе и демонстрация роскошной пушнины из родных краев произвели эффект разорвавшейся бомбы. Королевский наряд моей супруги побудил многих задавак тут же произвести переоценку наших персон — ее результат не заставил себя долго ждать.

— Разрешите представиться, — подкатил к нашему столу веселый малый лет тридцати пяти, которому не мешало бы налегать на мучное и бекон вместо овсянки — уж больно он был худ, что ему совершенно не шло. Не соответствовало его легкому нраву, который мы почувствовали с первых секунд знакомства. — Юстас Глоссоп, плейбой — не повеса, но прожигатель жизни и наследства, доставшегося от тетушек.

— Базиль Найнс, американский бизнесмен из Калифорнии, и моя супруга Ольга. Чем обязаны?

— Я счел своим долгом несколько скрасить вам монотонность нашего путешествия. И поспешил опередить трех мегер, собравшихся снова досаждать вам своим обществом! Иными словами, готов стать вашим новым соседом по столу, если у вас нет возражений.

Насчет монотонности — это он в точку попал, уже день на пятый я, раздернув занавески на иллюминаторе печально сообщал супруге.

— Опять про море!

В то же время мы отнюдь не тяготились своим одиночеством. Лишиться общества бубнящих англичанок воистину бесценно! Обрести его снова? Чур меня, чур!

— Будьте нашим соседом! — решительно согласился я.

Глоссоп оказался приятным собеседником. С большим интересом расспрашивал о моих приключениях, восторгался даже той малой долей, которую я решился открыть, и сам в долгу не оставался, повествуя о своих похождениях по всему миру. Понятно, что главным их героем, находчиво справлявшимся с любыми трудностями, был он собственной персоной, но все подавалось в столь веселом ключе, что стиралась грань между хвастовством и самоиронией. В общем, нам повезло с новым соседом.

Его сопровождал в поездке собственный камердинер — по признанию Юстаса он не принимал ни одного ответственного решения, не посоветовавшись с этой выдающейся личностью. Но в дневном переходе до английских берегов он решился на небольшую революцию — на красный кушак, коим он перетянул свою талию. Пояс был приобретен во время посещения Канарских островов и служил яблоком раздора между хозяином и слугой. В сочетании с сильно зауженными книзу брюками созданный Глоссопом лук производил сильное впечатление. Куда мне до него со своей скромной пиджачной парой!

Он поспешил с разъяснениями, отчего-то решив, что мы его осуждаем:

— Я нахожу сей предмет гардероба весьма возбуждающим, он напоминает мне о корриде, и что я слышу, когда собираюсь его надеть? Мой верный оруженосец заявляет: «вы своим видом будете служить демонстрацией якобинства или, хуже того, защитником русских террористов!».

Оля издала странный звук, нечто вроде длиного «О».

— Чем вашему камердинеру досадили именно русские, а не, к примеру, итальянские террористы, угробившие напильником жену Франца-Иосифа? — поспешил я вмешаться. — Решил уточнить, ибо и мы с супругой имеем русские корни.

— Как! Вы не знаете о бойне на лондонской Сидни-стрит⁈

— Не имею ни малейшего понятия.

— Как это по-американски — не видеть ничего, что творится за пределами вашей страны!

У меня было чем парировать, но я ограничился пожатием плеч.

— Если вам интересно, молодые люди, я могу составить вам компанию за файв-о-клок и рассказать вам об этом чудовищном преступлении.

— Будем с нетерпением ждать, — улыбнулась ему Оля.

Поскольку корабль принадлежал британской компании, в пять часов в обеденном зале накрывали чай с соответствии с английскими правилами. То есть на стол выставлялись не только чайник с заваркой и еще один — с кипятком, но и трехярусная этажерка с сэндвичами, булочками и бисквитами в сопровождении сливочного масла и джемов. Под аккомпанемент рояля и негромких разговоров мы вступили в столовую точно в назначенный час, немного взволнованные предстоящим рассказом. Интересно же, что могли натворить русские террористы в благодушествующем Лондоне?

Юстас уже был на месте, заняв одно из кресел маркетри. То ли победил его камердинер, то ли — английский дух, но Глоссоп избавился от красного кушака, зато нацепил бабочку. Мой узкий галстук-шнурок привел его в восторг. Он вскочил, чуть не опрокинув стол, и экспрессивно сообщил:

— Поражаюсь вашей свободе, мистер Найнс! Завидую белой завистью. Хотя о чем я? Вы же сочетались узами Гименея, — он заразительно рассмеялся.

Мы засмеялись в ответ, как могут смеяться только счастливые молодожены. Этот Глоссоп, он производил приятное впечатление этакой легкостью, привитой, наверное, в сотнях гостиных, кои он удостоил своим визитом.

Когда все расселись и обзавелись чашками с чаем, я напомнил о его обещании поведать нам интересную историю.

— Невероятное! Просто чудовищное преступление! — оживился Юстас.

Быстро расправившись с миниатюрным сэндвичем, он приступил к рассказу.

— Все началось примерно год назад, накануне Рождества, в еврейскую субботу…

После недавней длительной вспышки насилия в России лондонский Ист-Энд наводнили спасавшиеся от преследований революционеры и примкнувшие к ним уголовники, вкусившие плодов экспроприаций и объявившие себя жертвами кровавого царизма. К всеобщему удивлению, эта новая эмигрантская волна довольно быстро вспомнила былые привычки. По столице Англии прокатилась волна бандитских разборок, краж, грабежей и разбойных нападений. Своего апогея она достигла в ночь на 16 декабря. Группа лиц попыталась совершить кражу со взломом ювелирного магазина. Шум ломаемой стены привлек внимание полицейских. Они попытались проникнуть в дом, откуда были слышны подозрительные звуки, но стоило им очутиться внутри, как на них обрушился град пуль.

— Сержанты явились навести порядок, а их взяли да расстреляли. «Остались с носом», — сказал бы я, если бы все не было так трагично. Трое убитых и несколько тяжело раненых, — печально вздохнул Юстас. — Подобного в нашей столице никогда не случалось.

Разъяренные правоохранители рьяно взялись за расследование. Помогло, что во время схватки один из преступников, некий Гардштейн, был смертельно ранен. Когда его тело обнаружили, была сделана фотография с мертвого тела, но с открытыми глазами.

— Так ловко его изобразили, — восхищался Глоссоп, — словно живого. Распространили плакаты по всему городу. И тут же потекла информация. Пошли аресты. Убитый Гардштейн оказался связан с такими людьми, как Петерс, Сваарс, Мильштейн и прочие (1).

— Да какие же они русские⁈ — рассмеялся я.

— А кто же они еще? Ведь они прибыли к нам из России!

— Вы же не будете, мистер Глоссоп, путать ирландца с жителем Уэльса? Так и в данном случае: почему вы называете русскими литовцев, латышей и евреев?

Англичанин завис, не нашелся с ответом, объясняющим подозрительную избирательность островитян в национальном вопросе, и продолжил повествование, не желая отвлекаться на дискуссию. По его словам, полиция провела несколько арестов и вышла, наконец, на трех главных подозреваемых, скрывавшихся в доме на Сидни-стрит. Большой отряд полиции окружил дом, тайно эвакуировал жителей и приступил к финальной стадии операции захвата.

— Понимаете, друзья мои, в Англии принято, чтобы полиция действовала с известной долей деликатности. К примеру, ей нельзя первой открывать огонь по преступникам. Что же было делать доблестным констеблям? Один отважный полицейский решил бросить камушек в окно квартиры преступников, чтобы их разбудить.

Мне показалось, что он специально городит чушь ради красного словца. Но Юстас был более чем серьезен.

— Я не ослышался? — на всякий случай я решил уточнить. — Коп, зная, что в доме скрываются опасные вооруженные преступники, привлекает их внимание, бросая камень в окно⁈

Глоссоп утвердительно кивнул.

— Храбрец! Его тут же ранили…

«Отважный? По-моему, он болван! Нет, я, конечно, слышал, что англичане те еще чудаки, но это уже ни в какие ворота не лезет!» — подумал я и обменялся с Олей понимающими взглядами. Она явно придерживалась моей точки зрения.

— … лишь по чистой случайности он избежал смерти — пройди пуля на палец ниже, и он очутился бы в морге с дыркой в голове, — продолжил свой рассказ Юстас. — Цепь случайностей! Порой я задаюсь вопросом: как в нашей жизни могут уживаться упорядоченность и полная непредсказуемость? Думаю, вы, как человек, не раз смотревший смерти в лицо, тоже задавались этим вопросом. Я угадал?

— Нет. Мой опыт говорит: то, что многие называют «случайностью», нечто иное как непрофессиональное поведение.

— Вот как? — он откинулся на спинку маркетри и задумчиво попросил. — Проиллюстрируйте свою мысль.

— Будь ваши «бобби» готовы к подобному развитию событий, они не полезли бы под пули или, по крайней мере, применили бы штурмовые щиты.

— Щиты? — удивление моего собеседника нарастало.

— Да. В Нью-Йорке, к примеру, я столкнулся со случаем, когда детективы для проникновения в квартиру прикрылись стальным листом.

— И им он помог?

— Нет. Но это уже другая история. Хотя… Думаю, их сгубило самомнение. А в случае, который вы рассказали, роковую роль сыграло отсутствие протоколов. Наверное, ваши полицейские действовали по какой-то замшелой инструкции, я угадал?

Мы снова обменялись с Олей взглядами, в которых без труда угадывалась ирония.

От Юстаса не укрылась наша переглядка. Лицо его выразило досаду, как у человека, которому жмут ботинки. Похоже, его как патриота задело наше отношение к действиям лондонской полиции, хотя сам позволял себе шуточки в ее адрес на грани фола. Чтобы успокоиться, он сцапал с верхнего яруса этажерки маленький бисквит и сразу его проглотил.

— Вам подлить чаю, мистер Глоссоп? — любезно осведомилась Оля.

— Да, будьте любезны…

Прихлебнув из чашки ароматный эрл-грей, Юстас успокоился и продолжил свой рассказ.

— В конце концов, сделаем скидку на то, что вы не бывали в Англии и не знакомы с нашими порядками. Стрелять в полицию? Такое просто не укладывалось в голове…

— После того, как погибло трое их коллег?

— Да! Полисменам трудно сразу преодолеть инертность мышления (2).

— И что же случилось дальше? — примирительно спросила Оля, передавая мне чашку с чаем.

— Дальше выяснилось, что стражи порядка испытывают некие затруднения с оружием…

Я не выдержал и прыснул:

— Только не говорите, что они отправились на операцию с одними дубинками!

— Нет-нет, они захватили с собой револьверы и дробовики, но у боевиков с конспиративной квартиры оказались маузеры, а они — если вы понимаете, о чем я — намного дальнобойнее. И в патронах они не испытывали недостатка. И в пространстве для маневра — террористы спокойно перемещались между этажами, неожиданно стреляли то со второго, то с четвертого и ранили несколько полисменов…

Вот так номер! Выходит, полиция, завершив эвакуацию жильцов, полностью освободила дом? Я уточнил, и Юстас, нисколько не смущенный, мне подтвердил: да, именно так и обстояли дела.

— Это, как минимум, странно — так облегчать преступникам возможности для обороны, — недоумевал я. — Неужели существовала полная уверенность, что боевики, обнаружив, что окружены и путей для спасения нет, решат сдаться?

— Полагаю, именно на это и был расчет, — подтвердил мои самые худшие опасения Глоссоп. — Кто же мог представить, что столкнется с фанатиками, решившими дорого продать свою жизнь⁈ На наших правоохранителей словно вылили ушат ледяной воды. Только представьте: 200 рассерженных мужчин отправились в Ист-Энд отомстить за павших товарищей, а вместо этого сами превратились в мишени. Пришлось им обратиться за помощью армии. Представляю, что было на душе у полицейских шишек — они предвкушали отличный стейк, а им подсунули остывший бифштекс!

Да уж, бандиты, которых оказалось не трое, а двое, задали жару столице. Пока шла перестрелка, на Сидни-стрит со всего Лондона стекались зеваки. Подтянулось и большое начальство — даже министр внутренних дел сэр Уинстон Черчилль.

Юстас по мере рассказа все больше и больше возбуждался.

— Должен заметить, что мистер Черчилль, хоть и высказывает часто опасные мысли, все же не тот человек, чтобы относится к нашим традициям как к отжившим пережиткам общественного уклада — он явился на Сидни-стрит в цилиндре! Правда, зрители не оценили его выход и встретили его протяжным «буууу!», а с задних рядов кричали «Да пристрелите вы его!». Какой удар по самолюбию! Наверное, он думал тогда: «ах, зачем я только вылез из утренней ванны? Чтобы терпеть насмешки толпы?». Впрочем, кто его знает. Мы были знакомы по клубу, я подошел поздороваться. И имел неосторожность сказать: «Винни! Зачем ты полез в это дело?» Он неодобрительно покачал головой и отвернулся, как если бы отныне мы встали по разные стороны баррикады. Если Черчилль встал в позу — ого! Теперь сливай воду, приятельству конец. Мрачный до чертиков, он принялся раздавать указания, размахивая руками, как пропеллером. И потребовал артиллерии! Пушек! В центре Ист-Энда! Понятно, что как только об этом стало известно, толпа за оцеплением увеличилась в разы.

(выглядывающий в цилиндре — это У. Черчилль)

Я помрачнел. Мир так велик, но, оказывается, не настолько, чтобы разминуться с террористами. Они словно поджидали меня за каждым углом — везде, куда бы я ни направил свои стопы. С души воротит от таких совпадений.

— В Москве шесть с лишним лет назад я видел как применение артиллерии на городских улицах, так и зевак на улицах во время боев полиции с революционерами. И то, и другое имело необратимые смертельные последствия. Чем же все закончилось на Сидни-стрит?

— Слава богу, обошлось без пушек. Прибывшие шотландские гвардейцы в конце концов подстрелили одного боевика, а другой, судя по всему, задохнулся от дыма, когда загорелся дом.

— Отчего возник пожар?

— Да кто его знает? Хуже другое: всех участников, за исключением погибших, оправдали и отпустили на свободу. За их освобождение развернулась настоящая кампания в прессе и на митингах.

— Если даешь приют дьяволу, рано или поздно в твоем доме запахнет серой, — намекнул я на изъяны иммиграционной политики Соединенного королевства и потворство террористам со стороны общественного мнения Англии. — Посеявший ветер, пожнет бурю.

Глоссоп оскорбился в лучших чувствах и возмущенно запыхтел.

— По мнению наших законодателей, мистер Найнс, человеческая жизнь не имеет значения по сравнению с гибелью идей и предательством английских традиций.

Я понял, что мне следует немедленно выпить большую рюмку коньяку. Мне ли не знать причины, побуждавшие англичан привечать у себя любых подонков, именующих себя революционерами! Они видели в них свое орудие для расправы над Россией, так что мало еще получили, на мой взгляд.

Мы расстались с Юстасом недовольные друг другом.

— По-моему, — предположила Оля, лежа поздней ночью в постели, — мистер Глоссоп рассказал нам эту историю, чтобы защитить свою страну от таких подозрительных иностранцев, как мы с тобой, любимый. Чтобы вдохновленные видом меловых скал и вересковых пустошей, мы не передумали и не сошли на берег в Саутгемптоне.

— Если ты права, то мы обязательно это сделаем, чтобы его немного позлить. У меня с ним возникли идеологические разногласия.

— Отправимся в Лондон? — удивился жена, не раз слыша от меня о нежелании связываться с Великобританией.

— Нет, настолько глубоко я не готов нырнуть в пучину английского снобизма, где на свободе бегают страшные русские террористы. Ограничимся посещением лучшей портовой таверны.

Это была скверная идея, как оказалось. Да, мисетра Глоссопа мы заставили изрядно понервничать, когда он увидел нас у трапа после швартовки «Летучей» в Саутгемптоне. За него нам отомстила выбранная для завтрака таверна.

— Рекомендую поющий пудинг, — заинтриговал нас официант, когда мы прибыли и уселись за стол. Он заговорщицки поиграл бровями и прибавил доверительным тоном. — К нему прекрасно подойдет стакан портвейна для джентльмена и бокал легкого кларета для мадам.

Портвейн на завтрак, хоть и поздний? Ей богу, мое мнение об англичанах как о неисправимых чудаках лишь укрепилось. Но кто я такой, чтобы спорить в отношении национальных привычек? Турист обязан все испытать на своей шкуре, чтобы потом можно было хвалиться в гостиных знакомых преодолением немыслимых трудностей, как подобает настоящим путешественникам. Даже таких, как плохо пропеченный кусок теста, начиненный маленькими тушками жаворонков — вот чем оказался пресловутый «поющий пудинг»!

Испытывая нешуточное раздражение, я поднялся по трапу на борт и спросил дежурного офицера:

— Подскажите, сэр, что за громаду я увидел, когда возвращался на корабль? Ту, что болтается на рейде?

— Это «Олимпик», мистер Найнс, самый большой в мире круизный лайнер. Но ему недолго осталось удерживать пальму первенства. В Белфасте полным ходом идет оснащение нового суперлайнера — «Титаника». В апреле он отправится в первое плавание.

О, Боже! Только этого мне не хватало! Выходит, в моем распоряжении всего четыре месяца?

(1) Упомянутый участник нападения Петерс — это никто иной, как Я. Х. Петерс, один из создателей ВЧК. Да, он участвовал в вооруженном сопротивлении лондонской полиции и в неудавшейся попытке ограбления ювелирного магазина. И есть версия, что он вообще был на главных ролях в этой истории.

(2) Инертность мышления полиции Лондона была тем более странной, если учесть, что незадолго до событий на Сидни-стрит два латвийских анархиста-еврея, Пол Хелфельд и Джейкоб Лепидус, устроили так называемое «тоттенхэмское безобразие» — кражу, завершившуюся погоней с ожесточенной перестрелкой, во время которой ворами было выпущено 400 пуль.

Глава 6

Зуб Троцкого и немного Модильяни

Все стремившиеся в Париж в начале XX века, выйдя из-под сводов любого железнодорожного вокзала французской столицы, испытывали одни и те же чувства — они ощущали себя провинциалами. Именно так подумали мы с супругой, когда покинули Сен-Лазар, прибыв на поезде из Гавра, и попали на бульвары на taximetre. «Париж — вся Франция. Нет, больше, — это весь свет», — уверяли нас рекламные листовки, и, черт побери, они не врали.

Конечно, я не дрожал от нетерпения в ожидании встречи и не зашелся от радости, когда она случилась. Все ж таки не впечатлительная русская барышня, произносящая с придыханием «О, Пари!». К тому же я прекрасно знал, что Париж танцует свое последнее танго, которое ему подарила бель-эпок — немного времени ему осталось до того, как он утратит титул столицы мира. Его пьедестал поколеблет Великая война, о которой мечтали французы-реваншисты, а нацистская оккупация окончательно добьет. И все же, и все же… Проникся! Про Олю и говорить не стоит — любимая просто выпала в осадок.

Не знаю, что ее больше всего поразило — она так и не призналась, чертовка, — а меня впечатлило, в первую очередь, безумное количество людей на улицах. Я побывал в этом времени в Москве, Петербурге, Гамбурге, Нью-Йорке, но нигде не видел такого столпотворения, разве что на Уолл- и Брод-стрит во время биржевой паники. Казалось, весь огромный город с его домами в 5–6 этажей, похожими на дворцы, все их жители вывалили в черные влажные ущелья, в которые зима превратила все эти роскошные в иное время рю, авеню и бульвары. Мне не требовалось насиловать воображение, чтобы сообразить, как все изменится весной, и даже сейчас, в унылую пору, электрическое освещение, играя с натертыми до блеска витринами, было способно сотворить чудо. Но куда спешили все эти люди — вот в чем вопрос? Мы оказались в по-настоящему большом городе, почти оглушенные грохотом колес тысяч экипажей, звонками отчаянных велосипедистов, криками разносчиков и газетеров, хлопаньем кучерских бичей, звуками рожков кондукторов омнибусов и несмолкаемым говором армии пешеходов, разбавленным хохотом и остротами.

— Почему в разгар рабочего дня на улицах столько народу? — спросил я водителя Renault AG-1 с помощью Ольги. Она всю долгую дорогу до Франции усиленно восполняла пробелы в своем французском, зачатки которого получила в детские гимназические годы до отъезда из России, и могла худо-бедно послужить мне переводчиком.

Это было непросто — о чем-то спрашивать водителя, ведь наше такси представляло собой гибрид кузова от фиакра и шасси с открытым всем ветрам водительским креслом. Чтобы задать вопрос, Ольге пришлось высунуться из бокового окна, рискуя потерять шляпу.

— Он говорит, — сообщила мне жена, — что любовь парижанина к улице объясняется жуткой перенаселенностью доходных домов, на улице или в кафе играют в карты или шахматы, говорят о политике и доходах от русских займов или просто болтают ни о чем — лишь бы не дома. Даже в такое холодное время. В квартирах ледяная стужа, а в кафе и кабачках можно погреться.

Наша машина, подпрыгивая на выбоинах в булыжной мостовой и пугая грохотом мотора лошадей и прохожих, двигалась сквозь старые кварталы правого берега в изменчивом свете стыдливо прячущегося за тучами светила. За окном проплывали громады доходных домов, потемневшие из-за косого дождя — каждое свободное пространство их стен было оклеено множеством объявлений и реклам. Сценки парижской жизни притягивали взгляд.

Вот переулок с ушлым шарманщиком, терзающим слух жильцов буржуазного особняка в надежде, что их терпение небезгранично и они предпочтут от него откупиться.

Вот торговец каштанами со своей жаровней — одинокий и несчастный, как апостол Фома, потерявший смысл жизни после смерти Учителя.

Вот уличный торговец в фантастической наряде и каске с перьями, беспрестанно жестикулирующий руками и ожесточенно орущий:

— Даром! Продаю даром! Разве 20 сантимов за такую вещь — это не даром? Отдам без денег, если докажите, что можно найти то же самое в магазине дешевле 20 су!

Рядом с ним толпился народ, ожидая своей очереди к дантисту. Тот принимал на высоком помосте, вырывая зубы без всякой анестезии. Как ни странно, страдания его пациентов лишь привлекали новых. Очередной вырванный зуб взлетал вверх, зажатый в орудии пытки, для демонстрации удачной операции. Толпа откликалась дружным «О, ля-ля!»…

(прием уличного дантиста)

Мы миновали Сену и свернули на набережную.

— Это был Новый мост, самый старый в Париже, — хихикнула Ольга, сверяясь с мишленовским справочником — никаких ресторанов и рекламы, только полезная информация для автовладельцев.

Машина, попетляв, выехала на новенький бульвар Распай, разделенный широкой пешеходной полосой и украшенный чахлыми платанами. Справа возвышалось помпезное здание универмага «Бон Марше», а слева, словно огромный лайнер, на проезжую часть надвинулось монументальное здание отеля «Лютеция». Сходство с кораблем, несмотря на множество виноградных гроздьев с проказниками-купидонами, было настолько очевидным, что я невольно вздрогнул. Вернулись спрятанные на задворки памяти мысли о «Титанике». А ведь нам именно сюда — ещё на «Летучей» нас заверили, что именно этот новенький отель выбирают состоятельные американцы.

Нам помогли покинуть такси подбежавшие «бои» с пышными усами и проводили в зону приема гостей — в уютный открытый зал-салон с зеркальным баром, где можно перевести дух после утомительного путешествия. Парижское солнце, словно устыдившись за зимнюю лень, вдруг вспомнило о роли греть и освещать — сквозь прорехи в тучах прорвались лучи и, пройдя сквозь цветной витраж в плоском потолке в стиле ар-деко, раскрасили фойе в лиловые тона. Оля широко раскрыла глаза и с чувством произнесла:

— Уютно!

Ее замечание решило вопрос с местом проживания, растопив мои сомнения. Уютно — это было то, что нужно после относительного комфорта круизной яхты.

Вскоре нас проводили наверх. Опытный «бой» первым делом распахнул двери балкона и пригласил нас полюбоваться открывшимся видом. Под нами проплывали пыхтящие паровым двигателем трамваи, конные омнибусы и самоходные автобусы, вереница машин и фиакров, волнующийся плотный людской поток. Но взгляд приковывало иное — в сером небе гордо возвышалась ажурная конструкция Эйфелевой башни.

Оля застонала от восторга.

— Вот мы и в Париже, дорогая!

… Консьерж отеля «Лютеция» превзошел мои ожидания. В полном смысле этого слова. Он не только прекрасно говорил по-английски, но казалось, знал все и всех в Париже и готов был организовать мне все, что бы моя душенька ни возжелала — билеты в Opera, частного экскурсовода в Лувре, столик в лучших ресторанах и первостепенных кофейнях правого берега, где все сверкает от зеркал, позолоты и натертой бронзы, где потолки изысканно расписаны, а стены отделаны мрамором, и где скромный завтрак с вином обойдется от 50 до 100 франков. Магазины? Нет, ничего проще — огромные пассажи ждут ваши деньги, но зачем далеко ходить? «Бон Марше» напротив и принадлежит владелице отеля — если мадам пожелает, любой товар будет доставлен прямо в номер, вплоть до небольшого показа мод. Ювелиры записываются в очередь, чтобы вас навестить…

Таинственно улыбаясь, консьерж слегка наклонился ко мне, и, понизив голос, произнес:

— Если месье подумывает об иных удовольствиях, рекомендую заведение по адресу Ру Шабане, 12, рядом с Лувром. Любимое место короля Эдуарда в его бытность принцем Уэльским. Роскошно и изысканно, масса фантазии. Париж не забыл его «сидения любви» для амур-де-труа…

(слева — «сидение любви» принца Уэльского, будущего Эдуарда VII, справа ванна «полулебедь-полуженщина» для купания в шампанском втроем. Последняя была приобретена Сальвадором Дали в 1946 году за 112000 франков)

— Меня интересует более приземленная пища, — прервал я его откровения, немного изменившись в лице.

Консьерж не подал виду, что интуиция ему изменила, что его образ богатого американца дал серьезную трещину, и продолжил как ни бывало:

— В отеле к вашим услугам ресторан «Север-Юг» и наша пивная-брассери.

«Север-Юг» — это что, замануха для американцев?' — мелькнула в голове догадка.

— Если же месье желает приобщиться к знаменитой парижской богеме в демократичной обстановке, рекомендую недавно открытое поблизости кафе «Ротонда», — продолжал распинаться консьерж. — На бульваре Монпарнас вы найдете развлечения на любой вкус — танцевальные залы, такие, как «Бал де ла Орд» или «Бал Рус», кинотеатры «Бобино» и «Четыре колонны», частные артистические вечеринки, кафе и рестораны «Le Dôme», «Джигиты», «Клозери де-Лила». Но спешу предупредить: квартал Монпарнас — в процессе преобразования, и публика на улицах попадается разная. Одинокой женщине после 18−00 на улице лучше не появляться, это сочтут неприличным. А вам месье, если вы любитель вечерних прогулок, лучше избегать темных переулков, где творятся странные события, вплоть до поножовщины, затеянной сутенерами.

Месье и мадам возжелали «Ротонду», которую держал папаша Либион, пузатый верзила в огромном жилете, обожавший художников и разрешавший им часами сидеть с пустым бокалом.

Его супруга встречала гостей у оцинкованной стойки, за кассой, на фоне монструозного аппарата для приготовления кофе, и по соседству с батареями аперитивов и крепких напитков, занявших позиции перед зеркалом в вычурной раме. Еще недавно здесь был обувной магазин — теперь же всю его площадь заполнила подкова стойки, игральные автоматы и столики в один ряд вдоль стен. Основной зал, только-только переоборудованный из бывшей лавочки, не мог похвастать шиком, здесь густо пахло табаком и анисовкой, а за входной решетчатой дверью а-ля салун помещалось всего двенадцать столов — мраморные с розовыми прожилками столешницы на витых треногах. Вокруг них теснились посетители, нам едва-едва нашли свободное место (1). Консьерж не соврал: здесь действительно стирались социальные границы — аристократия сюда не хаживала, метры литературы по-соседски выпивали с нищими художниками, а безработные журналисты могли обмениваться острыми шутками с важным политиком. Три гарсона метались между полусотни клиентов и, казалось, успевали повсюду.

Не успели мы рассесться на неудобных стульях и сделать заказ — себе я выбрал тартар с жареной картошкой пай, а супруге фирменный луковый суп, — как над нашим столом навис неопрятный молодой человек с чахоточного цвета лицом, похожий на жителя трущоб, несмотря на бежевый костюм и алый шарф, украшавший его шею. Этакий принц-бродяга с глазами наркомана или отвергнутого любовника.

— Позвольте представиться, я Амедео Модильяни, еврей из Ливорно. Один франк — и я напишу портрет вашей дамы.

Первым моим порывом стало желание дать ему хорошего пинка. Но потом в голове щелкнуло. Конечно, в прошлой жизни образованием я не блистал, но фамилию такую слышал.

— Месье художник, я заплачу вам пять франков, если вы особо постарается, — преодолевая некоторую робость, сообщил я через супругу.

Оля слабо запротестовала.

— Такая шея, как у вашей спутницы, достойна пятифранковой усидчивости, — на голубом глазу заявил художник и немедленно приступил к работе. — Закончу, когда вы разделаетесь с десертом.

— Мы долго пьем кофе, можете не спешить, — успокоил я его, немного приврав.

То, что здесь называли кофеем, изготавливалось ведрами в никелированной бадье, кипящей целые сутки, и моим стандартам не соответствовало от слова «вообще». Наслаждаться им? Я бы с большим удовольствием вылил его на пол, но, боюсь, после такой эскапады вход к папаше Либиону нам перекроют. А у меня, между прочим, родилась конгениальная идея назаказывать Олиных портретов у десятков пока непризнанных гениев или у тех, кто пока не избалован американскими деньгами. Судя по тому, как мало выходцев из Нового Света проживает в «Лютеции», тут можно неслабо разжиться за гроши подлинниками, которые в будущем будут стоить умопомрачительные деньги. Так что придется потерпеть и делать вид, что кофе великолепен.

— Кто из художников нынче блистает на Олимпе Монпарнаса, синьор Амедео?

Модильяни поднял на меня свои больные глаза.

— Интересуетесь современным искусством? Тогда вам повезло. За последние годы с Монмартра сюда сбежало немало неплохих творцов. Бурдель, Вламинк, Брак, Боннар, Фриез, Вюйяр, Леже, Дерен… — сыпал он именами. — Или вам подавай тех, кто пооригинальней и помоложе? Пикассо, Шагала, Цадкина?

— И эти здесь? — не слишком почтительно отозвался я о корифеях.

Художник отложил лист, над которым работал, и серьезно всмотрелся в меня:

— Вы коллекционер? — слегка дрожащим голосом с надеждой спросил он.

— Скорее инвестор, — хмыкнул я. — Но не чужд искусства. Я кинопродюсер помимо всего прочего.

Амедео расхохотался.

— Вы напоминаете мне папашу Вигуру, хозяина бистро «Ля-Вигурелль». Его любимая присказка: «Господа, хоть я и трактирщик, но очень люблю искусство: по воскресеньям я хожу либо в кино, либо в Лувр!»

— Устройте мне знакомство со своими приятелями, — попросил я.

— Нет ничего проще! — расплылся в улыбке художник и, вернувшись к работе, с пафосом провозгласил. — Кажется, нам улыбнулась удача, и у нас заваляется в кармане достаточно су, чтобы пережить холода!

… В Париже выпал снег — редкий гость в этих краях. Немного сопливившая Оля не желала покидать уютное тепло нашего номера, а мне хотелось прогуляться, несмотря на то, что сумерки уже подкрадывались к бульварам, как хитрый лис — к курятнику за галльским петухом.

— Сто лет не слышал хруста снега под сапогами, — мечтательно произнес я, разглядывая побелевшие крыши и дымку вдали, полностью скрывшую Эйфелеву башню и купол Дома Инвалидов.

— Васечка, ты становишься настоящим парижанином, тебя так и тянет на улицу вопреки всему на свете, — ласково сказала жена, кутаясь в плед. — Надень свои любимые выносливые ботинки и что-то потеплее. Апчхи!

— Выздоравливай поскорее. Снег долго не пролежит, и, увы, тут нет троек, как в России. Но мы что-нибудь придумаем.

Я покосился на ряд картин без рам, выстроившихся вдоль одной из стен гостиной в нашем четырехкомнатном номере, и необычайно довольный собой отправился на прогулку.

Заснеженный бульвар Распай меня очаровал. Угольные цепочки следов, черные контуры деревьев, чернильные зонтики прохожих, печальные темные лошади, с трудом переставляющие ноги в попытки утащить за собой тележку, и все это на белом фоне… Париж меня отшлифовал, как многих — превратил в романтика…

Я направился вниз, в сторону Монпарнаса, рассчитывая пройти его до конца. Под скрип быстро тающего снега под ногами снова вернулся к мыслям о «Титанике». Время шло, ничего толкового в голову не приходило. Отправил анонимное письмо в адрес «White Star Line», заказчика суперлайнера. В ответ — тишина, даже язвительной отписки не прислали на абонированный мной почтовый ящик. Пытался опубликовать предостережение в французских газетах — опять мимо…

— Американец! Купи нам шляпку! — закричала стайка простоволосых девушек, столпившихся у входа в «Ротонду».

Без шляпки женщин в кафе не пускали, а многие натурщицы, покрутившись в мастерских художников и проникшись духом богемы, страстно желали попасть к папаше Либиону. У него собирались не только звезды Искусства, меценаты и богатые путешественники, вроде меня, но и все политики мира, занятые подготовкой своих революций — настоящий центр Вселенной. Мольба о шляпке давно превратилась в традицию, и кто знает, быть может, найдется добрая душа, способная осчастливить одну из жриц тайной музы живописцев.

Я вежливо приподнял свою шляпу — элегантный хомбург, на который, скрепя сердце, поменял свой стетсон ради чопорной Европы — и проследовал дальше.

Темнело.

Редкие фонари скупо сопротивлялись сумеркам, в витринах загорались ацетиленовые лампы — бульвару явно не хватало неоновой рекламы, хотя газеты писали, что скоро такая появится над дверью парикмахерской на Монмартре.

Чувствуя, что продрог, что даже в выносливые ботинки проникает сырость, завертел головой в поисках спасительной гавани в виде кафе. На перекрестке бульваров Монпарнас и Мон-Сан-Мишель (или Бульмиша, как говорили парижане) на глаза попалась вывеска — La Closerie des Lilas.

Я толкнул дверь и оказался в скромном заведении — никакой бронзы, хрустальных люстр, бодрой живой музыки и сверкающего зеркалами бара. Ему соответствовала и публика — весьма невеликого, судя по костюмам, достатка литературная братия, шумная, яростно спорящая, эпатажная и потребляющая галлоны абсента, анисовой водки и пикон-кюрасао по двадцать сантимов за порцию, и еще более скромные русские эмигранты, сидевшие тихо над шахматами или ведущие неторопливую беседу над чашкой давно остывшего кофе. Родная речь звучала из всех углов, когда возникали паузы в экспрессивных спорах французов. Зато здесь было тепло — огромная печь дышала жаром.

Заказал рюмку коньяка и чашку кофе и, не раздеваясь, плюхнулся на свободный стул у столика возле стойки.

— Вы позволите? — поинтересовался, когда уселся, у сидевшего в одиночестве мужчины в пенсне и с густой непокорной темно-каштановой шевелюрой. Мефистофельская бородка, орлиный нос и мощный лоб, создающий иллюзию зачатков рогов, довершали его образ. Было в нем что-то демоническое и что-то неуловимо знакомое, но узнаванию мешала густая перхоть, усыпавшая плечи и рукава потертого сюртука — она отвлекала.

— С кем имею честь?… Троцкий. Вы не похожи на бедствующего эмигранта. Из Америки? — произнес он приятным мелодичным голосом без малейшего акцента, нисколько не возмущенный моей бестактностью.

Троцкий? Лейба Бронштейн? Демон революции? Я так растерялся, что схватил поставленную на стол хозяином рюмку коньяка и осушил ее одним махом. Щелкнул пальцами, давая понять, что не против повторить.

— Базиль Найнс. Из Калифорнии, — хрипло выдавил из себя.

«Демон» рассмеялся, довольный своей отгадкой.

— Как поживает Калифорния? Как там профсоюзы? Боевые парни, не то что в России. Но ничего, я чувствую, я ощущаю всеми фибрами души, как русский пролетариат снова пробуждается от спячки. Мы накануне больших потрясений…

— Вас угостить кофе? — прервал я его поток политинформации. Выслушивать сентенции о «боевых парнях» из ИРМ у меня не было никакого желания. У меня и так все бурлило внутри от одного взгляда на эту сволочь, но я старался держать себя в руках.

— Вы очень любезны, товарищ Найнс. Или вас следует называть «мистер»?

Что-что, а в проницательности ему не откажешь. Хотя… Не нужно быть теоретиком марксизма и автором теории перманентной революции, чтобы сообразить: вряд ли бедствует человек в пальто с меховым воротником и без заплат.

— Если вы состоятельны и сочувствуете пролетарскому движению, вы могли бы не ограничиться угощением, а ссудить мне некоторую сумму на издание газеты «Правда». Я, знаете ли, выпускаю ее в Вене… Но денег не хватает. Регулярности нет. Еще эмигрантские склоки, они очень мешают…

Этот пройдоха ковал железо, не отходя от барной стойки. Он из породы людей, которые считают, что за спрос денег не берут? Испугался, что сейчас набегут конкуренты?

— Кто все эти люди? — не удостоив его ответом, кивнул я на русских в зале. Они явно чувствовали себя завсегдатаями в заведении в самом конце Бульмиша и в самом начале бульвара Монпарнас.

Троцкий догадался, о ком я спрашивал, но решил выступить этаким гидом в расчете на мою щедрость.

— Те, кто ведут себя как папуасы из Новой Гвинеи и отплясывают свои дикарские танцы, — это поэты, и первый среди них — Поль Фор, объявленный «королем поэтов». Вы бы видели, что здесь творится по вторникам, когда проводятся литературные собрания! Наши же земляки — сплошь социал-демократы радикального крыла, называющие себя большевиками. Недаром окрестный квартал прозвали «большевистской слободой». Раскольники. Я не одобряю их местечковый сепаратизм, — скривился он и с нажимом произнес. — Так что насчет небольшого вспомоществования для свободной революционной прессы?

— Жизнь за границей недешева, да? — спросил я не без ехидства. — И столько вокруг соблазнов. Так, наверное, хочется обедать в «Maxim’s» в более недемократичной обстановке?

— Что вы себе позволяете⁈ — взвился Троцкий. Он взглянул на меня с разочарованным видом, как клошар, получивший вместо монеты совет поискать ночлежку. — А, я понял… Вы из породы прожженных дельцов, которым палец в рот не клади! Удавитесь за копейку!

Как же мне захотелось в этот момент заехать ему в морду! Или подкараулить в темной подворотне и свернуть цыплячью шею! Но кто я такой, чтобы столь грубо вмешиваться в ход истории? Россия взорвется с ним или без него, и где взять критерий, чтобы рассудить: если вычеркнуть из истории Троцкого, не будет ли только хуже?

— Опасайтесь ледорубов, Бронштейн! — процедил я, бросил на стол двухфранковую монету (2) и, не дожидаясь заказанного кофе, двинулся на выход из этого приюта губителей России, чувствуя, как кровь продолжает кипеть в жилах.

Я уже занес руку, чтобы толкнуть дверь, но — словно черт в меня вселился — развернулся на пятках и вернулся к столу. Не успел Троцкий даже пикнуть, как я от души врезал ему в челюсть.

— Полиция! Вызывайте полицию!

Он, сидя на полу, ревел, как школьник после первой порки, и показывал всему залу выбитый зуб. Социалисты поддержали его недовольным гулом, но желающих мне отомстить не нашлось. С души воротило от этой публики.

— Что, ниспровергатель основ, как прикипело, вспомнил о ненавистных держимордах и сатрапах? — демонически захохотал я, чувствуя, как с души свалился камень. Кровь хоперских казаков, взывавшая к отмщению, немного успокоилась.

— Это возмутительно! Outrageusement! — не грассируя, а откровенно картавя, завопил плюгавый мужичок в потрепанном пиджачке, только-только зашедший в «Клозери де-Лила».

Я смерил его фирменным взглядом исподлобья, как бы намекая, что в такой ситуации лучше заткнуться. И тут же вздрогнул. Ленин⁈ Владимир Ильич⁈ Мои кулаки непроизвольно сжались.

— Как, товарищ Ульянов⁈ И вы⁈

— Что — я?

— И вы защищаете эту политическую проститутку⁈

Будущий вождь мирового пролетариата недоверчиво на меня посмотрел, но, что-то для себя решив, зашелся мелким смехом.

— Конечно, товарищ Троцкий позволяет себе непозволительные шатания, недаром я обозвал его Иудушкой. Но зачем же так радикально? Впрочем, поступили вы вполне по-пролетарски. От души — я понимаю. Вы же твердо стоите на нашей, большевистской платформе?

— Какой из него пролетарий, Старик? — обиженно прошепелявил Бронштейн, поднимаясь с пола. — Ты разве не видишь, что перед нами махровый черносотенец? Хотя о чем это я? Ты всегда был и останешься профессиональным эксплуататором всякой отсталости в рабочем движении.

— Товарищ! — развернулся ко мне пока не Ленин, но Старик. — А дайте-ка ему еще раз в морду. Будет знать, как бегать по Европе со своим примиренчеством! (3)

— С удовольствием!

Троцкий побледнел и бойко скрылся за барной стойкой.

— Сейчас ажаны вам объяснят границы допустимого в политических дискуссиях! Ой!

Он пискнул, потому что я, перегнувшись через натертую столешницу стойки, попытался ухватить его за лацкан сюртучишки. Не вышло. Он ловко уклонился, отскочив назад, а через мгновение мне помешали появившиеся стражи порядка в черных пелеринах. Пошептавшись с хозяином, они решительно указали мне на выход.

— Я потерпевший! — возопил Троцкий.

— Ни краски стыда! — прокомментировал Ульянов.

Ажан поманил пальцем Иудушку, предлагая следовать за собой.

(1) «Ротонда» превратилась в более приличное место лишь после Великой войны, когда на смену папаши Либиону пришли новые владельцы. К ней присоединили кафе «Парнас» и помещение парфюмерной лавки — в итоге, возникли бар, ресторан и танцевальный зал, появились зеркала на стенах, перегородка из богемского стекла и кожаные кресла, то самое знаковое место, которое воспели И. Эренбург и Э. Хемингуэй.

(2) Для понимания: приличный обед в монпарнасском ресторане «Бати» стоил два с половиной франка, в кофе-молочной мадам Ледюк в два раза дешевле. В общем, два франка за рюмку коньяка и кофе — это очень много.

(3) В 1911–1912 гг. Л. Д. Троцкий носился с идеей примирить фракции РСДРП, что вызвало конфликт с В. И. Лениным, назвавшим его потуги «тушинскими метаниями».

Глава 7

Бас Шаляпина и много абсента

Кто сказал, что деньги зло? О, нет! Они есть универсальная отмычка от множества неприятностей, включая двери камеры предварительного заключения. По крайней мере, в Париже — точно. «Наполеончик», золотая двадцатифранковая монета, избавила меня от необходимости провести ночь в кутузке. Подумаешь, подрались два эмигранта! Ну захотелось состоятельному господину, проживающему не в дешевых номерах, а в самой «Лютеции», пересчитать зубы подозрительному еврейчику из Вены — с кем не бывает?

— Заходите еще! — добродушно попрощался со мной довольный жизнью главный квартальный ажан.

— Уж лучше вы к нам! — улыбнулся я.

Кто же знал, что наша новая встреча состоится так скоро.

Я вышел наружу.

Вокруг все тонуло в непроглядной тьме, а редкие масляные — не газовые и, тем более, не электрические! — фонари играли скорее роль маяков для заплутавших кораблей в человечьем обличье. Красивые бульвары Монпарнаса с домами из тесаного камня теплого оттенка, изразцами, изящными коваными решетками балконов куда-то исчезли. Я словно очутился в ином Париже — в полусельской местности, крепко пахнувшей конским навозом и дымком от сгоревших сосновых чурок. Собственно большая часть модного квартала только-только начала избавляться от своего прошлого: все, что простиралось ниже Люксембургского сада долгие годы оставалось прибежищем столичных извозчиков, а ныне, когда развернулось большое строительство, — каменщиков, штукатуров, маляров и поденных рабочих.

Куда мне идти?

Где-то за спиной прогудел паровоз. Я логично предположил, что там находится Монпарнасский вокзал, а значит, мне есть смысл двигаться, оставляя его позади. Хоть какой-то ориентир. Глядишь, как-нибудь выберусь в более цивилизованные края.

Или наоборот?

Куда умнее как раз добраться до вокзала, коль направление понятно. А там всяко найдутся извозчики.

Я решительно развернулся и совсем не решительно, а осторожно двинулся в нужную сторону, полагаясь больше на слух, чем на глаза — света было экстремально мало, зато хватало препятствий в виде брошенных на ночь повозок, непонятных столбов посредине мостовой, будок и вообще не пойми чего. Передвигался буквально на ощупь, а когда добирался до одинокого фонаря, ускорялся что твой спринтер.

Так или иначе, вокзал приближался — лязг железнодорожных сцепок, паровые свистки, шипение спускаемых излишков пара казались все ближе и ближе.

Вдруг эти чудные звуки надежды перекрыл отборный русский… мат? Да, сомнений не было! Кто-то поблизости отчетливо, виртуозно принялся кого-то костерить, как сапожник! Как бурлак, как извозчик! Да так громко, басовито! Язык родных осин! Родная душа! Слушать развесив уши не стал, а бросился в направлении, откуда доносилась ругань. Сомнений не было — земеля в опасности!

Очередной тускло освещенный пятачок в переплетении переулков и кособоких двухэтажных домов, не знавших ни воды, ни канализации. Под столбом со стеклянным, забрызганным изнутри каплями масла светильником стоял фиакр с открытым верхом — кучер отсутствовал, наличествовал здоровенный мужик в шикарной бобровой шубе и меховой шапке набекрень, отбивавшийся тростью от четырех хулиганов с раскладными или пружинными ножами.

Апаши! Я узнал эту публику сразу, ибо ни проходило и дня, чтобы парижские газеты не повествовали об очередной выходке этих эстетствующих хулиганов с окраин. Похожие на тельняшки полосатые фуфайки, красные нашейные платки, похожие на пионерский галстук, или того же цвета кушаки, желтые натертые до блеска сапоги с пришитой золотой пуговицей или сверкающие узконосые штиблеты — люмпенский шик, фирменный стиль безбашенных подонков, способных на слабо прирезать случайного прохожего или вступить в схватку с ажанами и обратить их в бегство. Пресса превратила их в неких антигероев столичного дна, они прониклись и пытались соответствовать придуманному образу. Удивительная метаморфоза, истинно парижская — им даже придумали свою прическу, и куафюры получили приток клиентуры; оружейники предложили свой вариант ножа-апаш, портные — рубашки с отложным воротником… И снова в яблочко! Удивительный симбиоз отбросов общества, рекламщиков, газетчиков и производителей — совместными усилиями была создана субкультура парижских индейцев (1). Да-да, apache по-французски — это индейцы племени апачей: это странное название возникло благодаря Голливуду и снимаемым в нем вестернам. В том числе, и на моей киностудии!

Мне некогда было заниматься самобичеванием, рассуждая о вредоносном влиянии киноиндустрии, — нужно было срочно помочь «бобровому» мужику. Апаши выстроились в ряд, плечо к плечу, и, выставив вперед ножи, пытались расправиться со своей жертвой, но не просто так, а как бы забавляясь. Его спасала шуба — ее нелегко было пробить выкидухой — и крепкая комплекция в сочетании с тростью.

— Что, баламошки, съели⁈ Пушнину мою вам подавай! Получи! — верзила-соотечественник попытался огреть одного из апашей, но трое других тут же сделали синхронный выпад ножами. Мужику пришлось отступить.

Я вылетел сбоку и снес их как кегли, потеряв по дороге шляпу. Одному, отброшенному на колени, хорошенько заехал ботинком по уху, другого сразу лишил ножа, выкрутив руку до треска в кости. Оставшаяся парочка, опомнившись, атаковала. Если бы «бобровый» пришел мне в этот момент на помощь, сражение было бы сразу выиграно. Но он замер, опешив от неожиданной подмоги.

Подлым ударом ножа мне располосовали пальто на груди, но до комиссарского тела не добрались. Пришлось отпрыгнуть назад, к пролетке. Под руку мне попался кучерский кнут. Но все, шпана! Звиздец вам!

— Дядя! Не тормози! — заорал я, громко хлопая бичом перед самым носом одного из апашей.

— Русский?!!!

«Бобровый» никак не мог справиться с удивлением — даже трость опустил.

— Да мать твою, дядя! Потом!

Я огрел бичом одного и тут же, крутанувшись, врезал другому кнутовищем по руке, выбивая нож. Пальто приняло на себя очередной удар — накладному карману хана.

— Люди гибнут за металл! Сатана там правит бал! — заревел басом верзила и снес одного из апашей ударом трости по голове.

— Нашелся тут Шаляпин! — хохотнул я, взмахивая кнутом.

— Но я и есть Шаляпин! — взревел «бобровый», опуская трость.

— Иди ты! — я так удивился, что удар кнутом вышел смазанным.

Но, как оказалось, весьма болезненным — кончик бича расквасил очередному апашу нос. Он тонко заверещал:

— Полиция! Убивают!

Его крик оказался игрой на публику. Мы и не заметили, как из переулка выскочили ажаны.

— Всем стоять!

Мы замерли, тяжело дыша. Как и апаши. Не подергаешься, когда на тебя навели три ствола.

— Все задержаны!

Я понимал логику полицейских. Все случившееся выглядело как банальная драка. Чьи ножи валялись на земле, еще нужно было установить, да к тому же в крови оказались не мы, а наши противники.

— C’est Apache! — мужик, представившийся Шаляпиным, предпринял слабую попытку оправдаться.

— Ferme ta bouche!

Я сообразил, что ему приказали заткнуться, и молча ткнул пальцем в красный пояс одного из нападавших. В газетах писали, что уставшая от апашей полиция могла только за этот предмет туалета отправить гопника на каторгу.

Ажан хмыкнул, сблизился с преступником и неуловимо быстрым движением сунул руку ему в штаны. Апаш вскрикнул, полицейский вытащил руку с зажатой в ней веревочкой.

— Насадил его мошонку на крючок. Так и поведет в кутузку, никуда голубчик не денется. Тут так принято, — пояснил мне странную сцену Шаляпин и протянул мне руку. — Я Федор! Тот самый Шаляпин — без обмана! Спасибо за помощь!

— Василий! В Калифорнии, откуда я приехал, друзья зовут меня Базом.

— Давай на «ты». Чего уж там церемониться, мы с тобой теперь братья по оружию. Вернее, по кулакам!

Мне не оставалось ничего другого, как с благоговением пожать широкую ладонь золотого голоса России. И настоящего богатыря. Меня бог росточком не обидел, но он возвышался надо мной на полголовы (2).

— Как тебя угораздило? — спросил я, наблюдая за «рыбной ловлей» полицаев. Они цепляли крючками всю четверку.

— Взял экипаж на вокзале, а кучер, мерзавец, завез меня прямо в лапы этих негодяев, да сам сбежал. Хотели меня раздеть. Сзади набросился один, петлю на шею накинул… Ну я его через себя и перебросил. Мне, знаешь ли, в молодости в каких только переделках побывать довелось…

— Вы иностранцы? — на ломанном английском спросил один из ажанов.

— Да! — я взял на себя роль переговорщика. — Я американец, а этот господин русский.

— Вы есть подозрительны… Вы нападать на гражданин Франция…

— Пошли в участок! — тут же предложил я, наклоняясь и подбирая с земли свой хомбург. — Ваш главный меня знает!

Ба-бах!

Грохот выстрела и последовавший за ним вопль одного из апашей разорвал ночную тишину куда сильнее, чем наши препирательства. Пострадавший катался по земле, зажимая кровавую рану на ноге, а полицейский с недоумением крутил в руках самое странное оружие, которое я видел на свете. Это был револьвер. Вернее пародия на него. Рукояткой служил кастет, ствол отсутствовал, будучи спиленным у самого барабана, но из-под него торчал тонкий кинжальный откидной клинок. Ажан пошарил в карманах у гопника, нащупал сей «оригинальный» гаджет, потянул из кармана широкой штанины — и вуаля, непроизвольный выстрел!

— Жгут нужно наложить, — тут же сориентировался я, дополнив слова жестами.

Полицейские растерянно переглядывались. Пришлось брать инициативу в свои руки.

Я споро наложил повязку и уложил раненого в коляску.

— Садись, Федя! Прокачу с ветерком, — предложил я.

— Умеешь коляской править? — удивился он, но отказывается не стал.

За ним в фиакр залез один из ажанов — тот, кто хоть немного спикал на Инглише. Против использования чужого транспорта никто не возражал, отсутствие кучера оказалось всем на руку.

— Эх, Федор, чем я только не правил. Месье полицейский, куда мне ехать?

… В участке встретили как родного. Квартальный даже засмеялся от переизбытка чувств, рассчитывая еще на одну сотнягу.

— Вот нисколько не удивлен вашим появлением, мистер Найнс. Что на этот раз?

Полицейский доложил, но я поспешил изложить свою версию.

— Апаши напали на гордость России, на ее лучшего певца. Пришлось спасать.

— Вот эта дылда — певец? — усомнился главный ажан.

— Не верят, Федор, что ты певец.

— Не верят⁈ Я в «Опера» пел, мне аплодировал весь Париж! «Русские сезоны»! Неужели не слышали? — ажаны на всякий случай открестились от знания высокого искусства. — Ах, лягушатники, ну сейчас я вам покажу! А ну, прими шубу!

Он сбросил «бобра» мне на руки, расправил плечи и на весь участок загремел так, что задрожали стекла и закачалась лампа под потолком.

— Достиг я высшей власти.

Шестой уж год я царствую спокойно.

Но счастья нет моей измученной душе!

Напрасно мне кудесники сулят

дни долгие, дни власти безмятежной.

Ни жизнь, ни власть, ни славы обольщенья,

ни клики толпы меня не веселят!…

Онемевшие и полуоглохшие полицейские с ужасом смотрели на лопнувший стакан на столе.

— Très bien, assez, Assez! — завопил главный ажан, испугавшись за целостность вверенного ему учреждения.

— Убедились? — осведомился я с невинным видом, пошуровав пальцем в правом ухе.

— Я верю, верю, — главполицай тряс головой, как будто в уши попала вода.

— Неужто им «Годунов» не понравился? — возмутился Федор. — Могу «Мефистофеля»…

— Нет-нет! — зарычал главный ажан, не переживший открытие незапланированных «русских сезонов» в юдоли шпаны, карманников и проституток. — Убирайтесь отсюда!

— Да нам бы кто дорогу показал. Проводил. Тут же ночью черт ногу сломит, не приведи господи снова куда вляпаюсь, а меня молодая жена заждалась, — взмолился я и сунул полицейскому 10 франков.

Он сразу подобрел и приказал «знатоку» языка соседей по ту сторону Ла-Манша:

— Марсель, проводи господ, куда они захотят.

— Федя! Куда мы хотим?

— А не хлопнуть ли нам по рюмашке? Нервы, так сказать, успокоить.

— Отличная идея. Так-то я сейчас не пью, женился недавно. Но сегодня особый случай, — тут же согласился я, ибо не выпить с самим Шаляпиным было выше моих сил. А Оля? Оля простит. Наверное. — А где?

— Спроси «фараона», где поблизости подают лучший абсент?

Ажан все понял без перевода.

— Да, господа, есть место — требьян, пальцы облизать!

… Улица Веселья или де-ла-Гетэ в квартале Монпарнас была местом с историей, с вызовом местным нравам. Богема только начала преображать район, а здесь издавна отрывалась местная братия, жаждущая луча света в серости монотонных буден. Кругом — пасторальная тишина, а здесь многоголосье, музыка бродячих оркестров, вопли балаганных зазывал. Айсберг, сверкающий белыми огнями калильных фонарей, зелеными лампами театров, танцплощадок и кафешантанов среди океана полутьмы. Несмотря на позднее время, народу хватало — недавно закончилось представление в театре «Бобино», и зрители расходились по окрестным барам, жарко обсуждая острые куплеты на злобу дня в исполнении Монтегю (3).

— Ого! А мне здесь нравится, — оживился Шаляпин. — Веселый галльский дух, оказывается, еще не испарился.

— Вам сюда, к мамаше Лафарг, — прервал маэстро ажан.

Он сбагрил нас с рук на руки хозяйке кабачка — странного места, обещавшего посетителям выпивку от пуза и экзотические танцы. Мамаша Лафарг, дряхлая, высохшая как изюм из коринки, но бойкая, разбитная, была похожа на старую пиратку. Она не выпускала из руки трубку и зорко пасла свою поляну, умело дирижируя проститутками из Бретани, выполнявшими по совместительству роль прислуги. Оценив наши стати, тут же выделила в наше распоряжение двух малюток, мудро рассудив, что верзилам нравятся маленькие женщины.

— Большая собака щенка не обидит, да? — пыхнула дымом нам в лицо эта мумия и издала скрип, заменявший ей смех.

— Старая ведьма, — с оттенком восхищения прошептал Федор, все больше попадая под магию кабачка.

Одна из дюймовочек проводила нас к столу, заверив, что лучше места месье не найдут.

Используя смесь французских и итальянских слов Шаляпин потребовал запечатанную бутылку лучшего абсента, перфорированную ложку и «фонтан».

— Зачем нам фонтан? — спросил я, не отрывая глаз от сцены.

На ней танцевала стройная, но явно рожавшая девушка в восточном наряде, исполнявшая пародию на индийский танец, а скорее даже нечто-то вроде стриптиза. Маэстро засмотрелся и мой вопрос пропустил мимо ушей.

Когда она закончила, конферансье громко объявил:

— Поприветствуем несравненную Мату Хари!

Шаляпин вскинулся:

— Врут и не краснеют! У Маты Хари сисек нет, как у этой, плоская как доска. Она нынче в Ла Скала. Хотела ангажемент у Дягилева получить, но он ее грубо послал. Хочешь, Васька, познакомлю тебя с Дягилевым? Тебе не опасно, ты не в его вкусе, — он заливисто рассмеялся.

Кто такой Дягилев, я знал из газет, но о его наклонностях пресса не писала. Заднеприводной? Нет уж, увольте-с. Пусть он хоть трижды гений. Так и сказал Федору — прямым текстом.

— Вольному воля, — хмыкнул Шаляпин. — Я вот с двумя бабами живу, тоже не ангел. Да где эта профурсетка с абсентом?

Девушка прибежала вместе с подружкой. Водрузила на стол два бокала сложной формы с фигурной ложкой на каждом и запотевший хрустальный шар на треноге — снизу из него торчало два крана.

Шаляпин повертел в руках бутылку, удовлетворенно крякнул и передал подскочившему гарсону, чтобы открыл.

— Жуткое пойло, — прокомментировал он. — Пишут, что оно погубило Францию. А мне нравится.

У меня было что сказать по этому поводу. В будущем найдутся умники, доказавшие, что запрет абсента был основан на неверных медицинских экспериментах, и напиток вернется в бары, хоть и лишившись былой популярности. Даже в мой родной Урюпинск.

— Ты правильно сделал, что бутылку заказал. Абсент не более вреден, чем анисовая водка. Мир не он губит, а его фальсификат, а и не он виновен в алкоголизме французов, а их пристрастие к крепким напиткам в ущерб вину.

— Подделки? — догадался Федор, о чем я сказал. — Ну, что ж, приступим…

Он махнул официанту, но тот передал бразды правления дюймовочкам. Девушки захлопотали: одна водрузила кусочки сахара на специальные ложки, другая стала поливать их абсентом, наполняя сосуды изумрудной жидкостью. Разлила четко по линии, разделяющей два полушария, маленького и большого, из которых состоял бокал. Я ждал, что вспыхнет спичка, загорится сахар, распространяя аромат жженой карамели. Но нет, бокалы были установлены под краниками — из них медленно стала капать ледяная вода, постепенно меняя цвет напитка на желто-белый. Запах разнотравья прорвался сквозь анис, забивавший весь букет.

— Ну, вздрогнем, брат? — предложил Шаляпин, когда абсент был разбавлен в пропорции один к четырем.

— Вздрогнем! — согласился я.

И мы вздрогнули. И не один раз. Под бодрые куплеты со сцены, которых мы не понимали, но которые вызывали пароксизмы хохота у зрителей.

Когда бутылка опустела наполовину, маэстро потянуло поплакаться в жилетку.

— Жизнь я, Васька, прожил суровую. Христарадничал, чуть не помер от голода в Тифлисе, в этом гастрономическом раю, скитался по свету, бродяги меня признали своим. На всю жизнь за мной закрепилось амплуа хулигана, дебошира и хама, несмотря на мировой успех…

Конферансье не дал ему продолжить:

— Мадам и месье! Только сегодня и только у нас! Знаменитый танец-апаш, который стал столь популярен, что включен в культурную программу посещения Парижа русскими герцогами!

— Это они так наших великих князей из дома Романовых называют, — пояснил мне Шаляпин. — Погоди-ка! Я не ослышался? Снова апаши? Танец подонков? Совсем сдурели? Этак у нас в моду войдет танец питерских хулиганов! Знаком с такими?

— Было дело, — признался я. — Наваляли мне как-то раз.

Свет в зале приглушили. На сцене появились двое — мужчина в знакомом наряде, изображавший сутенера, и женщина, отыгрывавшая роль проститутки. Партнер принялся всячески издеваться над своей дамой — давал ей пощечины, таскал за волосы, подбрасывал в воздух как куклу, угрожал ей ножом…

— Удивительно, — вдруг вырвалось у Шаляпина. — При всей мерзкой грубости я не чувствую ни капли вульгарности. Все естественно — буря низменных страстей.

Сперва шокированный и выведенный из себя этим примитивом, я взглянул на творившееся на сцене другими глазами. И мне открылось неожиданное: многие па напоминали фигуры рок-н-ролла, а верчение мужчиной женщины в воздухе — танцы на льду! Но только не финал: «сутенер» резко бросил «проститутку» на пол, и она, пролетев несколько метров, распласталась на сцене, то ли имитируя, то ли действительно потеряв сознание.

— Перебор! — прокомментировал Шаляпин. — Но в целом в этом что-то есть. Нужно показать это Нижинскому, он сейчас в поиске новых форм выразительности и пластики (4).

Я не стал уточнять, о ком говорил Федор. Мне требовалось срочно выпить.

… Штормило. Снова «Летучая»? Нет, я просто надрался. Это не палуба круизной яхты качалась под ногами, а бутыль абсента, которую мы уговорили, во мне играла.

Шаляпин был не лучше. Буквально в полшажочке от «ты меня уважаешь».

— Федя! Держись, брат. Нам нужно подняться наверх, найти фиакр и добраться до моего дома.

— Добрейшая ты душа, Васька! Что б мне для тебя сделать? Отдал бы тебе свою шубу — у тебя пальто порезано. Да мне в Берлин нужно ехать, а там хооолодно…

— Не нужна мне твоя шуба! В Калифорнии тепло, там апельсины…

— Логично! Но как же мне тебя отблагодарить?

Я замер на ступеньках, мучительно морща лоб в поисках ответа.

— Придумал! Моди напишет мне твой портрет, и через годы я озолочусь!

— Увы, у меня нет времени позировать…

— О, ты не знаешь Моди! Он все нарисует, пока ты будешь завтракать. Где бы найти нам Моди?

— Не знаю, кто такой Моди, но думаю, что он спит. Глубокая ночь на дворе.

— О, ты не знаешь Амедео! Ночь — его стихия! Хотя ты прав. Нужно поехать в отель и выспаться. А утром все организуем.

— Неловко перед твоей женой…

— Ты просто не видел ее. Она ангел. А я свинья. Напился. Едем!

Наемный фиакр доставил нас быстро и без приключений. Поднялись наверх под тревожными взглядами ночного портье. Оля открыла дверь сразу.

— Васечка, ты пьян⁈ — всплеснула она руками.

— В дрова! Познакомься! Это Шаляпин. Федя. Кажется, Михалыч…

— Иванович! — поправил меня певец. — Мадам! Мои извинения…

— Что ж вы стоите⁈ — всплеснула руками Оля. — Проходите, мойтесь и быстро спать. Я сейчас прикажу постелить в гостиной. Но что же мне с вами делать утром? Вы же будете страдать!

— Такая молодая и такая понимающая! — восхитился Шаляпин. — Васька, ты прав — она ангел.

— Оля! Ты ангел! Запомни это. Федя сказал! А он не хухры-мухры! Маэстро! Гений!

— Я знаю, кто такой Шаляпин, — рассердилась Оля, но тут же сменила гнев на милость. — Васечка, как вам утром здоровье поправить?

— Сгодится огуречный рассол, — ответил я, не задумываясь и даже не задавшись мыслью о том, где моя бедная жена найдет традиционное русское средство для опохмела в самом сердце Франции.

(1) Свое лепту внесли и политики. Паразитируя на теме опасности апашей для общества и даже преувеличивая ее, они защитили применение смертной казни во Франции.

(2) Рост Шаляпина составлял 195 см.

(3) Выдающийся куплетист и мим, звезда казино «Монпарнас». Когда началась Великая война, ему запретили выступать, опасаясь антимилитаристских песен. Но он вдруг превратился в шовиниста, поборника победы, заявив: «Всю свою жизнь я защищал несчастных, теперь же буду защищать всю Францию, ибо она вся несчастна!»

(4) Вацлав Нижинский — танцовщик и хореограф, любовник С. П. Дягилева, антрепренера знаменитых «Русских сезонов» в Париже. В начале 1912 года артист отчаянно экспериментировал в преддверии нового сезона — результатом стал его первый балет «Послеполуденный отдых фавна», непонятный парижской публикой и освистанный за эротическую финальную сцену.

Глава 8

Завтрак трех искусств и идеальный силуэт

— Васечка, я старалась, — немного плаксиво и как будто оправдываясь, сообщила мне Оля, когда я продрал глаза.

Я ничего не понял, быстро совершил нужные водные процедуры, чмокнул жену в щечку и осторожно заглянул в дверь гостиной, откуда слышались оживленные мужские голоса. В глазах зарябило. Нет, не от гостей, а от кулинарного изобилия, царящего на столе.

Чего там только не было. Яичницы кокетливо строили мне глазки, эвересты из круассанов и булочек с корицей требовали позабыть о размерах талии, гусиные паштеты дерзко хвалились украшениями из трюфеля и жилированных фруктов, сосиссоны умоляли «съешь меня!», им вторили жамбоны и прочие вкусности, кои следует непременно называть с носовым «н» на конце. С этаким французским шиком или по-нашему. по-нижегородски — ботильон авек помпон!

Между утренних континентальных роскошеств, как бедный родственник на свадьбе богатой тетушки, застыл английский завтрак — сосиски, жареный бекон и… Старую вражду между любителями лягушек и росбифа французские повара выразили лишь в одном блюде — в подозрительного вида фасоли в луково-томатном соусе. По-моему, ими двигала насмешка, а не вдохновляющая любовь к высокой кухне.

Все остальное было безупречно. В том числе, разного рода графинчики, бутылки и кувшины с прохладительными напитками. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе, укрепленного доброй порцией свежайших сливок, и чуть-чуть попахивало коньячком.

Когда я справился с изумлением, смог рассмотреть наших гостей. Помимо Шаляпина за столом присутствовали трое — Модильяни, Пикассо, чью картину, способную вывихнуть мозг, я уже приобрел, и улыбчивый, похожий на добрую жабу, мексиканец в широкополой шляпе, не расстававшийся с трубкой. Некий Ривера. Диего. Тоже имечко знакомое. Эта троица мушкетеров из художественной роты Монпарнаса с удовольствием поглощала заказанный Олей завтрак.

— Париж встречает гостей фальшивой улыбкой, а провожает с чувством нескрываемого облегчения — адью, месье Шаляпин! Да-да, а в промежутке так и норовит оставить тебя без гроша — всеми мыслимыми способами, — поприветствовал меня странной сентенцией Федор, похоже, успевший накатить с утра пораньше, судя по легкому румянцу на лице.

Оказалось, он обращался не ко мне, а к художникам, с которыми быстро нашел общий язык. Они общались на смеси итальянского и испанского.

Меня бурно приветствовали.

— Портрет готов! — тут же доложил Модильяни, намазывая на хлеб террин из фуа гра. Выглядел он чертовски утомленным — бурная ночка, похоже, была не только у нас с Федором Ивановичем. — Денег с тебя не возьму, не проси, Баз. За такой Лукуллов пир можно было бы и семейный портрет в интерьере «Лютеции» создать. Что скажешь?

Я перевел взгляд на жену.

Она растерянно улыбнулась.

— Ты ночью сказал, что хочешь портрет Шаляпина кисти Моди. Я все устроила через консьержа. Но Амедео был в компании своих друзей, и пришлось звать всех наверх. Ты сердишься?

— Ты чудо! — ответил я, поцеловал жену и схватил графин с холодным апельсиновым соком.

— Я не нашла рассола, — повинилась жена.

— Васька, выпей рюмку и закуси горячим! — посоветовал Шаляпин.

— Трезвость — норма жизни! — торжественно обещал я жене, услышав насмешливые смешки от всей честной компании.

Удивительную штуку может порой сотворить банальная пьянка. Наша вчерашняя эскапада могла бы наделать бед, но — спасибо Оле — вышло все просто отлично. Этакий завтрак трех искусств — живописи, вокала и кино. Пусть мои новые дружки с бульвара Монпарнас относились к одной из моих профессий юмористически — что, впрочем, им не мешало брать мои франки, — но кто из нас живет в «Лютеции», а? Правильно — я живу, а их и на порог бы не пустили, если бы не Олино приглашение. Что подтверждает истинность еще не высказанного утверждения моего нового шапочного знакомца, Ульянова, что кино является важнейшим из искусств. Шутка! Шутка? В каждой шутке есть доля шутки…

За моим столом — это все поняли давно — никому не грозило вылететь с позором из гастрономического рая за бунтарские речи. Разговор у нас постоянно вился вокруг острых тем: декаданс и революция в их симбиозе — вот о чем мы больше всего спорили. Но политика, конечно, преобладала — особенно, когда я вкратце рассказал о происходящем в Южной Калифорнии.

Ривера мрачно ответил:

— Магон заигрался, но это не отменяет того факта, что революция победит.

— И что будет? — спросил я в лоб. — Вы улучшите положение индейцев? Раздадите землю крестьянам, как желает Сапата? Кто накормит голодных? Кто организует производство товаров первой необходимости?

— И накормим, и организуем! — уверенно заявил Диего, святая простота. — И выбросим прочь американских империалистов. Знаешь, сколько им принадлежит земли в Южной Калифорнии? Некие Отис и Чандлер из Лос-Анджелеса создали огромные латифундии в долине Мехикали и завозят тысячи китайцев, чтобы на них трудились. Разве мексиканцы выиграли от того, чтоб в этом безводном краю была создана ирригационная система?

Ого! Оказывается, дедуля с зятьком промышляли скупкой земли даже в Мексики. Нужно будет с ними поговорить по приезду.

— Ты же сам, Диего, ответил на свой вопрос. Полагаю, что каналы построили как раз американцы. Теперь в бесплодной земле растут овощи и фрукты или что там еще выращивают.

— Что толку? — горько заметил Ривера. — Индейцы и креолы все также голодают.

— Да, тут с тобой не поспоришь, — согласился я. — Своими глазами видел удручающие картины. Вот только испытываю большие сомнения в отношении того, что человек с ружьем выведет Мексику к светлому будущему, возьмет по доброй воле лопату и пойдет рыть те же каналы. Опять же таки понимаю, что люди в твоей стране доведены до отчаяния. И, наверное, революция назрела. Да вот беда: ни у кого нет правильного ответа, как обустроить общество на новых, справедливых началах. И, главное, как избежать последующего насилия!

— Ерунда! Маркс все написал! Социализм, диктатура пролетариата, сознательное творчество масс…

Я перебил раздухарившегося мексиканца:

— Полагаю, что при всем обилии революционных теорий все сводится к одной лишь мысли: как бы всыпать буржуазии по первое число!

— А что вы предлагаете? В десны с ней, проклятой, целоваться?

— Но мы же берем ее деньги, чтобы творить, — вскинулся Модильяни, безуспешно мечтающий о больших гонорарах.

Я не стал заострять внимание на том факте, что к ненавистным буржуинам и сам уже отношусь в полной мере, что в случае победы революции меня ждет экспроприация и суровый пролетарский приговор. Это было понятно и без слов всем собравшимся за столом. Мне оставалось лишь с сочувствием смотреть на мексиканца, осознавая, что нет на свете такой святой воды, чтобы изгнать из него бесов революционной одержимости. Бедняга, сколько разочарований принесет ему будущее.

— Я не знаю ответа, Диего. Только я уверен в одном: революция способна лишь разрушать, но не накормить.

Ривера возмущенно задышал. Оля наклонилась к нему и успокаивающе похлопала по руке.

— Попробуйте креп сюзетт, господин художник!

Диего сцапал пальцами блинчик с тарелки и, капая апельсиновым соусом на салфетку, отправил его в рот. Мексиканец в силу национального характера мог иной раз наговорить лишнего в запальчивости, так что креп сюзетт оказался кстати.

— Шляпа! Вся эта ваша революция — одна большая шляпа! — вдруг вмешался Шаляпин, доселе молчавший.

Предупреждая очередную вспышку негодования Риверы, Пикассо примиряюще молвил:

— Мир сегодня не имеет смысла. Так почему же я должен рисовать картины, в которых смысл есть?

Я был с ним полностью согласен. Этот мир не только утратил смысл, но и вдобавок стремительно сходил с ума, Старый Свет неумолимо дрейфовал к айсбергу, который его уничтожит. Просто не все это пока видели. А ведь первый звонок уже прозвучал: мало того, что Мексика погружалась в гражданскую войну как в кровавый омут, так еще и Италия напала на Турцию и вполне успешно отжимала у той Ливию. И совсем недалек был тот час, когда миллионы немцев начнут истреблять французов, получая от этого удовольствие, русские — австрияков, фрицев и турок, англичане — «бошей» и «фески», а благодарные за свое освобождение болгары скрестят оружие с «братушками»… Все моментально позабудут об антимилитаризме и включатся в мировую бойню с неподдельным энтузиазмом. Сумасшествие!

… Если ты крупно накосячил перед женой, изволь раскошелиться. Это закон человеческой вселенной — железный, стальной, титановый… Короче, надо, Вася, надо. Загулял, надрался, явился далеко за полночь — разве этого мало, чтобы испытывать чувство вины перед супругой? Пусть она ни словом не попрекнула. Пусть она даже считает, что такое мужчине простительно и даже где-то необходимо, чтобы выпустить пар. Внутренний судья вынес приговор быстро — виновен! Доставай бумажник! И непременно с личным участием, чтобы помочь с выбором. Без этого никак. Просто прими как данность и изобрази лицом вселенскую радость. Побольше искренности, мсье — чтоб даже Станиславский поверил!

Париж — город соблазнов, в нем все устроено так, чтобы вскружить женщине голову. Даже самая первая раскрасавица отчего-то вдруг может принять созерцательный вид, оглянувшись на сверкающую витрину. Даже не сомневайтесь: она думает о том, как бы помочь природе ее, фемину, немножко еще улучшить. Даже тогда, когда всем вокруг кажется, что улучшать уже положительно нечего. Нет пределов совершенству!

Оля не была исключением из правил, а я, вроде как, ей не препятствовал. Торговые пассажи мы посещали не реже, чем музеи, и чаще чем Эйфелеву башню (ресторан на первом этаже или семь минут на лифте, и весь Париж как на ладони!). Сперва жена восторгалась парижским башмачком. Потом пришел черед бижутерии, нижнего белья, аксессуаров и прочего. Единственное, что ее оставляло равнодушной — это драгоценности. Недорогая камея в изящной золотой оправе и скромная нитка жемчуга — вот и все ее хотелки.

— Хочу тебе сделать подарок. Не откупиться, не вымолить прощение. От чистого сердца, — честно признался я и с надеждой уставился в любимые глаза. — Очень ты меня вчера порадовала.

— Дурачок ты, Васечка, — засмеялась Оля. — Мне же приятно сделать тебе приятно.

— Вот и мне тоже, я что, лысый? — привел я неубиенный козырь.

— Нет, ты не лысый, — задумчиво ответил жена, и я понял, что процесс пошел.

— Может, у тебя есть сокровенное желание, навеянное Парижем? Вот мы его и реализуем.

Задумчивость превратилась в некоторую мечтательную отрешенность. Сообразить не трудно: что-то клюет.

— Ты уверен? — уточнила Оля, но тут же поняла, что вопрос излишен. — Когда ты вот так, как сейчас, хмуришь брови и выпячиваешь подбородок, сразу ясно — лучше не спорить.

— Вот и не спорь!

— Я и не спорю!

— Итак…

— Есть у меня одно желание. Но боюсь…

— Отставить сомнения! Переходим к сбыче мечт!

— Мне нужно поговорить с консьержем!

Нужно признаться, что этого типа со скрещенными ключами в петлице, сидевшего в фойе в открытой нише, Оля сильно зауважала, когда он, предприняв титанические усилия по поиску рассола во французской столице, подсказал ей альтернативный вариант. Не подвел он и на этот раз. Уж не знаю, что ему сказала Оля, но он дал не окончательное решение, а человека, способного его найти. Таксиста.

Да-да, вот так все просто. Но необычно. Ибо шофером оказался… оказалась женщина. Мадам Инес Декурсель, мужиковатая тетка, носившая фуражку и пальто до пят с огромной меховой горжеткой из овчины, любимица столичных фотографов и в некотором роде звезда. Первая женщина — водитель «таксиметра».

Оля с ней недолго пошепталась, когда мы вышли из отеля и подошли к машине.

— Прыгайте в кабину, голубки, — сообщала нам м-м Декурсель. — Ко мне обращайтесь по имени, если что-то потребуется. Ехать нам недалеко, на другой берег, на бульвар Осман. Минут за двадцать доберемся.

Она привезла нас к модному дому некоей Марген-Лакруа.

— Тебе, красотка, сюда! Богом клянусь! — сообщила Оле Инес и умчалась, словно черт в преисподнюю, обдав нас вонючим дымом из выхлопной трубы своего Vinot & Deguingand.

Мы вошли в модный дом, еще не подозревая, что окажемся в месте, где бьется сердце революции в мире от-кутюр.

— Хозяйка сейчас к вам выйдет, — сообщила нам весьма безликого вида девушка.

По моему глубокому убеждению, парижанки в общей массе красотой не блистали. Быть может, по этой причине они прикладывали столько усилий, чтобы добавить в свой облик изюминку? Привлечь внимание, составить конкуренцию настоящим красавицам? Надо признаться, у них получалось. Меня вообще радовал вид современных женщин с их точеными талиями, элегантными платьями и роскошными шляпами. В Париже — тем более. Но я не подозревал, какой ценой это достигается.

На журнальном столике в небольшом зале-приемной лежал старый журнал «L’Illustration» 1908 года. На обложке три молодые женщины весьма изысканного вида, вооруженнные зонтиками, гордо шествовали под насмешливыми взглядами толпы. Я полистал страницы, нашел заметку, раскрывающую суть обложки.

— Здесь написано, — подсказала мне Оля, — что на ипподроме Лоншан, во время важнейшего события светского сезона, скачек Prix du Prince de Galles, общественной нравственности плюнули в лицо… Полуголые платья, возвращение к временам Директории…

— Не понимаю, — искренне признался я. — По-моему, женщины на фото одеты от шеи до пят. И головы прикрыты роскошными шляпами. Что тут углядели фривольного? Полуголые — они серьезно⁈

Я мог бы добавить, что в будущем понятие «голое платье» будет полностью отвечать этому названию. Модельеры без стеснения выставят все женские прелести на всеобщее обозрение, не сдерживая себя ни в чем. Без страха быть обвиненными в вульгарности, которая, на мой взгляд, цвела пышным цветом в их головах.

— Если вас заметили в Лоншане, успех обеспечен… Но не в моем случае, — раздался над моим ухом веселый голос.

Мы подняли головы. Перед нами стояла женщина средних лет, невзрачная, как все ее работницы, столпившиеся за ее спиной. Вот только взгляд у нее был такой молодой, такой озорной — как у девчонки-сорванца.

— Я Жанна Марген-Лакруа. Дерзкие платья — так газетчики прозвали мой стиль. Под моими платьями они не заметили ни корсета, ни сорочек, ни нижних юбок. Скандал и… пример для подражания. Хоть мое имя стараются вычеркнуть из истории моды, а мои изобретения — присвоить, я все равно остаюсь впереди планеты всей (1)! Создателем силуэта нового века!

— Это изысканно, — не мог не признать даже такой чурбан, как я.

— Мой секрет прост. Я назвала новый стиль «отменяющим корсет». Хватит мучить женщин, утягивая их в S-образные тиски (2) и лишая возможности нормально дышать, двигаться, парить. Им требуется гибкость, потому что только она придаёт фигуре форму. Жёсткие, твёрдые корсеты не могут удовлетворить их запросы. Вместо них я применяю утягивающее шелковое джерси. Под платьем присутствует только тончайший муслин. Теперь, когда все секреты раскрыты, вы вольны сбежать или сделать заказ для мадам. Я ведь правильно поняла причину вашего визита?

Оля посмотрела на меня с мольбой. Дурочка! Разве я бы стал возражать против чего угодно, если ты того хочешь? А в этом случае и думать нечего. Долой корсеты и да здравствует свобода! Вопрос лишь в том, где Оля углядела этот шик. Вроде, все время вместе, а я не заметил. Давно понял: мужчина и женщины смотрят на мир по-разному.

— Берем!

Жена счастливо вспыхнула. М-м Жанна довольно рассмеялась.

— Американцы! — проронила она с восторгом. — Люблю решительных мужчин. Вам, мадам, явно повезло с мужем. Правда, он, похоже, драчун, но ему идет такая брутальность. Мсье, снимайте ваше пальто — мы его приведем в порядок. А вы, мадам, проследуйте во внутренние помещения. Там мы вами займемся.

Я смущенно стянул порезанное в драке с апашами пальто, ругая себя за забывчивость.

— Не скучайте! — пожелали мне дамы и скрылись в недрах модельного дома.

Скучать? Вот уж нет. У меня было о чем подумать. Мысли о грядущей трагедии с «Титаником» не давали мне заскучать.

В голове то и дело рождались фантастические планы — от наивных до криминальных. Организовать забастовку на верфях «Harland & Wolff» в Ирландии… Сдать перед отплытием груз, чтобы он взорвался сразу после выхода из порта — чуть-чуть, без особого ущерба, но малейшая задержка приведет к тому, что корабль разминется с айсбергом… Настоять на тренировке аварийной посадки в шлюпки, загодя устроив кампанию в прессе… Отплыть на «Титанике» и в нужный момент перехватить рулевое управление… Начать сооружать плоты, как только случится столкновение… Подсказать идею использовать айсберг в качестве понтона, закрепив на нем якорь…

Мечты-мечты.

«Все это глупость несусветная — в лучшем случае на меня наденут смирительную рубашку, а в худшем я окажусь на тюремных нарах. Если окажусь на борту, пойду ко дну вместе со всеми. Оно мне надо?»

За бесплодными рассуждениями время летело незаметно. Так ничего и не придумав, дождался возбужденно-счастливой Ольги и заштопанного пальто — от нового не отличишь. Вернулись в отель.

— Месье! — обратился ко мне консьерж. — Вам каблограмма из Лос-Анджелеса (3).

Я забрал сообщение и вчитался. Писал Изя, не поскупившись на количество знаков:

«Гриффит задумал новый проект, „Человек клана“. Трехчасовой. Более полутора тысяч сцен. Нужно очень много пленки. Наше участие нахожу необходимым. Коммерческий успех обеспечен».

Не трудно догадаться, что Айзик специально пропустил важные детали. Бизнес-тайна и все такое… Дэвид, вдохновленный успехом «Большого ограбления» и запросом от никелодеонов на полнометражки решил нас переплюнуть. Три часа! Это новый вызов, но, честно говоря, такой формат — редкий случай в будущем. Хотя… Кажется, «Титаник» Камерона не меньшей длительности…

Пленка. С этим все время проблемы. Но я же во Франции. Здесь навалом пленки братьев Люмьер. 35-миллиметровая, дистрибьютор — Société des pellicules françaises. Главная проблема — грабительские таможенные пошлины в САШ, но с этим ничего, увы, не поделаешь. Если все так, как пишет Изя, затраты окупятся многократно. Или попробовать протащить контрабандой в Новый Орлеан? Бутлегеры же таскали тоннами элитное бухло…

Все это мгновенно пронеслось в моей голове, решение было принято сразу.

— Дорогая! Пока ты будешь ездить на примерки, я займусь немножко бизнесом. Тут проклюнулось кое-какое дельце.

— Конечно, Васечка. Тебе точно нечего делать в модном доме м-м Жанны. Приедешь оценивать конечный результат.

О, этот результат поразил! Сама покойная императрица Елизавета Австрийская, чьей фигурой гордилась вся Европа, не могла бы войти с такой грацией и изяществом, как это удалось сделать Ольге в платье от м-м Жанны. Струящиеся вдоль тела серебристые ткани, оставившие в покое талию, но выгодно подчеркивающие бедра, осознанно делавшие на них акцент — это был одновременно и вызов, и совершенство. Представляю, какой фурор ждет Ольгу, когда мы отправимся на очередную премьеру!

Я с удовольствием любовался женой в новом облике, но мысли мои то и дело уносились в студеные воды Атлантики — туда, где в скором времени «Титаник» встретит свой айсберг. И все потому, что я придумал, как поступить во время кораблекрушения. Найти решение мне помогли кинопленки, которые я купил у компании братьев Люмьер.

(1) Ж. Марген-Лакруа не только стала родоначальницей роскошной изысканности современной женской моды, но и придумала фасон широких женских брюк. Ее идею нагло присвоил модный кутюрье того времени Поль Пуаре. Ее имя, преданное забвению еще при жизни, мало кому сегодня известно.

(2) Идеальный S-образный силуэт женщин начала XX века создавал особый корсет, в котором они чувствовали себя как в тисках.

(3) Каблограмма — телеграмма, переданная по подводному кабелю через Атлантику.

Глава 9

Айсберг-перевертыш

Что-что, а ужасов за свою не очень-то и длинную жизнь я успел повидать. И это еще мягко сказано. По правде — нахлебался. Все время — из огня да в полымя. И, ведь, все рассчитал и сделал так со своим бегством в Америку, чтобы уже больше никогда не сталкиваться с войной, кровью, шилопопыми революционерами с мусором в безмозглых башках, что приравнивало эти головы к задницам, бандюганами с их дерьмовым кодексом поведения… Старался, как старается утопающий, барахтаясь изо всех сил, все время выплевывая воду, пытаясь чуть-чуть глотнуть воздуха, чтобы хватило сил выбраться на берег. Все думал, еще малость, и я залягу в «Холостяцкой берлоге», зажмурю глаза, выдохну полной грудью и, наконец, мир и покой спеленают меня, начнут убаюкивать и уже не выпустят из своих добрых и так желанных рук. Ага!

— Хрен тебе, Вася, по всей морде! — отвечала мне все время судьба на такие мечтания. — Ты, давай-ка улыбку эту дурацкую сотри и двигай. Вон там опять кучу говна наложили. Иди, убирай! И мне нет дела, что не хочешь, что воняет, что и так весь с ног до головы в дерьме. Слушать ничего не желаю! Вперед и с песней! Можешь и без песни! Мне до лампочки! Но только, чтобы к утру говна этого не было! И потом все помой с шампунем. А то, действительно, воняет!

— Эх, судьба моя, судьбинушка! За что ты так со мной? За что? Что же ты ко мне прицепилась? Вон, сколько народу вокруг! Выбери уж кого-нибудь другого.

— А я, Вася, напомню тебе твой же случай. Забыл?

— Ты о чем?

— Про гаишника-капитана, который тебя тормознул.

— Это когда я ехал на старенькой Ауди под 80, а там знак — 60? Когда гайец меня выдернул из потока?

— Вот-вот! Помнишь, что он тебе сказал, когда ты стал возмущаться: мол, машины не в пример покруче — и Мерседесы, и БМВ, и Порше — несутся под сотню, а то и больше, а остановили меня? Вспомнил?

Хрен ли спорить с судьбой? Конечно, вспомнил.

А она не унималась:

— «Планида у тебя такая!»– сказал тебе тогда усталый капитан.

— Смешно, смешно. И грустно.

— И грустно. Так что, заканчивай с вопросами. Знаешь ведь: Богу и судьбе нельзя задавать вопросы. Молиться можешь, просить можешь. Но только не задавай вопросов: за что, почему… Потому что! Планида у тебя такая! Так что, сопли вытираем и в бой!

Вот я и рванул в этот самый бой, ибо по-другому не мог, хотя так и не нашел ответа на вопрос — за что мне такая честь? Был в моей жизни жуткий шторм в Туапсинской бухте, когда на моих глазах погибали люди и корабли, а я ничего не мог сделать. Правда, несколько человек спас. Было жуткое побоище при штурме Ахульго, когда мюриды расстреляли практически в упор, как в живом тире, сотни солдат. Там вообще ничем помочь не смог. Всего нескольких вытащил, рыдая от бессилия. А сейчас с «Титаником» могу. Если только уломаю капитана Гуена.

Я на месяц зафрахтовал трамповый пароход «Канис» для перевозки закупленной мною кинопленки (1). Для ее транспортировки требовалась температура 8–10 градусов тепла и низкая влажность — эти условия можно было создать в одном из двух трюмов судна, разделенных котельным и машинным отделением, над котором помещалась палубная каюта и мостик. Второй трюм, согласно моему распоряжению, был набит обыкновенными солдатскими одеялами. Столь странный сборный груз не мог не вызывать вопросов. Пришлось усиленно разыгрывать роль эксцентричного чудака. Не без успеха, стоит добавить, ибо условием контракта являлось следование самым северным из всех возможных маршрутом североатлантического транспортного коридора.

— Мы с супругой желаем полюбоваться на айсберги в их естественной среде обитания, — объяснил я капитану «Каниса», бретонцу месье Гуену.

Он укрепился в мысли, что я законченный болван, и пообещал редкое зрелище. Кто же знал, что с ним будут такие проблемы.

Мы покинули Францию заранее, с таким расчетом, чтобы оказаться в двухсуточном переходе до Канады к моменту выхода «Титаника» из ирландского Куинстауна, последней его остановки перед переходом через Атлантику. Он ожидался в Нью-Йорке 16 апреля, но я помнил, что катастрофа произошла в том числе потому, что большая шишка из «Уайт Стар Лайн» жаждала рекорда, и корабль опередил свой график. Согласно многочисленным сообщениям прессы, суперлайнер был способен развивать скорость в 22 узла, «Канис», скорее не «волк», а «волчонок», — до 10–12 узлов. До дрейфующего ледового поля мы добрались к утру 14-го апреля — еле-еле успели к намеченному мною сроку из-за того, что Гуен положительно не хотел торопиться.

Сперва я казнился из-за того, что столь святое дело, как спасение сотен жизней, изначально построено на лжи с моей стороны. Но вскоре убедился, что иначе ничего не выйдет. Капитан оказался откровенным трусом — ссыклом с пудовыми кулаками. Странное сочетание! Наверное, он обманул владельцев «Каниса» внешним видом, и они считали его не малодушным, а просто излишне осторожным. Кэп превосходил меня в физическим кондициях — здоровенный лоб с телом, будто перевитым стальными канатами. Лупцевать такого «дуба» — только кулаки измочалишь. Этакий неандерталец, со скошенным лбом и сильно развитыми надбровными дугами. Если следовать теории Ломброзо, он представлял собой прирожденного безжалостного убийцу, не знающего сомнений. Где там! Ему бы не «Волком» командовать, а «Болонкой», если бы кто-то решился так называть корабль. Мы вышли из Сен-Мало, из этого города наследников бесстрашных французских корсаров, и я очень быстро убедился, что кэп Гуен славой предков не дорожил и боялся всего на свете — погоды, людского мнения и даже скоропортящихся продуктов. Красноватый оттенок закатного неба вызвал у него дрожь, усмешки команды, не обязательно в его адрес, — бисеринки пота на лице и дрожь пальцев. Поданную коком курицу он сперва должен был тщательно обнюхать, прежде чем приступить к трапезе. Первая же замеченная льдина спровоцировала приступ паники. Лишь углядев в бинокль простирающееся впереди ледовое поле — белое крошево с торчащими из него здоровенными айсбергами, — он тут же приказал «Стоп, машина».

— Занесла нелегкая! — пробасил он, вытирая платком мгновенно вспотевший лоб.

— Нас сюда привел ваш контракт, капитан, — возмутился я. — Извольте его выполнять, иначе я не берусь судить о карьерных последствиях для капитана, уклоняющегося от своих обязательств в присутствии шиппера (2).

Чертыхаясь и поминая всех святых, капитан распорядился приблизиться к ледовому полю.

— Ближе! Ближе! — настаивал я, высматривая главный объект своего поиска — темный перевернувшийся айсберг, айсберг-убийцу, который очень трудно заметить ночью, но который должен был явно выделяться сейчас, при свете дня. Ведь именно он, этот безжалостный посланник далекой Гренландии, даст безоговорочный ответ на вопрос, кто сильнее — силы природы или технический гений человечества.

Ощутимо холодало. Я распорядился поднять из трюма пару десятков одеял и раздать их команде.

Люди посмотрели на меня с благодарностью, а капитан — с плохо скрываемой ненавистью. Гуен не находил себе места. Сперва его угнетало чувство безотчетного беспокойства, но потом до капитана потихоньку доходило, что его вот-вот втянут в переделку, которая закончится плохо — потерей корабля или волчьим билетом. Эти мысли легко читались на его лице во время нашего неспешного движения вдоль ледового поля с востока на запад.

— Смотрите! Смотрите! — закричал густо-красный моряк, чуть не отморозивший себе лицо, пока дежурил на носу, выкрикивая предупреждения о больших льдинах. Он указывал куда-то вправо.

На наших глазах один из многочисленных высоких айсбергов с острой вершиной начал разрушаться. С его склонов, возвышавшихся на добрые двести футов над водой, стали срываться куски льда и снега. Океан у его подножия забурлил, откуда-то из-под айсберга вырвались кипящие буруны. Гигантская гора-льдина принялась вылезать из воды — медленно, словно стартующая космическая ракета.

— Матерь божья! — вырвалась одновременно у моряков и у меня с супругой.

Айсберг поднимался недолго. Достигнув некоей точки, задрожал, продолжая терять куски льда, замер — и рухнул на бок. Дрейф в высоких широтах вызвал подтаивание его нижней части, оно дестабилизировало эту гору. В поисках устойчивости ледовая гора завалилась, закачалась на воде и завершила переворот, выставив на всеобщее обозрение то, что раньше скрывалось под водой — огромный темно-синий зуб метров двадцать высотой. От него в нашу сторону устремилась бело-пенная волна.

Мы нашли будущего убийцу «Титаника».

(фото, сделанное через несколько дней после трагедии. Предположили, что это он, айсберг-убийца, по наличию на нем красных полос на уровне воды)

… Я разрешил отойти на полмили к югу, но с условием не терять айсберг из виду.

— Вот он вам сдался! — бурчал кэп.

— Хочу посмотреть, как этот айсберг поведет себя завтра, — подпустил я туману.

Гуен плюнул и отправился на мостик раздавать команды.

— Это впечатляет! Спасибо, милый! — поблагодарила меня жена.

Оля плыла со мной, еще не зная, что наш ждет, мужественно терпела отсутствие комфорта на сухогрузе. Северные широты привели ее в восторг, она решила, что мне захотелось подарить ей редкое зрелище. Да уж, редкое… Ее ждала масса впечатлений, куда более ошеломляющих. Я чувствовал себя неловко, но не мог раскрыть ей всей правды. Так, лишь намеками… Про предчувствие страшной беды…

— Идем спать, дорогая! Ночка нам предстоит непростая.

Она внимательно на меня посмотрела, но вопросов задавать не стала.

Проснулись мы ближе к вечеру. Наскоро перекусили принесенной коком едой. Выпили горячего чаю.

— Я на палубу. Ты не спеши входить. Намерзнешься.

— Слушаюсь, мой капитан!

Вместо того, чтобы выбраться на ледяной воздух из тепла палубной каюты, предоставленной в наше распоряжение, я углубился в недра корабля. Гуен беспечно оставил без внимания радиорубку, я этим воспользовался. Завязал отношения со связистом еще во время перехода через Атлантику. Наличие беспроводной связи на борту предопределило мой выбор «Каниса», на нее возлагал большие надежды (3).

— Что слышно в эфире? — спросил я радиста, протягивая ему маленькую фляжку с коньяком.

— Множество маркониграмм от разных кораблей о неблагоприятной ледовой обстановке. Только что мимо прошел круизный корабль «Карпатия». Больше ничего интересного. Приближающийся «Титаник» забивает эфир кучей личных сообщений пассажиров. Какая жалость, что мы его не сможем увидеть.

— Почему? — насторожился я, забирая обратно фляжку.

— Мы сместились миль на десять южнее. Ледовое поле нас выталкивает.

— Что? — задохнулся я от возмущения.

— Чего вы ждали от нашего кэпа, мистер Найнс?

— Вот что… — ответил я. — Личная просьба. Не уходите спать. Все время слушайте эфир после полуночи.

— Для чего? — вздернул брови радист.

— Так хочу! — отрезал я и положил рядом с рацией десятидолларовую бумажку.

Связист хмыкнул, быстро спрятал «бизона» в карман.

— Вы, мистер Найнс, перестраховщик хуже нашего капитана!

— Мы договорились? — с нажимом спросил я.

— Будьте покойны! — рассмеялся радист.

«Смейся, смейся», — тяжело вздохнул я и вернулся в каюту.

— Что-то забыл, Васечка? — встретила меня вопросом Оля.

— Достань мне из чемодана пистолет.

— Все так серьезно? — не могла она не спросить, но вытащила из чемодана оба моих ствола. — Что возьмешь, браунинг или «дрейзе»?

Браунинг FN М1910 прибыл со мной из Америки, а «дрейзе», более тяжелый и угловатый, приобрел в Париже исключительно из-за фамилии конструктора, Шмайссера, папаши создателя знаменитого пистолета-пулемета. Толком из него еще не стрелял, так что выбор был очевиден.

— Давай браунинг. И свой «баярд» держи под рукой.

Оля серьезно кивнула и от дальнейших вопросов воздержалась.

Я вышел на палубу, поднялся на судовой мостик. Вечерняя смена. Командовал молодой бретонец Филипп, старпом. Он был без ума от Ольги, на меня посматривал с опаской. Идеалист. Такого не соблазнишь деньгами и пистолетом не напугаешь.

— Офицер! Почему вы удалились от айсберга? Разве от меня не было четкого указания? Где он?

— Капитан приказал… Опасная ледовая обстановка… — замямлил юнец.

— Послушайте, Филипп. Зачем вам в таком возрасте портить карьеру? Вы понимаете, что я могу сделать и с вами, и с трусливым Гуеном, когда мы прибудем в Нью-Йорк? Хотите, чтобы вас навечно списали на берег?

Парень задергался. Но характер у него был, и так просто сдаваться он не собирался.

— Сэр, у меня есть свое начальство. Будите месье Гуена, если он уже спит. Без его приказа ничего делать не буду.

Я замер, не зная, что предпринять. За окном мостика сгущалась чернота, море было абсолютно спокойно — ни малейшей качки.

— Вы хоть найдете этот чертов айсберг в темноте? Его же ни черта не видно.

— Найду, — уверенно кивнул Филипп. — Я нанес на карту его местоположение. Конечно, он сместился, но направление дрейфа ледового поля понятно.

— Понимаете, мой юный друг, — задушевным тоном сообщил я юнцу, — хотел доставить удовольствие моей супруге.

— В чем тут может заключаться «удовольствие»? Ночь безлунная, ничего не видно, света звезд не хватит, чтобы любоваться перевернувшимся айсбергом.

— «Титаник»! Мы хотим посмотреть, как мимо проследует этот суперлайнер!

— С чего вы решили, что он полезет к айсбергу? — усомнился старпом. Но я чувствовал, что моя версия его удовлетворила. Да какой моряк не захотел бы поглазеть на этого монстра судостроения, уверенно мчащегося прямиком в Америку⁈

— Вы думаете, что его пассажиры, эти толстосумы из первого класса, пропустят такое редкое зрелище? — выдал я сомнительный аргумент.

— Филипп! Я очень прошу! — раздался голос от двери.

Там стояла Ольга, прекрасная в своей горжетке из горностаев. В руках она держала маленькую сумочку — уверен, что с «баярдом» внутри.

Старпом смешался.

— Мы можем попробовать немного сблизиться, — неуверенно произнес он.

— Вот и прекрасно! — я хлопнул его по плечу. — Пойду попрошу кока подать нам на мостик горячего чаю.

Корабль осторожно двинулся на север. Хоть мы и уклонились к югу, но чем дальше мы продвигались, тем чаще стали попадаться льдины. А к востоку, если напрячь зрение и воспользоваться биноклем, можно было разглядеть белесые точки — то плыли в ночи нормальные, не перевернутые айсберги. Но никаких судовых огней! Неужели я ошибся, и мы разминемся с «Титаником»?

Склянки пробили полночь, «Канис» делал не более двух-трех узлов, как ленивая черепаха. Я и Оля замерли на крыше мостика, напряженно вглядываясь в темноту. Иногда нам казалось, что мы что-то видим, но это был скорее всего обман зрения. Где залитый огнями корабль? Он же должен появиться на горизонте в сиянии электрического света! По крайней мере, если верить Джеймсу Камерону.

В 00–15, когда мои нервы были натянуты как канат, из радиорубки примчался связист.

— Маркониграмма с «Титаника»! «CQD MGY/Titanic/ 41.46 норд 50.24 вест»! — закричал он снизу.

— Что это значит? — крикнул я, бросаясь к трапу. — Это SOS?

— Это значит, что дело плохо! — отозвался Филипп, также спустившийся к радисту и выхвативший из его рук бумажку с координатами. — Но как такое возможно, сэр? Вы знали?

Старпом смотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Знал — что⁈ — огрызнулся я. — Что с самым надежным кораблем в мире может случиться беда? Я, по-вашему, господь Бог⁈

— Но что же делать? — всплеснул руками Филипп.

Препираясь, мы незаметно сместились от входа на трап, ведущий на мостик, к иллюминатору моей каюты, глядевшему на нос «Каниса». Я ткнул рукой в направлении движения корабля.

— Там две с половиной тысячи человек и ледяной океан вокруг. Что еще мы можем сделать, кроме как не отправиться на помощь?

Внезапно корабль сбавил и без того небыстрый ход.

— Вы издеваетесь или сошли с ума⁈ — раздался пронзительный голос капитана Гуена, выбравшегося на палубу и направляющегося к нам.

— Ни то, ни другое. Какого черта, почему мы останавливаемся? — вскипел я, сжимая кулаки.

— Во-первых, не обязан…

— А, во-вторых?

— А во-вторых, я не полезу в этот ледяной ад! — капитан резко вздернул руку, указывая вперед по курсу на покрытую крошевом и айсбергами воду. Гримаса отчаяния все сильнее искажала его лицо, морщин на лбу прибавилось.

— Вы правы. Это, действительно, ад. И в этом аду сейчас гибнут люди. И, если мы не придем к ним на помощь, погибнут тысячи. Так нельзя поступать. Это ваша обязанность — помогать утопающим.

— А если я туда сунусь, — капитан говорил с горящими глазами, неожиданно став решительным и смелым, — то я поставлю под удар всю свою команду. А моя обязанность — сохранять жизни всему экипажу и доверенному мне кораблю, чего бы мне это не стоило!

"Красиво завернул, падла! — матернулся я мысленно. — Ты, гад, из породы людей, живущих по принципу «надо мной не каплет!» Но что же мне делать? Драться с тобой? Сомнительно, что выиграю бой. Предложить денег? Пристрелить?'

Рука сама собой опустилась в карман, нащупывая рукоятку браунинга.

— Но, сэр… — неожиданно вмешался Филипп. Даже пунцом покрылся от волнения и от того, что нашел в себе силы пойти против воли капитана.

— Молчать! — заорал капитан. — Это мое судно! Я здесь капитан! Я принимаю здесь решения! И я приказываю…

Договорить он не успел. Рухнул, как подкошенный. На него свалилась балка-укосина, используемая для подъема грузов. «Канис» прежде был оснащен мачтами с парусами, потом их превратили в грузоподъемники, вращаемые ручным шпилем. Один из них размещался на крыше мостика. Мы задрали головы и увидели Олю со свайкой в руке. Она, похоже, ее выдернула, разблокировав стоячий ворот. Вот балка и скользнула вниз, снеся капитана как пушинку. Он тяжело застонал, но явно пережил удар грузовой стрелы.

Матросы, занятые на вахте и ставшие свидетелем инцидента, разразились гневными криками. Я выдернул из одного кармана пистолет, а из другого пачку денег. Поднял обе руки вверх, демонстрируя в свете аварийного фонаря свои аргументы:

— Всем молчать! Выбирайте: баксы или пуля!

Команда выбрала деньги, Филипп — верность морским традициям. Но не сразу. Помогло вмешательство Оли.

— Жить будет! — спокойно сообщила она сверху, разглядывая ворочающегося Гуена. — Теряем время! Вы тут долго еще политесы собрались разводить? Там люди гибнут.

«Откуда это? — я никак не мог прийти в себя. — Теряем время! Теряем время! А! Ну, да! Гоша из "Москвы слезам не верит!»

Вспомнив, тут же пришел в себя. Улыбнулся.

— Филипп! — она строго посмотрела на старпома. — Вы возьмете командование на себя, или тоже считаете, что…?

— Нет, мэм. — Филипп опять запунцовел. — То есть, да, мэм. — наконец, тоже взял себя в руки. — Нет, мэм, я так не считаю. И, да, мэм, я возьму командование на себя!

После чего не удержался, восхищенный, отдал честь моей супруге и побежал на мостик. По дороге приказал двум матросам отнести капитана в нашу каюту.

— И заприте его там! — Оля вошла во вкус.

— Обожаю тебя! — весело крикнул я и обратился к матросам. — Одеяла на палубу. Готовьте трап. Побольше канатов. И шлюпки! Шлюпки — обязательно!

(1) Трамповые пароходы — коммерческие суда, которые подряжались возить грузы по всему миру (без определённых рейсов), затем искали новые заказы.

(2) Шиппер — фрахтователь, грузоотправитель. Его присутствие на корабле не обязательно, но допустимо. Хоть капитан — царь и бог на корабле, но ни один кэп «купца» или транспортника не стал бы в здравом уме конфликтовать с шиппером.

(3) К моменту гибели «Титаника» далеко не у всех кораблей, плававших по Атлантике, имелась на борту оборудование для беспроводной связи. После случившейся трагедии его начали ставить на все океанские суда.

Глава 10

Битва за «Титаник»

Матросы засуетились, весело обсуждая, сколько из меня получится вытянуть. Филипп был уже в рубке, корабль снова набирал ход.

Я поднялся на мостик.

— Ничего не понимаю, — признался мне старпом. — Прикинул по карте координаты — нас разделяет больше двадцати миль.

— А до ориентировочного места пребывания айсберга-перевертыша?

— Полчаса хода. Если не напоремся на льдину и не получим пробоину. Капитан Гуен прав в одном: не на нашем грузовозе, водоизмещением меньше двух тысяч тонн, бороться со льдами.

— Вся ответственность на мне, Филипп. Так и запишите в судовом журнале, а я распишусь. И отметьте, что капитан из-за случайного инцидента не смог принять участие в спасательной операции.

Страпом рассмеялся:

— Случайная легкая женская рука! Так что у нас с курсом?

— Снова доверьтесь мне. Координаты ошибочны (1). Идем туда, куда направлялись.

Снова на ум пришли кадры из фильма. Спокойная воды, чистая ото льда как фон для трагедии. А тут все во сто крат хуже!

«Хуже» заключалось в том, что практически все пространство до «Титаника» было усеяно и ладно бы ледяным крошевом. Так нет же! Повсюду торчали, словно скалы, разной величины ледяные горки.

«Не могли же они от айсберга в таком количестве отколоться⁈ — я уже сам лихорадочно пытался проложить путь через это ледяное поле. — Ну, сука! Это же слалом какой-то, бл…й! Тут самим бы не напороться! Давай, старпом! Не подведи! Корабли лавировали, лавировали, да не… Типун тебе на язык, Вася! Не каркай!»

Все ж таки мы достигли чистой воды и айсберга-перевертыша, еле-еле видного при свете звезд. Молился, что не ошибся, что когда мы его обогнем, то увидим корабль.

Молился и дрожал. И от морозца, и от страха, и от возбуждения. И все равно похолодел, когда ровно в 1−00 мы увидели сигнал ракеты, и с этого момента события понеслись буквально вскачь. Нам хватило десяти минут, чтобы обогнуть айсберг-убийцу и оказаться в прямой видимости от все еще залитого скромным электрическим светом огромного лайнера и отваливающих от него редких шлюпок. Освещение на корабле было скорее тусклым, чем ярким — прогулочные палубы правого борта, к которому мы вышли, расчерчивали цепочки красных фонарей, и лишь немногие иллюминаторы пассажирских кают мерцали в полутьме. Еще не мрачный стальной гроб, но и не сияющий в ночи лайнер, который я помнил из фильма Камерона. Наврал режиссер со своим фильмом слезным, ох, наврал!

Первоначальный план заключался в том, чтобы подойти к палубным дверям и, используя корабельные трапы и полный штиль, перекинуть на «Канис» максимально возможное число пассажиров — примерно так, как действуют тендеры. Реальность перечеркнула надежды — эти двери нижних палуб были расположены ближе к носу и к моменту нашего прибытия вот-вот были готовы скрыться под водой. Океан подбирался к носовой шлюпочной палубе. Но еще оставались кормовые двери — до момента, когда крен на правый борт не лишит нас возможности провести относительно безопасную эвакуацию. Корпус «Титаника» уже издавал страшные скрежещущие звуки. Чем ближе мы подходили, тем явственнее слышался голос трагедии — испуганные крики, женский плач, бодрые мелодии судового оркестра и внезапно все перекрывший шум спускаемого пара.

— Шлюпок на «Титанике», Филипп, на всех не хватит. Беда с ними, понадеялись на непотопляемость корабля. Но, как сами видите, кто-то с этой непотопляемостью дал маху.

— И как же нам действовать, сэр? — вскричал несчастный юноша, подпустив петуха, — слишком много на него свалилось за раз.

— Как минимум, решительно, а не мух ртом ловить! — спокойно ответил я и потрепал его по плечу. — Я в морском деле профан, так что решать вам, но сами понимаете: придется лезть на рожон. Счет идет на минуты!

— Есть действовать решительно, господин шиппер! — вскинулся старпом. Глаза у него загорелись, он твердым шагом двинулся к рулевому, но, на мгновение притормозил, обернулся и тихо сказал. — Как бы только на нас эта громадина не опрокинулась.

— «Титаник» не перевернется! — проредил я в зародыше зерна сомнения. — Погружающийся в воду нос послужит гигантским якорем.

— Тогда мы сделаем так…

«Канис», повинуясь вставшему к штурвалу Филиппу, заходил с правого борта «Титаника», который неожиданно выровнялся. Матросы спешно вывешивали мешки с пенькой и деревянные вальки, служившие прокладками-кранцами. Старпом вознамерился вплотную притереться к тонущему лайнеру. Вышло у него лихо, хоть и страшновато. Корпус «Каниса» затрещал и продолжил стонать, когда наш корабль замер. На него моментально устремилась толпа мужчин в простой одежде — явно пассажиры третьего класса. Установкой трапов-сходней заморачиваться не стали, люди прыгали на «Канис», перевалившись через фальшборт 15-метровой прогулочной палубы С — ее маркировку я разглядел в свете потолочных фонарей, все еще светивших тусклым красноватым светом. Кое-кто, рискуя переломать ноги, сигал с палубы, расположенной выше — пассажиры, до того бестолково метавшиеся по открытым проходам, уже понимали, что корабль обречен и что наверху, на шлюпочной палубе, их никто не ждет. «Только женщины и дети!» — этот ультиматум офицеров «Титаника» навечно врезался в мою память.

— В трюм! В трюм! — ревел я, размахивая пистолетом и награждая оплеухами тормозивших. Матросы мне помогали. Главное — не создать у кормового твиндека толкучки, не мешать другим спасаться.

Филипп немного продвинул «Канис» вперед, когда вдруг возникший крен «Титаника» на левый борт сделал опасным прыжки потерявших разум людей и когда кто-то сорвался, мгновенно исчезнув с жутким криком в узкой щели между двумя бортами. Теперь наш корабль оказался точно у кормового входа палубы D. Он был запечатан. Пришлось мне свесится за борт и заколотить рукояткой пистолета в стальную гермодверь лацпорта. Высотой с мой рост и шириной меньше полутора метров, запирающиеся сверху вниз створки оставались закрытыми.

— Не можем открыть! — раздался глухой голос.

— С противоположной стороны получится?

— Уже открываем!

— Филипп! — заорал я, перекрикивая гомон на палубе «Каниса». — Обходи с кормы «Титаник», попробуем с левого борта!

— Принял! — раздался ответ с мостика.

С палубы С, из еще одной прогулочной зоны, продолжали сигать люди. Стоны повредивших конечности раздавались повсюду — плевать, главное, остануться живы! Но мы не можем ждать, пока все спрыгнут.

— Вася! — закричала с крыши мостика так и не покинувшая ее Ольга. Она стояла там как генералиссимус, руководившей битвой за «Титаник», и время от времени раздавала команды, дирижируя свайкой. — Там ребенок!

— Где⁈

— Наверх посмотри! Его хотят сбросить!

Я задрал голову. Надо мной примерно в четырех метрах болтались детские ножки в ботиночках, юбочка. Девочка!

— Бросай! Ловлю! — крикнул я неизвестном спасателю.

Ребенок полетел вниз. Мне удалось его подхватить.

— Еще дети есть⁈

— Нету! — откликнулись сверху.

— Бегите на противоположный борт, мы сейчас подойдем!

«Канис» отвалил от «Титаника», его борта будто облегченно вздохнули.

— Сэр! — дернул меня за рукав краснорожий матрос, которого я запомнил: именно он вчера углядел, как начал переворачиваться айсберг. — Места в кормовом трюме закончились. Набили вплотную. Что делать?

Эх, пропадай мои пленки!

— Распечатывайте носовой!

— Но ваш груз… Влажность…

— Плевать! — отмахнулся я и сунул девочку в руки обалдевшему моряку. — Киньте клич среди спасенных: нам нужны помощники. Крепкие мужчины, способные сесть на весла или вытягивать канаты. И передай ребенка Оле.

— Слушаюсь, сэр!

Мимо нас проплывала немного задравшаяся корма стального гиганта. Сколько осталось в недрах корабля людей, не нашедших выхода наверх, заблудившихся в лабиринте узких коридоров, обездвиженных из-за полученной травмы или просто ничего не понявших? С верхней палубы лайнера послышались звуки выстрелов. Значит, там уже все плохо. Много ли времени нам осталось? Я вытащил часы — 01–35. Мы простояли у борта «Титаника» минут пятнадцать, а казалось — целую вечность.

«Канис» завершил маневр и снова уткнулся бортом в гибнущий лайнер — прямо напротив открытых гермодверей, за которыми скрывался зал приема, самый большой на корабле (2). Оттуда сразу хлынул людской поток. Но мы были готовы — добровольные помощники выстроились двумя цепочками и, образовав живой коридор, направляли в открытый носовой трюм запрыгивающих к нам на борт спасенных, а женщин и детей — в палубную каюту, откуда уже перенесли капитана в радиорубку. Сюрреалистическое зрелище! Наверное, точно так же набивали зеками корабль, отплывающий в Магадан во времена ГУЛАГа. Сразу вспомнилась «Индигирка» — наш дальневосточный «Титаник» (3).

Я тряхнул головой, отгоняя страшные ассоциации.

— Оля! — окликнул я жену. — Есть смысл продвинуться еще вперед, когда всех отсюда заберем?

Она, обнимавшая за плечи переданную ей девочку, всмотрелась в цепочку зеленых — не красных. не тревожных –огней, еще светивших на прогулочных палубах левого борта. Все такая же отрешенная и сосредоточенная, хотя, наверняка, ей хотелось рыдать и укрыться от этого безумия.

— Нет! Там уже плещет вода!

— Филипп! Приготовься отчалить! — приказал я.

— Есть, сэр!

Усиливающийся крен на левый борт решил за нас, когда удирать. Гермодверь ушла вниз, сорванные кранцы с противным паническим треском полетели вниз. Дольше оставаться было просто опасно.

— Филипп! Отходим!

Моряки стали отталкивать наш корабль баграми от борта «Титаника», расширяя пропасть между миром выживших и миром обреченных.

— Мы сделали это! — закричал старпом, отдавая в машинное отделение приказ приглушить двигатели до малого хода. «Канис» замер примерно в четверти мили от терпящего бедствие «Титаника».

— Повремени-ка с надеждами, старпом. Все только начинается, — хмуро буркнул я, и улыбка на лице юного бретонца погасла. — Нам еще людей из воды подбирать.

— Понял! — рубанул рукой старпом. — Шлюпки на воду!

— И трап! Устанавливайте трап! Не бойтесь водоворота, когда корабль окончательно исчезнет. Его не будет!

На корабле поднялась суета, хотя люди то и дело отвлекались на страшную картину неподалеку. 02–05, носовая часть шлюпочной палубы «Титаника» погрузилась в воду, через несколько минут вода достигла капитанской рубки, поглотила ее, на лайнере погас свет. В свете звезд мы разглядели, что корма начала задираться вверх, возникшая волна смыла людей со шлюпочной палубы. Раздался мощный звук, похожий на взрыв. Корма устремилась вниз.

— Туда! — заорал я нашим матросам, уже сидевшим в шлюпках, указывая на место, где скрылся нос лайнера. — Одеяла! Одеяла примите! И фонари! Нам нужны фонари!

Упаковки с одеялами стали сбрасывать добровольные помощники прямо в руки морякам, на шлюпках нашлись керосиновые фонари. Через минуту спасательные лодки устремились к несчастным, барахтавшимся в ледяной воде. Шлюпки с «Титаника», даже те, которые не были заполнены даже наполовину, предпочли грести не туда, а к нам.

— Сэр! — с тревогой окликнул меня Филипп. — Твиндеки почти забиты. Мы на пределе своей грузоподъемности.

— Все лишнее за борт, включая мои кинопленки! Будем принимать на палубу! Нашу каюту — только женщинам и детям. Есть сообщения от других кораблей?

— «Карпатия» спешит на помощь, но ей не меньше двух часов ходу.

К «Канису» подошла первая шлюпка с «Титаника». В ней сидело всего 12 человек. Следом подходила еще одна, складная, заполненная до предела и сверх того.

— Эй, на борту! — весело окликнул нас щеголь в цилиндре, с гарденией в петлице фрака и лихо закрученными вверх усами. — Принимайте пострадавших!

— Наверх поднимаются только женщины! А вы, сволочи, отправитесь подбирать людей, плавающих в воде! — рявкнул я на мерзавцев, на чьей совести не менее 60 жизней — шлюка-то была рассчитана на 75 человек.

— Что вы себе позволяете⁈ — завопил щеголь. — Я Космо Дафф-Гордон, а дама — моя жена Люсиль, известный модельер, остальные женщины — наши горничные (4).

— Только сунься на мой корабль, Космо, и я тебя запулю в космос!

— Но сэр! Проявите великодушие! — взмолилась очень красивая дама в пышной шляпе.

— Черт с вами! Поднимайтесь!

Вслед за господином с гарденией в петлице на палубу вскарабкался матрос.

— Ты чего здесь позабыл? — рассвирепел я. — Ваше, экипажных, дело пассажиров и своих товарищей спасать!

— Еле ноги унес! Хватит с меня ужасов! — криво усмехнулся лупоглазый рябой моряк, кутаясь в бушлат и слегка подрагивая не то от страха, не то от холода.

У меня так и чесались руки съездить ему по морде, но вместо этого я приказал загнать его в трюм.

— Не вздумай там разоряться, не то разделаю тебя как голландскую селедку, — предупредил я наглеца. — А ты, Космо, чего замер? Быстро в трюм! Не нравится, прыгай за борт!

— Да как вы смеете…! — «первый класс» не унимался.

"Мляяя! И смех, и грех! Тут трагедия вселенская, а мы водевиль разыгрываем!' — подумал я.

И так мне стало тошно. Так я устал от таких, как этот хлыщ. От трусов, как рябой морячок, уже убежавший с палубы.

«Вот, буду я еще с тобой лясы точить!» — подумал, и… от всей своей широкой души, от всего своего ноющего сердца дал этому франту такой славный поджопник, что все сразу стало на свои места. И, несмотря, на весь ужас, окружавший нас, громкий смех сотен глоток — и экипажа, и только что спасенных — накрыл палубу.

— В трюм! Быстро! — добавил угрожающим шепотом.

«Первый класс» подчинился. Его жена, кутаясь в дорогущее манто, поспешила за ним с вытаращенными глазами.

— Вам сюда, мадам! — галантно указал я на дверь палубной каюты, а сам начал спускаться по трапу в замершую у борта шлюпку. Никто из матросов «Титаника» больше не решился подняться наверх.

— Вася! — пронзительно закричала Оля.

Я помахал ей рукой и хмуро уставился на сидевших за веслами матросов. Они ответили мне не менее хмурыми взглядами, сменяющимися на озабоченные, когда разглядели браунинг в моей руке.

— Сколько вам заплатил этот гад?

— Пять фунтов на брата! — с вызовом ответил мне загребной.

— Получите от меня по доллару за каждую спасенную жизнь!

— Ого! — крякнул напарник загребного. — А если сотня выйдет?

— Каждому по «арбузной»! (5)

Матросы оживились.

— Вася! Одеяла! — крикнула сверху Оля, перегнувшись через борт. Вниз полетела упаковка. — Только попробуй мне не вернуться!

— Все будет хорошо, душа моя! — откликнулся я и рыкнул на матросов. — Чего сидим? Кого ждем? И-и-и-раз!

Весла опустились на воду. Шлюпка устремилась к «Титанику». Вернее к тому месту, где он скрылся под водой. Вовсе не так кинематографично, как в кино — без задранной к небу кормы, но не менее страшно.

Последующие события слились для меня в какую-то бешеную круговерть, безостановочный конвейер. То мы снимали с перевернувшейся шлюпки промокших до нитки людей, то вытаскивали из воды пассажиров и членов экипажа, в спасательных жилетах или цеплявшихся за сброшенные с прогулочных палуб шезлонги, готовых вот-вот отдать концы из-за переохлаждения. Не всех, увы, далеко не всех. Мне запомнился один китаец — он спасся, из последних сил держась за деревянную дверь, замерзший, но живучий. Укутанный в одеяло, он принялся отбивать мне поклоны…

В какой-то момент я понял, что батарейка села окончательно. Мы причалили к трапу «Каниса». Еле стискивая окостеневшими пальцами веревочные поручни, поднялся наверх. Оля подхватила меня и помогла добраться до свободного места на палубе — это было непросто, ибо не меньше двух сотен людей сидели плотно-плотно и грели друг-друга. Они приветствовали меня восхищенными криками. Матросы и Филипп их поддержали:

— Нашему шипперу — гип-гип, ура!

Жена усадила меня, прижалась, даря тепло и укрывая плечи своей горжеткой. Положила голову на плечо.

— Горжусь тобой! — шепнула мне в ухо. — И люблю. Почему ты такой грустный?

— Всех не спасем.

— Да, не спасем. — Оля ответила с редким хладнокровием. — И это больно. Но, если бы не ты, погибло бы в разы больше. А за тех, кто не выживет, потом помолимся, чтобы Царствие небесное. Не надо себя корить, милый. Ты сделал все, что мог…

— Мистер Найнс, мистер Найнс, — пробился ко мне Филипп. — Мы скоро начнем черпать бортом воду. Корабль переполнен. Вокруг нас полтора десятка забитых людьми шлюпок. Они умоляют нас о спасении — сотни, их сотни! Но что я могу?

— Я вижу, Филипп, вижу. Мест нет. Но не волнуйся. Все будет хорошо.

— Но как же, сэр?

— Поверь мне. А лучше посмотри вон туда!

Филипп обернулся.

— Вот, черт! — не удержался, заметив приближающиеся судовые огни и сигнал белой ракеты, поданной с борта неизвестного корабля. — Но как, сэр…

— Я же говорил! — с трудом выдавил из себя, чувствуя, как слипаются веки.

— Это… Это… — Филипп пытался разглядеть название корабля.

— «Карпатия». И там такой же выдающийся капитан, как и ты. Вы легко и быстро все сообразите. И все сделаете, как надо.

— Мы станем борт о борт! — Филипп кричал нам на бегу к капитанскому мостику. — И просто будем переправлять людей!

— Видишь! Я же говорил, что сообразите!

Я помахал ему рукой, не став уточнять, что с «борт о борт» он явно загнул. Коль француз на кураже, не буду мешать. Повернул голову, чувствуя пристальный взгляд жены.

— Что, любимая?

— Откуда ты знал?

Я вздохнул. Чуть задумался. Чуть подумал, стоит ли…?

— Я не знал. Я надеялся.

Через секунду меня сморил сон.

(1) Хорошо известный факт — с борта «Титаника» ушло сообщение с ошибочными координатами. Как нашел место крушения капитан «Карпатии», одному Богу известно.

(2) Хотя свидетели не подтвердили на разбирательстве причин гибели «Титаника», что лацпорт левого борта, палуба D, был открыт в момент трагедии, подводные экспедиции к затонувшему кораблю обнаружили эти гермодвери открытыми. Девять задвижек и декоративная решетка не имели следов повреждений. По плану эвакуации именно отсюда планировалась посадка в шлюпки.

(3) В 1939 г. у берегов Японии разбился о скалы небольшой советский пароход «Индигирка» (водоизмещение — 2700 тонн), перевозивший отбывших срок зеков, вольнонаемных, а также заключенных и их охрану. Всего было спасено 428 человек (включая 35 членов экипажа). Погибло 745 человек (в том числе 4 члена экипажа).

(4) Доказано, что сэр Космо Дафф-Гордон и его жена Люсиль заплатили, чтобы спастись. Кстати, именно леди Л. Дафф-Гордон придумала слово «шик». Ее муж, подонок, заявил на суде, что его поступок — это не взятка, а акт великодушия, деньги на покупку новой одежды. Его поступок не получил юридических последствий.

(5) Арбузной называли стодолларовую банкноту САШ выпуска 1890 г. с портретом адмирала Дэвида Фаррагута, командующего флотом северян в годы Гражданской войны. Население прозвало её так из-за формы нулей на оборотной стороне, напоминающей арбузы.

Глава 11

Награда нашла своего героя

Капитан «Карпатии» Артур Генри Рострон не пил, не курил и не сквернословил — удивительный набор добродетелей для моряка. И был человеком действия, решительным до крайности, отчаянным до безумия, рисковым как лудоман. Когда я узнал подробности его Одиссеи, лишь покрутил головой, воздержавшись от комментариев.

— Когда рассвело и мы увидели, через какой лед продирались ночью, меня затрясло и я подумал, что Божья рука лежала на штурвале рядом с моей.

Еще бы его не затрясло! Мы подбирались к «Титанику» осторожно, на малой скорости, и то страху натерпелись. «Карпатия», получив сигнал бедствия, развернулась и помчалась к месту трагедии на всех парах в буквальном смысле этого слова — Артур даже отключил отопление на своем корабле, чтобы направить все запасы пара в котельное отделение. Имея расчетные 14 узлов хода, смог разогнать «Карпатию» до 17-ти! Находясь посреди ледового поля! При свете взошедшего солнца его помощник насчитал 25 крупных айсбергов вокруг — некоторые торчали из воды метров на 50, а некоторые были еле видны. Мастерство вождения Рострон, конечно, продемонстрировал выдающееся. Шумахер, блин.

И как тут реагировать? Все сложно. Артур думал о том, что в ледяной воде люди из последних сил борются за свою жизнь, что шлюпки, набитые спасенными, качаются посреди суровой морской пустыни, что счет времени идет на секунды, что кто-то в данный момент уже отдает богу душу. Все так. Вот только «Карпатия» не была простым сухогрузом. Это был немалых размеров грузопассажирский лайнер, в задачу которого входили перевозка не только замороженной пищи, но и людей в довольно комфортных условиях. Не самых богатых — только 2-й и 3-й класс, билет стоил относительно недорого, 5 фунтов с хвостиком. Корабль Рострона был заполнен наполовину — 750 пассажиров, следовавших в порты Средиземного моря. И их жизнь Артур поставил на карту, чтобы выиграть лишний час. Если по чесноку, то нельзя не признать: чтобы спасти 700 человек с «Титаника», сидевших в шлюпках, Рострон безумно рисковал жизнью не меньшего количества людей.

Позднее родилась байка, что все пассажиры «Карпатии» единогласно одобрили действия капитана. Ага-ага! Поверил! Глубокой ночью 750 человек, как один, проснулись, собрались вместе и вынесли вердикт: «Гони, капитан, мы готовы рискнуть!»

Победителей не судят. Избитое выражение, но в случае с Ростроном более чем подходящее. «Канис» не отобрал у «Карпатии» славы, она внесла огромную лепту в спасение людей. Тех, кто сидел в шлюпках. Преимущественно женщин и детей. Преимущественно из 1-го и 2-го класса. Такой вот нюанс. Они меня возненавидели, когда получили отказ подняться к нам на борт. Проклинали, умоляли, требовали — до того момента, пока не увидели «Карпатию». Сидеть в шлюпках, часть которых была полузатоплена ледяной водой, на морозном воздухе, в состоянии отчаяния, когда не знаешь, что с твоим мужем или отцом… Врагу не пожелаешь оказаться в такой ситуации. И тут появляется доблестный рыцарь Артур. И блестяще проводит эвакуацию! Без дураков! Просто великолепно!

Он к ней стал готовиться еще на подходе. Горячее питание, сбор теплой одежды у пассажиров, подготовка кают, сети на борту, чтобы люди из шлюпок могли вскарабкаться наверх, люльки, беседки… Детей поднимали в почтовых мешках. Спасенных разводили по теплым каютам, отпаивали чаем, кофе и горячим бульоном. Три врача тут же приступили к реабилитационным мероприятиям. Все на высшем уровне в столь сложных условиях.

А дальше начались проблемы. Первый шок прошел, люди стали задавать вопросы. Еще поднимали последние шлюпки, а на палубе «Карпатии» уже разыгралась трагедия. Спасшийся председатель «Уайт стар лайн» Исмей тут же спрятался в каюте врача и носу оттуда не казал, иначе его бы растерзали. Выжившие женщины искали своих мужей, многие думали, что стали вдовами, еще не зная, кто смог попасть на «Канис». Рыдания, истерики…

— Списки! Дайте списки! — умоляли они.

Списки? У нас твиндеки забиты, как загоны для скота на бойне, на палубе иголку воткнуть некуда! Как составлять эти чертовы списки?

Люди надеялись, люди ждали. И негодовали — уже пошли обвинения в адрес офицеров «Титаника», не сумевших правильно организовать эвакуацию. Справедливые обвинения! Немного особо прытких мужчин, сумевших как-то прорваться в катера, помалкивали, зато дамы… О, Рострону пришлось покрутиться, чтобы немного сбить накал страстей, но многие дамы не желали покинуть палубу — точно также, как до последнего отказывались садиться в спасательные шлюпки, когда шла эвакуация с «Титаника». Двести разгневанных неадекватных женщин — это страшная сила, доложу я вам.

После семи утра прибыли новые пароходы — «Маунт Темпль», «Бирма» и грузопассажирский лайнер «Калифорниэн», капитан которого благополучно проспал гибель «Титаника», несмотря на то, что его корабль был ближе всех к месту трагедии. После недолгого обмена радиосообщениями было решено, что «Маунт Темпль» и «Бирма» следуют своим маршрутом, «Карпатия» забирает всех, кто в шлюпках, а «Калифорниэн», направляющийся в Бостон, — тех, кто на борту «Каниса». И тут же мы получили новую головную боль — все женатики непременно желали попасть на «Карпатию», даже если у тебя нога переломана. Законное желание — против этого никто не стал возражать. Шлюпки метались между кораблями, отдельные несознательные личности меняли свои желания еще на воде, внезапно решив, что «Карпатия» им подходит больше «Калифорниэн». Дурдом! Шатающийся от усталости Филипп командовал погрузкой, мы с Олей составляли и сводили списки, врачи-добровольцы из числа спасшихся накладывали лубки, а радист не вылезал из рубки, отправляя одно сообщение за другим под храп капитана Гуена, в которого на всякий случай влили поллитра коньяка, когда он очнулся.

— Сэр! — обратился ко мне помощник боцмана, старший по званию из выживших и спасенных нами членов экипажа. Его подобрали на воде, поэтому он кутался в одеяло, тщетно пряча белые подштанники, и сильно хрипел. — Ребята хотят остаться на «Канисе».

— Ты о ком? — уточнил я, не отвлекаясь от составления бумаг.

— Я о матросах «Титаника». Стыдно людям в глаза смотреть. Мы их погубили. Не выполнили свой долг.

— Где я вас размещу? Чем кормить буду? Хватит ли нам питьевой воды? Как вас согревать?

— Сэр! Все решаемо. Из одеял в кормовом трюме сделаем себе «вороньи гнезда», как-нибудь дотерпим до Нью-Йорка. Вы же туда пойдете?

— Да, мы пойдем в Большое яблоко, — задумчиво ответил я. — Черт с вами, оставайтесь. Попрошу «Калифорниэн» поделиться с нами запасами.

Неожиданно выяснилось, что желание матросов с «Титаника» разделяет и десяток пассажиров. Они ни в какую не желали покидать «Канис», ввергнутые в натуральный столбняк. Шок, самый настоящий постравматический шок, и у меня нет под рукой дипломированного психолога, чтобы привести этих людей в чувство. Ну и что с ними делать? Не драться же с ними?

Окончательно меня добила семейка Дафф-Гордон. Сэр Космо не решился обратиться ко мне напрямую, подослал женушку, леди Люсиль. Эти тоже хотели остаться, но причина у них была своя.

— Понимаете, мистер Найнс, мы вывезли на шлюпке не только наших горничных, но и весь багаж. Уже пошли неприятные разговоры. Космо в трюме угрожали! Ему, аристократу! Дело может дойти до самосуда. Мы боимся.

Она молитвенно сложила руки.

— Васечка! — дернула меня Оля. — Войдем в их положение. Все-таки люди пережили сильнейшую трагедию.

— Да где я всех размещу⁈ Чем кормить? Фуа гра с шампанским не запасли!

— Не злись! Я уже все придумала. Женщины останутся в нашей каюте, а ты с сэром Космо устроишься в каюте капитана.

— Охренеть какой счастье! — буркнул я, сдаваясь.

Вот так и получилось, что оставшийся путь до Нью-Йорка мне пришлось проделать в обществе не самых приятных мне людей. Правда, сэр Дафф-Гордон предпринял титанические усилия, чтобы загладить инцидент, случившийся при нашей встрече. Он ни разу не вспомнил о полученном пинке, зато развлекал нас разговорами о своих спортивных достижениях. Выяснилось, что он был серебряным чемпионом по фехтованию на эспадах, членом команды в соревнованиях по дуэли на пистолетах (странный вид спорта, если подумать!) и увлекался самообороной. Зачем он все это мне рассказывал? Пугал? Я тут же ответил историей о своем рейде в Мексику — 5-й баронет Халкина и член британского парламента резко сменил тему и поведал нам, что владеет семейной компанией в Ирландии, производящей херес. Образцы у него были в багаже, и мы немедленно приступили к дегустации.

Больше всех усердствовал забинтованный капитан Гуен. Когда он узнал о том, что случилось в ночь 15-го апреля, в его глазах загорелся огонек надежды. Примазаться к нашему успеху — вот, что он возжелал. Наград, аплодисментов — а как же иначе? Ведь именно его корабль, его драгоценный «Канис», внес главную лепту в спасение людей.

— Иллюзий на этот счет не питайте, капитан, — спустил я его с небес на землю, когда сэр Космо удалился, чтобы принести бутылки. — Официальная версия такова: вы получили сильную травму, когда выполняли наш контракт, и не могли принять участие в спасении людей по состоянию здоровья. Только рискните подвинуть Филиппа, и я растерзаю вас как тузик грелку! Порву на британский флаг! Не знаю, что еще сделаю, — но с фантазией у меня все в порядке. Особенно в плане доставлять людям крупные неприятности.

Гуен проникся, съежился, поклялся, что все понял, что с ним проблем не будет. Когда появился херес, приступил к знакомству с букетом с энтузиазмом алкаша, дорвавшегося до бухла после года кодировки. Набрался не быстро — крепкий мужик, чего уж скрывать, — но, когда пробил планку, сделался необычайно болтлив, понес всякую околесицу — кэп-пустомеля оказался не менее отвратителен, чем кэп — обгаженные штаны.

— Я мастак рассказывать моряцкие байки. Вот послушайте: был случай, буквально кровь сочится из глаз, стоит о нем вспомнить…

Так и шел день за днем, пока мы телепали до Нью-Йорка, значительно отстав от «Карпатии». При любой возможности я старался удрать из каюты. Оля, как могла, меня успокаивала. Нелегкая задача, ведь меня напрягало не только общество случайных спутников, не винная вонь, пропитавшая капитанскую каюту, но и перспективы. Как нас встретит Нью-Йорк? В голову лезли странные варианты. Оваций я точно не ждал — если они и будут, то достанутся капитану Рострону, ведь он должен был прибыть в порт на два-три дня раньше нас.

… Артур оказался мировым мужиком. Редкой души человек, он, столкнувшись в Нью-Йорке с восторженным приемом, тут же объявил главными героями Филиппа и меня. Не сильно прогадал — его все равно носили на руках, а спасенные из 1-го класса сбросились деньгами и вручили капитану серебряный кубок и золотые 18-каратные часы от Тиффани с дарственной надписью. Хотели закатить банкет в его честь, но он потребовал дождаться «Каниса». Ушлые газетчики, разведав подробности, тут же окрестили меня героем 3-класса — сомнительный титул, хотя он всего лишь содержал намек на то, что я спас в основном пассажиров нижних палуб. Миллионер-спасатель — еще один ярлык, навешенный на меня прессой.

— Теперь, Баз, пришел твой черед отдуваться, — обрадовал меня Рострон, прибывший загодя на «Канис» на буксире лоцмана.

Мы сразу перешли на ты, как только посмотрели друг на друга — сразу прониклись друг к другу симпатией. Артура отличали суровый бескомпромиссный взгляд и резкие черты лица. Когда он говорил, постоянно прикладывал руку к своей фуражке, будто честь отдавал. Обо мне он был наслышан от пассажиров, перебравшихся с «Каниса» на «Карпатию» и поведавших о моей решительности, и загодя составил обо мне мнение.

— Если бы не знал, что ты миллионер, взял бы тебя на «Карпатию» первым помощником.

Такая оценка дорогого стоила. Мы крепко пожали руки.

Он сделал мне еще один подарок.

— Я умышленно опустил имя твоей супруги. Захочешь, сам все расскажешь. Но не советую. Ты не можешь себе вообразить, что тебя ждет. Нас встречало 40 тысяч человек. Благотворительные организации меня задергали, требуя непременно у них выступить. И как отказать? Они притащили на пристань теплые вещи, медикаменты, цветы, предлагали помощь в подборе отеля или больницы, транспорт… Там все непросто было, в Нью-Йорке. Сперва думали о незначительном происшествии, потом появилась версия о том, что «Титаник» буксирует другой пароход. И тут гром среди ясного неба — множество погибших! И следом сообщение, что все не так трагично, что вовремя появившийся небольшой «Канис» вытащил из лайнера и поднял с воды почти семьсот человек. В общем, ты, Филипп и ваша команда — герои, и тысячи мечтают пожать вам руку.

Я покосился на свою лапу и вздрогнул. Она не выдержит и нескольких сотен рукопожатий. Все-таки не президент какой-то, а вполне добропорядочный гражданин и семьянин к тому же. А ну как экзальтированные дамочки зацелуют до смерти?

Свезло. Толпа на пристани была, но не столь огромная, как рассказал Артур. Больше всего было газетчиков. Эти были самыми опасными. Не успели сойти на берег первые матросы, полицейская цепь оказалась прорванной. Что тут началось!

— Вот мы и приехали! Слетелось воронье! — резюмировал Филипп.

Решающий момент. Мне предстояло спуститься вниз с капитаном Гуеном. В него на всякий случай влили остатки хереса сэра Космо, выглядел он не ахти. Уперевшись плечом, я придерживал его за талию, и мы боком спускались по трапу, как сиамские близнецы.

— Капитан получил травму до начала спасательной операции! — закричал я во всеуслышание. — Вам он не интересен! Ему нужно в больницу!

Гуена оставили в покое, тут же переключились на меня.

— Позже, все позже! Сперва дайте спуститься морякам «Титаника».

Тут же появившийся представитель «Уайт стар лайн» объявил, что членов экипажа «Титаника» ждут на другом корабле компании, где их приготовлены комфортабельные каюты. Владельцы «Титаника» явно не хотели общения с прессой выживших матросов.

Все чуть не испортил тот самый рябой моряк со шлюпки сэра Космо. Я ждал подлянки от баронета, а прилетело от этой гадюки, пригретой в кормовом твиндеке. Он попытался сообщить репортерам о злом шиппере «Каниса», чьи методы спасения никак нельзя назвать джентльменскими. Только он затеял бухтеть про жестокое обращение, с коим столкнулся на палубе корабля спасателей, кто-то из команды ухватил его за воротник бушлата и отволок в толпу наших.

— Отметелим тебя так — своих не узнаешь, — не особо таясь, предупредили его моряки. — И про трусливую твою душонку растрезвоним по всем кабакам в порту.

Рябой был не настолько глуп, чтобы не внять предупреждению.

Я фыркнул про себя и попер грудью на амбразуру, сообразив, что дольше тянуть нельзя. Все равно мне не отвертеться после паблисити, которое мне устроил Рострон. Меня обступили, посыпались вопросы. К счастью, тему с Гуеном затронули вскользь и удовлетворились сообщением о несчастном случае. Образ рыцаря Филиппа заиграл новыми красками. Его спасало лишь одно: он занимался выгрузкой пассажиров под защитой усиленного наряда полицейских.

Капитан «Карпатии» лишь посмеивался, наблюдая, как меня терзают газетчики из главных изданий Америки. Особенно усердствовал представитель Херста с язвенным пятном на жилете, донимавший меня вопросом о связях Голливуда с мексиканскими революционерами. Какое это имело отношение к гибели «Титаника», я так и не понял. Замучался объяснять этой братии, что пора-де и честь знать. В ответ меня чуть не ослепили вспышками магниевого порошка — это рьяно взялись за дело фотографы. Я явно столкнулся с любимой игрой янки, второй по значимости после бейсбола и важнее скачек в Саратога-Спрингс, — с погоней за сенсацией.

Репортеры орали как безумные — выпрыгивали из ума, как сказал бы Изя, — размахивали шляпами и зонтами, толкались и сквернословили. Натуральный обезьянник! Оля смотрела во все глаза на эту свистопляску. Она ей явно не нравилась.

Мне тоже. Приставки-журналисты напомнили мне, что я не люблю Нью-Йорк и особенно одного типа с Уолл-стрит. На душе становилось тошно, как только о нем вспоминал. Лишь Олино присутствие как-то сдерживало проснувшиеся кровожадные инстинкты.

— Все, джентльмены! Пора заканчивать этот цирк! — гаркнул я что есть мочи.

— Мистер Найнс! Последний вопрос! — взмолился самый скромный из присутствовавших на пирсе щелкоперов.

— Валяй! — милостиво согласился я.

— Скажите, после перенесенной отчаянной схватке на воде, вы отважитесь снова выйти в море?

Хороший вопрос, между прочим. Я задумался. Однако отвечать не пришлось, за меня все сделала супруга.

— Мой муж, господа, не привык пасовать перед трудностями. Да, картины гибели людей в студеном море так и стоят перед глазами. До сих пор выворачивают душу. Но море… Оно прекрасно, и я уверена, что первое, что мы сделаем, вернувшись домой, — это купим себе яхту.

— Ты правда этого хочешь? — шепнул я украдкой.

— Да, дорогой, — ее ответ прозвучал более чем уверенно.

— Бежим, Оль, отсюда! — попросил я и, изготовившись к старту, окликнул старпома. — Филипп, не в службу, а в дружбу: отправь наши вещи в отель «Бельклер».

Ничего лучше с ходу не придумал. Не «Лютеция» ясен пень, но уж лучше там кости кинем, раз уж так вышло — место-то знакомое. И к снобам я, вроде, попривык. Прорвались к стоянки такси, прыгнули в машину.

— Не знаю, Васечка, что и думать. Это янки, они… странные, — сердилась Оля все дорогу. — Нет ни малейшего желания задерживаться в этом городе. Меня уверяли, что парижане любят туристов, что они гостеприимны, но их терпение не безгранично. Но нью-йоркцы их точно переплюнули.

Я пообещал, что назову яхту в ее честь, и с чувством поцеловал жену в губы.

Шофер такси, который вез нас в отель, возмущенно запыхтел.

— Ведите себя пристойно, а не то высажу на ближайшем перекрестке!

Ну здравствуй, Нью-Йорк, давно не виделись!

… Через несколько дней я взвыл. Мало того, что репортеры, неудовлетворенные коротким интервью на пирсе, буквально обложили нас с Олей в фойе «Бельклер» — нас, категорически не приемлющих публичности! Мало того, что сотнями поступали приглашения на различные мероприятия. Мало того, что посещение Бродвея закончилось прерванным спектаклем и требованием, чтобы я произнес речь из ложи, где сидели. Мало того, что какая-то безумная дамочка донимала меня просьбой устроить благотворительный аукцион, главным лотом которого станет обед с четой Найнс, оплачиваемый победителем. Мало того, что нам пришлось тащиться на банкет, устроенный пассажирами 1-го класса «Титаника», где мне вручили такой же кубок и часы, как и Рострону… Нет, не мало, а очень-очень много, перебор, если учесть еще цветы и подарки, ежедневно поступающие в отель.

Последней соломинкой, переполнившей чашу моего терпения, стало пастрами, присланное из магазина деликатесов Каца. Не то чтобы я не любил еврейскую ветчину, но сколько можно⁈ Требовалось срочно что-то придумать, чтобы элегантно, по-английски, свалить из Нью-Йорка. Ведь я же британский подданный, если верить моему паспорту.

Ложь во спасение не понадобилась. В отель доставили правительственную телеграмму, в которой сообщалось, что меня срочно ждут в Вашингтоне вместе с мсье Рискелем и капитаном Ростроном. Пришлось поломать голову, кто такой этот Рискель. Меня выручила Оля, объяснив, что это наш Филипп.

— Нашему старпому фамилия подходит! — хмыкнул я, недоумевая, что от нас потребовалось большим дядям из столицы САШ.

— Вас будут награждать, — заверила меня жене.

— Лучше бы освободили меня от уплаты таможенных пошлин за испорченные кинопленки, — бурчал я сердито.

Бюксы с пленкой счастливо уцелели, несмотря на мой приказ их выбросить — на них не хватило ни времени, ни свободных рук, так что они счастливо добрались до Нью-Йорка и часть из них оказалась в порядке.

— Там наверняка будет присутствовать министр финансов. Вот его и попросишь, — отмахнулась Оля. — Как ты думаешь, если нас пригласят на обед к президенту, уместно ли будет заявится в Белый дом в платье от мадам Жанны?

— В дерзком платье? Ты готова? Не сдрейфишь в последний момент?

— Чтоб я да пропустила…

— Если согласна, я двумя руками за! Вдарим по пуританизму этих северян нашим калифорнийским патриотизмом. Я тогда стетсон надену.

— Ооо! — закатила от восторга глаза моя восхитительная жена.

… На приеме в Белом Доме Филипп и Артур сверкали офицерскими мундирами, но мы с супругой явно их затмевали. Президент Тафт, толстый как повар хорошего ресторана — про него даже ходили слухи, что он как-то раз застрял в ванне в Белом доме — хотел произнести речь-экспромт. Но она у него не клеилась — он все время косился на Олино платье. Наверное, пытался сообразить, не помешает ли столь вызывающий наряд его переизбранию на новый срок. Вот так ловушка! Соперники в президентской гонке непременно ткнут пальцем и обвинят его в распущенности. Но не мог же он выгнать из Овального кабинета того, кого нация готова носить на руках. Пусть даже он заявился в святая святых государственной власти САШ в ковбойском шляпе, как какой-то техасец!

«Левый президент нам достался», — сделал я вывод, сообразив о причинах метаний Тафта и слушая, как он мекал и бекал.

Президент в конце концов справился с растерянностью и перешел к вручению наград. Нам, первым в истории северо-американских штатов иностранным подданным, вручили Золотую медаль Конгресса и медаль Почета лично от Тафта. Я теперь не какой-то безвестный эмигрантишка, а орденоносец. Трепещите все! Особенно Ося и Изя, которым жить со мной под одной крышей.

— А Гуену вручили золотую медаль от Общества жертв кораблекрушений Нью-Йорка, — по секрету наябедничал мне Филипп. — Наградили корабль, а получил он.

— Не завидуйте, месье Рискель, — подколола его Оля. — Вас, уверена, еще ждет орден Почётного Легиона.

Кто же знал, что она окажется права!

Но это были еще цветочки!

— Мистер Найнс, — привлек к себе мое внимание посол Великобритании на фуршете после награждений. — Уделите мне пару минут вашего драгоценного времени.

Мы отошли в сторону.

— Дорогой вы мой, — доверительно зашептал мне посол. — Из Лондона мне птичка на хвостике принесла одну новостишку.

Я напрягся.

— Король Георг в частной беседе с одним высокопоставленным лицом выразил намек на желание удостоить вас и мистера Рострона чести стать рыцарями Британской короны.

Если бы рядом был стул, я бы так и сел. Сэр Базиль Найнс! Айзик и Джо Блумы этого не перенесут. Хотя постойте-ка! Какое рыцарство, если у меня документы фальшивые! Я и забыл, почему категорически не желал посещать Лондон. Но как об этом сообщить послу?

— Эээ… сэр… Я типа за демократизм и все такое… Пережитки феодализма…

— Бог ты мой, неужели вы социалист⁈ Вы⁈ Тот, кто боролся с бомбистами в Лос-Анджелесе⁈

Нормально так подготовился посол. Сразу видно — старая школа британской дипломатии. Знать бы еще как его звать…

— Короче, отказываюсь! Рострона награждайте. Вы не знаете случаем, кто из присутствующих на банкете отвечает за таможенные пошлины? 42%! Это же уму непостижимо!

Посол справился с возмущением и даже не потерял дар речи.

— Вам нужен секретарь казначейства. Он курирует таможенную службу.

— Не познакомите? У меня есть к нему маленький вопросик.

Нас представили друг другу. Мы быстро нашли общий язык. Но мне было поставлено одно хитрое условие. Видите ли, правительство САШ считало важным, чтобы в числе главных спасателей «Титаника» оказался американский гражданин. Пришлось уступить, и это превращение Васи Девяткина во всамделишного пиндоса оказало впоследствии судьбоносное влияние на мою жизнь.

Часть 2

1917–1918

Глава 1

В флибустьерском дальнем синем море

«Первый пошел! Нет, ну не идиоты ли, эти господа императоры, цари и султаны?»

Столь оскорбительная, по меркам принципов монархизма, ремарка родилась в моей голове при известии, потрясшем Америку — в России пало ненавистное самодержавие! Николашка отрекся от трона. Да здравствует демократия! О, да! В разгар кровавой тяжелейшей войны самое оно революции совершать.

Честно говоря, прожив больше десяти лет в САШ и став американцем по паспорту, но не по духу, я так и не понял, с чего у моих сограждан развилась такая фобия в отношении царизма. Из-за погромов и притеснений евреев? Можно подумать, их здесь кто-то любит. Пойди попробуй сними квартиру в приличном районе Нью-Йорка, если у тебя фамилия заканчивается на «вич». Израильтян, как здесь часто называли иудеев, не пускали в клубы и на престижные курорты. Два года назад одного еврея даже линчевали, вытащив из тюремной камеры, хотя обвинения против него были весьма сомнительны. Но факт остается фактом: революция в России американцев порадовала, а президент Вильсон хотел всех опередить с признанием Временного правительства.

Почему я сказал «первый пошел!»? Да потому что знал: Великой войны не переживет ни один монарх императорского уровня, кроме британского. На очереди и старец Франц-Иосиф, и Вильгельм II, гнусный поджигатель войны, и дурачок Мехмед V (1). Кто бы мне объяснил, зачем турок вообще в эту войну полез? Или тот же царь-батюшка Николай? Ведь он не только себя — всю семью под монастырь подвел, включая близких и дальних родственников. Всю страну вверг в такой хаос, что ни отмолить, ни простить такой грех. Объявили его страстотерпцем, даже хотели к лику великомучеников причислить, а надо было бы назвать великопутаником.

Я-то помнил, как все произошло в июле 1914-го, газеты все подробно расписали (откуда только узнали?). Когда в Сараево сербы грохнули ненашего эрцгерцога Франца Фердинанда, сперва в Петербурге думали, что все само собой рассосется. Потом всполошились. Военные знай гнули свою линию: даешь всеобщую мобилизацию. Правительство ни в какую — только положение о подготовительном к войне периоде и частичная мобилизация. И что же делает военный министр Сухомлинов? В обход Совета министров уговаривает Николая начать все ж таки всеобщую. А почему? Оказалось, что нет у России такого плана, как частичная мобилизация. Короче, настоял, царь подался. А через короткое время отменил свое же решение. Сообразил, что все плохо для него и для России закончится? Как бы не так. Его Вильгельм убедил через обмен телеграммами. Но не надолго. Главный русский дипломат Сазонов влез с уговорами: войны не избежать. Телеграмма о мобилизации пошла в округа, Берлин в ответ объявил России войну. Бац, и уже весь мир в огне, ибо великие державы на тот момент опутали себя таким количеством договоров о взаимоподдержке, что сам черт разберет, как из этого выпутаться.

И кто виноват? Сухомлинов с Сазоновым? Как бы не так! Коль ты самодержец, то все шишки тебе, и никак иначе. Уговорили его, понимаешь… И что из этого вышло? Ведь еще в первую русскую революцию должен был понять, что система свое изжила, даже от дел отдалился, переложил груз забот на Совет министров. Что ж тебе в июле-то 14-го не сиделось на попе ровно? Что ж ты заскакал, как кузнечик, туда-сюда? А теперь что будет? Сгорел сарай, гори и хата? Еще как сгорит…

— Пропала Россия! — с мрачным видом сообщил я Ольге, откладывая местные газеты, с неподдельным энтузиазмом перепечатывающие телеграфные сообщения. Будто чилийцам не все равно, кто там в далекой Европе кого решил прирезать, поставить к стенке или выгнать из страны. — Вы закончили со сборами? Все вещи на яхте?

— Все готово, — всхлипнула жена. — Вернемся, а?

— Оль, сто раз уже объяснял: мне выкрутили руки. Или мы отправляемся в поход на Таити, или яхта остается в порту. Военные моряки шутить не умеют. Да что в конце концов плохого нас ждет? Посмотрим острова, вдохновившие Гогена. Сама же мечтала.

Супруге категорически не нравился мой план весеннего отпуска на островах французской Полинезии. Будто у меня был выбор. С яхтой я расстаться готов не был, а Оля не хотела расставаться со мной. Заколдованный круг.

В прошлом году федеральные власти провели перепись всех плавсредств, имеющих потенциал для использования ВМФ САШ, и присвоила им идентификационные номера. Моя «Olga» исключением не стала. Детище Льюиса Никсона, построенная на основе проекта миноносок «Orienta», превращенная усилиями верфи Харлана и Холлингсворта в роскошную яхту, имеющая движитель в 1000 лошадиных сил и выдающая на максимуме 23 узла, с самой мощной радиостанцией на борту, с увеличенным до полутора тысяч морских миль запасом хода — немудрено, что на нее положили глаз парни из «Нейви».

— Отличный посыльный корабль из нее выйдет. Или патрульный катер, — «обрадовали» меня флотские. — Но не спешите огорчаться. Если вы следующей весной захотите совершить круиз в Полинезию, мы вам препятствий чинить не будем. Усилим ваш экипаж нашими людьми — и скатертью дорога.

Выглядело это усиление как конвой или вроде того — мол, ты плавай, мистер Найнс, но под нашим присмотром. Что-то они крутили, но что? Я не смог разобраться. Принял на борт шесть человек с запечатанным грузом, и поплыл с семейством ловить кайф от последних мирных деньков. Полный подозрений, если честно. А как не напрячься, если перед отплытием флотские провели небольшую модернизацию яхты — смонтировали площадки для установки двух тяжелых и двух легких пулеметов? И ящики их армейские со сведенными маркировками… Что в них?

В Америке такое в заводе — отбирать в случае войны яхты у толстосумов. Когда «штатовцы» закусились с испанцами из-за Кубы, у Джи Пи Моргана забрали его «Корсар» и спасибо не сказали. И не у него одного. Выбросили красное дерево, бронзу и зеркала, поставили пушки и пулеметы — и в поход. Рассказывали, что миллиардер сперва вопил как резаный, но, когда «Корсар» потопил испанский корабль, необычайно возгордился.

Меня тоже ждут такие качели? САШ семимильными шагами приближается к войне, пропаганда, рисующая зверства «бошей», работает во всю. Сколько времени у нас осталось — месяц, полгода? Эх, знал бы, учил бы в школе историю получше, но с Первой мировой войной у меня явный пробел в знаниях. Спасибо нашим учителям или школьной программе — кака така война, забыли! Впрочем, какая разница? Твердо для себя решил не участвовать в этом безумии. Лично мне немцы ничего плохого не сделали, и я не считал их исчадьем ада, как рисовали газеты. Хотя гибель «Лузитании» от немецкой торпеды всколыхнула тщательно спрятанные на задворках памяти воспоминания о «Титанике», но использование трагедии как средства пропаганды выводило из себя. Почему все забыли, что тотальная морская война кайзера — это ответка за блокаду Германии, которую гордые бритты решили поставить на колени через голод, через страдания мирного населения?

Убраться подальше от армейских вербовщиков — не самая плохая идея в нынешних обстоятельствах. Хоть мне и не грозит принудительный призыв, но разговоры пойдут, если начнется мобилизация. Герой ЭлЭй не желает воевать — общество не поймет. Не объяснять же каждому встречному-поперечному, что это не моя война, что умирать за интересы финансовых тузов не хочу и не буду. Пытался Изю с Осей вразумить, но тут нашла коса на камень. Парни неожиданно встали в позу и уезжать отказались.

— Ты уж прости, Босс, но мы как все. Нужно будет в армию записаться — значит, запишемся.

Психоз, воинственный угар. Старый Свет им уже переболел, теперь до нас докатилось. С этим бороться невозможно, но можно смыться подальше, что я и задумал. Устал от разговоров о грядущей победе, о будущих преференциях для САШ. Будто мало того, что мы все необычайно уже обогатились на Великой войне. Наша компания стоила уже десятки миллионов, даже не вкладываясь в военное производство, если не считать нашу долю в «Файерстоун», не успевавший выполнять армейские заказы, портфель приобретенных непрофильных акций, растущих в цене как на дрожжах, разбух до неприличия. Чего еще лучше желать? Но нет, большим дядям в Вашингтоне вынь да положь победу. Будет им победа, будет. Но участвовать в этом выше моих сил.

Вот так и вышло, что мы отплыли из Лос-Анджелеса и направились на юг вдоль западного побережья Латинской и Южной Америки. В чилийском порту заправились жидким топливом и питьевой водой, пополнили запасы свежей провизии и отплыли в направлении острова Пасхи. Погода великолепная, не холодно и не жарко, океан спокойный — сильные южные циклоны придут лишь через месяц. Нас ждали необычные, яркие впечатления, и плевать, что мир вокруг катится в тартарары.

… Мы с женой сидели на баке под тентом, потягивая коктейли и лениво наблюдая за горизонтом. Оля порой отвлекалась, чтобы проследить за детьми, но Леха бдил за трехлетней сестренкой, как самая заботливая в мире няня. Я выглядывал очертания острова Пасхи.

— Томми! — окликнул я нашего грузного кэпа, подходившего к нам со стаканом разведенного колой рома в руке. «Куба либре», напиток капитанов (2). — Когда же, черт возьми, мы увидим идолов?

— Наберитесь терпения, мистер Найнс. Еще два-три часа хода, и вы сможете рассмотреть эту диковинку.

Наш капитан Томас, со смешной фамилией Ловелас, был личностью противоречивой, неординарной, хотя по его заурядной внешности такое и не скажешь. Типичный авантюрист, которыми полнился свет в это непростое время. Гордо называл себя «адмиралом» Колумбии, ловко обходя тот факт, что ему довелось командовать всего одним кораблем, все той же яхтой проекта «Ориент», составлявшим весь флот этой маленькой южноамериканской страны. Том хвалился, что лично застрелил 125 тысяч крокодилов, когда его с командой наняли, чтобы очистить берега реки Магдалены от этих чудовищ, ежегодно убивавших 200–300 человек.

— После моей экспедиции, — утверждал кэп, — аборигены прозвали избавленные от опасности берега «Lovey Lassey!» — любимая милочка, — явно намекая на мою фамилию.

После своих приключений в Колумбии Ловелас, променяв море на небо, влетел в череду смертельных неприятностей, как в ревущие сороковые, в полосу с 40-го по 50-й градусы южной широты. В 1907-м он, увлекшись воздухоплаванием, упал на аэроплане в реку Гудзон, откуда его спас буксир «Potomac». А на следующий год оказался в Лондоне на воздушном шаре, который взорвался во время франко-британской ярмарки. Погибло два человека, еще несколько получили ранения, но Ловелас отделался легким испугом. Он сообразил, что с судьбой играть в орлянку не стоит и вернулся к профессии моряка.

Его мне порекомендовал Льюис Никсон, с которым я познакомился во время слушаний, расследовавших причины гибели «Титаника». Я выступал как свидетель, а кораблестроитель выступал экспертом по установке беспроводной связи на всех атлантических судах — гибель суперлайнера подтолкнула власти к такому решению. Мы познакомились. Нас сблизил Петербург. Оказалось, мы с ним были в столице Российской империи практически в одно и то же время. Никсон прибыл, чтобы довести до ума миноноски, закупленные на его верфи русским морским министерством для войны с Японией. Помня о данном жене обещании приобрести яхту, я воспользовался оказией, и уже в 1913-м году «Ольгу» поставили на ровный киль. Еще год ушел на ее переделку. В 1914-м, в разгар сражения на Марне и через месяц после рождения доченьки Маши, Ловелас провел яхту по только открывшемуся без особой помпы Панамскому каналу, и с тех пор моя стальная красавица превратилась в любимую игрушку семьи, включая Марию. Она сообщила нам об этом, как только научилась разговаривать. Девочка и ходить-то научилась на палубе.

— Отлично идем, мистер Баз. Великолепный мотор вам достался. Вряд ли найдется в этой части океана корабль, который мог бы составить нам конкуренцию.

— Вы сказали «достался»? Разве Никсон может выпустить яхту с плохим мотором?

— Еще как может, сэр. На моем первом «Ориенте» мы с трудом достигали 18 узлов. Решили перебрать двигатель. И что же вы думаете? 340 из 785 трубок конденсаторов оказались забиты деревянными пробками, как и большинство трубок котла системы «Мошера».

— Как такое возможно⁈ — поразился я.

— Настоящий саботаж. Яхту строили в разгар забастовки механиков.

— Черт-те что!

Оля укоризненно на меня посмотрела. Я хоть и вычеркнул из своего лексикона «ексель-моксель» и прочие глупости, но избавиться от чертыхания так и не смог.

— И вы правильно сделали, что последовали моему совету и потребовали заменить оригинальный 53-й винт на 72-й (2). Как минимум, прибавили один-два узла ходу, — продолжил Ловелас, но я поспешил сменить тему и спросил о наболевшем:

— Что с нашим пополнением? Проблем нет?

— Вы о шестерке военных моряков? Отличные профи, сэр, без нареканий.

— Меня беспокоит, что мы зависим от их радиста.

— Очень прилежный. Из рубки не вылезает. Будто ждет какого-то сообщения со дня на день.

Я поморщился. Известно, какого. САШ может вступить в войну в ближайшие дни. Все об этом говорит. В том числе, присутствие военных в гражданке на моей «Ольге».

Яхта слегка качнулась на набежавшей волне. Спокойное до этого море начало покрываться слабыми «барашками», постепенно набирающими крутизну — верный признак того, что мы приближаемся к суше. Оля встала, чтобы прекратить беготню детей и загнать их в каюту.

— Но мама! — послышался сопротивляющийся голос сына. Он давно признал жену, с этим у нас проблем не было.

— Или в каюту, или идите к отцу и сидите с ним в шезлонгах, — не терпящим возражений голосом заявила жена.

Я счастливо улыбнулся. Полный комплект! Семья, море, яхта — что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить свою осень? Мне уже за сорок. Набегался, навоевался, наприключался выше крыши. Пора и честь знать и немного получить от жизни удовольствия. Так и жил последние годы, и нисколько в этом не раскаивался.

… Острова Французской Полинезии великолепны своей первозданной дикостью, белоснежными пляжами и изумрудными лагунами с коралловыми рифами. Мы посетили несколько атоллов, не особо торопясь добраться до Таити и развлекаясь наблюдением за странным для нас течением жизни на архипелаге в обстановке информационного вакуума. В мире что-то происходило, но аборигенов и редких китайцев-торговцев это не касалось. Единственный встреченный нами полицейский из смесков, в оборванном французском мундире, мог сообщить нам новости, случайно долетевшие до него вместе с залетным «купцом» где-то полгода назад. Его больше интересовал прогноз погоды, чем залитые кровью и грязью поля сражений в далекой Европе.

— Если вам нужны новости, попробуйте остановить какой-нибудь каботажный парусник, — посоветовал нам «губернатор»-резидент, совершенно одичавший в этой пальмовой глуши, но преисполненный радости, что можно поговорить на родном французском. — Возможно, что-то узнаете. Но не советую. Можно подхватить от матросов желтую лихорадку. Лучше идите в Папеэте, в столицу Établissements Français de l’Océanie, если соскучились по цивилизации. И радио там есть. Единственное на всю Полинезию.

«Французские владения в Океании», правильное название полинезийской колонии, он выговорил, заметно запинаясь и с оттенком недоумения. Между атоллом и метрополией лежал не только океан, но и цивилизационная пропасть.

На полпути к Таити сверкающую гладь моря сменили ультрамариновые волны. В моей семье, к счастью, никто не страдал от качки, взлетающий-опускающийся форштевень никого не беспокоил. Я уютно расположился в шезлонге и читал детям «Страшные Соломоновы острова» Джека Лондона. Богатое воображение Марии мешало ей понять шутливый тон рассказа, она все время переспрашивала, вызывая смешки у Лехи, пугавшего сестру сообщениями о том, что мы скоро окажемся в краю каннибалов.

— Правда-правда, островитяне человеков кушают? Они мне показались милыми, хоть и плохо стриженными.

— Нет, милая, дядю разыграли.

— Парус на горизонте! — крикнул кто-то из матросов.

Я огляделся и с огромным трудом обнаружил едва заметный след по курсу норд-ост — скорее легкий мазок над синей линией.

— Вы видите парусник, капитан? — окликнул Ловеласа.

Он подтвердил.

— А нас? Нас они заметили?

— Нас не так легко заметить на воде. Даже из «вороньего гнезда». У нас же окраска шаровая, а не белая, как на военных кораблях. И борта над уровнем моря еле-еле торчат.

Судя по тому, как парусник, оказавшийся трехмачтовым судном изящных обводов, двинулся нам на перехват, его впередсмотрящие все ж таки нас разглядели — вернее дым, валивший из единственной трубы «Ольги». Хотя не исключена и случайность, что наши курсы должны были пересечься где-то в безбрежной океанской синеве, в точке, скрытой за горизонтом. Если, конечно, мы не увеличим скорость с десяти узлов до максимальной.

— Ветер им в помощь. Марселя ставят, — с видом знатока прокомментировал Ловелас, вглядываясь в бинокль. — Не терпится им что ли с нами пересечься? Будем сближаться или нет?

Его вопрос меня застал врасплох. Любоваться издали гордым парусником — это одно, а маневрировать рядом — оно нам надо? Или пусть дети посмотрят вблизи, как матросы на вантах и реях управляются с парусным вооружением трехмачтовика в открытом море? Когда они еще такое увидят?

— Под чьим флагом идет шхуна? — спросил я для проформы. Хотя в мире и шла война, САШ оставалась нейтральными, и нам ничто не грозило.

— Скорее барк, если судить по вооружению, у него прямые паруса, — поправил меня капитан. — Еще далековато, — поморщился он, опуская бинокль. — Так мне увеличить ход?

— Не стоит впустую тратить топливо. Мы так или иначе пересечемся.

— Тут с вами не поспоришь, — согласился Ловелас. — Идем сходящимися курсами. Одно не пойму — куда они-то намылились? Что за странный курс на юг? Собрались в Антарктиду?

— Скоро разберемся.

Ветер свежел, на паруснике взяли рифы, но совсем немного — лишь для того, чтобы неожиданным шквальным порывом не порвало паруса. Барк летел над волнами словно птица со множеством белоснежных крыльев, его нос то и дело окутывала пенная взвесь — удивительно красивое зрелище, привет из прошлого, из тех времен, когда чайные клиперы наперегонки гнали из Индии в надежде всех обойти. Из тех времен, когда за за боевыми кораблями не стлался уродливый черно-сизый дым. Когда на палубе пахло не сгоревшим углем или мазутом, а смолой, пенькой и морской солью.

Экипаж «Ольги» высыпал на палубу, прилип к леерам и с удовольствием наблюдал за маневрами шустрого парусника, вознамерившегося пересечь наш курс. Бились об заклад, не решится ли капитан Ловелас подрезать барку нос из озорства. Команда работала на яхте как швейцарские часы — палуба всегда блестела чистотой, медяшка — надраена, любые подтеки ржавчины тут же ликвидировались, все концы покоились в аккуратных бухтах на своих местах, обе шлюпки надежно принайтованы и укрыты. Пусть позабавятся, решил шкипер. Я тоже не видел в этом ничего дурного.

Он не поленился и принес самую мощную подзорную трубу.

— Это немцы! — в его голосе прозвучала тревога.

— Откуда тут взяться бошам? — удивился я, слегка напрягаясь из-за реакции Ловеласа. — Германских торговцев давно и след простыл — союзники их колонии давно прибрали к рукам. А Тихоокеанскую эскадру еще в 14-м адмирал Шпее увел к Фолклендам, чтобы там принять свой последний бой.

— Это «Зееадлер», «Орлан». Самый настоящий рейдер-корсар класса винджаммер с двумя 105-мм орудиями на борту (4).

— О, мы во флибустьерские моря попали? — с легкой насмешкой спросил я.

— Напрасно иронизируете. Он пиратствовал в Атлантике, захватил и уничтожил у западного побережья Южной Америки больше десятка парусников и пароходов с января и по март. Потом исчез. Об этом корабле много писали в газетах. Откуда он здесь объявился, вот что я не понимаю?

— Вероятно, обогнул мыс Горн и следует в том же направлении, что и мы — во Французскую Полинезию. Полагаю, что для торговцев черным жемчугом, копрой и кокосовым орехом наступят нелегкие времена.

— Мистер Найнс, можно вас на два слова? — обратился ко мне коренастый командир группы военных моряков, старшина 1-го класса Фил Гаривел.

Мне он сразу понравился, когда мне его представили в ЭлЭй, спокойной рассудительностью, немногословием и скупостью движений, выдававших в нем бывалого моряка, тем, что пальцы не гнул, изображая из себя шишку на ровном месте. Во время похода ни он, ни его люди на глаза мне не лезли, приказы Ловеласа выполняли беспрекословно и вообще старались притвориться ветошью. Его обращение ко мне было из разряда необычных происшествий, и я сразу напрягся.

— Сэр, лучше всего срочно увеличить ход и разойтись с этим кораблем, — глядя мне прямо в глаза, тихо сказал старшина Фил.

— В чем дело, Гаривел? Что за тайные намеки? Мы нейтралы!

— Уже нет, сэр. Америка объявила войну Германии две недели назад. 6 апреля, если быть точным.

— Сэр! — с ужасом выпалил колумбийский «адмирал». — Они подняли флаг «C. I. D». Это сигнал «Немедленно остановитесь, или я буду стрелять»

Я неверяще покрутил головой.

— Капитан Ловелас! Немедленно отверните в сторону и ускорьтесь, чтобы оторваться от этого парусника!

Матросы разочарованно засвистели, не сообразив о грозящей опасности.

— Слушаюсь, сэр! — откликнулся Томас и принялся раздавать команды.

Гаривел спокойно ждал моей реакции. И она последовала. Свистящим обвиняющим шепотом, еле сдерживаясь, я задал вопрос:

— И вы только сейчас мне об этом сообщаете? Захватили в свое распоряжение мою радиостанцию и утаили столь важную новость?

— Сэр! У меня приказ адмирала Остина Найта, командующего Тихоокеанской эскадрой. На яхте «Ольга» проследовать во Французскую Полинезию и обеспечить безопасность американского судоходства в архипелаге после вступления Соединенных Штатов в мировую войну. Мне не хотелось преждевременно оказаться с вами в конфликте. Но теперь ситуация изменилась. Все нужные бумаги у меня с собой. Вы и ваша семья сможете вернуться домой на первом же выбранном вами корабле.

Ничего себе заявка! Флотские меня разочаровали. Не люблю, когда со мной играют втемную. Со всем экипажем, с моей семьей…

— Немыслимо! — вырвалось у меня. — Еще этот рейдер… Вы знали?

— Никак нет, сэр! Но не удивлен.

Нас прервали. Хотя «Ольгу» и «Зееадлер» разделяло не менее шести-семи миль, наш маневр уклонения не остался незамеченным. Более того, корсар решил нас напугать. У него на борту оказалась пушка, как и предупреждал Томас, и выстрелом из нее нам явно дали понять, что нам следует застопорить машину. Наивный, мы не робкого десятка, и попробуй нас догони! Ловелас даже не стал меня спрашивать, как действовать, лишь бросил короткий взгляд.

— Полный вперед, капитан! — уверенно приказал я.

Фонтан от попадания снаряда за нашей кормой, на приличном удалении, вызвал цветастую брань на палубе — немыслимую в иных обстоятельствах, — а у меня замерло на миг сердце. Яхта набирала ход с каждой секундой, поэтому следующий выстрел оказался еще менее прицельным. Ловелас не стал выписывать зигзаги — просто довел нашу скорость до максимума, и 23 узла против не более чем 12-ти у «Орлана» очень быстро разорвали дистанцию, через короткое время корсар скрылся за горизонтом, ограничившись всего двумя выстрелами.

Его уже и след простыл, но я не мог никак успокоиться. Поток разноречивых чувств затопил сознание, вызвав настоящую бурю, грозя разорвать на куски. Эти пираты угрожали жизни членам моей семьи. Моей жены, моих детей… Случайное отклонение орудийного ствола, удача наводчика, игра волн да что угодно — и снаряд влетает в жилые каюты, круша и куроча все на своем пути! Разрывая плоть любимых тел, выбивая из них сознание…

Я глухо застонал, усилием воли прогоняя жуткие картины, которые рисовало мое воображение в мелких подробностях. Постучал кулаком по открытой ладони, привлекая внимание матросов.

— Мы отвезем на Таити моих близких, оставим их там под охраной французского гарнизона, а сами вернемся. Вернемся, чтобы отомстить. Никаким пиратам XX века нас не напугать! Вы со мной парни? Кто испугался и не желает рисковать, может остаться в Папеэте.

— Да! — заревели моряки с горящими глазами на обветренных, загорелых дочерна лицах. — Вернемся и надерем им задницу!

— Мы в деле, мистер Найнс! — одобрительно кивая головой, сказал Гаривел. — У нас кое-что с собой прихвачено как раз на такой случай.

—?

— Два пулемета «Кольт-Браунинг» и два «Максима».

Хммм… Даже если у тебя на борту четыре пулемета, попробуй-ка сделать козью морду рейдеру с двумя орудиями на борту. Но мы обязательно что-нибудь придумаем.

(1) Вася ошибся: султанат и Османская империя закончились не на Мехмеде V, а на его брате, Мехмеде VI. Дольше всех продержался среди свергнутых монархов Европы, до 1922 г.

(2) По одной из версий, напиток придумал американский капитан Рассел в одном из баров Гаваны. Подняв бокал с ромом и колой, капитан произнёс: «Por Cuba Libre!» («За свободную Кубу!»).

(3) 53′ винт = 1362 мм, 72′ –1829 мм.

(4) Винджаммер — парусник со стальным корпусом, мачтами и усиленной парусной оснасткой типа барк или шхуна. Учебный корабль «Крузенштерн» того же типа.

Глава 2

Корсар кайзера

Его звали Феликс фон Люкнер. Дворянин, правнук маршала Франции, немецкий граф и… бродяга, сбежавший из дома в тринадцать лет и шаставший по всему свету в поисках приключений. Мне оставалось лишь подбирать челюсть — на фоне его мотаний по свету я со своей одиссеей выглядел учеником младших классов. К двадцати годам он кем только не успел побывать — юнгой на русском корабле, следовавшим из Гамбурга в Австралию, рыбаком на краденой шхуне, трактирщиком, охотником на кенгуру, учеником фокусника, помощником смотрителя маяка, дочь которого он соблазнил, профессиональным боксером, солдатом диктатора Порфирио Диаса. Не один раз он прощался с жизнью, но всегда счастливо выбирался из очередного приключения. Австралия, Гонолулу, Канада, Северо-Американские Штаты, Чили, Мексика, Ямайка… С таким послужным списком просто удивительно, как он сумел в конце концов получить офицерский чин на кайзеровском флоте — помог диплом школы навигации, но прежде всего, конечно, происхождение и личная протекция кайзера, считавшего жизнь молодого авантюриста необычайно романтичной. Зато этот список обеспечил его неоспоримым преимуществом, когда встал вопрос, кого назначить капитаном на необычный рейдер.

К 1915 году большинство корсаров кайзера были или потоплены, или захвачены, или интернированы. Они успели нанести немалый вред торговле стран-противников, но их ахиллесовой пятой стала дозаправка углем в океане (1). И тогда в Адмиралштабе решили тряхнуть стариной — отправить пиратствовать парусник, корабль, зависящий лишь от ветра, как в добрые старые времена. Невероятный риск в эпоху дредноутов и быстроходных легких крейсеров, но кто не рискует, тот не пьет шампанское! Требовался соответствующий капитан — сорвиголова, авантюрист, способный на нестандартные решения, мастер на все руки, крепкий телом и духом. Выбор в пользу графского отпрыска был очевиден.

Подготовка к походу велась с немецкой педантичностью, которой фон Люкнер придал блеск импровизации и своей необузданной фантазии. Он выбрал трехмачтовик со стальным корпусом, винджамер, выжиматель ветра, способный разогнаться до 15 узлов при хорошем ветре — «американца», задержанного британцами и захваченного у них Имперским флотом. Его переделали — добавили два скрытых 500-сильных вспомогательных дизельных двигателя, замаскировали в планшире парочку 105-мм устаревших орудий и несколько тяжелых пулеметов. Плюс мощная рация, увеличенные цистерны для питьевой воды и топлива, переоборудованные каюты для содержания пленных и тайники для хранения ручного оружия и военно-морской формы. Самым загадочным элементом допоборудования являлся гидравлический лифт, позволявший опускать-поднимать пол кают-компании.

Наиболее сложная часть плана — прорыв британской блокады Европы. Как просочиться через три линии в Северном море, если англичане беззастенчиво досматривают любой корабль, не обращая внимания на нейтральный флаг? Только в одном случае «Орлан» мог вырваться на оперативный простор — если его примут за реально существующее судно из страны, не участвующей в войне. Таковой была изначальная идея, но ее пришлось серьезно корректировать в процессе осуществления.

Изначально планировали притвориться идентичным норвежским судном «Малета». Что только не придумали для маскировки, начиная от подбора команды из моряков, говорившей по-норвежски, и заканчивая тщательной проработкой легенды как для судна, так и для каждого члена экипажа. Оригинальный бортовой журнал, письма с родины и из многих стран мира с нужными штемпелями, фотографии на стенах салонов, предметы обихода ручной работы из Скандинавии…

Вся эта тщательная подготовка, осуществленная с помощью разведки, полетела псу под хвост, когда выяснилось, что «Малета» уже вышла в море из Копенгагена. Ей срочно подобрали замену, парусник «Кармоэ», — и снова неудача. Оказалось, что «норвежца» англичане недавно досмотрели.

«Зееадлер», полностью готовый к походу, болтался на дальнем рейде, а путевой легенды у него не было. И тогда фон Люкнер решился на очередную авантюру, которых в его жизни было столько, что он уже сбился со счета. Он решил выдать «Орлан» за несуществующее судно «Ирма». Подчистки в документах, которые специально испортили водой, небрежно перекрашенное название, нестыковки в биографиях членов экипажа — казалось, рейд обречен на неудачу, его маску сорвет первая же серьезная проверка.

Во время жуткого шторма в Северном море «Зееадлер» вышел в поход. Какая блокада — быть бы живу! Свирепствующие волны и ветер загнали парусник далеко на север, во льды. Экипаж не мог даже выбраться на палубу, люки намертво примерзли. Но погода сменилась, корабль смог пуститься в плавание на юг и тут же попал под прицел орудий английского вспомогательного крейсера. Ему приказали остановиться для досмотра.

— Тут начинается самая веселая часть приключений фон Люкнера и его команды, — рассказывал мне Ловелас, бросая взгляд до на компас, чтобы не отклониться от курса, то на людей Гаривела, сосредоточенно монтирующих пулеметы. — Только представьте: англичане с размаху сели в лужу, не сумев раскусить, с кем встретились. Нет бы проверить парусник по ллойдовскому справочнику. А они ограничились поверхностным досмотром и даже выразили фон Люкнеру, притворившемуся норвежским капитаном, сочувствие за страдания, выпавшие на долю корабля во время последнего шторма. Им даже не пришло в голову, что внизу, прямо под их ногами, в тайных помещениях прятались вооруженные матросы. Два десятка моряков, что-то лепетавших невпопад по-норвежски, груз леса на борту, фоточки на стенах, граммофон, играющий «Путь далёкий до Типперери», юная леди на борту, якобы жена капитана…

— Женщина-то откуда взялась? — удивился я.

— Они переодели смазливого 18-летнего юнца! Нарядили его как бабу, а лаймы купились! Даже не заметили винты, которые на таком корабле никак не могли стоять!

— Откуда вы знаете столько подробностей?

— О, это не менее занимательная часть истории. После счастливого финала прорыва блокады, «Орлан» навел знатного шороху на Атлантике. Датчане, французы, британцы — кто только не попался в лапы хитроумного фон Люкнера. 300 человек пленников набилось на его борту. Такую прорву народа не прокормить, сообразил бравый корсар кайзера. И что же он сделал. как вы думаете?

— Что? Рассказывайте, не тяните! — подыграл я капитану.

— Пересадил их на очередной захваченный парусник, срубив тому все вооружение, кроме нижних парусов, чтобы выиграть время и убраться подальше, пока они будут добираться до ближайшей гавани. И отпустил. Через десять дней они были в Рио-де-Жанейро и взахлеб делились историями о своих приключениях. И надо признаться, ни один пострадавший ни слова упрека не выразил в адрес графа. Его поведение было безупречным, содержание пленников, особенно капитанов, напоминало круиз по Атлантике. Они пили призовое шампанское, объедались деликатесами с чужих кораблей, офицеры спали в трехместных каютах, в их распоряжении были книги и настольные игры. На средней палубе для них играл судовой оркестр.… А бразильские газетчики окрестили фон Люкнера «Морским дьяволом».

— Джентельмен удачи оказался настоящим джентльменом!

— Именно так, сэр!

— Интересный враг, — задумчиво пробормотал я, бросая виноватый взгляд на жену. Меня ждал непростой разговор.

… Католическая церковь, большие, без изысков двухэтажные здания с просторными крытыми верандами и широкими окнами с видом на море, подобие набережной, толпы разнообразного люда, порой весьма экзотического вида (особенно туземки с голой грудью, на которых тут же начал пялиться Леха), обилие зелени, ласкающий взгляд пейзаж — покрытые джунглями горы, лазурные воды, — ожерелье из цветов каждому прибывшему от портовых аборигенов. Папеэте производил приятное впечатление, а мы встретили самый теплый прием от администрации. Здесь знали о вступлении Америки в войну, французы приветствовали нас с неподдельным энтузиазмом, губернатор закатил банкет с салютом и помог снять неплохой дом для моей семьи — внешне простенький, но просторный внутри, с деревянными полами, европейской мебелью, столовой и нормальными спальнями с большими кроватями под москитными сетками. Сейчас, к концу сезона дождей, от москитов спасу нету — даже в раю, увы, найдется своя ложка дегтя.

Решив вопрос с устройством семьи, я виновато признался ей, что хочу поучаствовать в борьбе с пиратом.

— Ни одной драчки не можешь пропустить, — сварливо буркнула жена, но тут же улыбнулась, поцеловала и отпустила на войну.

Когда я поднялся на борт «Ольги», то понял, что многое изменилось. Например, шестерка военных моряков уже щеголяла в форме — в белых робах с черными галстуками и шапочках, прозванных в морской семье «чашками Дикси» или «собачьими мисками».

— Сэр, — медленно произнес Гаривел, отведя меня к фальшборту, — я к вам в команду не нанимался. У меня приказ, ему и следую. Коли экипаж готов послужить Америке, так тому и быть. Капитана никто не отодвинет, но вам стоит определиться с местом, которое займете. Сами понимаете: с военно-морским флагом на корме «Ольга» — уже не ваша яхта, а пусть и маленький, но боевой корабль. Вы набились в нашу компанию в поисках приключений, но наш ждет тяжелая рутинная работа.

— Послушайте, старшина, я вовсе не рвусь брать на себя бразды правления. Во мне вы найдете опытного бойца, человека, не раз смотревшего в лицо смерти, но не имеющего опыта морских сражений. Так что располагайте мною, как рядовым — со способностями, но на воде салага. Пулемет освою быстро, если покажете, как с ним управляться. Есть у меня и личное оружие — привычный «маузер»-карабин с оптическим прицелом, пистолеты и неизменный братец Боуи, с коим не расстаюсь уже больше десяти лет.

— В таком случае, добро пожаловать на борт, — Гаривел отсалютовал мне, бросив ладонь к своей забавной шапочке.

Я хмыкнул, но от комментариев воздержался.

— Как будем действовать, старшина?

— Все просто. Губернатор Таити необычайно всполошился, имея в своем распоряжении всего 4 орудия калибром 65 мм. Он не забыл об обстреле Папеэте в 14-м году эскадрой Шпее. От него срочно ушла информация о замеченном нами рейдере к французам и японцам. Они должны прислать сюда броненосные корабли. Мы же займемся обнаружением и слежкой за «Орланом», а также предупреждением «торговцев» об опасностях плавания в этих водах.

Мне такой план показался слишком пассивным, но спорить не стал. Переть с пулеметом на орудие — верх глупости, тут Гаривел прав. Патруль — значит, патруль. Понадобится время, чтобы привыкнуть к новой ситуации, но я парень не гордый, к солдатской лямке не привыкать. Думал, что все — с армией конец. Да вот поди ж ты, попал на флот, причем добровольно. Чудеса, но справлюсь.

Мы вышли из главного таитянского порта в середине мая и принялись нарезать круги по архипелагам Островов Общества, Островов Острал, Маркизских островов и Туамоту. Океан был пустынным — рейдер как сквозь землю провалился, не найдя подходящей жертвы. Пока шли на Таити, семафорили носовым прожектором всем встречным кораблям, требуя немедленно покинуть опасный район. Наше предупреждение, распространенное через губернатора Французской Полинезии, напугало торговцев, ставки на фрахт задрались до небес, и мало находилось капитанов, готов рискнуть и выйти в море. Все ждали подхода союзных крейсеров, рассчитывая на проводку в составе конвоя. Но находились и отчаянные, не внявшие предупреждению. Таких мы пару раз пропускали мимо и осторожно следовали за ними в расчете, что фон Люкнер на них клюнет. Снова мимо.

Прошел июнь, запасы подходили к концу, нам стоило прервать патрулирование и вернуться на Таити. Топливные цистерны были готовы вот-вот показать дно, но однажды все изменилось, когда мы зашли в очередной тропический рай, на остров Бора-Бора, чтобы заправиться питьевой водой.

Единственный полицейский огорошил нас известием, что вот уже две недели нет ни слуху, ни духу о двух американских судах — четырехмачтовых «А. Б. Джонсоне» и «Р. С. Слейде». Они следовали из Сан-Франциско, мы никак не могли их предупредить, и вот к намеченному времени они не зашли в гавань Бора-Бора.

— Всегда пополняли у нас запас воды и вообще любили передохнуть перед отплытием в Новую Зеландию и Австралию. Что-то случилось. А еще мимо не прошла «Манила», еще одна американская шхуна, — последний срок миновал вчера.

— Могли получить наше предупреждение и укрыться в какой-нибудь безопасной бухте под охраной береговых орудий, — предположил Ловелас.

— Пропали три корабля. Я чувствую запах пирата, — не согласился с ним Гаривел. — Давайте думать, где нам его искать.

Мне ничего толкового в голову не приходило — вокруг тысячи миль, сотни островов и маленьких атоллов. Где мог укрыться фон Люкнер? Мы и так превысили пределы осторожности, ежедневно рискуя наскочить на неизвестный коралловый риф. Еще и с топливом беда, хотя Бора-Бора нам кое-как наскребла немного газолина, которого хватит миль на 400.

— Если «А. Б. Джонсон» и «Р. С. Слейд" шли в сторону Бора-Бора, то не исключено, что 'Зееадлер» где-то рядом и успел напакостить. У него проблема с питьевой водой и новые пленники, которых нужно кормить. Вполне возможно, немцы попытаются от них избавиться, высадив на одном из необитаемых островов, имеющим родник и естественные запасы пищи.

Мы склонились над картой — вариантов усматривалось множество, но лишь два атолла, Маупихаа-Мопелиа и Мануаэ, соответствовали условию «нет жителей, но есть вода». Оба лежали к западу от Бора-Бора. С учетом расходов топлива на возвращение на Таити мы могли добраться только до первого. До второго — если включить жесточайший режим экономии горючего, существенно снизив скорость.

— Решено! — подвел черту Гаривел. — Идем на запад.

… Атолл напоминал разрезанное кольцо, вот только «Зееадлеру» не повезло с этим разрезом. Он оказался слишком узок, чтобы пропустить в безмятежные воды стальное тело «Орлана». Но слишком велик был соблазн — твердая земля под ногами, свежайшая хрустальная вода и множество летающих и бегающих вкусностей. Фон Люкнер дал слабину, его люди при виде этого рая совсем потеряли голову и ни о чем другом не желали слушать, кроме высадки на берег. Он поставил свой рейдер на якоря снаружи атолла, большая часть команды вместе с пленниками высадилась на Маупихаа. И там застряла, придумывая сотни причин немного задержаться. Вместо того, чтобы по-быстрому набрать воды и смыться, устроили пирушку. Она-то их и выдала.

Мы подошли к острову в глубоких сумерках и несказанно обрадовались, когда издали увидели пылающие огни на берегу — Мануаэ отменялся. Вокруг костров хаотично перемещались люди. Их было много, насчитали под сотню. Понимание пришло сразу: пятьдесят матросов «Орлана», его офицеры и пленники с американских кораблей — больше здесь некому было взяться в таком количестве. Вокруг «Ольги» носились акулы — длинные твари с белыми пятнами на теле, — а мы, невидимые в темноте, двинулись вокруг Маупихаа. И очень быстро обнаружили «Зееадлер», но с рейдера нас не заметили. Никто не поднял тревогу, не призвал срочно шлюпки с экипажем.

— Давайте подойдем прямо к борту и возьмем корсара на абордаж, — предложил я очевидный план.

— Нет, так рисковать мы не будем. Не забывайте, мистер Найнс, о пушках на борту. Если в нас всадят в упор 105-мм снаряд, сразу пойдем ко дну. И некому будет прийти к нам на помощь, — отказал мне Гаривел.

— Тогда давайте зайдем с обратной стороны атолла и расстреляем пиратов из пулеметов. Сбежим, как только они отчалят, и будем за ними присматривать издалека.

— Исключено! Среди них американцы. Вы готовы взять на себя ответственность за их смерть? Как мы с воды да в темноте определим, кто чужой, а кто свой? Я уже отправил телеграмму на Таити. Мне пообещали принять меры. «Зееадлер» мы теперь не упустим. Будем следить за ним издали и корректировать подходящие сюда военные корабли. Капитан Ловелас разделяет мою точку зрения.

— Имея топливные цистерны, вот-вот готовые показать дно? — привел я неоспоримый аргумент, и старшина помрачнел. — Если будем ждать утра, «Орлан» сбежит или, того хуже, погонится за нами, — упорствовал я. — Отпускать его без боя — непростительная ошибка.

— Нас им не догнать. Но! Мы не знаем, сколько осталось человек на борту, и можно ли вступить с ними в открытый бой, — поддержал Гаривела капитан Ловелас.

Ну конечно. Сражаться с военными моряками — это вам не по крокодилам стрелять с безопасной палубы «Ориента». Ну а мне-то что делать?

Я был категорически не согласен ждать и догонять. Больше двухсот дней «боши» не вступали на землю, не слезали с вант и рей, носились по палубе, исполняя приказы, работали яростно, с полной самоотдачей, ежедневно рискуя, страдая от отсутствия свежей воды, питаясь последние месяцы одними консервами. Понятно, что, когда они оказались на острове, где жили сотни тысяч птиц, черепахи, одичавшие свиньи, где кокосы падали на голову, а в воздухе разливались цветочные ароматы, а не только один йодистый запах, у них сорвало крышу. Если бы они пришли в порт, не вылезали бы из кабаков и постелей шлюх. Ну а здесь им оставалось одно — разжечь яркие костры, напиться до потери пульса и устроить дикарские танцы вместе со своими пленниками.

Ну мне-то что делать в такой ситуации? На корабле, конечно, осталась охрана — те, кто еле ноги тянет, ибо все здоровые рванули праздновать. Почему-то я был в этом уверен твердо. Мне вдруг пришла в голову безумная мысли. А не повторить ли подвиг Джима Хокинса из «Острова сокровищ», который угнал у пиратов корабль? Что если получится забраться на борт и поднять якоря, разделавшись с охраной — с парой-тройкой обессиленных матросов? Тогда корабль выбросит на рифы приливом, он станет бесполезен, и мы со спокойной душой отправимся на Таити, чтобы вернуться с полным запасом топлива. А еще лучше вывести вдобавок из строя их орудия и превратить «Орлан» в беззащитную мишень для наших пулеметов. Боши посреди безбрежного, безлюдного океана и уверены в безопасности. Они не ждут нападения. Все должно получиться.

— Мистер Гаривел! — немного волнуясь, высказал я то, что на душе. — Тихо подплыть, забраться на палубу, снять часовых — это то, что мне по силам. Тайные операции, я на них собаку съел. Проворачивал не раз. Корабль, конечно, не захвачу, но бед на нем натворю. Так мы поможем захваченным в плен американцам, и не дадим пиратам сбежать.

— Вокруг полным-полном акул, сэр. Вы в своем уме? — возразил он неуверенно, будто пытался прикинуть к носу, я прав или моя идея — безумная авантюра.

Старшина понял меня правильно: если ничего не предпринять, «Зееадлер» снова растворится на океанских просторах, а у нас нет гарантии, что он бросит пленников на острове. Оставаться здесь мы не можем, топливо на исходе. Пока будем добираться до Таити, корсары смоются раньше, чем сюда смогут прибыть французы или японцы. И все придется начинать сначала. Еще месяц насмарку? Два, три, полгода?

— У нас есть гичка! — настаивал я. — А с корсара в воду спущены якорные цепи — залезай не хочу на борт. Ну же, Фил, решайся! Я готов отправиться туда и навести знатного шороха.

Не отправиться на «Зееадлер» было выше моих сил — или сейчас, или никогда. Так и сказал Гаривелу, и тот, видя мой настрой, не решился включить режим начальника. Его тронула моя решимость, убедила в один миг.

— Подстрахую? — только и спросил.

— Не откажусь. Плыть в одиночку, когда вокруг хоть глаз выколи и полно акул, как-то не тянет. Но на корабль ты не полезешь, лады? Мистер Найнс на время операции отменяется, Фил. Зови меня Базом.

Старшина 1-го класса слегка толкнул меня в плечо кулаком, подтверждая согласие и стирая социальные границы. Мы теперь были на «ты» — оказалось, что и в спокойном, как удав, военном моряке до черта дури и склонности к риску.

(1) Среди корсаров кайзера самым знаменитым стал легкий крейсер «Эмден», наводивший шороху в Индийском океане в 1914 г. Среди его трофеев числился и русский пароход «Рязань», среди подвигов — налет на Мадрас и Пенанг. Во время последнего был уничтожен русский бронепалубный крейсер «Жемчуг». Точку в славной истории рейдера поставил лейтенант Ю. Лаутербах. Он отсутствовал на «Эмдене», когда он погиб. Командовал вспомогательным угольщиком, захваченным позже. Не желая сдаваться, лейтенант сумел бежать и в одиночку, без документов добраться в фатерлянд через Японию и САСШ, совершив невероятное путешествие через полмира, полное приключений.

Глава 3

Джим Хокинс по имени Баз

Отлив вот-вот должен был завершиться, но пока он мешал нам приблизиться к кораблю. Сильный отток воды из лагуны вырывался через узкий канал и отталкивал легкую гичку от атолла, но все слабее и слабее. Ориентиром нам служили костры на берегу и мечущиеся тени — пираты и их пленники все никак не могли угомониться. Темная тень парусника смутно выделялась как черное пятно. На борту в районе твиндека тускло светил одинокий фонарь, внушая мне надежду на удачное проникновение на корабль через один из клюзов носовых якорей. Даже если там стоит вахтенный, он может нас не разглядеть.

Мы добрались к моменту, когда отлив окончательно выдохся. Встали прямо у одного из двух канатов, уходящих в воду. У левого. На носу все же оказался часовой. Я расслышал его надсадный кашель, раздавшийся у правого борта.

Пора!

Тронул рукой холодную и влажную пеньку, чувствуя, как вокруг разливается не темнота, а опасность, как она стискивает меня в горсти — малейшая ошибка, и окажусь в воде, где меня ждут безмолвные хищники, нарезающие восьмерки вокруг гички. Их не было видно, но я знал, что они рядом, ждут — терпеливо, расчетливо. Ждут моей ошибки.

Огладил рукой ножны с Боуи и кобуру с браунингом, завернутым в несколько слоев промасленной бумаги. Защитил его так, что мог один раз выстрелить прямо через упаковку. Интересно, а получится пальнуть прямо в воде, если свалюсь и не будет иного выхода? И остановит ли пуля акулу?

Стерев все эмоции, быстро встал и, не давая закачавшейся гичке сбить импульс подъема, полез наверх, к белеющему фальшборту. Слева от него виднелась сетка под торчащим как задранный нос бушпритом, этим финальным штрихом изящных обводов красавца-парусника, который я хотел уничтожить. Быстро перебирая руками и ногами, не обращая внимания на боль в ладонях, сразу расцарапанных прилипшими к канату мелкими ракушками. Туда, где меня ждал вахтенный. Куда он пялится — в океан или на веселящихся на берегу товарищей? Подо мной шастали акулы — я слышал или придумал себе, как плавники режут воду. Хищников наверняка привлекли капли моей крови, падающие в воду.

Вот и сетка. Уцепившись за нее, можно немного перевести дух, дать роздых саднящим ладоням. Часовой затих. Прислушивается? Я услышал шум удаляющихся шагов. Бросил короткий взгляд вниз, отметив, как ловко галанит Гаривел (1), чтобы снова подогнать гичку к торчащему из воды якорному канату. «Сейчас или никогда», — повторил себе слова, сказанные несколько часов назад уорент-офицеру.

Рывок.

Я подтянулся, ухватился пальцами за сетку, повис в воздухе, раскачался и влез на переплетение канатов. Встал, вытянувшись в полный рост. Ухватился за планшир и легко перевалил тело через фальшборт.

В нескольких метрах от меня, еле заметное в темноте, окутывающей корабль, как ватное одеяло, угадывалось орудие с длинным стволом на станине. Слева и справа возвышались невысокие обводы барабанов якорно-швартовых шпилей. Никаких отверстий для установки вымбовки — фон Люкнер позаботился об электрошпилях, в чем я убедился, быстро ощупав корпус барабана. Двигатель прятался под палубой. «Будем резать! — усмехнулся я, вытаскивая Боуи, и поправился. — Рубить будем».

Послышались приближающиеся шаги вахтенного. Он что-то бормотал на ходу, наверняка жалуясь на несправедливость судьбы, оставившей его на борту в то время, как товарищи предавались пьянству и веселью на острове. Я замер, прячась в густой тени орудия и стараясь не дышать. Выжидал момента, чтобы броситься на часового и отправить его на тот свет.

Ему повезло. Не доходя до места, где я скрывался, он развернулся и зашагал в обратную сторону. В свете луны я разглядел ствол винтовки в его руках. Что ж, пусть пока поживет. Поищем менее беспокойных. И якорные канаты оставим напоследок. Вряд ли мне дадут возможность спокойно перерубить даже один канат.

Двинулся параллельным курсом вдоль левого борта. До кормы метров восемьдесят, и меня не ждала легкая прогулка. Приходилось не только таиться, но и постоянно огибать стоявшие у борта здоровенные лари. Один из них был приоткрыт, и я убедился, что он пуст. Зачем они здесь? Чтобы вооруженная абордажная команда пряталась, когда «Орлан», изображая из себя мирного торговца, подкрадывался к своим жертвам? Ненавижу пиратов! В ларь полетела бумага от упаковки браунинга. Теперь я был полностью во всеоружии.

От противоположного борта послышались голоса. Встретились двое часовых и зацепились языками? Я поспешил в сторону кормы, намереваясь устроить засаду, но наткнулся на пулемет на высокой треноге. MG08 почитай тот же «максим», что и у нас на борту, только с пистолетной рукояткой. Я с ним достаточно повозился во время похода — и пострелял, и не раз разбирал-собирал. Быстро ощупал казенную часть, подергал рычажки, убедился, что пулемет разряжен, что предохранитель выключен. Открыл крышку, снял приклад и пружину, отвел рукоятку заряжания назад и извлек затвор. Минус один!

Миновав несколько открытых люков и дверей, из которых мощно тянуло сыростью и застоявшимся человеческим потом, быстро, воспользовавшись небольшим трапом, проскользнул на корму, освещенную корабельным фонарем. Над небольшим полуютом виднелось еще одно орудие, к нему и двинулся, чтобы скрыться в его тени. Отметил для себя странный факт — зарядную часть пушки, пребывающую в полном небрежении, и пристроенную рядом большую трубу, поставленную наискось и забитую тряпьем. Приготовился ждать вахтенного.

Он скоро появился — крепкий усач в бескозырке, синей робе с отложным воротником с полосками, как на тельняшке, и галстучком, свободные концы которого не торчали в стороны, а были аккуратно связаны белым шнурком крест-накрест. К своим обязанностям он относился спустя рукава. Знакомый мне карабин Маузера был тут же прислонен к фальшборту, в руках появилась трубка, и он стал ее набивать, что-то негромко напевая.

Затвор от пулемета полетел в воду, чтобы своим всплеском отвлечь часового. Он выругался, наклонился над бортом, вглядываясь в темноту.

— Verdammter Hai! (чертова аула), — выругался бош и тут же вскрикнул от боли. Мой Боуи погрузился в его печень, немец задергался. Я подхватил его под коленки и перебросил через борт.

— Юрген? — послушался голос от двери, ведущей в помещение в полуюте.

Мне пришлось рухнуть на палубный настил и перекатиться ближе к трапу. И… столкнуться нос к носу с очередным Гансом — офицером, судя по фуражке. Его глаза удивленно распахнулись. Не теряя времени, немец скользнул вниз и юркнул в помещение под шканцами.Я последовал за ним, спрыгнув с трапа. Не позволил ему задраить дверь, вовремя рванув ее на себя. Проник внутрь, в просторную кают-компанию. Офицер пятился назад, не сводя глаз с дула моего браунинга.

— Спокойней, приятель. Без резких движений! Не заставляй меня причинить тебе боль, — потребовал я.

— Кто вы? Как попали на корабль? Я не видел вас среди пленников, — спросил немец на приличном английском.

Он спрятался за барометром на высокой тумбе, которую непонятно зачем воткнули в шикарный салон с картинами и фотографией кайзера на переборках. Помещение заливал мягкий свет, но наружу не проникал ни один луч — иллюминаторы были плотно закрыты шторками. На столе в дальнем от входа углу дымилась чашка кофе, распространяя дразнящий аромат.

— Хочешь поиграть в прятки? — рассмеялся я тихонько. — Вылезай! Знакомство с прогнозом погоды бывает иногда смертельно опасно.

Я приближался, не опуская пистолета. Вдруг пол под ногами дрогнул и пополз вниз. Стол с чашкой кофе зашатался, но устоял — две его ножки повисли над пустотой. Еле сохранив равновесие, бросился вперед и прыгнул в сторону недвижимой части салона у барометра, чтобы не оказаться в трюме. Вот оказывается, где помещался лифт, о котором рассказали газеты. Его придумали, чтобы застать врасплох непрошенных визитеров? Но я был начеку, вовремя сориентировался и выбрался из ловушки. Немец пытался мне помешать, столкнуть обратно. Но в итоге напоролся на нож и со стоном отпрянул.

— Вы меня ранили! — возмутился.

— Ой-ой-ой! Сейчас засну от скуки под твои причитания!

Не испытывая ни капли сочувствия, я пылал злобой. Этот фриц чуть меня не провел. Пол уже полностью опустился метра на два. Неплохая получилась квадратная яма, и что особенно плохо, она отрезала меня от выхода на палубу.

Завертел головой в поисках кнопки. Нашел. Ткнул пальцем. Ничего не изменилось!

— Как отсюда выбраться?

— Пошел к черту! — огрызнулся офицер, отрывая лоскут от своей рубашки, чтобы остановить бегущую кровь.

Ему пришлось резко отпрянуть и прижаться к стене, сбив с нее фотографию своего обожаемого кайзера, ибо мой нож чуть не уперся ему в лицо. Застекленный портрет упал на пол, разбился, рассыпав мелкое стеклянное крошево и осколки.

— Хочешь, вырежу тебе оба глаза? — хищно ощерился я. — Как отсюда выбраться?

— Американцы! — выдохнул он с презрением, пытаясь убрать лицо от хищного кончика острия здоровенного ножа. — В вас никакой культуры, никакого джентльменства!

— О, да! — чуть не плюнул ему в лицо от ярости. — А в вас, в немцах, его хоть отбавляй! И концлагерей у вас нет. И газы вы не применяли на поле боя. И вообще пай-мальчики! Не стоило вам трогать американские корабли! Теперь не плачьте, когда станет бо-бо!

Я шарахнул его о переборку. Сопротивление закончилось, не успев начаться.

— Внизу, там, куда опустился пол салона, есть горизонтальный клинкет, ведущий во внутренние помещения. Его прорезали в переборке с целью атаковать попавших в ловушку.

— Закрыт?

— Сейчас все нараспашку. Мы устали от вечной сырости.

— Прыгай вниз!

— Я не могу, я ранен!

Сбросил его, устав от препирательств. Следом полетело кресло и стол — на тот случай, если придется лезть обратно. Чашка с кофе разбилась, осколки разлетелись в стороны.

Немец распластался на тиковых досках и громко стонал. Я осторожно спустился следом. Огляделся. Он не наврал. Наличествовал открытый большой прямоугольный люк, ведущий во внутренние помещения. Там было темно, хоть глаз выколи. Лезть туда и затеряться не фиг делать (2). Закрыл дверь — клинкет встал в пазы мощной рамы с мягким шлепком.

— Помогите же мне! Вы мне бедро порезали, — взмолился офицер, его простое приятное лицо исказила гримаса боли.

— Услуга за услугу. Сколько на борту людей?

— Если вы выбросили Юргена за борт, то кроме меня остался лишь Пауль. Его пост на баке.

— Если соврал, пеняй на себя! Вернусь, и тебе не поздоровится!

— Уже сообразил, что вы за птица.

— Почему казенник кормового орудия в ржавчине?

Офицер заколебался.

— Не заставляйте меня применять силу!

Он снова сдался.

— Орудие оказалось бракованным.

— А что за труба рядом?

— Имитация! — офицер улыбнулся через силу. — Мы пугали «купцов» несуществующим торпедным аппаратом.

— Что ж, в находчивости вашему капитану не откажешь.

— Вы еще с ним встретитесь, — пригрозил мне бош. — Вам некуда бежать. Даже если вы испортите корабль, выхода нет, а у команды остались шлюпки…

— Побереги силы, дружок. И подумай, чем займешься в плену, — подтрунивая над немцем, я занимался делом — рвал его рубаху на полосы.

Из части соорудил повязку, закрывшую рану, из остатков вышли путы. Приставил стол к стене, на него кресло, взобрался на шаткую пирамиду и благополучно вылез из ловушки прямо у входа в салон.

Прислушался.

Тишина, лишь плеск волн за бортом. Часовой на носу ничего не услышал. По какому борту он вышагивает, все также по правому? Я двинулся к нему навстречу, не особо беспокоясь, что кормовой фонарь может выдать мой силуэт. Если столкнусь с ним, он примет меня за Юргена, приятеля акул. Если же услышу «Хальт!», выстрелю не задумываясь — какой теперь смысл таиться? Нас осталось только двое, если офицер не соврал. Как у Стивенсона в «Острове сокровищ». Вот только я не мальчик Джим, на ванты не полезу, имея в руках пистолет.

Новый пулемет!

Я завозился, вынимая затвор. Не успел выкинуть его за борт, как раздался ожидаемый окрик.

— Юрген! Wozu⁈ (зачем?).

Бросился вперед, не давая вахтенному нацелить карабин. Выхватил его у оторопевшего немца из рук и выбросил за борт, отметив про себя, что в этом месте прикреплен трап, спускающийся к воде. Немец развернулся и побежал на нос. Ну как побежал? Скорее заковылял, переваливаясь с ноги на ногу. Догнать его труда не составило. Он, услышав мой топот, взвизгнул и развернулся.

Лишенный карабина «бош», заросший бородой до глаз, довольно неуклюже попытался отмахнуться. Я сбил его с ног подсечкой. Он упал неловко, как куль с мукой, и мучительно вскрикнул от боли — гораздо сильнее, чем реально пострадал. Схватился за ногу и, баюкая ее, разразился слезами.

— Что с тобой, придурок? Ты чего нюни распустил? — спросил я сердито.

— Beriberi (2), — сипло простонал моряк и задохнулся от одышки.

Что за «бери-бери»? Ни разу не слышал.

— Встать сможешь?

Он замотал головой, не прекращая рыдать.

— Зачем вы так жестоко со мной? — в его голосе одновременно звучали немецкий акцент, гнев, страх и мука.

— Ты спятил? Жестоко? Ты же пират!

— Мы не убили ни одного человека за весь рейд! (3) Я болен. Очень болен.

— Полежи тогда тут, никуда не уходи., — хмыкнул я, но сразу передумал. Больной-больной, а проблемы мне не нужны.

Я схватил его за шиворот, подтащил к открытому люку форпика и столкнул вниз. Задраил люк и поспешил к барабанам электрошпиля.

— Фил! — окликнул я старшину, наклоняясь над фальшбортом. — Ты здесь?

Шум прибоя мог заглушить мои слова, но я не хотел орать. Все ж таки опасался внезапного обнаружения с берега.

— Фил! — повторил я громче.

От воды донесся тихий окрик.

— Ты как, Баз?

— Все путем! Охрана обезврежена, — я покосился через плечо на задраенный люк форпика и убедился, что проблем с болезным фрицем не будет. — Как мне поднять якоря? Они управляются электродвигателем.

— Что ты задумал? Зачем в прилив поднимать якоря?

— Прилив выбросит «Орлан» на рифы, и корсары останутся без корабля. Возьмем их тепленькими. Тяжелых пулеметов у них уже нет, затворы на дне, кормовое орудие вышло из строя. Если корабль разобьется, носовое им не поможет.

— Толково! — обрадовался Фил. — Тогда слушай. Запускать динамо-машину — идея так себе. Там должен быть ручной привод. Такая здоровая плоская ручка. И стопор. Его чуть ослабляешь, канат получает слабину. После этого крути.

— А если просто перерубить канаты?

Гаривел задумался.

— Может, мне к тебе подняться?

— Не вздумай! Если гичку унесет, мы пропали.

— Тогда делай, что задумал.

Я пошарил рукой вокруг головки шпиля и нащупал натянутый канат. Удар, еще, еще, Боуи справился, но пришлось повозиться.

Корабль внезапно дрогнул. С ума сойти! Неужели у меня получилось? В этот превосходный, казалось, момент я вдруг понял, что могу лишить себя путей отступления — если отрублю второй канат, как мне спуститься вниз? Прыгнуть в воду прямо в пасть акулам?

«Отставить панику! Был же вывешенный за борт трап».

— Фил! Фил! Скорее спустись вдоль правого борта и встань под трапом!

— Принято!

Выждав несколько минут, чтобы дать время Филу добраться до трапа, примерился и расправился со вторым якорем. Корабль был свободен, он уже начал движение странными рывками, подчиняясь приливу, и волны неминуемо вынесут его на рифы.

Ха! Бьюсь об заклад, что капитан фон Люкнер придумает свою версию гибели корабля, более щадящую для его эго. Что-нибудь вроде белого шквала или даже внезапного цунами, которое неожиданно для всех расправилось с «Орланом», сорвав его с якорей. Не захочет выглядеть жалким неудачником, завершившим головокружительный поход банальной пьянкой на берегу, в результате которой был бездарно потерян парусник. Или я ничего не понимаю в людях! (5)

Все, пора! Побежал вдоль борта к корме, выглядывая трап. Вот он! Быстро перелез, цепляясь за тросы изо всех сил, не без оснований опасаясь, что очередной рывок отправит меня на свидание к акулам.

— Аккуратнее, Баз, ты почти в шлюпке.

Нога нащупала борт гички, плоскую доску сидения. Я плюхнулся на банку, все еще страшась отпустить трап. С усилием разжал пальцы.

— Выгребай!

Гаривел оттолкнулся от борта.

— Помогай! Я не справлюсь один!

Я схватился за весло и с силой погрузил его в воду. Мимо нас скользил корпус «Зееадлера» — он набирал ход, якоря его больше не держали. Оба наших весла работали без передышки, но мы будто стояли на месте — шум от ударов волн в рифы и не вздумал стихать. Когда мы увидели нос корабля, а потом быстро промелькнувший бушприт, раздался скрежет, стальная корма застонала. Мне бы возгордиться, но было не до того — вдвоем с Филом мы боролись с приливом и… побеждали? Вроде как, потихоньку-полегоньку мы удалялись от атолла, плеск воды о скалы уже не бил набатом в уши. Гичка скакала на волнах и пыталась крутиться — я не был опытным гребцом. И все же при свете луны, игравшей с морем, мы двигались в сторону открытого океана. Туда, где нас ждала безопасность и комфорт. К «Olga». К Ольге, которая ждала меня на Таити.

(1) Галанить — управлять шлюпкой кормовым веслом, вращая его лопасть.

(2) Вася правильно сделал, что не полез во внутренности корабля, в сложный лабиринт переделанных внутренних помещений. Из некоторых двери вели в… шкаф — все для того, чтобы обмануть досмотровую команду.

(3) «Бери-бери» — болезнь, вызванная дефицитом витамина В1. Часто возникала на кораблях, как и цинга, при несбалансированном питании на кораблях в долгом плавании.

(4) Моряк с «Зееадлера» соврал: все-таки одна человеческая жертва была — ею стал матрос, погибший от взрыва пара, когда при захвате в английский пароход угодил снаряд от 105-мм орудия.

(5) Белым шквалом называется внезапный, без туч на небе, мощнейший порыв ветра, часто случающийся в тропических морях. В реальной истории фон Люкнер действительно заявил, что «Зееадлер» погубило цунами, которого никто не видел. Пленные американцы поведали о пьянке на берегу и вопиющей халатности.

Глава 4

Конец «Морского дьявола»

Когда пришел рассвет, мне оставалось лишь сказать себе: «Да ты, Вася, на подлости горазд!» Гордый красавец-парусник плотно застрял на рифах, слегка наклонившись на левый борт. Очередной отлив сделал свое черное дело, и прилив уже ничего не исправит. Не знаю, пробито ли дно, но, судя по суете на борту и активной погрузке в шлюпки судового инвентаря, крушение можно считать состоявшимся.

— Может, обойдем остров и причешем немцев из пулеметов? — предложил я, желая поставить точку в противостоянии и показать новым Робинзонам, кто в доме папка.

Мы болтались на пределе действия биноклей. Возможно, люди фон Люкнера нас уже обнаружили, и старшина не решился искушать судьбу.

— Отправимся на Таити. Заправимся топливом и вернемся, чтобы закончить дело, уведомив союзников. Не будем подвергать риску наших сограждан. Кто знает: вдруг фон Люкнер решится на отчаянные меры и пригрозит расстрелом заложников?

Я был вынужден с ним согласиться. О степени допустимого у фрицев знал лучше всех из присутствовавших на борту «Ольги».

— Мы все в долгу перед вами, мистер Найнс, — с чувством произнес Гаривел, — вся команда! Вы один сделали за нас нашу работу! Я непременно доложу об этом командованию.

— Брось, Фил! — устало откликнулся я, имея теперь все основания обращаться со старшиной 1-го ранга запанибрата. — Ты же был со мной.

— Тут нечего и думать! — заупрямился старшина. — Как только представится возможность связаться по радиотелеграфной связи, тут же это сделаю.

Яхта «Ольга» понеслась в сторону Таити. Океан все также был пуст. Нам встретился лишь один корабль — шхуна «Лютеция» под французским флагом. Меня на смех пробрало от совпадения названия с парижским отелем, где жил до войны, — ну не тянула эта посудина на шик. Гаривел с помощью прожектора выдал ей предупреждение о необходимости обходить стороной атолл Маупихаа: «Осторожно, немцы!»

— Надеюсь, им хватит ума услышать наше предупреждение. Эх, побыстрее бы обратно. Так ведь не получится. Меня команда порвет, если я ей не дам хотя бы три дня спустить пар в портовых кабаках. Начнут ныть: два месяца без берега, будто мы не посетили кучу атоллов, — бурчал Фил всю дорогу до Папеэте. — Ты как, Баз, снова присоединишься или уже сыт по горло приключениями?

Я не знал, что ответить — все зависело от настроения жены, от предстоящего с ней разговора.

И он состоялся сразу, когда я в порту Таити попал в объятья семьи.

Ну, как состоялся… Оля избегала разговоров о будущем. Лишь обмолвилась, что на Таити ей нравится, что здесь и детям хорошо, и общество приятное, а как сложится наша дальнейшая жизнь уже непонятно — у нее были сомнения, что нам удастся беспроблемно вернуться в Лос-Анджелес, пока не закончится чехарда с «Зееадлером». И где гарантии, что не объявится еще один «Летучий голландец» под флагом кайзера? Мне оставалось лишь проклинать собственную глупость — своими руками загнал семью в захолустье и себя лишил свободы выбора. Дельце-то с фон Люкнером не закончилось, мне снова нужно в море, и кто знает на сколько.

Труднее вышло с Лехой. Ему шел двенадцатый год, и он считал, что я обязан взять его с собой. Весь обед мне испортил.

— Вам нужен юнга! — твердо объявил он, когда наслушался моих рассказов о приключении «Ольги». Он слушал их так, будто в рот мой хотел запрыгнуть. Глаз от губ не отводил.

— Нет! — мое решение было твердым как алмаз. — Твое дело за нашими женщинами приглядывать.

Чтобы скрыть смущение, схватил тарелку с креветками в ванильно-кокосовом соусе, и принялся их уплетать, не чувствуя вкуса. А ведь так соскучился по свежей еде и по таитянским деликатесам.

— Папа! — упорствовал Найнс-младший. — Я с тобой под пулями из Мексики прорывался! Забыл?

Еще бы такое забыть! Вот я страху тогда натерпелся.

— Отец прав, — поддержала меня Оля. — Лучше съешь курочку-барбекю, как ты любишь.

— Какая курочка⁈ — взвился Леха. — Такая возможность…

Стихийное бедствие! И что делать? Хоть на берегу оставайся.

— Не куксись, Леха, — утешал я сына. — Придет еще твое время.

Оля смотрела на нас с нежностью. Такой она и осталась в моей памяти — всепрощающей и все понимающей. Это выражение не исчезло с ее лица даже на пирсе, когда она провожала меня в новый поход.

… Атолл Маупихаа все также манил своей бесподобной лагуной, и «Зееадлер» никуда не делся. Но с ним случилась серьезная неприятность — от былой красоты остались обгорелые головешки и одна единственная мачта, да и та без рей и такелажа.

— Немцы сожгли, когда поняли, что им ловить со своим «Орланом» нечего, — радостно предположил Ловелас. — Финита ля комедия!

Гаривел с ним согласился.

— Можем теперь смело подойти к самому входу в атолл и предложить им сдаться. Пушка-то их — фьють!

Подошли.

Нас радостно приветствовали с берега. Вот только непонятно кто — толпа в затрапезной гражданской одежонке, а не в форме германского ВМФ отчаянно размахивала руками и явно желала поскорее принять нас в гости, а еще лучше — оказаться у нас на борту.

— Шлюпок не видно, — напрягся Гаривел.

— Спустим свою, — предложил я. — Пулеметы нацелим и под их защитой разберемся что почем. Могу сплавать на гичке.

— Нет уж, мистер Найнс, — возразил старшина (наедине он все также звал меня Базом, но на людях продолжал обращаться официально). — Хватит вам геройствовать. Отправлю парочку своих, чтобы они привезли на переговоры о капитуляции представителей фон Люкнера. Желательно, его самого. Он самый опасный.

Гичка отплыла и скоро вернулась, набитая до отказа. Под прицелом «Максима» и кормового «Кольта-Браунинга» подошла к борту.

— Бонжур, месье! Хелло, парни! — закричали нам с воды пассажиры гички. — С нами нету немцев, только француз и американцы!

— Француз откуда взялся? — растерянно произнес вслух Гаривел.

Действительность превзошла наши гадалки — можно сказать, сногсшибательно. Немцы смылись с острова, и за это спасибо нужно было сказать капитану той самой шхуны «Лютеция», которого мы встретили в море и предупредили, чтобы не совался к атоллу. Хотя, конечно, вместо спасибо правильнее было бы дать ему в морду.

Нет, в отсутствии фон Люкнера вины француза не было. Этот корсар — не граф, а 33 приключения — на острове не усидел. Как только стало понятно, что он профукал ни за грош свой драгоценный «Зееадлер», тут же перетащил шлюпку с гордым названием «Кронпринцесса Сесилия» на другую сторону атолла и отбыл в сопровождении шестерки матросов в неизвестном направлении — предположительно, к островам Кука и Фиджи — с целью попытаться захватить новый корабль и продолжить свое черное пиратское дело.

Поторопился! Не прошло и двух дней, как у острова появилась «Лютеция».

Немцы времени даром не теряли, занимались благоустройством лагеря вместе с оказавшимися с ними на атолле не по своей воле американцами. Им пришлось изрядно потрудиться, ибо одно дело читать про Робинзона Круза, и совсем другое — оказаться в его шкуре. Спать на земле или в гамаках, развешанных между пальмами, оказалось крайне опасно. На земле ползали мириады насекомых, а с пальм падали кокосы — лишь по счастливой случайности никто не пострадал (1). Тяжелым орехом да по голове — тут точно не до сна. А тут парус на горизонте!

— Свистать всех наверх! — завопил старший после графа офицер, лейтенант Клинг.

Боши тут же бросились разбирать карабины…

После наших недолгих расспросов открылась неприглядная картина. Французик, как только разглядел болтающийся на рифах Маупихаа парусник, уверил себя, что на атолле потерпел крушение нейтрал, что ему, как спасителю, светит треть страховой суммы, которую совсем неплохо перехватить у капитана яхты «Ольга», что наши «пугалки» — не более чем попытка отвадить конкурента. На берегу он разглядел толпу, как ему показалось, одичавших матросов. И шлюпку, готовую отправиться к нему на переговоры. О переговоров он отказываться не желал — хотелось побыстрее застолбить свои права.

— Не утруждайтесь, я сейчас сам к вам приплыву, — с готовностью сообщил он на берег через сигнальщика.

— Не стоит беспокоиться, капитан, — ответили ему фрицы-волки, притворившиеся невинными овечками. — Мы мигом. Шлюпку свою не успеете на воду спустить, а мы уже у вас в гостях.

И правда, не прошло и получаса, как к шхуне пристала шестивесельная шлюпка, набитая вооруженными бородачами, изъяснявшимися по-немецки.

— Боши! — неприятно поразились французы на борту и задрали кверху лапки под прицелом наведенных на них карабинов.

Часа не прошло, как на атолле случилась пересменка. Теперь в компании с американцами робинзонаду продолжили «лягушатники», а бравые тевтоны преспокойно отплыли на восток, уничтожив на прощание свой ненаглядный «Орлан». О чем нам и сообщили американцы, прибывшие на яхту вместе с французом. Тот бледнел, краснел, лохматил прилизанную причесочку и всем своим видом походил на классического толераста с шелковым платочком на шее и масляными глазками.

Трудно описать словами степень моего возмущения. Этот полупокер не капитан, а одно оскорбление для Франции. Или я что-то путаю? Наоборот, плоть от плоти народной, на фуа гра и луковом супе вскормленный? Чего я от него хочу, если во французском само слово жадность, как мне объясняла Оля, означает совсем иное, чем у нас? Сволочь, короче, жадная галльская сволочь.

— Знаете, мусью, что написано на стекле в самом почетном учреждении Америки?

— Извиняюсь, не понимаю, о чем вы. Что есть «самое почетное учреждение» в САШ?

— Банк, конечно. И в любом найдете следующее предупреждение: «проверяйте деньги, не отходя от кассы!»

— Снова вас не понимаю! — пробормотал француз.

— Где ж тут не понять! Тебе же ясным языком сказали с помощью прожектора: не лезь к атоллу. Жадность тебя, фраера, сгубила, банальная французская жадность! Нет бы все проверить, прежде чем подпускать к кораблю шлюпку. А ты?

Капитан «Лютеции» повесил голову.

— Я и предположить не мог, что вы просемафорили мне правду. Немцы на атолле? Поверить в это — все равно что планировать охоту на пингвинов в Арктике.

— А теперь планируй в суде показания давать! — влез в наш разговор Гаривел. Ему тоже как серпом по Фаберже снова гоняться за пиратами по всей Полинезии.

Он отвел в сторону меня и капитана Ловеласа.

— Что нам делать? За двумя зайцами нам не угнаться. Восток или запад? Вижу только одно решение — пуститься в погоню за шхуной. Шлюпку с фон Люкнером обнаружить в океане сложнее на порядок, чем парусник. И угрозы судоходству куда больше от «Лютеции» с полусотней пиратов, чем от шлюпки с семеркой немцев, пусть даже на ней подобрались самые отважные и безбашенные. Вы, мистер Найнс, очень предусмотрительно лишили экипаж «Зееадлера» пулеметов. Теперь у нас явное преимущество. Готов вступить в бой!

Ловелас заелозил у фальшборта, как перевернутый на спину краб, ртом захлопал, придумывая отмазки. Сразу видно стало: нет у единственного «адмирала» Колумбии большого желания нестись сломя голову через пол-океана за шхуной, набитой вооруженными пиратами-бошами.

— Да не переживайте, кэп, — успокоил его старшина. — Нынче на нашей улице праздник. Супротив четырех пулеметов маузеровские карабины не пляшут.

— Я человек мирный, — попытался съехать с темы гроза крокодилов реки Магдалена.

— Вы человек мобилизованный военно-морским флотом САШ, — отрезал старшина, в зародыше подавляя капитанский бунт на корабле.

— А я что? Я ничего… — скосплеил Ловелас, сам того не ведая, попугая Кешу.

— Вы как, мистер Найнс, — поинтересовался Гаривел, кивнув на остров, полный терпил от океанских грузоперевозок и страховых выплат, — с нами или с этими Робинзонами останетесь? Сюда на выручку спешит японский броненосец, через дня три-четыре доберется. Недели не пройдет, как на Таити к семье вернетесь.

По душе белый шквал пролетел, в венах огонь закипел — погоня! Как участия не принять?

— Вот ты, Фил, придумал… Вам яхту доверить — без «Ольги» остаться, — пошутил я, скрывая смущение. — Вместе начали, вместе закончим. Посшибаем бескозырочки у Кригсмарин.

— Не сомневался в вашем решении, — уважил меня старшина и подколол. — Не та вы персона, чтобы от хорошей драчки сбежать.

Показал ему украдкой кулак. Гаривел довольно хмыкнул.

«Застоялся ты, Вася, на берегу», — честно признался себе, противореча элементарной логике: какой берег, если из океана почти полгода не вылезаю как экранный Ихтиандр? Но одно дело — без смысла по морям шариться, а совсем другое — со смыслом да с азартом. Вот я и согласился без раздумий, еще не ведая, что своим решением отрезал самое важное в своей жизни. Навсегда…

… И снова в дальнем синем море мы играли в кошки-мышки с неуловимыми корсарами кайзера. Непонятно, что тому виной — или наше невезение, или невероятная сложность задачи с учетом расстояний, где тысяча миль — фигня вопрос, или преимущество в скорости. Двигаясь строго на восток, «Лютецию» мы не обнаружили и, бьюсь о заклад, значительно ее обогнали, если она и вправду держала курс на остров Пасхи — другого тут и не было, мимо не пройдешь. К исходу второй недели поиска экипаж наливался злостью, и попадись ему сейчас под руку поклонники мистера Херста, быть бы им битыми тяжелыми предметами, вплоть до шлюпочных весел (2).

С горючкой, как и с питьевой водой, надвигалась беда, поэтому мы решили завернуть в гости к шотландцам, владевшим на правах аренды островом Пасха. Его полвека назад аннексировали чилийцы, но ничего лучше не придумали, как отдать его в управление шотландской компании Williamson-Balfour. Ее владельцы с успехом разводили овец и с неменьшим успехом изводили местных аборигенов, загнав их в самую настоящую резервацию. Не сказать, что я горел желанием встречаться с подобными типами, но выбора не было. Завернули к ним на огонек.

Классические колонизаторы в пробковых шлемах, два астенических типа, тонких в кости и с длинными конечностями — вылитые эльфы, если бы не уши и лошадиные физии — порадовали нас новостями. В их распоряжении был не только радиопередатчик, но и телеграфный аппарат — одним словом, держали руку на пульсе.

Первая хорошая новость заключалась в том, что поставлен крест на карьере грозы Тихого океана, благородного разбойника с графским титулом — фон Люкнер со своими людьми все ж таки попался после череды головокружительных приключений. Задержали его недалеко от Фиджи, в трех, на секундочку, тысячах километрах от Маупихаа. Редкий тип — такому дай лопату, прокопает в Земле сквозную дыру, чтобы выбраться где-нибудь в районе Киля. Не удивлюсь, если он еще что-нибудь придумает (3).

Вторая новость — шхуна «Лютеция» на острове не объявлялась.

— Если боши планируют обогнуть мыс Горн, чтобы попытаться прорваться домой, — уверили нас «эльфы», — обязательно сюда заглянут. Захотят запастись свежим мясом и водой. Овцекрады! Ну мы их встретим!

Шотландцы воинственно потрясли винтовками и динамитными шашками, с которыми не расставались — год назад на острове случилось восстание аборигенов.

— Нам нужно выйти в море и постараться перехватить «Лютецию», — шепнул мне Гаривел. — Немцы могут добиться интернирования чилийскими властями и уйти от наказания. Не хотелось бы выглядеть посмешищем после стольких усилий.

— Согласен, — энергично закивал я в ответ, зуд преследователя жег мои пятки.

Наши планы нарушил тайфун. Он обрушился на остров ливнями и мощными волнами — и это в первые осенние деньки! Нам пришлось сидеть на берегу и ждать погоды, успокаивая себя мыслью, что «Лютеции» сейчас совсем не сладко.

Наконец, океан успокоился настолько, что мы отважились покинуть берег идолов-мауи и бараньего бока. На это раз наш поиск долго не продлился. Милях в тридцати от острова был замечен парусник, идущий под штормовыми парусами. При сближении стало видно, что его изрядно потрепало, экипаж, не обращая внимания на сильную качку, спешно поправлял такелаж и чинил сломанные стеньги.

Старшина, Ловелас и я сгрудились на самом носу, пытаясь разглядеть малейшие признаки-подсказки, что мы нашли свой «Летучий голландец». Шхуна, но какая? Корабль прыгал по волнам, корпус скрывался в воде, чуть не черпая ее бортом. Команда ставила новые паруса, парусник уваливался, уходя с прежнего курса. Но мы уверенно догоняли.

— Они отворачивают! Наш клиент! — обрадовался я.

— Не спешите с выводами, — спустил меня на землю Гаривел. — Сперва нужно прочесть название корабля.

— «Фортуна», — сообщил нам глазастый Ловелас. — Что-то знакомое крутится в памяти. Пойду-ка я полистаю ллойдовский справочник.

Капитан, уверенно балансируя, отправился в рубку.

— «Фортуна», а не «Лютеция», — задумчиво молвил старшина и принялся рассуждать вслух. — Могли же поменять название. Я бы так и сделал на их месте…

— Как корабль назовешь, так он и поплывет, — припомнил я старую шутку.

В опровержении моих слов шхуна внезапно резко замерла, мачты под треск лопающихся шкотов качнуло вперед, паруса заполоскали, палубу накрыла волна.

— Они налетели на риф! Фортуна им изменила! — закричал Гаривел.

Мы вглядывались вперед, пытаясь понять, что происходит. Волнение на море уменьшалось, но шхуна явно терпела бедствие. Ее не разбило в щепки, но ранение оказалось смертельным — она заваливалась на бок, в воду летели обрывки парусины и тросов, сорванных ветром, экипаж спешно грузился в шлюпки, а на мачте взвился сигнал с просьбой о помощи.

Мы приближались. Ловелас не возвращался. От него прибежал матрос.

— Капитан просил сообщить: «Фортуна» — это прежнее название «Лютеции», бывший немецкий «торговец», захваченный в начале войны французами. Что ему делать? Сближаться? Принимать на борт пострадавших?

— Это боши с «Орлана»! Самый тихий ход! — тут же распорядился Гаривел. — Пулеметы к бою! Они наверняка попытаются захватить нашу яхту.

Я бросился в свою каюту, чтобы вооружиться. Вернулся на палубу со снайперкой в руках и пистолетами в кобурах на бедрах. Даже стетсон свой напялил, чтобы соответствовать образу лихого ковбоя. Шляпу чуть не сдуло ветром, но я был начеку.

— Не много толку будет от карабина при таком волнении, — усмехнулся Гаривел, поводя дулом «Кольта-Браунинга». Еще два пулемета — бортовой и кормовой — были уже готовы обрушить на немцев свинцовый ливень.

Шлюпки с «Фортуны» приближались. Мы насчитали в них пятьдесят шесть человек. Из них большая часть — в военно-морской форме, но не на всех. Оружия не было видно, но нам ли не знать их повадок!

— Баз! — окликнул меня старшина, напряженно следивший за обстановкой. — Добеги до Ловеласа и попроси его держать дистанцию между нами и шлюпками. Подпустим только одну, да и ту будем держать под прицелом.

Спасавшиеся с «Лютеции-Фортуны» сообразили, что от нас стоит ожидать не спасения, а неприятностей. По команде офицера в головной шлюпке флотилия утлых суденышек развернулась и взяла курс на остров Пасхи. Гаривел тут же выдал предупреждающую очередь. Шлюпки замерли.

Я перебежал через всю яхту, чтобы получить новые указания.

— Что будем делать, старшина?

— Мистер Найнс, — перешел на официальный тон Фил. — Не в службу, а в дружбу. Возьмите на себя роль переговорщика, пока я со своими людьми занят пулеметами. Полное разоружение. Всех офицеров — в одну шлюпку. Они прибывают к нам на борт. Остальных мы отконвоируем к пирсу Williamson-Balfour на Пасхе.

— Что вы задумали, старшина?

— Что задумал? — переспросил он. — Коль скоро мы не можем захватить всю команду, я ее хотя бы обезглавлю. Черт с ними, с рядовыми матросами, пусть их интернируют чилийцы, но офицеров «Зееадлера» мы доставим как пленников в САШ.

— Справедливо! — согласился я, еще не подозревая, какую яму себе вырыл.

По моей команде Ловелас сблизил яхту с флотилией шлюпок. Воспользовавшись жестяным рупором, я сообщил наши условия. В подтверждение серьезности наших намерений Гаривел дал еще одну очередь. После недолгих колебаний немцы подчинились: в воду полетели карабины и пистолеты — корсары кайзера проявили характер и не возжелали отдать оружие врагу.

Вскоре к нашему борту подошла шлюпка с семеркой моряков в офицерских фуражках.

— Среди вас не хватает еще одного, — сурово объявил я, не сводя ствола карабина с стоявшего на носу моряка. Отсутствовал тип, которого я напугал на борту «Орлана», прервавшего по моей милости свой полет.

— Я лейтенант Клинг. Все офицеры «Зееадлера», за исключением тех, кто отбыл с капитаном фон Люкнером, в шлюпке. Слово офицера!

— Ну что ж, поднимайтесь на борт, но только без глупостей.

Пулеметы и винтовки в руках матросов «Ольги» не оставили немцам шансов. Они карабкались наверх по одному и тут же подвергались обыску. Вскоре процедура пленения офицеров «Зееадлера» завершилась, их сбили в кучу, а шлюпки получили разрешение двигаться в сторону острова Пасхи. Яхта тихим ходом шла параллельным курсом.

— Что с нами будет? — забеспокоились наши пленники.

Я, не утруждаясь ответом, снисходительно поглядывал на них, сменив снайперку на два пистолета, и видит бог, они сразу прочитали в моем лице желание попрактиковаться в стрельбе по-македонски. Лейтенант Клинг даже примиряюще задрал руки.

— Мы же добровольно сдались в плен. Давайте уважать законы войны.

— В гражданской одежде с оружием в руках? — я откровенно издевался, но кому какое дело?

— На мне военно-морская форма, — возмутился Клинг.

— А кто коварно захватил «Лютецию»? Не держите меня за дурака, глаз с вас не спущу, — зловеще предупредил в ответ. — Я, чтобы вы знали, из Калифорнии.

— Это многое объясняет, — задумался о чем-то немец.

Что он себе нафантазировал? Не иначе как начитался романов Брета Гарта о золотой лихорадке. Разбираться не стал — куда больше меня волновал наш капитан. Куда только девался наш славный колумбийский «крокодил-Данди»⁈ Он пришел в ужас от перспективы везти, как он выразился, «оголтелых морских разбойников» в зону Панамского канала.

— Только пиратов мне не хватало на борту. От них же воняет! — воскликнул Ловелас с мрачным видом.

Гаривел, поднатаревший в приструнивании капитана, в этот раз сплоховал.

— Последний рывок, Томас! Мы уже у финишной черты, — объявил он извиняющимся тоном.

— Сыт по горло этой историей, — процедил с отвращением капитан.

У меня зрело ощущение, что он ломает комедию. По-моему, ему надоело пребывать в компании под сенью флага ВМФ САШ. Спецом строил из себя труса, чтобы от него отвязались и списали на берег. Не тот у него послужной список, чтобы я поверил.

Мне бы, дураку, задуматься поглубже над резонами Ловеласа, но я слишком зациклился на охране наших «пассажиров». Вот и влип как кур во щи — тепленьким меня взяли, по-иному и не скажешь. Когда добрались до первой американской станции и скинули на руки военным живой груз, мне торжественно вручили телеграмму из Вашингтона. Мистера Найнса срочно ждали в столице для вручения награды от ВМФ САШ, и никакие отговорки в расчет не принимались. Старшине Гаривелу было поручено меня сопровождать — конвоировать?

— Ну, удружил! — процедил я, испепеляя приятеля взглядом. — У меня семья на Таити застряла.

— Извини, Баз! — развел руками Фил. — Я на службе.

— Можешь заковать меня в кандалы, чтобы не сбежал! — подвел я черту под нашей дружбой.

(1) В реальной истории все произошло не так быстро, и у островных сидельцев нашлось время обустроить с комфортом свое житье-бытье. На земле были установили помосты, палатки образовывали улицы — немецкую и американскую. Была общая зона-столовая, прием пищи проходил под звуки граммофона. Снятая с «Зееадлера» радиостанция сообщала новости. Лишь одно осталось неизвестным — как долго просуществовала бы эта идиллия, если бы не прибыли спасатели-японцы?

(2) Медиамагнат САШ У. Херст был ярым сторонником американо-германского союза, пропагандируя эту идею в своих изданиях.

(3) В декабре 1917 г. фон Люкнер умудрился устроить коллективный побег из тюрьмы на острове, принадлежащем Новой Зеландии. Он захватил катер коменданта лагеря, но вскоре был задержан. Вернулся в Германию в 1919 г.

Глава 5

С такими союзниками и врагов не надо

Мое прибытие в Вашингтон явно не задалось, ведь оно прошло под рефрен олдовой песенки Скорпионс «You in the army now». За одним лишь исключением — меня захомутали не в армию, а во флот, буквально навязав лейтенантский мундир. Отбивался как мог, грозился натравить на адмиралов орду адвокатов, способных по кирпичику разобрать здание военно-морского министерства.

Молодой политик, помощник министра, Франклин Делано Рузвельт лишь посмеивался:

— «Общественное здание к западу от дома президента» является национальным достоянием, так что вряд ли у вас получится то, что давным-давно вышло у британцев.

Признаться, я слегка тушевался, общаясь с этим пижоном-симпатягой, все время гадал, тот или не тот. В смысле, не свела ли меня судьба с самым известным лидером США, когда он только делает первые шаги на политической поприще? Он носил узнаваемые очки, но не сидел в инвалидном кресле — ну не спрашивать же: «в президенты не собираетесь?» Уверен, что ответ был бы в любом случае положительным, уж больно этот молодой мужчина искрил амбициями, как рождественская елка.

— Дружище, — увещевал меня он, — мы желаем наградить вас почетной медалью ВМФ САШ, но мое ведомство находит куда более престижным вручить награду офицеру флота, чем гражданскому лицу.

— Сами-то вы форму не носите, — подкузьмил я Рузвельта.

Он вздохнул, видать, задел его за живое.

— Меня не отпускают из министерства. Будь моя воля, я бы уже находился в рядах действующего флота. Но речь не про меня, а про вас. Я не уничтожал в одиночку германский рейдер. Не лишайте флот возможности немного попользоваться вашей славой. Сколько появится желающих записаться на службу, когда мы официально объявим о героическом поступке лейтенанта береговой охраны!

Теперь мне стали понятны причины, по которым моя поездка в столицу была обставлена строжайшей тайной. Мне даже не дали возможности выразить свое соболезнование семье умершего летом генерала Отиса, старого друга. И все ради флотского пиара! Рузвельт был готов пойти на обман и произвести меня в офицеры задним числом. И открыт к торговле. Все ж таки я не последний человек в САШ и ломать меня через коленку у него вряд ли бы вышло. Уж больно больших денег я теперь стоил, они рекой текли без особых усилий. Фильм Гриффита «Человек клана», переименованный в «Рождение нации», принес мне просто чудовищную прибыль, несмотря на то, что был явно расистским — и безумно талантливым, следует признать — и вызвал у меня одновременно омерзение и восхищение. Военные заказы сказочно обогатили держателей акций «Файерстоун», в том числе и меня. Ставка на сотрудничество с Фордом продолжала приносить обильные плоды. Мы, все трое владельцев «Найнс энд Блюм бразерс индастри», превратились в мультимиллионеров, а в Америке к большим деньгам принято относиться с большим уважением.

— Ваши деловые партнеры, братья Блюм, уже служат в армии, мистер Найнс. Неужели вы не последуете их примеру? — делал Рузвельт все новые и новые заходы, он хорошо подготовился к беседе. — Вам не придется ходить на службу. Всего лишь небольшая поездка для подъема патриотического духа. По ее окончанию можете смело подавать в отставку — она будет принята.

И так далее, и так далее.

В итоге, уломал. Но я выбил себе документ с открытой датой — приказ о моем увольнении с флота по собственному желанию, но не ранее июня 18-го года, когда истечет годовой контракт, подписанный задним числом. Иными словами, девять месяцев я был обязан выполнять свой долг перед страной.

Уладив все формальности, получив от портного-еврея новенький парадный мундир с лейтенантскими звездами и нашивками на рукаве, а также белые ботинки со склада (1), я был готов к награждению. Чествовали меня вместе с Гаривелом, произведенным в главные старшины. Смотрел на него как солдат на вошь, Фил отводил глаза — в нем я видел источник своих неприятностей, он не отрицал своей вины, но и не делал попытки оправдаться.

После вручения наград состоялся небольшой фуршет. Два часа, пока длился прием, пролетели незаметно — я с кем-то говорил, кому-то пожимал руку, а еще чаще выслушивал бездарные комплименты, от которых спасался за фуршетным столом. В конце неофициальной части, когда уже намылился исчезнуть, ко мне подошел Рузвельт и представил политического советника Вильсона, полковника Хауса. Отсутствие выправки и военного мундира намекали на то, что «полковник» — скорее почетный титул. Напористый узкоплечий тип с большими ушами, он атаковал меня с энергией, достойной лучшего применения.

— Мы тут посоветовались, и решили отправить вас во Францию в следующем году, ранней весной, — огорошил меня советник. Он сообщил мне новость с таким видом, будто поездка через Атлантику во время тотальной морской войны — это сущая чепуха. — От французского Верховного комиссариата в США поступило отличное предложение, президент склонен с ним согласится. Печальная дата — 15 апреля, день гибели «Титаника». В Париже состоится чествование героев спасения пассажиров и экипажа лайнера. Американец, англичанин и француз, все трое награждены Почетной медалью Конгресса — вы продемонстрируете всей Европе крепость нашего союза!

Дикая идея! Меня так и подмывало вцепиться ему в горло или вывалить тысячу возражений. У меня семья на Таити, но вместо того, чтобы отправиться за ней на запад, меня выпихивают на восток.

— Господин лейтенант, — вмешался Рузвельт, — у нас с вами контракт. Как располагать вашим временем, это нам решать, а не вам.

Поймал! Я стиснул зубы, чтобы не нахамить. Забытое ощущение несвободы, столь привычное мне по военной службе, стиснуло меня в своих объятьях — не вздохнуть, ни слова против молвить!

… Время до отплытия в Европу я провел с пользой для флота, активно торгуя лицом на сборных пунктах в крупных городах САШ. Произносил по бумажке пустые речи, и так от этого утомился, что погрузка на корабль вместе с ротами, отправляющимися во Францию, вызвала вздох облегчения. И одновременно я покидал САШ с тяжелым сердцем — все мои мысли вертелись вокруг семьи и гигантского расстояния, нас разделяющего. Корабельные винты пришли в движение — с каждым оборотом это расстояние росло и росло…

Большой конвой, двигаясь противолодочным зигзагом, в сопровождении эсминцев и вспомогательных крейсеров вышел в штормовой мартовский океан, имея на борту сотни тонн военных грузов и несколько батальонов пехоты. Я плохо понимал, какой выйдет толк из этих рекрутов. Они горели энтузиазмом, как мальчишки, играющие во дворе в войну, но что они о ней знали, что понимали в ней их командиры? Юнцы, «пушечное мясо» для восполнения катастрофических потерь Антанты, у них отсутствовал опыт траншейной войны, артобстрелов крупными калибрами, газовых атак, бомбардировок с самолетов, штурма укрепленных пунктов — в лоб на пулеметы. Если уж бывалые французские полки чуть не устроили революцию на фронте, которую генералам пришлось жестоко подавлять военно-полевыми судами и расстрелами, то что ждать от американцев? У них не только опыта — вооружения не хватает. Пулеметов, орудий, танков, самолетов… Мясорубка, необоснованно высокие потери, восполняемые усилением мобилизации, — вот что их ждет.

Об этом почему-то старались помалкивать в кают-компании, где в относительном комфорте я коротал время в течении атлантического перехода. Главной темой разговоров были большевистский переворот в России и сепаратный мир, заключенный в Бресте. К моему удивлению, многие участники застольных дискуссий приближались к пониманию случившегося в России. Новый шаг к демократии — по мнению многих. Но все портила постепенно формирующаяся диктатура, чуждая самим принципам американского представления о свободе. Об интервенции, как способе покончить с коммунизмом, еще речи не было — такая идея даже в воздухе не витала. Каждый из споривших офицеров имел свое взгляд на случившимся, свое видение русских перспектив.

— Мы имеем дело с историческим курьезом.

— Нет, ошибаетесь, большевики удержат власть и, что бы мы ни думали о них, они способны решить многие вопросы, влияющие на исход войны. Это мнение генерала Джадсона, главы американской военной миссии.

— Они из нее вышли! Какова же мораль?

— Союзникам следовало бы вовремя «либерализовать» свои военные цели, сделать их более приемлемыми для новой России. Принять как данность выход России из войны. В конце концов, она не служанка Парижа и Лондона.

— Хотите ублажить красную угрозу? Наивно. Русский лидер Троцкий плевать хотел на традиционную закулисную дипломатию. Он заявил, что в скором времени мы закроем эту лавочку и создадим пролетарские Соединенные Штаты Европы.

— Нам-то какое дело до Старого Света? Пусть у президента Клемансо голова болит.

Меня так достали эти разговоры, это переливание из пустого в порожнее, что я постарался найти в салоне укромное местечко, где можно было спрятаться за газетой и предаться размышлениям. Если бы офицеры узнали, что я русский, с меня бы не слезли всю дорогу до Тура, где был создан лагерь вспомогательных сил американской армии. К счастью, мне повезло, и во Францию прибыл полным сил, а не выпотрошенным как рождественская индейка.

Париж изменился, война чувствовалась во всем. На улицах преобладала военная форма, на лицах людей чаще мелькало отчаяние, а не улыбки. Песенки и смех стали редкими гостями переулков. Бросались в глаза удрученные горем женщины в черном и инвалиды, лишившиеся конечностей. Иногда звучал душераздирающий кашель отправленного газом, багрово-синего, с язвами от ожогов, с выжженными хлором или ипритом глазами.

Самое большое удивление вызвали разрушенные здания.

— Самолеты, бомбардировка с воздуха? — спросил я у шофера такси, везущего меня в отель на бульвар Распай, в знакомую мне «Лютецию».

— Труба кайзера, месье, гигантская пушка. Пишут, что у нее ствол длиной 33 метра, а стреляет она на 120 километров.

— И часто?

— Бывает, — уклончиво ответил таксист и покосился на меня с подозрением. Его не смутили мои награды — шпиономания в Париже цвела махровым цветом. Позже я узнал, что в столице циркулировали слухи о немецких наводчиках (2).

— Ваше проживание оплачивает правительство Франции, — обрадовали меня на рецепции «Лютеции».

Я всего-то просил морской министерство заказать мне номер в любимом отеле, побаиваясь, что парижские гостиницы переполнены офицерами и важными гражданскими специалистами со всего света. А тут такое! Почувствовал себя заокеанской звездой, выкатившей нехилый райдер, безропотно принятый принимающей стороной. Решился на авантюру, попросил апгрейд за свой счет. Дали! В «Лютеции» появился новый корпус с двухуровневыми люксами. Туда-то меня и заселили, несмотря на то, что в своем лейтенантском мундире и белых ботинках выглядел среди постояльцев гадким утенком — в фойе, брассери и ресторане толкались одни генералы и редко-редко полковники. Британцы, канадцы, австралийцы — кого тут только не было.

15 апреля состоялся большой прием в Елисейском дворце. Президент Клемансо по прозвищу Тигр, с пышными седыми усами и монголоидными резкими чертами лица, произнес яркую речь, восхваляя подвиг, достигнутый совместными усилиями трех великих наций. Пресса и фотографы сходили с ума. Я откровенно скучал, и порадовала лишь встреча с сэром Артуром Ростороном (его-таки удостоили рыцарского титула) и заметно возмужавшим Филиппом Рискелем. Оба успели повоевать: Артур на флоте, а Филипп в составе морской пехоты — под Артуа он потерял руку и был комиссован. Мы славно посидели в пафосном кабаке, а потом в моей номере до утра, дождались газет и вдоволь посмеялись над своими фотографиями, размещенными в свежих выпусках.

А на следующий день именно благодаря этим снимкам мне прилетел привет из прошлого, и моя жизнь разделилась на до и после.

… Антонина Никитична Плехова. Мой московский ангел-спаситель, та самая озорная и бесшабашная барышня из Всеволожского переулка. Она и ее муж, доктор Антонин Сергеевич, помогли мне устроится в новой жизни и стали моими добрыми друзьями. Мы не потеряли полностью связи за прошедшие годы, время от времени обменивались письмами. И вот нежданная встреча — м-м Плехова пришла в отель, увидев мою фотографию в газетах.

— Антонина Никитична! Какими судьбами⁈ — я бросился обниматься, как только спустился в фойе, когда меня уведомили, что меня ожидает дама.

— Твоими молитвами, Вася, — печально улыбнулась она. — Ты же писал Тоне, что лучше покинуть Россию. Вот он и устроился как военный медик в Экспедиционный корпус, отправленный во Францию. Невероятное путешествие — через полмира. Из Дальнего в Китае до Марселя. Нас встречали цветами, поражались русской экзотикой — солдаты захватили с собой медведя Мишку как талисман, часто играли на гармошках и балалайках, плясали «барыню». Потом были тяжелейшие бои, множество погибших, тяжелораненых… Нас так благодарили… Лучше бы мы остались дома…

На ее глазах выступили слезы. Я снова ее крепко обнял.

— Антонина Никитична, ни слова больше. Поднимемся в мой номер, чтобы не на людях, и спокойно все обсудим.

Она благодарно кивнула и прижалась ко мне, как к скале, как к источнику силы. Ей однозначно требовалась поддержка. И, как всегда, правила приличия ее не волновали — уверенно пошла к лифту, не беспокоясь, что о ней подумают окружающие. «Вася, дай ему в глаз!» — кажется так она когда-то сказала в ресторане Омона?

И все же она изменилась. Я не чувствовал запаха духов — ни от волос, ни от платья. Для московской м-м Плеховой — немыслимая история, для парижской — суровая данность. Она явно бедствовала, но черту, когда крайняя нужда диктует свои правила, еще не пересекла. И время с ней поступило безжалостно — былая красота не исчезала, но следы увядания уже проглядывали. Первые звоночки, мелкие морщинки у глаз, легко убираемые деньгами. Но их явно не хватало даже на самое необходимое.

Я не стал уточнять у Антонины Никитичны, голодна ли она. Просто позвонил вниз и заказал в номер половину десертной карты и большой кофейник — я не забыл, что м-м Плехова была большой любительницей кофе и сладкоежкой.

Антонина Никитична выдавила слабую улыбку, но спорить не стала. Она была безумно рада меня видеть, но что-то очень мешало — тревога или страх, я не мог разобрать. В руках она держала папку, вцепившись в нее, как в спасательный круг. Что в ней? В голове роились самые фантастические предположения.

— Присаживайтесь, моя дорогая, и поведайте мне все-все, без утайки. Я же вижу, что что-то стряслось.

«Стряслось» — слабое слово, чтобы донести всю степень случившейся беды, которую м-м Плехова взвалила на мои плечи. Как гранитную плиту, от которой ни отмахнуться, ни забыть. Речь шла о ее муже, достойнейшим Антонине Сергеевиче, и еще о десяти тысячах русских людей, попавших в жернова истории помимо своей воли. В такие жернова, что способны переломать все косточки.

В сентябре прошлого года русский Экспедиционный корпус отказался дальше воевать и потребовал, чтобы его вернули в Россию. Революция, «Приказ № 1», волнения в лагере Ля-Куртин, жестоко подавленные своими же. Суды, аресты…

Дальше случилось невероятное. Президент Клемансо своим указом разделил русский военных на три категории. Первая — те, кто был готов записаться в Иностранный легион и продолжить воевать. Вторая группа — те, кто согласился работать за нищенскую оплату. Франции требовались рабочие руки, и ее правительству было наплевать, что Россия вышла из войны. С третьей категорией поступили безжалостно, незаконно и отвратительно. Тех, кто не принял условий французов, погрузили на корабли и отправили в концентрационные лагеря в Алжире. Как преступников. Не как граждан свободной страны, пусть и сотрясаемой революцией, а как жителей колоний. Французские военные забыли, как славили товарищей по оружию за их героизм на германском фронте. Не желаете воевать за прекрасную Францию, поступим с вами как с дезертирами и преступниками. На каком основании? А плевать нам на основания — под жарким солнцем Сахары, в дисциплинарных батальонах с их жесткой дисциплиной вас быстро приведут в чувство, и запишитесь в Легион, как миленькие.

О, да здравствует французская республика, поборница свободы и защитница демократии в Европе! Чтоб вы сдохли, лицемерные сволочи! Вы не знали русского характера: на шантаж поддалось не больше нескольких сотен записавшихся в так называемый Легион чести, 13 тысяч выбрали долю рабов, а больше четырех тысяч отправились на каторгу. К ним добавились еще пять с половиной тысяч русских солдат с Македонского фронта. Общим числом в Алжир вывезли десять тысяч человек!

— Французы уверяют, что их отправили не на каторгу. Но прочти, Вася, это.

Антонина Никитична развязала свою папку и протянула мне листок. Обычное солдатское письмо, сложенное треугольником. Без подписи.

«Дорогие папа и мама! Пишу вам из Африки. С января месяца были мы в Сахаре на земляных и оросительных работах. Нас заставляли работать по 10 часов в день за два фунта хлеба… Еще велели таскать камни, а мы отказались, тогда нас загнали в этот штрафной батальон. Других перевели на степные угодья. Некоторые просто подыхали с голоду, едва на ногах держались. Так их привязывали к лошади и пускали ее во весь опор. Один не выдержал и умер, бедняга. Здесь, в штрафном батальоне страдаем мы вот уже 38 дней. Держат на хлебе и воде. Горячей похлебки не полагается. Хлебный паек — два фунта на шестерых. Спим на „цементном паркете“. И все время гонят воевать в легион. Всех нас тут морят голодом. Измотаны ужасно, лежим влежку. На днях еще один солдат помер» (3).

Я вытер взмокший лоб.

Антонина Никитична смотрела на меня неуверенно-напряженно.

— Ты такой успешный. Тебя принимает сам Президент. И в Америке не последний человек — я следила за твоими успехами и радовалась.

Она внезапно отодвинула чашку кофе и соскользнула с кресла на колени.

— Вася! Помоги! Спаси Тоню!

— Отставить нервы! — воскликнул я твердым голосом, усаживая женщину обратно в кресло. — Четко и по порядку! Что случилось с Антонином Сергеевичем?

Заливаясь слезами, м-м Плехова рассказала мне еще одну грустную историю. Ее муж, конечно, на каторгу отправлен не был — он последовал за своими больными, которых выхаживал лагере Ля-Куртин, за теми, кто пострадал при подавлении волнений.

— От него уже месяц нет никаких известий! Что-то случилось, Вася! У меня страшные предчувствия.

— Антонина Никитична! Война, письма могут задержаться…

— Раньше все работало как часы. Следует отдать должное французам, почта у них на высоте.

Я погрузился в раздумья.

Что же придумать? К кому обращаться?

Логически мыслить не получалось. Я чувствовал, как меня затопил гнев — яростный, безотчетный, требовавший немедленного выхода.

— Мсье Найнс, — отвлек меня от вынашивания планов мести звонок от консьержа. — Вас приглашают спуститься вниз. Генерал Дженкинс, представитель штаба генерала Першинга в Париже. Он очень настойчив.

— Дорогая моя, — обратился я к Антонине Никитичне, — выпейте кофе, отведайте чудный тарт де пом. Я вынужден вас покинуть на полчаса. Обещаю быстро обернуться, и мы обсудим дальнейшие шаги.

Спустился. Меня проводили в отдельный зал, где шла пирушка звездного американца с двумя французскими генералами. Они возжелали со мной познакомиться. Пожать руку вслед за президентом. Высказать свое восхищение. Ох, не вовремя вы меня дернули, господа!

Генерал Дженкинс, земляк-калифорниец, тут же сообщивший мне об этом, представил своих французских коллег — генерала Жерара, пышущего здоровьем, с тщательно выбритыми налитыми щеками и в безукоризненном мундире с орденами, и второго, чье имя я пропустил мимо ушей. Тот мог похвастать еще большим иконостасом, но не цветущим видом. Он оскалил в улыбке гнилые зубы, вцепился в мою ладонь, затряс ее с энтузиазмом и понес какую-то околесицу — с выработанной годами привычкой совершать непредсказуемые действия, полагая, что обескуражит собеседника. Редкий му…ла! Этот персонаж, даже говоря правильные вещи, умудрялся так всё исказить, что во рту появлялся вкус блевотины.

Поразительно! Французская нация смогла породить такой тип офицера, только полностью обгадившись в войне с Пруссией и лишившись части территории. Она годами пила вино, мощно и со вкусом закусывала, подсчитывала дивиденды от русских займов и мечтала о реванше, возлагая надежды на свою армию. Годами! Она холила и лелеяла генералов, чья компетентность равнялась нулю, ибо они не сталкивались с серьезными конфликтами, в коих их могли бы проверить. Она, эта уверившаяся в своих силах нация, делегировала им свою веру, свою надежду на возврат Эльзаса и Лотарингии — веру, подкрепленную исключительно деньгами и союзом с русскими. А что получила взамен? Мясников, которых презирала собственная армия? Любителей военно-полевых судов? Вместо того, чтобы честно признать, наши-то женераль — дерьмо на палке, предпочла петь им дифирамбы. И вырастила монстров. Своим обожанием ничтожеств! Она заслужила своего Петена, заслужила Виши — не пройдет и двадцати с небольшим лет, и прилетит ответка. И исчезнет нация-гегемон, и появится нацию-служанка вашингтонского «обкома». Какая ирония!

Я не понимал, как такое возможно. Но хорошо помнил, что в будущем на французов будут смотреть иначе. Как на второй сорт. Как на пыжащихся дурачков, живущих с чужих подачек. С туризма. С наследия предков. С памяти о том величии, которое имели и растеряли. Смогли головенки свои оболваненные поднять только тогда, когда рухнула великая империя по имени СССР, созданная кровью русского народа. На чужой беде захотят подняться, вернуть себе утраченное место на политическом Олимпе. На разглагольствовании о необходимости победить Россию на поле боя. На снарядах из прекрасной Франции, прилетевших в Донецк, чтобы убивать детей. На стравливании между собой братских народов.

Эта мерзость первой четверти XXI века родом из этих лет. Подумаешь русские или сербы. Рабы. В стойло. На заводы за 75 сантимов в сутки. Или на каторгу!

Французы…Кто в будущем всерьез вас воспринимает? Вы не ох…ли⁈ Видимо, где-то подспудно во мне дремало это негодование, почти позабытое. Вот оно-то и прорвалось, простимулированное жутким рассказом Антонины Никитичны, — лишнее, неправильное, ничего не дающее. Потерял самообладание, если честно признаться. Бомбануло.

Я собрался с духом и выпалил в лицо честной компании, когда мне попытались всучить бокал с шампанским:

— Стесняюсь спросить, вы также пили за союз с русскими генералами в этих стенах, а потом их солдат загнали на каторгу? Когда эти мужики всего лишь потребовали вернуть их домой, не желая воевать, когда родина вышла из войны?

Французы остолбенели, Дженкинс удивленно округлил глаза.

— Моральное разложение русских — угроза всей нашей армии! — выпалил генерал Жерар. — Не вам, американцам, судить об этом.

— Постыдитесь! Кто вам дал право решать судьбу бывших солдат из чужой страны⁈

— Их содержат в прекрасных условиях, — взвился «гнилозубый». — Генерал Нивель, он предоставил армии отчет (4).

— Ваш генерал врал как сивый мерин. А вы сделали вид, что поверили. Угадал?

Генерал Дженкинс попробовал вмешаться.

— Насколько вы уверены в своих источниках информации? Не ввели ли вас в заблуждение неблагонамеренные лица?

— Правда состоит в том, генерал, что эти господа, — я кивнул на французов, — без суда и следствия, одним росчерком президентского пера отправили на каторгу десять тысяч граждан чужой страны.

— Не может быть!

— Еще как может!

Испуганные официанты поспешили скрыться из зала, оставив офицеров без очередной перемены. Всем резко стало не до еды.

— Наслаждайтесь лоском и шиком столицы и не лезьте, куда вас не просят! — предпринял последнюю попытку генерал Жерар меня остановить.

— Это невозможно! Это невозможно! — повторял как заведенный «гнилозубый».

Я приблизился к соотечественнику и проникновенно сказал:

— Задайте себе простой вопрос: как посмотрят на эту историю наши солдаты? А не спросят ли они себя: чем мы отличаемся от русских кроме медведей и балалайки? Если наш президент решит выйти из войны, французы поступят с нами также бесчестно и несправедливо?

Генералы союзников густо покраснели от ярости, Жерар схватил бокал с вином, выпил его, не разбирая вкуса, и выпалил на весь зал:

— Не какому-то лейтенантишке требовать от нас отчета! Что ж вы молчите, коллега? — повернулся он к генералу Дженкинсу. — Уймите же его!

— Он служит на флоте, — ловко отбрехался американец.

Моему соотечественнику хватило ума активно не вмешиваться в перепалку. Он дорожил не только хорошим расположением французов, но и своим именем, своей репутацией в родных пенатах — сразу сообразил, что от такой публичной персоны, как я, можно огрести немало неприятностей на родине. Был бы он родом из Айдахо, тогда другое дело. Но он родился во Фриско, и это все меняло.

Он свел брови и примиряюще молвил:

— Крупица истины в словах господина Найнса все же присутствует. Не стоит забывать о пропагандистском эффекте.

Он не назвал меня «лейтенантом» и своим обращением ловко подчеркнул, что я непростая фигура и не стоит от меня отмахиваться как от мухи.

Но Жерара было не остановить.

— Если вы не в состоянии обуздать лейтенанта ВМФ, давайте вызовем морского атташе САШ.

— И что вы хотите добиться? Насколько я знаю, герои «Титаника» должны отправиться на фронт, чтобы воодушевлять…

— Он будет не вдохновлять, а подстрекать! И близко не подпущу к нашим полкам! Можете отправить его в Марсель, в тренировочные лагеря генерала Першинга. И найдите способ его заткнуть.

О, а генерал-то с головой дружит! Идею его я раскусил не напрягаясь, подтекст читался на раз: забирайте своего бузотера, вся ответственность за его действия ложится на вас. Как это по-армейски — скинуть проблему на чужие плечи. Но и Дженкинс был не лыком шит, не даром штаны в Вест-Пойнте протирал:

— Я обсужу этот вопрос с флотскими, доложу в Вашингтон. Уверен, рано или поздно решение найдется.

«Гнилозубый» наконец-то справился с растерянностью. Разглядывал меня с видом ученого-вивисектора, даже пенсне нацепил, чтобы ничего не упустить.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал он зловеще.

— Ваш президент как-то сказал: «Чести, как и девственности, можно лишиться только один раз». Честь имею, господа! — сообщил я с намеком и, щелкнув каблуками, гордо удалился.

Покидая зал, краем уха услышал слова Дженкинса:

— Господин Найнс — непростая штучка. При желании он может скупить пол Парижа…

— Не все в этом мире измеряется деньгами, — громко закричал в ответ «гнилозубый».

Я хохотал, прикрывая дверь. Не все измеряется деньгами? Кто бы говорил, но только не французы. Они же скоро удавятся из-за невозврата русских займов!

(1) На флоте САШ офицеры носили белые ботинки, чтобы не пачкать ваксой обшлага белых брюк.

(2) «Парижская пушка», «труба кайзера» — немецкое суперорудие, обстреливавшее Париж с марта по август 1918 г. Стрельба корректировалась немецкими шпионами, передававшими информацию через Швейцарию.

(3) Подлинное письмо. Во Франции иногда делают попытки доказать, что термин «каторга» неверный. А как еще называть принудительные работы на шахтах, копку оросительных каналов, рубку леса и заготовку камня за копеечную оплату, с содержанием в бараках и с постоянными дисциплинарными наказаниями людей, незаконно получивших статус военнопленных?

(4) Генерал Нивель, печально прославившийся наступлением 1917-го г., прозванного «бойней Нивеля», с декабря того же года служил в Северной Африке. Требовал, чтобы русские записывались в легион, в противном случае он пригрозил «покончить с варварами-большевиками самым решительным образом». После его инспекции в лагерях начали применять пытки.

Глава 6

Бириби

Злопамятный Жерар и его коллега устроили все так, чтобы я быстро убедился, что запасы гостеприимства французов полностью исчерпаны. Мне с извинениями было объявлено администрацией «Лютеция» о необходимости освободить номер в течении суток. Следовало полагать, что с комфортным гостиничным жильем меня ожидают большие проблемы. Антонина Никитична любезно предложила мне переехать в ее скромную квартирку, тем более что я пообещал вытащить ее мужа из Алжира, чего бы это мне ни стоило.

В переезде нужды не возникло. Не успел я покинуть отель, как туда прибыл Луи Обер, руководитель «Отделения исследований и информации» Верховного комиссариата Франции в САШ. Он представлял непростую организацию, созданную восходящей политической звездой, Андре Тардье, — настоящее министерство в Новом Свете с огромным штатом, и все для того, чтобы втянуть американцев в войну. Обер был философом, а не военным. Прожив несколько лет в Вашингтоне и Нью-Йорке, разбирался в ментальности тамошних жителей, в сложном сообществе, говорившем на десятках языков и имевшем самые разноречивые устремления. Как лицо, связанное с пропагандой, он отлично понимал, какую информационную бомбу я могу взорвать в американских газетах.

— Давайте договариваться, господин Найнс, — сразу обозначил он свою позицию. — Я не медный лоб и жилы моей шеи не железные. Генералы, скандал с которыми вы зачем-то затеяли, ничего не решают. Наш комиссариат потратил уйму времени и сил, чтобы добиться благосклонности американцев. И сейчас, когда большая часть людей Тардье возвращается на родину, чтобы крепить союзнические отношения, нам ни к чему конфликты. Скажите прямо, что вы хотите в обмен на обещание не затевать скандал в публичном пространстве САШ?

Я довольно кивнул. Философ сразу просек, где от меня можно ожидать беды, и как дипломат, как человек, поживший в Штатах, сразу предложил сделку.

— Приятно встретить деловой подход.

— Сразу обозначу рамки. Решить ради вас судьбу отправленных в Алжир русских я не смогу. Они крайне радикально настроены. Наше правительство не может себе позволить усиливать подрывной пробольшевистский элемент в России.

— Всех не нужно. Меня интересует конкретный человек. Доктор Антонин Сергеевич Плехов. Отправился туда добровольно, но связь с ним прервалась.

— Если я наведу справки…

Я замахал руками.

— Нет-нет, так дело не пойдет. Мне нужны документы и какие-нибудь полномочия, чтобы смог лично его найти и вытащить, если он попал в беду. Начнете наводить справки через военные каналы, через того же генерала Нивеля, и я не поручусь за жизнь моего товарища. Вам рассказать, как военные умеют прятать концы в воду?

Обер удивленно покачал головой.

— Решение есть. Можно действовать через колониальную администрацию, она не подчиняется военным. Но нужно будет подмазать. Продажные твари, каких поискать, — откровенно высказался философ-дипломат. — Что с вашим начальством, препонов не встретите?

Препоны? Дженкинс мне аплодировал! Мое вызывающее поведение удивительно точно совпало с позицией генерала Першинга, с его борьбой с французской опекой (1). «Побольше бы таких „анфан террибль“, как вы, мистер Найнс», — сообщил мне генерал со смешком, вручая предписание отправиться в Марсель, превращенный в главный порт армии США. Оттуда меня должны будут отправить в Штаты. Против посещения мною Северной Африки он не возражал. Напротив, четко обозначил, что ждет отчет о тамошнем состоянии дел.

Понятно, посвящать Обера в такие детали я не стал. Как и в то, что мне не требовалось искать судно, чтобы пересечь Средиземное море. В двадцати километрах от Марселя расположен небольшой городок Кассис с рыбацким портом. В его гавани меня ждали капитан Рискель и его кораблик, которым он в настоящее время командовал, совершая рейсы в Испанию. С Филиппом я уже все обсудил и получил от него клятвенное заверение в том, что он всеми правдами-неправдами берется меня доставить в алжирские порты Оран или Бон.

— Господин профессор, — уверил я Обера, — мне нужно лишь разрешение на посещение Алжира и документ с просьбой к местным властям оказывать мне содействие.

— И больше ничего? — напрягся француз. — Транспортное предписание тоже не нужно?

— Ничего! — подтвердил я. — Тема со своеобразным толкованием французской стороной союзнических обязательств мною будет закрыта. Обещаю, что буду держать рот на замке, если вы мне поможете.

Обер поморщился, но протянул мне руку.

Через несколько дней все нужные бумаги были доставлены курьером в отель. Я попрощался с Антониной Никитичной, буквально навязав ей доступ к счету, открытый на ее имя в «Лионском кредите» и вместе с Филиппом Рискелем отправился в Марсель.

… Грузопоток из САШ, Канады и Британии плотно запечатал атлантическое побережье. Поэтому армии САШ для выгрузки, развертывания и переброски к полям сражений выделили Марсель. Вспомогательные службы проделали титаническую работу, создав мощную инфраструктуру. Не просто склады наскоро собрали — железные дороги со своим парком и службами протянули на правый фланг европейского фронта, который выделили для американцев. Все это огромное хозяйство требовало немалого числа обслуживающего персонала, в том числе автомобильного. Ося, он же лейтенант Джо Блюм, получил под свое начало одно из автономных автохозяйств. Изе так не повезло, он служил в пехоте и проходил пока обучение в Лангре.

Меня к Изе не пустили, с Осей же мы встретились без особых проблем. Мне не хватало их обоих. В дни невзгод и в часы радости мы всегда были рядом, чувствовали товарищеское плечо. Их помощь мне бы не помешала. Но что ж поделать, придется опереться на лейтенанта Джо Блума. Тем более что Ося — это Ося, он не только толковый водитель-механик, но и прохиндей каких поискать, славный плут — Америка его перевоспитала.

— Нашего дорогого доктора Плехова негодяи держат в плену? Того, кто нам Изю вытащил с того света? Даже не отговаривай — я еду с тобой.

— Как же ты смоешься из армии?

— Эка невидаль! Оформлю командировку в Париж, мне ее кто-нибудь отметит. Я тебе больше скажу. За деньги тут можно устроить что угодно. Хоть грузовики! В Алжире без колес нам не управиться.

И ведь не соврал! Мы прибыли в Кассис на двух армейских фордах. Филипп встретил как родных, и вскоре мы вышли в Средиземное море, полные решимости наказать французскую военную полицию.

Во время перехода через Средиземное море мое воображение рисовало один сценарий за другим — нет, не будущих фильмов, а вариантов воздействия на администрацию дисциплинарных рот. Примут ли они во внимание юридическую несостоятельность содержания на каторге солдат чужой страны? Плевать им на приговоры, их задача — превратить жизнь осужденных в ад. Выбить из них бунтарский дух. Сломать. И как мне быть? Оставался лишь силовой вариант, чреватый непредсказуемыми последствиями. Не воевать же со всей армией Франции!

— Смотри, что у меня есть, — будто прочитав мои мысли, сказал Ося и вынул из чехла дробовик. — Помповое ружье M1897 Winchester, шесть зарядов. На фронте его прозвали окопной метлой. Боши его бояться больше, чем газовых атак.

— Думаешь, пригодится? — спросил я с сомнением.

— Ко всему нужно быть готовым. Я для нас еще и гранаты прихватил. Mills bombs.

Он предъявил мне две натуральные «лимонки». Насечка на литом корпусе, кольцо с предохранительной булавкой.

— Ты превратился в штурмовика? Вроде, в дивизионном гараже должны служить люди с менее агрессивными наклонностями.

Ося рассмеялся.

— После того, как я угнал два грузовика, у тебя еще остались вопросы?

— Зачем нам два?

— Странно, что ты задаешь такой вопрос. Мы едем в пустыню. Сломается один, что будем делать?

— Логично.

С этими грузовиками вышла проблема. Филипп доставил нас в Оран, но внутренний порт оказался не приспособлен для разгрузки техники. Пришлось переместиться на три мили западнее, в просторную гавань между городом и мысом Фалькон, и броситься в ножки военным морякам, у которых был и плавучий док, и краны и другое портовое оборудование. Кавалеру ордена Почетного легиона и герою морской пехоты охотно пошли навстречу. Нас быстро разгрузили, даже не интересуясь нашими документами. Не теряя времени, я с Осей помчались в колониальную администрацию, а Филипп занялся бумажной волокитой, чтобы подчистить концы. Обещал ждать нас столько, сколько потребуется.

Нужный нам чиновник оказался на месте. Он принял от меня конверт, вскрыл, аккуратно разложил каждую бумажку перед собой и… замер, не отводя глаз от стопки франков, которые я небрежно бросил сверху документов.

— Вам нужна особая услуга? — проявил он редкую сообразительность.

— Вы угадали, месье. Мне нужно срочно разыскать одного человека.

Чиновник моргнул и изобразил предельное внимание. Он походил на гончую, взявшую след — навалился на стол, вытянул в мою сторону голову, точь-точь, как собака прижимает к земле щипец во время погони.

Суть дела ухватил сходу. И слово «срочно» понял правильно, вопреки моим опасениям.

— Русские раскиданы по всему Алжиру — Оран, Константина, Бон, Блида, Бискра, Богар, Сук-Ахрас, Мостаганем, Лагуат, Монтаньяк, Тебесса, Афревиль… Поиск будет нелегким. Время — деньги, да, господа? Так у вас принято говорить? — спросил он, получив все установочные данные.

Я вздохнул и прибавил несколько купюр.

— Ждите! Постараюсь управиться быстро, — пообещал чинуша и исчез добывать информацию.

— У меня для вас дурные новости, господа, — сообщил он через два томительных часа. — Ваш человек в бириби в Ля Крейдер. Это место пользуется особо дурной репутацией.

— Что такое «бириби»?

— Это лагеря дисциплинарных рот. Небольшие. Они разбросаны по пустыне. Их часто называют l’Enfer, ад. Понимаете?

Что ж тут непонятного? Концлагеря! Я не понимал другого.

— Как мог туда попасть доктор, к которому у французских властей не было претензий?

— Тут я вам не подсказчик. Военные в Алжире плевать хотели на законы, — француз понизил голос и добавил. — Возможно, ваш человек чем-то не угодил генералу Нивелю.

Он принял эту ситуацию так близко к сердцу, что обозвал военных Алжира «африканской скотинкой», а военную полицию — законченными мерзавцами. С первыми еще можно договориться, но со вторыми — о, тут все иначе. Тут можно столкнуться с эффектом местечковых Цезарей, с полным нежеланием прислушиваться к доводам разума. Под доводами чиновник безусловно имел в виду звон монет.

— У них настолько дурная репутация, что двери всех приличных домов в Оране для них закрыты. Их с радостью принимают лишь в борделях.

Из его слов я заключил, что, если с подобными типами случится какая беда, никто по ним не заплачет. Примем это к сведению.

— Вам нужно проехать на юг порядка двухсот километров, на полпути переночуете в Сайде, — напутствовал нас чиновник, не смея дольше задерживать — он видел мое нетерпение и проявил редкое для француза понимание ситуации. Хороший человек. За деньги, но это не важно.

Мы выехали немедленно, запасшись водой в бочках, горючку привезли с собой из Кассиса. Мой верный друг был преисполнен оптимизма, которым на редких остановках старался заразить и меня. Сидя в грузовике, а не в седле, которого он на дух не переносил, Ося даже в мыслях не допускал трагический исход нашей поездки. И, вроде, нас везло. Несмотря на то, что пришлось двигаться по давно не езженной дороге, держась подобия колеи. Гнали даже ночью, не став задерживаться в Сайде.

Через восемь часов мы добрались до концентрационного лагеря в пустыне. Он не был окружен ни колючкой, ни более простой оградой — лишь легкий намек на внешнюю охрану. Бежать отсюда было некуда. Ближайшая вода в ста километрах, да и та под присмотром жандармов. Заключенные жили в палатках, спали на циновках на голой земле. Питались в каменных бараках — в беленых каменных полуцилиндрах, лежащих на боку и утопленных в земле. В одном находилась столовая, в другом, как я догадался, тюрьма. Перед ее входом дежурил солдат с ружьем. Рядом пристроились небольшая клумба с чем-то, похожим на кактус. Дисциплина была строжайшей. Мы видели, как заключенных в французской военной форме построили в колонну и погнали на работу. Русских не заметили.

Наши грузовики и американские мундиры вызвали недоуменные взгляда. Но охрана зверствовать не стала, приняв если не за своих, то за тех, кому разрешено посещение дисбата. Кто еще попрется в такую дыру? Без лишних вопросов нам показали домик коменданта. Мы прошли в его апартаменты, где застали странную картину. Перед ним на столе стояла тарелка с гусиными полотками, нарезанными тончайшими ломтиками, и бокал красного вина. Он лакомился и одновременно внимательно изучал стоявшего перед ним заключенного, раздетого до пояса. Все открытое тело зека покрывали синие и красные татуировки.

— Армия САШ! — рявкнул Джо Блюм.

Комендант не удивился. Он встретил нас странным вопросом:

— «Мне все смешно», — гласит надпись на его груди, «страдай и молчи» — на спине. Не правда ли, редкостный болван? Понаберут в армию всякий мусор, а мне расхлебывать. Проваливай!

Он нисколько не удивился наличию оружия у Оси на плече. Видимо, наша офицерская форма ввела в заблуждение. Он встал из-за стола, вытер руки салфеткой, чтобы с нами поздороваться, но передумал, уселся обратно и спросил с любезной улыбкой:

— Американцы? «Свежее мясо» привезли? Решено отправлять в бириби и ваших штрафников?

Не удостоив его ответом, я прошел вперед, подцепил носком ботинка табурет, придвинул его к столу и уселся.

— Сколько в лагере русских?

—19 человек, — машинально ответил он. — По какому праву вы задаете подобные вопросы?

Я не стал отвечать. Мельком взглянув в окно с решетчатыми ставнями, распахнутыми по случаю сбежавшего на другую сторону дома солнца, сразу понял, с кем имею дело. Узкое пространство между двумя «пустынными цилиндрами» было отведено не под курилку, как это обычно бывает, в военных гарнизонах. Под нечто иное. Под мини-плац для наказаний, под лобное место «бириби», под место развлечения для спятившего с ума коменданта. По иному я не мог определить его душевное состояние. Из его окна можно было наблюдать за страданиями заключенных, как из театральной ложи. Их привязали к столбам, причем так, чтобы они стояли на носочках. Под раскаленным солнцем.

Я почувствовал, как сердце учащенно забилось. На подвергнутых экзекуции были русские гимнастерки. Точно такие, как на фотографиях о прибытии Экспедиционного корпуса, которые мне показала Антонина Никитична. Только вид у формы был жалким — выгоревшие на солнце, рваные лохмотья. Заключенных-французов, как я успел заметить, заставляли следить за своим внешним видом. А на русских коменданту было плевать. Вернее, плевать на их форму, но не на страдания. Ими он наслаждался.

— Вы применяете пытки? — гневно спросил я. — Мне нужно увидеть русского врача. Плехов Антонин Сергеевич, он точно в вашем лагере.

Коменданта передернуло от злости. Расшаркиваниям был внезапно положен конец, улыбка сползла с его лица — стремительная метаморфоза, когда вам сперва призывно улыбаются, а через мгновение готовы разорвать на части.

— Что такого вы прочли в моем вопросе?

Француз на глазах превращался в чудовище. Выпятил подбородок, часто задышал, ухватился за первую пуговицу своего мундира.

Не понял. Что за выкрутасы?

— Отчего, месье американец, такой интерес к большевистскому отродью? Этот русский… Он не вылезает из карцера.

— Полегче, приятель, на поворотах!

Недооценил с кем имею дело. Капитан тут же взбеленился.

— Вы рехнулись? Стража! Немедленно сюда!

Ути-пути, какие мы грозные!

В комнату влетели два бугая, но замерли, когда наткнулись на Осин дробовик. У меня был заготовлен еще один сюрприз. Комендант, судя по его равнодушному взгляду, нуждался в дополнительной порции внушения.

Он возмечтал, что я буду страх как напуган его возможностями? Его всевластием в этом богом проклятой дыре? Ну-ну, у меня есть, чем поставить тебя на место.

На свет божий появилась граната. Тот самый «милсбомбз», от которого писали кипятком боши на фронте. Предохранительное кольцо-чека мелькнуло пред лицами считавшими себя пупами Земли, и исчезало в моем кармане. У «пупов» тут же возникла гримаса, как у человека, решившего, что стены его дома опоганены. И дар речи испарился. У коменданта подкосились ноги, и он рухнул в свое кресло.

— Вы не посмеете!

— Хотите проверить? Мне разжать пальцы?

Он отрицательно покачал головой, не сводя глаз с гранаты в моей руке.

— Внимание! — я пощелкал пальцем у его носа. — Повторяю вводные данные: доктор Плехов. Немедленно доставить сюда.

Комендант пролаял по-французски приказ. Охранник бочком выскользнул из комнаты. Ему на смену в комнату протиснулся офицер, представившийся заместителем коменданта.

— Располагайтесь, — любезно предложил я, вызвав у него приступ столбняка.

Привели доктора. Антонин Сергеевич, грязный, в лохмотьях, с трудом напоминавших военную форму, обросший колючей бородой, — с ней он был похож на деревенского знахаря, а не на врача, — с воспаленными глазами, выглядел краше в гроб кладут. Карцер никому не идет на пользу, но тут особый случай, пятизвездочный антикурорт. Повезло еще, что не наступил пик жары. Тем не менее бодрости духа доктор не утратил. С небольшой задержкой, но узнал нас. Сгорая от любопытства, он все же не осмелился задавать вопросов без разрешения коменданта.

Я подмигнул ему и грозно уставился на офицера.

— Похищение человека, состоящего на службе иностранного государства. За такое по законам военного времени полагается расстрел.

— Идите к черту!

Ося не выдержал и, переложив в левую руку дробовик, подскочил к коменданту, влепил ему леща, сбросив со стула.

Для всех, кто находился в комнате, стало понятно, что ситуация набирает нехороший оборот.

Плехов сообразил, что можно никого не бояться.

— Вася! Надо наших вытаскивать отсюда. Двоих уже похоронили.

Он нисколько не удивился нашему с Осей появлению, будто мы расстались вчера, а не 12 лет назад. А может, и удивился, только вида не подал. Куда больше его волновали наши соотечественники.

Я грозно взглянул на коменданта.

— Предъявите мне хоть одну бумажку, подтверждающую ваше право на содержание доктора под стражей, да еще в карцере.

Коменданту на все было наплевать, кроме причиненного унижения, кроме собственной беспомощности. Он снова взгромоздился на стул и гневно пыхтел, сверля взглядом гранату. А вот его заму стало понятно, что грядут серьезные неприятности. Шито-крыто уже не выйдет.

— Никто не задерживает месье Плехова. Он волен покинуть лагерь, — офицер подтвердил мое предположение о незаконности заключения доктора в лагерь.

— Неплохая попытка, но не прокатит. Рот вы нам не заткнете.

Офицер пожал плечами:

— Дальше этой дыры не сошлют.

Я кивнул на замершего коменданта.

— Его не осудят?

— Сомневаюсь, — ответил зам. — Никто не станет выносить мусор из дверей. Тем более мы выполняли личную просьбу генерала Нивеля.

— И бумажка есть?

— А то как же!

— Не сочтите за труд, покажите!

Офицер, снисходительно улыбаясь, покопался на столе коменданта и с торжествующим видом предъявил мне документ.

Я выхватил его из пальцев ротозея и спрятал в карман.

— Мировой общественности будет крайне интересно ознакомится с делами, которые здесь творятся.

— Убирайтесь! — зашипел как змея комендант.

Раздираемый злостью и презрением, решил немного пошутить. Повертев гранату перед его лицом, ткнул пальцем в отверстие для чеки.

— Вот же дьявольщина! Иголку уронил! Не подержите, пока буду искать на полу?

Я протянул гранату с невинным лицом и сделал вид, что готов разжать пальцы.

Комендант побледнел сильнее прежнего, его лицо покрылось потом, дрожащие руки, которые я приказал держать на виду, заходили ходуном. Не ожидал, что он такой трус. Взгляд, которым он меня наградил, нормальным не назовешь — не испуганный, не яростный, а пустой, немигающий. Весь его вид говорили за то, что он боялся, но только не глаза. «Конченный псих», — сделал я вывод. Дальнейшее поведение офицера военной полиции полностью подтвердило мой скоропалительный диагноз. Он вдруг выскочил из-за стола и забился в угол, съежившись там подобно ребенку и издавая нечленораздельные звуки.

— Что с ним? — спросил я зама коменданта, вставляя чеку на место.

— Приступ, — пожал он плечами. — С ним бывает в минуту сильного потрясения. Надо его скрутить, чтоб не причинил себе вреда.

— И часто с ним такое?

— В последнее время частенько.

— Ему же в больницу нужно.

— Это поставит крест на его карьере.

Решение пришло мгновенно.

— Мы забираем его с собой и отвезем в Оран.

Заму было плевать. Хотите возиться — дело ваше. Но следующая мой фраза пробила его бастионы равнодушия.

— Я также забираю всех русских.

Офицер покосился на гранату, на своего начальника, продолжавшего подвывать в углу, на дробовик в руках Оси. Не найдя аргументов для возражения, он открыл было рот, чтобы попенять на судьбу или пригрозить мне судебными последствиями, но тут же его захлопнул. Стопка долларов в моей свободной от «лимонки» руке стала той соломинкой, что способна сломать спину верблюду. Или убедить в моем праве делать, что захочу. В безоговорочном праве. Безусловном.

— От вас, мой милый друг, потребуется ничтожно малая жертва, а в награду прилетят ну очень большие деньги, — для убедительности я потряс в воздухе пачкой серо-зеленых купюр. — Итак, в случае необходимости вы засвидетельствуете, что комендант забрал русских и отбыл с ними в направлении Сайды. И все. Что с ним дальше произошло, вам неизвестно. Приступ помешательства — на него все спишут.

Он тут же клятвенно пообещал держаться этой версии: сразу сообразил, что все стрелки так или иначе сойдутся на коменданте, а с сумасшедшего какой спрос? По его приказу, охранники побежали сгонять русских к нашим грузовикам. Через минут двадцать мы выехали из лагеря. В кузове машины, которой я правил, валялся комендант, придавленный рваными солдатскими ботинками.

На полпути между Крейдером и Сайдой остановил грузовик и обратился к бывшим заключенным:

— Ребята, выбросите эту дрянь!

— Так нельзя! — запротестовал Плехов. — Он болен. Его нужно доставить в госпиталь.

— Сергеич! — отозвался один из солдат. — Добрая твоя душа. Не волнуйся, на себя грех возьмем.

С этими словами ожидающие на глазах русские мужики, все еще не верящие до конца в свое спасение, вышвырнули из кузова мычащего коменданта. Вокруг на расстоянии не менее пятидесяти километров расстилалась ровная на доска безводная пустыня. Шансы на то, что сумасшедший выживет, были крайне малы.

Я придавил педаль газа. Грузовик набирал ход. Плехов не отрываясь смотрел назад.

— Антонин Сергеевич! — дернул его за рукав. — Забудь ты про мерзавца. Это же маньяк. В ад ему дорога.

— Мы и были, Вася, в аду, — вздохнул смиряясь Плехов.

— Вас-то как угораздило?

— Генерал Нивель подделал результаты инспекции. Написал, что с русскими обращаются хорошо. Как же, хорошо… — с едкой усмешкой сказал доктор. — Без всяких на то оснований наших мужиков превратили, по сути, в отверженных военнопленных. Гоняли на тяжелейшие работы, спать заставляли на голом асфальте — нарочно разобрали нары в лагере, куда свозили большую часть сосланных. Потом их раскидывали на мелкие группы, «трудовые роты», и держали под вооруженной охраной. Били, издевались, лишали еды и воды, медицинского обслуживания. Все делали для того, чтобы унизить, растоптать, утратить веру в спасение. Чтобы отказались от родины и записались в легион. Я протестовал. Меня похитили прямо из медпункта и отвезли в Крейдер. Комендант пытался меня сломать, добиваясь отказа от протеста. Публичного. Ты вовремя появился. Еще бы немного, и мог сдаться…

— Мы еще повоюем, док. Готовы? Я обещал одному человеку, что не стану поднимать шум. Но вам никто не мешает громко заявить о творящемся беспределе. Устроим пресс-конференцию.

— Если это поможет нашим ребятам, я согласен. Но мы еще не выбрались из Алжира. Нас могут перехватить. Задержать в Оране. Там штаб дивизии, полно жандармов…

— Все учтено! Завезу вас в рыбацкую деревню в паре десятков верст от города. Подойдем на корабле поближе. Рыбаки вас доставят на борт.

— А как же грузовики?

— Бросим в порту. Ося все уладит.

Плехов благодарно погладил меня по плечу.

— Узнаю прежнего Васю! За други своя не жалеющего живота своего.

… Море, казалось, задалось целью сжить нас со свету, не выпустить из колючих объятий Бель Франс — век бы ее не видать. Мало русским выпало страданий — вот вам новые! Жуткая болтанка, морская болезнь у большей части бывших пленников и нависшая угроза, что наша лоханка развалится на части. Я хотел добраться на корабле до Барселоны, но природа встала на нашем пути.

— Майорка! — прокричал мне Филипп, не отрываясь от штурвала, когда я еле забрался в рубку. — Попробуем там укрыться от шторма.

— Нас не арестуют?

— Это Испания!

— Давай!

Утлое суденышко, скрипя всеми сочленениями, добралось до острова за час. Скользнув за мыс и укрывшись от ветра, оно так и не достигло спокойных вод. Вокруг все кипело, рыбацкий порт, на который рассчитывал капитан Рискель, оказался недоступен. Двигатели корабля не справлялись, мы рисковали оказаться выброшенными на берег. Он приближался — темно-зеленые горы за пеленой дождя.

Счет шел на минуты, берег все ближе и ближе — уже была видна в подробностях прибрежная полоса, окаймленная хвойными деревьями.

Внезапно все стихло, нас укрыла глубокая бухта. Волнение улеглось. Филипп сбавил ход до самого малого. Волны, недавно нещадно нас качавшие, сменились полным штилем. На палубу высыпали все пассажиры, радуясь спасению. И открывшемуся нашему взору восхитительному виду. Пляж, мимо которого мы двигались, состоял из белоснежного песка под зонтиком из итальянских сосен. Полностью успокоившаяся вода была настолько прозрачна, что казалось, будто мы смотрим в ванну — белое дно было видно в мельчайших подробностях.

— Это рай! — вскричал Плехов.

Конечно, ему, после знойной однообразной пустыни берег Майорки показался чудом.

«Если за Адом следует Рай, то чего ожидать на следующем витке судьбы?» — задался я философским вопросом.

(1) Когда дивизии из САШ прибыли во Францию, все понимали, что они не знают особенностей позиционной войны, что их нужно готовить не менее полугода. Французы пытались их обучать, Першинг был резко против. Причем настолько, что французские инструктора были в итоге отстранены от работы в тренировочных лагерях. Он считал, что штык остался главным оружием солдата — результатом такого подхода стали катастрофические потери американцев в боях.

Часть 3

1921–1922

Глава 1

Хлеб сильнее меча

За Раем следует Ад.

Сейчас, ранней осенью 21-го года, я с трудом мог восстановить в памяти подробности того, что случилось после Майорки в 18-м году, но свой вопрос и полученный на него вскоре ответ запомнил навсегда: за Раем следует Ад.

Мы сумели-таки добраться до Барселоны, где мне пришлось сражаться с американским и русским консулами. Спасенных солдат кое-как вытолкали в Россию на торговом нейтральном корабле. Доктор выступил с многочисленными гневными обращениями. Они возымели слабый результат — дикая несправедливость в отношении русских солдат длилась еще два года. Их отправляли группами в Россию, но что-то там пошло не так (1). Я не вникал, мне было не до того. Мне вообще все стало резко безразлично. Сперва пришло известие о том, что погиб Изя. Насмерть отравился ипритом при испытании газового миномета. Нелепая, бессмысленная смерть, как и все, что творилось сейчас в мире. Эта сокрушительная новость догнала меня еще в Испании, когда я занимался организацией выезда в САШ семейства Плеховых. Поздней осенью мы прибыли в Нью-Йорк. Отправился решать свои дела с морским министерством, и там меня ждал окончательный нокаут. Смерти подобный. Мне вручили письмо от сына из Лос-Анджелеса. Волнуясь и не понимая, почему письмо от него, а не от Оли, я распечатал конверт. И получил свой персональный Ад.

Письмо выпало из рук. Мой мир не просто съехал набекрень, он развалился в одночасье. Оли и Маши больше не было на свете — они сгорели в «испанке», занесенной на торговом корабле, вместе с 13 % всех жителей Таити. Я вырвал из лап смерти десятки жизней, и кто-то на небесах, ответственный за мировой баланс, решил меня наказать. Мог ли я когда-нибудь подумать, что такое может случиться? Нет, никогда! Оля была для меня всем — неиссякаемым источником наслаждения и блаженства, маяком в серой мгле будней, к которому всегда нужно стремиться вернуться. Который дарил надежду и смысл жизни одним фактом своего пребывания на планете Земля.

Еще и дочка! Как можно отнимать жизнь у маленьких детей, у этих невинных душ? Разве они виноваты в безумствах окружающего мира? Это страшная «испанка», этот монстр, она была порождением войны, что бы кто ни говорил.

Напряженные плечи опустились, я сдулся как воздушный шарик, и не было в мире силы, способной вдохнуть в меня желание жить дальше. Меня выпотрошили, разбили как фарфоровую чашку на мелкие кусочки. В зеркале напротив я видел свое лицо, залитое бледностью, похожее на лицо покойника.

С этого момента я превратился в живой труп. Так продолжалось три года, и ничто не могло мне помочь.

Ося, как вернулся из армии, за все эти долгие три года не проронил и слова упрека по поводу того, что я забил на бизнес. В 19-м году Генри Форд выкупил акции своей компании — свои я отдал безропотно и даже не вникая в предложенную сумму, хотя она была впечатляющей. Потом «Файерстоун», нефтевышки, киностудия… Почти все превратил в живые деньги, кроме отданных в полное распоряжении Джо Блюма автодилерских центров. Парадокс, я лишь еще больше на этом заработал — кризис 1920−21 годов обошел меня стороной. Как и пандемия 1920-го — Лос-Анджелес не снимал масок даже во время богослужений, проводимых не внутри, а на ступенях храмов, а мне все было нипочем. Не брала меня «испанка», как я не старался. Возможно, во мне сидели антивирусы от нынешней смертельной формы гриппа.

… Я сидел у фонтана в патио, который горько прозвал «фонтаном слез долины Оуэнс» — мое традиционное место предаваться скорби. И так же по заведенной традиции сюда заявился Ося, чтобы предпринять очередную попытку заставить меня очнуться.

— Сидишь? — спросил он с долей насмешки, обмахиваясь от жары сложенной газетой.

— Сидю, — безразлично отозвался я.

— Хоть водки бы напился! Хочешь найду настоящую русскую водку? И соленых огурцов с квашеной капустой?

Я лишь закатил глаза. Превратиться в алкоголика проще простого в моем положении. И потому — недопустимо. Хотя признаться, в голову приходили мысли разрушить мозг с помощью бухла.

Ося вздохнул, присел рядом, в его глазах плескалась тревога — он боялся, как бы в один прекрасный момент я ни пустил себе пулю в голову, и потому старался не оставлять меня надолго одного. Мои уверения, что это чушь собачья, его не впечатляли.

Он вдруг откашлялся и принялся зачитывать текст из газеты, которую принес с собой. Это оказалось письмо Максима Горького:

'К сведению всех честных людей. Обширные степи в южной России постигнуты, вследствие небывалой засухи, неурожаем. Это бедствие угрожает голодной смертью миллионам русских людей.

Я напоминаю, что русский народ, вследствие войны и революции, истощён и что его физическая выносливость ослаблена. Страну Льва Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова, Мусоргского, Глинки и других дорогих всему миру людей ждут грозные дни.

Осмеливаюсь верить, что культурные люди Европы и Америки, понимающие трагическое положение русского народа, поспешат помочь ему хлебом и медикаментами…'

Я устало потер глаза, слезящиеся из-за яркого солнца, и посмотрел на Осю. Интерес этого пожирателя сердец к происходящему в России не укладывался у меня в голове.

— В России голод не редкость, — произнес равнодушным тоном.

Он вспыхнул.

— Вась, ты понимаешь, какой ужас там творится, если комиссары разрешили такое напечатать?

Ответил ему печальным взглядом — в моей душе бушевали свои демоны, свои бури кошмаров.

— Дети, Босс! Так мрут от голода маленькие дети в огромном числе, и уже сообщают о случаях каннибализма.

Я чуть не вспылил — о детях мне не стоило напоминать. Горечь гарротой сдавила горло, волна душевной боли от постигшей утраты окатила меня, выметая из головы все мысли.

— Не хотелось бы как-то ущемить твое достоинство резкостью… Просто мысль вслух: кто вернет мне Олю и дочь⁈

— Не могу поверить своим ушам! — рассердился Ося. — Ты готов наплевать на всех детей мира из-за своей беды⁈

Я смутился.

— Ты уверен, что все так плохо?

— Да. Иначе бы не подключился Герберт Гувер, министр торговли и глава Американской организации помощи, ARA. Он отправил Горькому телеграмму, обещая помочь. Объявил о сборе денег для умирающих в России.

— Забей, — отмахнулся я. — Это все вашингтонские игры. Гуманизм, бла-бла-бла…

— Нет ничего бессмысленнее, чем упиваться страданием, Баз, — попытался докричаться до меня Ося. — Мы граблями гребем прибыль. Давай хотя бы отправим чек.

— Давай, — согласился я, лишь бы он от меня отвязался.

— Вернись, Босс! Прошу, вернись к жизни. Прежнем ты уже не станешь, но, быть может, сострадание к чужой беде поможет тебе найти себя нового?

— Не гони волну, Ося, дай мне собраться с мыслями.

— Просыпайся, Босс, просыпайся, — завершил тягостный разговор мой друг.

Он встал и ушел, оставив газету на столе.

Я покосился на нее, как на змея искусителя.

Почитать?

В конце концов, нужно же понять, на что мы собрались потратить деньги. С тяжелым вздохом я развернулся пахнущие типографской краской листы.

… Усилия Оси не прошли даром. Я стал просматривать прессу, выискивая сведения о связях ARA с Москвой. И неожиданно признался себе, что эта история меня зацепила. Голод ширился, охватывая все новые губернии. Между Гувером и комиссарами шли торги, последние панически боялись попасть в зависимость от проклятых капиталистов. Но, видимо, Ося оказался прав: все обстояло так плохо, что Ленин согласился на переговоры. Гувер через свою ARA кормил послевоенную Европу, чтобы, как он утверждал, защитить ее от распространения большевистской заразы. Теперь он хотел заключить сделку с Дьяволом. Известие о начавшихся в Риге переговорах о поставках продуктов подтолкнуло меня на странный шаг — я отправил на имя Гувера чек на сто тысяч долларов. Для меня такая сумма не была чем-то критическим, зато совесть успокоил.

Вскоре из Вашингтона пришло письмо с благодарностью и личным приглашением Герберта Гувера встретиться и обсудить, как потратить мои деньги. Мне такой ответ понравился: я понял, что имею дело не с политиканом, но с человеком дела.

Между тем, события набирали оборот. Правые газеты изощрялись в нападках: ARA контролируют большевики, евреи и коррупционеры. Я счел такую рекламу достаточным основанием для того, чтобы воспользоваться приглашением м-ра Гувера. Неожиданно проснувшаяся тяга к неизведанному понесла меня через всю страну. Захотелось своими глазами взглянуть на человека, которого еще год назад называли продовольственным Диктатором Европы и сторонником борьбы с большевизмом, а теперь именовали чуть ли не жидо-комиссарским агентом.

Наша встреча оставила странное послевкусие.

— Я навел справки, мистер Найнс, — сообщил мне этот пухлощекий энергичный бюрократ. — Вы русский, владеете русским языком, ваша репутация, как человека, приходящего на помощь в трудную минуту, безупречна. Мне хотелось бы видеть вас в моей команде.

— Нет, сэр. Я зарекся иметь дело с правительственными учреждениями. Слишком дорогой оказалась цена.

— Я знаю о вашей трагедии и искренне вам сочувствую. Но вы путаете, мой дорогой, Божье провидение и человеческую суету. Но уговаривать не стану. Почему вы уехали из России?

Ответил прямо и честно:

— Не хотелось участвовать в самоуничтожении нации.

— Понимаю. Я работал в России перед войной и был потрясен тем уровнем социальной напряженности, которая буквально раскалывала общество. Но вернемся к нашим баранам. Как насчет того, чтобы лично проконтролировать доставку и распределение продуктов, которые мы закупили на ваши деньги? Я снабжу вас всеми нужными бумагами. Со стороны комиссаров вы встретите полную поддержку — договоренность уже достигнута. Они берут на себя охрану и перевозку грузов по России, неприкосновенность членов нашей организации и привлеченных сотрудников из местного населения. Ваших денег хватит, чтобы снарядить целый корабль. Что скажите?

Вот так, бросаться с головою в омут? Я уже взрослый мальчик, и хотелось бы разобраться что почем, прежде чем принимать какое-то решение.

— В чем ваш интерес? Ваш — как политика? — спросил я министра.

— Намекаете на то, что сколачиваю политический капиталец? Не без этого — скрывать не буду. Или вы подозреваете меня в нечестной игре? Черт возьми, ну почему всегда все ищут второе дно? Во всем, за что не возьмись. В чем ущерб Америке? Мы сейчас скармливаем молоко свиньям, сжигаем кукурузу в топках. С экономической точки зрения посылка этого продовольствия для помощи не является потерей для нашей страны.

— А для России? Нет ли у вас намерения использовать хлеб вместо меча и под видом бескорыстной помощи свергнуть ненавистный режим? Как вышло с венгерской республикой, которой отказали в продовольственной помощи в 1919-м?

Я понял, что несколько переборщил.

— Вы серьезно⁈ Иному указал бы на дверь, но вы особый случай, — Гувер вскочил, забегал по кабинету и заговорил намного резче. — Зачем повторяете очевидную глупость вслед за газетами, отрицающих само понятие гуманизма? Интересный ход мне приписывают: мол, я хочу покончить с большевиками, поддержав их в трудную минуту. Сами в это верите? Да! Да! Я надеюсь получить для народа Америки некий профит — благодарность миллионов русских, которых спасут американцы.

Что-то не помню я из истории, чтобы к пиндосам кто-то в СССР испытывал благодарность. Или что-то не понимаю, или кто-то тщательно подтер ученики истории. Или у Гувера ничего не вышло? Тогда сам Бог велел принять в этом участие, и, быть может, история наших стран пойдет иным путем.

Проведя два дня в размышлениях, попросил о новой встрече.

— Я готов отправиться в Россию, — заявил решительно мистеру Герберту.

— И я! — поддержал меня Ося, когда услышал про мой выбор.

Дух авантюризма не иссяк в моем товарище. Но я-то куда полез — вот вопрос вопросов?

… Все оказалось куда сложнее, чем мне нарисовал Гувер. Да, договоренности были достигнуты, стороны пошли на взаимные уступки, был заключен Рижский договор, в сентябре начали работать первые конторы в Москве, Самаре, Казани, но мой корабль, набитый кукурузной мукой, рисом, свиным жиром в бочках, сгущенным молоком, какао и сахаром надолго застрял в Риге. Ждали разрешения из Совдепии, но его все не было. Видимо, публичность моей персоны, буржуина из буржуинов, вызвала резкое неприятие у кого-то на самом верху за «красным занавесом».

Когда совсем уж отчаялся, неожиданно нам включили зеленый свет. Корабль вышел в холодные ноябрьские воды Балтики.

Я вышел на палубу, чтобы разглядеть слабо видные в туманной дымке очертания Петербурга, то бишь Петрограда. Необъяснимое волнение заставило сжаться сердце. Что ждет меня на берегах Невы? Какие потрясения? А в Москве? Туда я рвался гораздо сильнее — златоглавая прочно вошла в мое сердце, ждал свидания с ней, как со старой возлюбленной, хотя понимал, что меня встретит совсем иной, суровый город. Понимать-то понимал, но сердцу не прикажешь. Оно билось все сильнее и сильнее.

— Волнуешься? — чутко спросил Ося. На войне он заматерел, но в отношении меня свято хранил нежную заботу.

— Есть немного.

— И я. Как думаешь, уцелел кто-то из старых знакомых?

Ответ мы получили, когда корабль даже не успел пришвартоваться. Вместе с лоцманом. прибывшим на ушатанном катер, на борт поднялся человек средних лет в кожаной тужурке и с маузером на боку. Он широко нам улыбнулся.

— Не узнали? Это же я Степан Корчной, из группы товарища Володи. 1906-й, Рыбный переулок. Вспомнили?

Конечно, вспомнили, но удивились.

— Ты же, Степа, в эсерах-максималистах был.

— Ну и что? Перешел к большевикам из фракции левых эсеров перед самым их мятежом. А до того на каторге был и в ссылке. Из-за нашего налета на банк. Меня в 1907-м задержали. Так что добро пожаловать в советскую Россию, товарищ Американец!

— Уж не тебе ли мы обязаны решением вопроса с пропуском корабля?

Степан скромно потупился и слегка кивнул.

— Спасибо, товарищ! — хлопнул его по плечу Ося.

Я бы на его месте, так не радовался. То, что мои якобы заслуги перед русской революцией открыли нам двери в Совдепию, ничего не значило. Скорее даже немного усложнило. Контроль над нами ЧК — вот что означало Степино появление.

— Ты наш будущий куратор? — спросил его в лоб. — От органов?

Степан отнекиваться не стал и признался, что является правой рукой Петерса — того самого, о котором я слышал как об организаторе лондонской бойни на Сидни-стрит в 1911-м году и организаторе «красного террора» в 1918-м. Вот с какими упырями придется иметь дело. Я поморщился.

— Не спешите огорчаться. Когда я рядом, многое будет решено куда проще и быстрее.

В этом мы убедились сразу, как только нырнули за «красный занавес», сойдя на берег, украшенный кумачовыми транспарантами. У Степы был не только «вездеход» в виде затертого мандата с печатью — никаких красных книжек, просто лист бумаги с синим машинописным текстом, — но и служебное авто, Packard Twin Six.

— Куда вас отвезти? — спросил он, забрасывая в кабину последний чемодан из нашего багажа.

Воспоминания о нашем питерском житье нахлынули на меня, подарив адрес.

— «Отель де Франс» рядом с Аркой Генерального штаба еще жив? Мы там жили в 1906-м, когда из Москвы сбежали.

Степа странно на нас посмотрел.

— Не уверен, что вам там понравится.

Мы пожали плечами, чекист завел мотор и повез нас по нужному адресу.

Лучше бы не ездили. Шикарная прежде гостиница была попросту изуродована. Стеклянные полы первого этажа кто-то разнес вдребезги и превратил открывшееся пространство в нужник. Больше всего меня поразило то, что в доме проживали советские работники немалого ранга. Их не смущало пребывание в стенах, провонявших человеческим дерьмом.

— Я же говорил, — хмуро заметил Степан, оценив наши ошарашенные лица.

Ресторан московской кухни по соседству, где я так любил завтракать, ожидаемо, был закрыт. Собственно, он исчез, испарился, и не было никакого желания проверять, что пришло ему на смену. В этом растерзанном Гражданской войной городе невозможно было представить, что где-то существует другой мир, в котором люди обедают в ресторанах — в чистой опрятной одежде без заплат, за белыми скатертями, под звуки музыки. Мир, в котором девушки не доедают десерт, чтобы поберечь фигуру. А здоровые мужчины выбирают на обед фунтовые куски мяса и просят среднюю прожарку. Несмотря на продразверстку и все усилия большевиков, Питер пережил не один голод.

— Может, сразу на вокзал и в Москву? — предложил Ося. — Мы можем быть уверены в сохранности нашего груза?

— Все, как договаривались, товарищи, — уверенно ответил Степан. — склады и охрана готовы. Примете груз по своему списку, когда определитесь с пунктом назначения и прибудете на место.

Я пожал чекисту руку, понимая, что повернуть все вспять уже не выйдет, и мы отправились на вокзал.

… Прибыли в столицу после сорокачасового путешествия на поезде, при свечах и в обществе вшивых оборванцев, в которых поголовно превратилось население России и рядом с которыми мы сами себе казались инопланетянами в своих кожаных бежевых пальто. Москва нас встретила липкой грязью на Красной площади, обрывками транспарантов, уцелевших после празднования 4-й годовщины пролетарской революции, торчащими прямо из окон коленчатыми трубами «буржуек» и… все тем же дерьмом, что и Питер — первые этажи заброшенных зданий превратились в общественные туалеты. Многолетние кучи мусора на улицах, заколоченные витрины прежде роскошных магазинов, следы от пуль и снарядов — мы ждали чего-то похожего, но не в таком объеме. Как-никак, сюда перебралось правительство, здесь звенел политический нерв страны — но зачем же срать, где живешь?

Звенели, жужжали, качались трамваи — стонали, так разбухли от пассажиров, чуть не падавших со ступенек. По изодранным мостовым, разбрызгивая черные лужи, пролетали редкие грузовики, набитые солдатами в шинелях с цветными клапанами-«разговорами», и легковые машины со стоявшими на подножках суровыми парнями в кожанках и буденовках. Испуганные приезжие с чемоданчиками, перевязанными веревочкой, с выпученными от страха глазами крались по узким асфальтовым тротуарам — «военный коммунизм» отменили, и в столицу потянулся разный люд на поиски места под солнцем. Если бы мы сошли на вокзале, принимающего поезда с юга, могли бы столкнуться в толпе прибывших с кем-нибудь из будущих корифеев большой литературы. Но Ильф с Петровым, Катаев и Бабель нам не встретились — их время перебираться в Москву еще не пришло, — и на глаза попадались лишь мальчишки-беспризорники. Они, кутаясь в рваные тулупы до пят, в картузах, налезавших на глаза, искали чем поживиться. Кружили мухами вокруг ломовиков, которых, казалось, стало намного больше, чем при царе. Что у них красть? Дрова? А хоть бы и поленья — деревянные заборы слизали все до единого. Я все гадал, куда подевались аршинные вывески, из-за которых раньше не видны были стены домов. И люди? Люди куда исчезли с улиц, на которых, как помню, раньше яблоку негде упасть? Ладно лощеная публика на бульварах — куда пропало племя вечных московских зевак?

— Страна работает, товарищ Американец! — объяснил мне чекист. — Вот увидите: скоро все изменится! Ввели НЭПО, жизнь вот-вот наладится (2).

Умом я понимал, что Степан прав, что в Гражданскую, когда в столице все висело на волоске, правительству было не до того, чтобы следить за городом. Но сердцу не прикажешь — оно обливалось кровью при виде этого упадка. Мне было с чем сравнивать — я приехал из Америки, блестевшей в неоновых огнях, сверкавшей чистотой, зеркальными витринами. И сытой…

— Вам нужно на Спиридоновку, — подсказал Корчной. — Там ваши обосновались. Говорят, неплохо устроились: бывший особняк сахарозаводчика — просторно и канализацию восстановили. Телефон есть, обогреватели, свои машины…

Мне показалось, что он перечислял все эти блага с нескрываемой завистью. Еще бы! Его-то ждала койка в общежитии для приезжих сотрудников «чрезвычайки» — сутолока, грязь, чад на общей кухне, удобства во дворе, невозможность помыться. Он говорил об этом с улыбкой, как давно привыкший к дискомфорту и не видевший в нем проблемы. Я попытался сунуть ему коробку с продуктами, но он отмахнулся.

— Я — как все, товарищ Американец. Равенство!

В чем он углядел равенство? В том, чтобы голодать с друзьями? Ну так и слопал бы вместе с ними американские дары. Или равенство в том, чтобы всей честной компанией сходить в колонне на демонстрацию или «по-взрослому» — в руины прошлой жизни?

— К тетке хочу, в Зарядье, — признался Ося в еще одной цели своего визита в Россию. — Проводишь, товарищ Степан?

Бывший эсеровский боевик не возражал. Они высадили меня из пролетки, которую мы наняли на вокзале.

Спиридоновка, монументальный офис ARA в Москве, произвел столь же неизгладимое впечатление. Я будто попал на пир во время чумы. По улицам сновали люди с равнодушными, потерявшими надежду глазами, а здесь праздновали День Благодарения. Дым стоял коромыслом, скрывая подлинники французских импрессионистов на стенах, пепел стряхивали на дорогой паркет, туда же летели окурки, шампанское и виски лились рекой. Хозяев развлекали приглашенные балерины, а главной примой выступала Айседора Дункан. Она, полураздетая и пьяная, требовала от «мальчиков», чтобы они стянули с нее шелковые чулки.

— Я видел исхудалые тела маленьких детей со старыми, иссохшими, как у мумий, лицами, — плакал в углу молодой американец из самарской конторы. — При виде этой страны хочется умереть.

На него не обращали внимание. Всех волновали ножки танцовщицы, публично заявившей, что приехала в Россию, чтобы быть «товарищем среди товарищей». По-видимому, тех самых «товарищей» она нашла в обществе пьяных сотрудников ARA.

Тогда я еще не понимал, что имею дело с искореженными российской действительностью людьми, пребывающими в состоянии «голодного» шока (3). Они уже успели пообтереться, набраться впечатлений. Что они искали в умирающей от голода России, эти молодые парни, пережившие фронт? Отчаянных приключений? О, они их нашли. Им казалось, что после окопов Вердена, их ничем не поразить. Но они ошибались…

Как ошибался и я, не ведая еще, что меня ждет.

(1) Вывоз, по сути, захваченных в плен русских солдат из Алжира растянулся на несколько лет. Сперва их пытались отправлять на юг, находившийся под контролем деникинцев, но скоро выяснилось, что хлебнувшие французской «благодарности» солдаты-«алжирцы» поголовно состоят из радикального элемента. В итоге, их репатриировали вплоть до 1922 г. Сколько умерло на каторге, точно неизвестно — называется даже цифра в несколько тысяч. В Алжире, в Джиббе, есть памятник погибшим.

(2) Действительно, буквально через несколько месяцев Москва изменится до неузнаваемости. Улицы заполнятся людом, торгующим все подряд. Об этом с восторгом написал М. А. Булгаков в своем первом московском очерке, а позже так опишет перемену: «.мой любимый бог — бог Ремонт, вселившийся в Москву в 1922 году, в переднике, вымазан известкой…» Иностранцы, в том числе сотрудники ARA, тоже отмечали, что внезапно, зимой, будто раздернули занавес и на свет явилась если не старая Москва, то нечто похожее на оживающий город.

(3) Термин «голодный» шок возник по аналогии со «снарядным» шоком, появившимся на фронтах Великой войны. Картины массовых страданий, вызванных голодом, разрушительно действовали на психику сотрудников АРА.

Глава 2

Голод не тетка, пирожка не поднесет

Меня быстро утомила вакханалия в двух шагах от Патриарших прудов, визгливый женский смех, попытки самобичевания, надоело наблюдать, как люди напивались на глазах. «Только не заводись», — сказал я себе и отправился искать полковника Уильяма Хэскелла, главу всей ARA в России.

Он нашелся на третьем этаже в своем кабинете. Рабочий стол был завален бумагами, среди них пряталась тарелка с недоеденной яичницей с беконом.

— Молодец, лейтенант, что приехал, — протянул мне руку седовласый поджарый мужчина с умным решительным взглядом.

— Я гражданское лицо, полковник, — буркнул я нелюбезно. — С армией и флотом покончено навсегда.

Хэскелл не смутился. Усадил меня за стол, вручил пропуск ARA с уже вклеенной моей фотографией и несколько рулонов с розовыми «миллионами» советских дензнаков — в общей сумме где-то под четверть миллиарда. Принялся докладывать обстановку. Четко, по-военному, хотя и не был обязан.

— Голод гораздо сильнее, чем мы предполагали. В зоне бедствия 800 миль с севера на юг, от Вятки до Астрахани. Хуже всего в Самаре, Поволжье. Но ничто не сравнится с Пугачевским уездом. Мой сотрудник привез оттуда неопровержимые доказательства людоедства. Хотите взглянуть на фото?

Я вздрогнул и отрицательно замотал головой. То, что происходило в России последние годы, нельзя назвать по-иному, чем людоедство. Но в переносном смысле. Выходит, и до каннибализма докатились.

— Наша работа в России началась с первой кухни в бывшем ресторане «Эрмитаж». Теперь же мы кормим 570 тысяч детей в день на 2997 пунктах питания в 191 городе и деревне. Три месяца, всего за три месяца, ARA смогла так развернуться, — продолжил не без гордости свой отчет полковник. — Вы готовы включиться в работу?

— За этим и прибыл. В идеале — выберу один уезд и полностью постараюсь обеспечить его продовольствием.

— У вас есть свой чекист? — задал мне странный вопрос Хэскелл, нервно постукивая ручкой по краю стола. — И оружие. Пистолет с собой?

— В чемоданах парочка найдется, — осторожно ответил я. — Причем тут чекист?

— Вы вообще не представляете, с чем вам придется столкнуться. Оружие нужно держать при себе, на этот случай есть договоренность с «товарищами» из ЧК. Их помощь никогда не лишняя. Если и есть в России организация, способная решать вопросы в американском духе, то есть без проволочек и толково, то это только они — это пугало Старого и Нового Света, палачи из застенков. Я ничего не забыл? Ах да, безжалостные костоломы, мозги и стальные руки красного террора. Они неустанно за нами шпионят и только ждут от нас промашки, — желая смягчить сказанное, он добавил: — Очень толковые ребята.

— Да, я получил своего куратора, но не в курсе, будет ли он и дальше ездить со мной по стране. Власти правда с нами сотрудничают? Не подозревают в подрывной деятельности? Советская паранойя-шпиономания, что с ней?

— Сперва так и было. Но мы смогли доказать, что действуем из благих побуждений, а Совет народных комиссаров признал, что без нашей помощи ему не справиться с бедой. Калинин, номинальный глава правительства, еще в сентябре отдал приказ, чтобы во всех губерниях наши требования исполнялись в течении 48 часов. К сожалению, не все так просто. Русский лидер Троцкий с трибуны заявил, что не Советская Россия нуждается в Западе, а Запад нуждается в Советской России. То есть вы, мистер Найнс, прибыли сюда, чтобы спасти Америку от кризиса. Понимаете, с чем мы имеем дело?

— Они могли бы еще добавить, что мы в долгу перед Россией, — не поддержал я саркастический тон полковника. — Никто иной, как Запад, устроил интервенцию и разорил многие губернии.

Хэскелл недовольно поморщился.

— Есть один тонкий момент, мистер Найнс, и мне хотелось бы, чтобы вы его поняли правильно. Нам не нужны дискуссии, лишняя шумиха, реклама и прочее. Русские панически боятся последующей благодарности народа к нам, к тем, кто бескорыстно протянул руку помощи. И, соответственно, обвинений в свой адрес как не справившихся, не сумевших предотвратить. Это чудо, что комиссары вняли голосу разума и приняли нашу помощь…

Никакой рекламы? Полковник явно соврамши — даже за его спиной на стене висел плакат на русском языке «Америка — голодающей России». И в Риге мне рекомендовали не чураться средств наглядной агитации. Гувер так или иначе желал извлечь политические дивиденды из своей кампании. Что не отменяет того факта, что большевики попали в цугцванг и вынуждены терпеть наглую капиталистическую пропаганду.

— Помнится, что Ленин до революции на голод смотрел как на средство политической борьбы (1), — хмыкнул я. — Ему досталась аграрная страна. Голод может изменить соотношение городского и сельского населения. Проблема в том, что беженцев в городах некуда девать, для них просто не найдется работы. Безработица — вот что ждет государство пролетарской диктатуры. Социальные эксперименты до добра не доводят.

Хэскелл удивленно на меня посмотрел. Как на человека, от которого подобного он точно не ждал. И не понимал, хотя я всего лишь объективно оценивал происходящее.

— Давает оставим политику политикам, а сами займемся делом, — примирительно предложил полковник. — Вы уверены, что сможете выдержать экзамен? Достаточно ли у вас нравственных сил, чтобы сохранить душевное равновесие при виде массовых телесных мук?

— Мне многое довелось испытать.

— Запомните, лейтенант, главное в нашей работе — это организация. Не распыляйтесь. Выстраивайте производственные цепочки для бесперебойной работы наших кухонь. Не пытайтесь объять необъятное и всех спасти. Это невозможно. НЕВОЗМОЖНО! — повторил он по буквам. — И сами сгорите, и людям не поможете. Это тяжело. Но необходимо! И не вздумайте возгордиться. Одного доступа к продуктам мало, чтобы превратить вас в небожителя.

Я по-новому взглянул на полковника. В мужестве и уме ему не откажешь. Он тянул неподъемную ношу и, надо признать, эффективно.

… ARA неплохо устроилась в Москве, выбив себе пять роскошных зданий в районе Арбата. Их прозвали в соответствии с цветом фасада: дом Щукина — Розовым, а остальные — Коричневым, Синим, Зеленым и Белым. Нас с Осей устроили в Розовом, прозванным «золотым бараком», ибо после революции в нем устроили музей. Здесь на стенах висели подлинники Рембрандта, Моне, Пикассо и Матисса и стояла драгоценная мебель. Жильцы смотрели на окружающую роскошь без малейшего пиетета, пустые бутылки из-под виски валялись под секретером эпохи Людовика XV или под чайным столиком Годдартов.

Устроившись, я вышел прогуляться. Ноги сами собой понесли меня во Всеволожский переулок — идти было недалеко. От Плеховых знал, что почтенный провизор Чекушкин не пережил бурных революционных событий — его отправил на тот свет сыпной тиф, занесенный в аптеку кем-то из клиентов. И все равно хотелось взглянуть на дом и, быть может, поклониться теням прошлого.

— Командор!

Восторженный вопль привлек мое внимание. Я всмотрелся в окликнувшего меня человека. Ба! Привет из прошлой жизни, из далекого 1905-го года. Савраска без узды, член компании молодых недорослей. Кажется, его звали Ростиком Мудровым, прозванным мною Робким. Жизнь его не баловала, весь лоск слетел, как мишура с рождественской елки в январе. Он вез салазки, на которых красовалась тяжелая коробка, посылка из Америки.

Я узнал этикетку — это было живое свидетельство мутной схемы, которую прокручивал Гувер в поисках дополнительных источников финансирования для работы ARA в России. Посылка весила 117 фунтов и включала муку, рис, чай, жир, сахар и 20 банок сгущенного молока. Желающим помочь она обходилась в 10 долларов, хотя стоила в 6,5 долларов плюс 1 доллар за перевозку и страховку. Разница между себестоимостью и продажной ценой шла в фонд ARA.

Я расспросил Мудрова о житье-бытье. Буржуйское происхождение не позволило ему прорваться в наркоматы, комиссии или во всерокомпомы (2), припасть, так сказать, к руке дающей, и оставалось лишь уповать на продовольственные посылки из-за рубежа. Этот бывший кутила, в юности до краев заливавший с легкостью рояль дорогим шампанским, нынче стал большим специалистом по подсчету жиров в продуктах. Казалось, все его мысли были лишь о них, об органических соединениях из глицерина и жирных кислот, дающих надежду пережить следующий день.

— Командор! Из уважения к старой дружбе. Поделитесь коробочкой сардинок! Не жадничайте. Ах, эта рыбка, плавающая в масле! Она мне снится по ночам.

— Есть встречное предложение. Отправишься со мной в глубинку, и будем людей спасать. Сыт будешь, обещаю, — и польза от тебя хоть какая…

Встречное предложение показалось моему визави сродни езде по встречной полосе — столь же опасным для жизни. Он исчез, растворился в московских густых сумерках, и лишь скрип полозьев его саночек подтверждал, что наша встреча не была миражом.

Я отправился дальше.

Вот и знакомый дом. На нем красовалась надпись «Аптека П. Панченкова». НЭП тихо-тихо запускал свои щупальца в столичную жизнь, оживлял торговлю и сектор услуг. Советские буржуи, поверив обещаниям большевиков, потихоньку разворачивались — ровно до того момента, когда уверенные в своем всесилии власти не прихлопнут эту лавочку. Нэпманы думали, что делают нужное дело, что им должны быть благодарны за то, что они, поверив, помогли вытащить страну из руин. Их и «отблагодарили» в начале 1930-х — тюрьмами да ссылками…

Я поспешил обратно и, надо сказать, очень вовремя. Меня уже дважды вызывал к телефону Ося.

Перезвонил по оставленному номеру.

Мой верный друг, проведя в Зарядье несколько дней, хлебнув изнанки городской жизни при большевиках, насмотревшись на то, как изменилась жизнь в трущобах, погрузился в глубокий пессимизм. И в ярость. Революция, совершенная во имя борьбы с несправедливостью, ничего хорошего, по его мнению, простым обитателям дна не принесла. Лишь заставила заткнуться и покорно ждать светлого будущего. Пенки сняли другие — впрочем, разве когда-то было иначе?

— Сил у меня нет терпеть чужое унижение, это бесконечное страдание, спрятанное за фальшивой радостью. Во что превратились люди, Босс? Куда подевался русский бунтарский дух? Бесшабашность, московский разгуляй, одним днем живем?

— Ты бы завязывал с откровениями по открытой линии, — предостерег я.

— Люди краснеть от стыда разучились, спрятавшись за кумачовыми полотнами. Вот тебе и весь мой нетелефонный сказ, — подвел черту Ося и повесил трубку. Мне показалось, что в ней отозвалось эхо — то ли барышня-телефонистка всплакнула, то ли чекист на прослушке крякнул от откровений недобитой контры. Эх, зря Ося по-русски разговаривал.

Джо Блюма депортировали из Совдепии в 24 часа. Он уехал в Ригу и обещал мне оставаться там столько, сколько потребуется, чтобы обеспечивать новые закупки и логистику. А я собрался в Липецк. Туда, где началась моя эпопея в России-1905. Почему-то во мне набатом звенело желание оказаться в той самой деревне, которая 16 лет назад так хотела нового светлого будущего, а некоторые несознательные селяне — бесплатных яблок в товарном количестве из дворянского сада. Зов, я слышал зов.

Но сперва мне пришлось отправиться в Самару. Поучится и набраться впечатлений, как выразился Хэскелл.

… Огромная гора ящиков и коробок возвышалась рядом с железнодорожными путями, на заснеженной насыпи. Около нее стоял одинокий часовой в длинной шинели и засаленной папахе. В руках он держал ружье с расщепленным прикладом, удерживая его за потертый ремень. Вид затвора внушал подозрение, что из этой берданки вряд ли вообще можно выстрелить.

Метрах в тридцати, прямо на рельсах и шпалах, сидела немалая группа беженцев в такой рванине, что ее постеснялось бы огородное чучело. Эта толпа дрожала как одно большое желе и не сводила глаз со сброшенного из вагона продуктового груза. О его характере четко свидетельствовал разбитый ящик, из которого вывалились пакеты с крупой. Несколько штук порвалось, на снегу ярко желтела кукурузная мука. Но никто не сделал ни единой попытки не только ее собрать или быстро схватить целый пакет и убежать, но даже приблизиться. Вряд ли часовой смог бы кого-то остановить. Но нет, люди тряслись от холода и молча, без единого звука, не отрывали оцепеневших глаз от продуктов, будто они ненастоящие, будто беженцы пришли в кино и видят все на экране. Боялись человека с ружьем, пережив жуткие годы насилия? Или у них не было сил на малейшее усилие? Даже на мольбу, на рыдание… Так ослабели от голода? Отечные отупевшие лица, распухшие ноги-култышки, мертвенно-бледная кожа, лишенная подкожного жира — они явно голодали давно, перестали обращать внимание на свой внешний вид. И смирились с неизбежностью смертью. Только так можно было объяснить их неподвижность и немоту.

Я наткнулся на них, когда вышел из поезда и встречавший меня сотрудник ARA, чуть не плача, попросил помощи и утащил в сторону запасных путей. Набросился на меня, стоило мне вытащить из тамбура свои вещи.

— Товарищ Найнс… ой, мистер… — тарахтел он на ломанном английском.

— По-русски говорите, — спокойно поправил я, передавая ему большой баул, набитый деньгами, с притороченным к нему спальным мешком и подхватывая два чемодана с запасной одеждой.

В воздухе пахло печевом. Около перрона шла торговля пирожками. Расторопные тетки, раскрасневшиеся на легком морозце, настойчиво зазывали покупателей. Торговля шла ни шатко ни валко, денег у людей не было, чтобы баловаться вокзальной выпечкой.

— Простите, — смутился молодой парень в бекеше, перепоясанной по-военному крест-накрест тонкими ремнями. — Беда у нас. Пришел груз. Его сбросили прямо на землю, не дождавшись наших телег. Хорошо хоть охрану поставили. Сейчас транспорт прибудет, нужно будет его загрузить. Постоите рядом, а потом поедем. Или в кадиллаке подождите…

— Не белоручка. Помогу, — спокойно ответил я.

Парень скептически оглядел мою шубу, но промолчал. Двинулся быстрым шагом, я поспешил следом и в итоге наткнулся на описанную выше сцену.

Послышался шум мотора. Приближался грузовик — принадлежащий АРА 5-тонный армейский Pierce-Arrow Rf, сконструированный во время Первой мировой войны, — и телеги. Беженцы зашевелились, затряслись еще больше. Мне на глаза попался мальчонка, попытавшийся сделать шаг в сторону рассыпанной крупы. Но тут подошел еще один солдат — сменщик, как я понял. Ребенок вернул на место занесенную ногу и замер.

Я поставил чемоданы на землю, покопался в карманах и протянул ему кусок сахара, жалея, что не купил на вокзале пирожков. Он не поверил мне, хотя глаза сверкнули голодным лихорадочным блеском. Развернулся и бросился к матери с изможденным простым русским лицом, уткнулся в подол ее рваной юбки, из-под которой торчали худые, черные ноги. Босые, несмотря на снег! Через что она прошла вместе с сыном? Он боялся руки дающей — что-то явно плохое случилось с ним, что-то такое, с чем не мог справиться даже голод. Что же натворила неизвестная мне мужская рука? Пролетарская карающая рука, добравшаяся до деревни, растерзавшая ее. Жуть.Эти детские серые глаза врезались мне в память, как до отказа закрученный шуруп.

— Возьми сахар! — сердито приказал я женщине, и она молча протянула дрожащую руку, похожую на птичью лапку, обтянутую желтой пергаментной кожей.

Избавившись от дурацкого рафинада, подхватил чемоданы, дошел до сваленных ящиков, сбросил шубу и включился в работу.

Ящик. Еще ящик. Нагнуться-поднять-передать-нагнуться… Я работал как заведенный, как автомат, от тела валил пар. Около сброшенной на снег шубы стоял сменивший часового солдат и равнодушно наблюдал, как мы загружаем кузов машины.

«Ну хоть шубу не сопрут», — понадеялся я, и не напрасно. Шуба уцелела. Я накинул ее сразу, как только закончил работать, чтобы не подхватить воспаление легких.

— Что солдатик, не замерз? — спросил я.

Он не ответил, на его широком монголоидном лице не отразилось ни одной эмоции. Все так же пялился в одну точку, равнодушно и нелепо.

«Наверное, считает меня контрой», — подумал я и двинулся от него в сторону так, чтобы, не подставляя спину, добраться по дуге до начала автоколонны. Поясницу с непривычки начало ломить.

«А кто я есть для него? — продолжал я рассуждать, забираясь в присланный за мной Кадиллак-Туринг. — Контра и есть — в шубе, ушанке, добротных ботинках и при продуктах».

Я вытянул ноги и вдруг впервые за долгие годы почувствовал что-то, похожее на удовлетворение. Потом вспомнил мальчонку, и хорошее настроение испарилось как не бывало.

… Глава самарского отделения Чайлд Ринг (3) кубарем скатился по лестнице, чтобы приветствовать прибывшего гостя. Он энергично потряс мне руку и потащил показывать талисман конторы — приличных размеров медвежонка, который жил на заднем дворе, у гаражей. Ринг, тщедушный, узкоплечий, но с большой лобастой головой, источал энергию, несмотря на выпавшие на его долю испытания. Он, казалось, успевал повсюду — и сунуть угощение прирученному зверю, и раздать указания о разгрузке прибывшего транспорта, и сообщить мне, где смогу остановиться. Когда узнал, что я говорю по-русски, пришел в восторг.

(самарский талисман ARA. Из соображений морали осознанно не помещаю жуткие фотографии о голоде в Поволжье. Их много — и советских, и американских. На многие нельзя смотреть без содрогания, буквально мороз по коже)

— Мой переводчик — он вас как раз встречал — хороший парень, но кажется, он работает на ЧК.

— Отчего вы все так боитесь чекистов? И «москвичи», и «самарцы» — все?

— Но это же ужасно, когда за тобой все время наблюдают!

— Плюньте!

— Не могу, — честно признался Чайлд и потащил меня наверх.

В его приемной мне попалась на глаза седая старорежимная старушка — просто классический типаж, ее можно было смело брать в театр на амплуа отжившей свое барыни-помещицы. Она сидела молча, ни к кому не обращаясь с вопросами или просьбами, застывшая как манекен, чтобы никому не доставлять беспокойства.

— Это внучка генералиссимуса Суворова, — огорошил меня Ринг. — Хочет у меня работать, но у меня нет для нее вакансии. А благотворительностью я не занимаюсь.

— Зачем же она сидит?

— Откуда я знаю? Может, у нас атмосфера такая, напоминает ей о былом.

— Это вряд ли, — неуверенно заметил я, разглядывая самарских сотрудниц ARA, наряженных в такие же лохмотья, как и старушка, но удивительно милых.

В Самаре странным образом уцелел тип тургеневской девушки, бессребреницы, тонкой жертвенной натуры. Они, сотрудницы, принесли нам торт, испеченный из муки, полученный здесь же, в конторе как продпаек — хотели отблагодарить, хотя им было кого накормить, уверен на сто процентов (4). Кусок в горло не лез, когда об этом подумал. И о том, как они смогли не обзавестись печатью обреченности, смирения перед судьбой, избежать насилия в горниле Гражданской войны? Сколько раз им пришлось выкручиваться, чтобы остаться все теми же уютными провинциальными барышнями, а не превратиться в комиссарские подстилки?

— Ну что, Баз? — серьезно спросил меня Чайлд. Мы сразу перешли на «ты», проникшись взаимной симпатией. — Готов пройти по кругам Ада?

— За тем и приехал, приятель.

— Тогда пошли.

Первым делом мы посетили образцовую столовую для детей — чистую и такую американскую, хоть и украшенную имитацией березок. Юные посетители приходили сюда, предъявляя карточку-пропуск. Выносить еду запрещалось. Для посещения требовалось пройти медицинское освидетельствование и дезинфекцию.

— Не вздумай к ним приближаться и, тем более, трогать. Как ни боремся, они все заражены вшами.

Когда мы вошли, установилась тишина и двести напряженных лиц смотрели на нас с тревогой. От вида этих стриженых налысо головок на тонюсеньких шейках, исхудалых тел, стариковских лиц меня бросало то в жар, то в холод.

— Теперь больница, — еще больше помрачнел Ринг.

Она находилась в шаговой доступности. Дошли быстро. Лучше бы я пропустил этот визит.

В палате, в которую меня привел американец, на кровати сидела девочка. О ее поле я узнал от Ринга, сам бы не догадался, хотя она была раздета. На меня смотрел не ребенок — существо с прилипшим к позвоночнику животом, у которого выпирали все кости, ибо мышцы просто отсутствовали. Голова на фоне тщедушного тельца казалась непомерно большой. Огромные глазищи напоминали фары.

— Это голод? — спросил я, еле ворочая сухим, как наждачка языком.

— Это холера, Баз, «собачья смерть», как принято тут называть. Мы не пойдем с тобой в сыпные бараки, просто поверь, что там не менее ужасно. Голод, тиф и холера — они идут рука об руку. «Испанка», растерзавшая мир, сбежала отсюда при виде творящегося ужаса и запаха чеснока.

Внутри все заледенело.

— Пойдем, последний штрих, чтобы ты до конца проникся.

Он привел меня к большому сараю во дворе больницы, в… морг. Сунул в руку сторожу полмиллиона. Красноносый старик в тулупе безразлично отодвинул скрипучую воротину, царапавшую и сгребавшую свежевыпавший снег.

Наверное, я стал белее первоснежья — все пространство сарая до потолка было наполнено скрюченными детскими телами…

Вернувшись в офис Чайлда, мы оба, не сговариваясь, потянулись за бутылкой виски. Ринг натужно улыбнулся и взял на себя разлив по стаканам. Напиток провалился — даже не заметил, как. С Чайлдом дело обстояло схожим образом — его лицо с застывшими чертами не разгладилось, взгляд не потеплел.

— Теперь понимаешь, Баз, с чем мне приходится иметь дело?

Я окунулся в круговерть работы конторы. Ездил в волости, ругался с местными руководителями, помогал подыскивать людей для работы на кухнях. Вся лежало на плечах местного населения, американцы занимались только администрированием. Тысячи сотрудников обслуживали питательные пункты — не бесплатно, за паек, что в нынешний условиях означало спасение. Но в каких условиях! Не только среди повальных болезней, но и в обстановке страшного морального давления. Есть хотели не только дети. У кухонь бывало собирались беженцы — на них было страшно смотреть. Страна, недавно кормившая всю Европу, напоминала перевернувшиеся сани с торчащими наружу человеческими ребрами вместо полозьев.

В голове прочно засела мысль: «не отступать, не опускать руки!» Если бы не она, я бы точно сбежал. Видеть этот ежедневный ужас… Теперь я понимал спивающихся на Спиридоновке молодых американцев. Они прошли через это, и только в алкоголе обретали спасение. Слабонервные же здесь долго не выживали.

Чайлд оказался не только кремнем, но и человеком сложным — трудоголик, работающий на износ, он мог и анекдот отпустить, и предаться веселью, но глаза его оставались все такими же холодными, оценивающими. Постоянное напряжение вытравило из его души участливость, сострадание к горю отдельного человека. Теперь я понимал Ринга, твердившего всем и каждому: «не занимайтесь благотворительностью. Спасая одного, не успеете спасти сотню». Он безжалостно изгонял тех, кто, как он считал, камнем висел у него на шее, не задумываясь о глубине трагедии, в которую с головой погружались лишенные доступа к продуктам ARA. Он сбрасывал их из рая в ад и шел дальше, выискивая недостатки. То, что можно улучшить. То, что даст возможность накормить новую сотню детей.

«Он играет роль тирана не для того, чтобы удовлетворить дурные инстинкты. Все во имя дела. Ринг похож в этом на Генри Форда, каким он был, когда мы познакомились».

— Feci quod potui faciant meliora potente — вот мой девиз, Баз.

— Не понял.

— Это латынь, старина. «Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше». Марк Туллий Цицерон.

— Отлично сказано, Чайлд. Вызов принят!

Ситуацию в Самаре следовало оценивать как отчаянную. Но кто сказал, что на северо-западе Тамбовской губернии, в Липецком уезде, она была проще? Проблема была в том, что меня не хотели туда пускать. Из-за восстания Антонова. Оно уже было подавлено в крови, лидер мятежа скрывался, его разыскивали. Большая зона, в которую Липецкий уезд не попал, контролировалась войсками. Что там творилось, представить несложно. В деревнях все выметено до зернышка. Уцелевшие скоро побегут кто куда — в том числе и на северо-запад. Если уже не побежали.

— Не торопи события, Баз, — советовал мне Чайлд. — С русскими всегда так — никогда не знаешь, как все повернется. То палки в колеса вставляют, то лучшие друзья…

Как же мне спокойно усидеть, если у меня целый пароход продуктов и есть люди, испытывающие в них крайнюю нужду? Еда нужна «еще на вчера», каждая минута на счету. Я отправил телеграмму Степану Корчному. С ультиматумом.

(1) Добрый дедушка Ленин до революции считал, что «голод может и должен явиться прогрессивным фактором не только в области экономической. Он заставит мужика задуматься над основами капиталистического строя, разобьёт веру в царя и царизм и, следовательно, в свое время облегчит победу революции», помощь голодающим есть сентиментализм нашей интеллигенции. «Глубокий» марксистский анализ ситуации с голодом в 1921−22 гг. не мог не подвести к выводу, что голод может вдохнуть силы в контрреволюцию. Отсюда и все странные действия при взаимодействии с ARA.

(2) Всерокомпом — Всероссийский комитет помощи больным и раненым красноармейцам и инвалидам войны. Организация, оказывавшая адресную помощь семьям красноармейцев, погибших на войне.

(3) Чайлд Ринг — выдуманный персонаж, собирательный образ таких подвижников-американцев, как Ф. А. Голдер и Дж. Ривз Чайлдс. Последний, к сожалению, полностью скомпрометировал себя, пойманный на контрабанде ювелирных ценностей из России.

(4) Месячный продпаек совсотрудника АРА составлял 25 кг муки, 13 кг риса, по 5 кг сахара и свиного сала, 10 банок сгущенки и 1,5 кг какао.

Глава 3

Волки и агнцы

Неописуемая вонь самарского вокзала и прячущиеся в темноте его залов беженцы остались позади. Поезд уносил меня из юдоли печали Чайлда Ринга, и я надеялся, что в Липецком уезде не столкнусь с такой жутью, как на Волге — с закоченевшими трупами на улицах, с сотнями детских тел в моргах, с арестованными крестьянками, признавшихся в убийствах и людоедстве. И что, набравшись опыта в организации складов и кухонь, я смогу быстро наладить работу. Вопрос упирался в людей. О, я куда лучше американцев соображал, что работа в ARA поставит на русских сотрудниках клеймо, что в будущем она им аукнется. «Думай не о единицах, думай о сотнях», — этот лозунг Ринга взял на вооружение, и все же не мог не есть себя поедом за столь бездушную потребительскую позицию.

Отвлекала одна юная особа, жизнерадостно разъясняющая своим спутникам концепцию освобождения женщин, придуманную, как она утверждала, Александрой Коллонтай.

— В новом обществе заняться сексом — что выпить стакан воды (1), — разглагольствовала она. — Вопрос взаимоотношения полов не должен нас отвлекать от созидательной работы.

Ее голос, радостный и звонкий — как на митинге, как у настоящей комсомолки — заполнял весь неотапливаемый вагон, заставляя меня морщиться. Показной оптимизм бесил. Когда девушка рассуждала о любовных играх, у меня перед глазами вставала фотография бузулукского трупоеда Мухина с выпирающими как крылья лопатками и торчащим как палка позвоночником. Думать о сексе, когда миллионы глядят в лицо смерти от голода — с каким еще кощунством мне предстоит столкнуться?

— Вы смотрите на меня, будто я в чем-то виновата, — кокетливо поправляя красную косынку на шее, сказала девушка.

«А кто виноват?» — так и хотелось мне закричать в полный голос.

Я плотнее запахнул шубу и уткнулся в морозные узоры на оконном стекле. За ним проплывала растерзанная страна.

Добраться напрямик до Липецка из Самары оказалось невозможно. Лебедянский мост, взорванный еще во время набега Мамонтова, так и не восстановили. Пришлось ехать до Ельца и пересаживаться на сани. Меня ждал чекист Степан Корчной, которому было суждено превратиться в мою тень. Или в проводника сквозь дебри советской бюрократии. Или в помеху.

Не приехать он не мог — я четко и ясно дал понять, что или Липецк, или я уезжаю, передав продукты АРА. И что вариант со мной, с частным лицом и человеком, с миссией Гувера связанного опосредованно, большое начальство моего соратника по революционной борьбе (ха-ха!) должен устраивать гораздо больше. Решение было принято моментально, и вот Степан встречал меня в Ельце.

Благодаря его чекистскому мандату в деревнях, разоренных, с пепелищами и разбитыми церквами — верных признаков прошедших боев между белыми и красными, — мы находили сменных лошадей достаточно легко. Даже в тех, где впервые столкнулись с амбаром, превращенным в морг. Его охранял сторож с ружьем.

— Беженцы. Одни здесь лежат, другие, кто еще жив, норовят труп стащить, чтобы сожрать, — пояснил нам секретарь сельсовета.

— Из-под Тамбова? — уточнил Степан.

— А откуда же еще? Нам им кормить нечем, — не оправдываясь, а просто информируя, сказал представитель местной власти.

— Страшно представить, что творится на юге Липецкого уезда, — обеспокоился я. — Надо бы нам поспешать.

Мы и поспешали, нас не остановила даже выкатившаяся на небо луна, осветившая белые простыни на печальных брошенных полях. На холодном горизонте четко виднелся силуэт одинокой церкви.

— В буржуйской прессе большевиков обвиняют в осквернении храмов, — упрекнул меня Корчной. — Да будет тебе известно, что, когда сюда прорвались казаки, 80 церквей обнесли подчистую. Обоз с мародеркой растянулся на 60 верст, когда они отступали.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Степан вздохнул.

— В Москве обсуждают конфискацию церковных сокровищ для борьбы с голодом.

— Заберут, — уверенно сказал я.

Чекист невзначай на меня посмотрел, но промолчал.

Ближе к полуночи, когда потянулись лесные просторы, я опамятовался.

— Степа! Надо ночевку искать. В лесах наверняка волки.

Корчной, городской житель, побледнел. Достал маузер, проверил заряжен ли. Я приготовил браунинг и шестизарядный кольт М17 с удобной системой экстракции гильз и заряжания с помощью обойм-держателей в форме полумесяца.

— Энто вы верно подметили, товарищ, — откликнулся с облучка возница. — Намедни директрису школы сожрали, когда она в город ехала. Кучер, сволочь, с саней сбросил.

— Отобьемся, — нарочито уверенным голосом заявил Степан, и, словно услышав его колебания, волки ответили ему протяжным воем.

— Погоняй, родной! — взмолился я, сомневаясь, что кольт с маузером и браунингом смогут нас спасти.

Лошадей упрашивать не пришлось, они и без кнута понеслись так, что пришлось отложить пистолеты и цепляться друг за друга.

Обошлось без стрельбы. Мы сумели без происшествий добраться до ближайшей деревни. Волки еще не настолько обнаглели, чтобы лезть к человеческому жилью.

Постучались в самый большой дом. Хозяин избы вышел в сени с лучиной в руках. Что-то пробормотав сквозь зубы, он приблизил огонек к моему лицу и, убедившись в своей безопасности, хмуро махнул лохматой головой:

— Проходите!

Внутри было тепло, темно и противно пахло немытым человеческим телом. Я вытащил из сумки огарок свечи, чиркнул зажигалкой, добывая свет… лучше бы я этого не делал. Все буквально кишело насекомыми, они были везде — на полу, на стенах, на печи, на которой кто-то ворочался, спрятавшись в ворох тряпья. Так и не решился присесть. Согревшись, вышел в сени и стоял там, пока мороз не подбирался к костям. Тогда возвращался, снова грелся и, накопив немного тепла, скрывался в сенях под смешки Степана, кемарившего на лавке.

Под утро его укусила вошь. Через три дня он свалился в сыпняке. Он периодически терял сознание и бредил. Я не бросил его в беде, рискуя сам заразиться. Сумел довезти живым до Грязей, где, как помнил, находился роскошный спа-курорт с хорошими врачами.

От курорта, как и от города, остались одни воспоминания. Мамонтовцы разнесли все в пух и прах, а окончательно добила Красная армия, когда здесь размещался штаб Ворошилова. Об этом мне с тоской поведал председатель Совета, старый большевик Михаил Трофимович Калачев, обещавший присмотреть за Степой.

— Мне нужен инструктор для вашей волости, молодой крепкий мужчина, обязательно грамотный, — я, вооруженный методичкой Чайлда, не собирался тянуть с началом организационных хлопот. — В его задачу будет входить контроль работы деревенских комитетов АРА, которые предстоит собрать в каждой большой деревне, включив в состав священника. От шести до двенадцати человек. Найти помещения для организации кухонь — школы, бывшие поместья. Составить списки нуждающихся в помощи. На все про все — две недели.

— Сделаем, — обрадовал меня Калачев.

— Еще прожарки, чтобы бороться с вшами. Я уже заказал автоклав и целый список медикаментов, включая вакцины от тифа, холеры и дизентерии.

Предсовета удивленно на меня посмотрел. Мой размах его явно впечатлил. Он еще не знал, что я не попусту болтал — сидевший в Риге Ося получил от меня целый список того, что нужно немедленно закупить и просьбу не жаться с деньгами. Самара меня убедила в том, что бороться нужно не только с голодом, но и с инфекционной катастрофой.

— Прожарки? Это как в деревнях, что ли, одежу раньше прокаливали на печи?

— Типа того. Почему сейчас на все плюнули?

— Утомился народец, махнул на себя рукой — честно признался Михаил Трофимович, раскуривая длинную цигарку с махоркой. — По уму надо бы жечь лохмотья с каждого второго, да туго с мануфактурой. Чай не в Индиях живем — без штанов не побегаешь.

Я тут же сделал себе зарубку, что через Осю нужно заказать большую партию брюк, просто тканей и… стекло? Наверняка оно в большом дефиците. Как и пиломатериалы, и все, за что не возьмись.

— А кого кормить собираешься, американец? Только детишек? В больницах у нас хватает дистрофиков.

Я ехал в Липецк, полный уверенности в том, что операцию нужно расширять, благо контролеров надо мною нет и никто меня не обвинит в нецелевом использовании продуктов.

— В больницы продукты дам, — уверил я Калачева. — И взрослых нуждающихся накормим. Начнем с тех, кто будет нам помогать. Так людям и скажи: хотите муку или сахар, рвите жилы на АРА.

У волостного начальника загорелись глаза. Он взмахнул цигаркой, рассыпая искры.

— По глазам вижу — не врешь. Неужто весну переживем?

— Прорвемся, товарищ! Но только в одном случае. Если будем друг дружке помогать. Что скажите об уездной власти? Деловая или так — помитинговать?

Калачев помрачнел. Окутался едким махорочным дымом.

— Разные люди там подобрались.

… В том, что уезду с руководством не повезло, стало понятно, как только попал в город. Всюду разруха и грязь, мусор на развороченных улицах, трупы собак. Уютные провинциальные гостиницы разорены, богатые дома превратились в бараки, колокольню превратили в телеграфную станцию. И все это, несмотря на то, что мамонтовцы дважды подходили к Липецку, но так и не взяли. «Уездный предводитель» — ни рыба ни мясо, начальник продкома — откровенный жулик, начальник отдела коммунального хозяйства — алкаш, пробы ставить некуда. Надежду подавали лишь две бойкие тетки неопределенного возраста, но энергичные, отвечавшие за образование, детские дома и здравоохранение. На меня они смотрели одновременно с обожанием и плотоядно. Я понял, что просто не будет.

О моем прибытии все руководство было извещено заранее, его завалили грозными телеграммами. Сложилось впечатление, что на них попросту забили. Ничего не было подготовлено — ни здание для головной конторы, ни склады для продуктов, которые должны были прибыть со дня на день, ни помещения для организации кухонь. Я было сунулся в местную ЧК, но там от меня отмахнулись как от надоедливой мухи — в уезде действовала банда некоего Афанасия Сахарова, и все силы были брошены на ее поимку. Этот дерзкий атаман был арестован, но умудрился сбежать прямо от расстрельной ямы и теперь снова бесчинствовал в районе. В общем, всем было не до борьбы с голодом. Вот тут-то до меня дошло, какая потеря — тяжелая болезнь Степана, с его помощью многое было бы решено в одночасье.

Как пробить стену? Грозить отъездом? Напугал ежа голым задом! Держи ключи от хором и проваливай — вот и все, чего я за день добился.

Выделенный мне дом выглядел на удивление прилично. И все благодаря бывшему присяжному поверенному, который под звуки революционных маршей переквалифицировался в коменданты казенных зданий.

— Поверьте, лучше управдома вам не найти, — сообщила мне тетка из наркомздрава, вызвавшаяся меня проводить по темным улицам и сдавшая на руки… Максиму Сергеевичу Плехову!

Вот встреча — так встреча!

Тот самый брат Антонина Сергеевича, кто приютил меня в своем скромном поместье, когда я провалился в окаянный 1905-й, и окружил заботой. Тот самый барин-идеалист, которого чуть не сожгли, а я спас и доставил в больницу. Он в деревню больше не вернулся. Устроился в городе работать адвокатом, имея за плечами юридическое образование. Потом революция, вся власть Советам, «чрезвычайка»… Максим Сергеевич решил, что с адвокатурой нужно завязывать и всеми правдами-неправдами пролез в горкомхоз. Его мне сам бог послал — всех знает и приличный человек.

Смущаясь, Плехов провел меня в по едва теплому дому, лишенному практически всего. Лишь в одной комнате обнаружились два предмета. От большого круглого стола на разлапистой ноге веяло прежней устроенной жизнью, но не горевшая лампа с рваным, похожим на юбку беженки, абажуром подсказывала, что все изменилось неумолимо, бесповоротно. Безлунная ночь за окном стучалась в заиндевевшие стекла. В трубах завывал ветер.

— Зато тепло, — не без гордости поведал Плехов, сохранивший, к моему удивлению, все тот же вид не от мира сего. — Подтапливаю дом понемногу, чтобы стены сохранить.

Я бросил спальник на пол и обнял старого знакомца.

— Прорвемся, Сергеич! Сообрази кипяточку, сейчас будем чаевничать. Про брата тебе расскажу и дарами американскими попотчую.

Бывший помещик и адвокат всхлипнул — ему показалось на миг, что в черном городе мелькнул лучик света и надежды.

… Прямо с утра выяснилось, что интерес к американским дарам испытывает не один предобрейший Плехов. Ко мне заявился тип, отрекомендовавшийся сотрудником отдела народного образования.

— Я хочу открыть вашу кухню. Американскую, — со значением поиграл бровями человек из наркомпроса. — Такой бизнес-план, ведь так у вас в Штатах говорят? НЭП, частная торговля разрешена.

— Мне не нужна ваша помощь.

— Не спешите отказываться, — взмолился он и что-то быстро сунул мне в руку. — Это лишь первый взнос. Когда продукты начнут поступать, будет еще.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы опустить голову и посмотреть, что он мне навязал. От увиденного волосы встали дыбом. Я поднял на него глаза. Он оказался плохим физиогномистом — прочел в моем лице вовсе не то, что нужно.

— Не противьтесь, мистер! — умолял меня этот недоэпман и пихал в руки новые золотые украшения.

Я разжал ладони. На пол посыпались сережки и колечки. Эта чертовы украшения, сто процентов краденые или, того хуже, снятые с трупов, они обожгли мне ладони.

— Вон пошел! — прошептал я тихо и гневно.

Он бросился на колени передо мной и начал собирать украшения.

Сколько же еще дерьма всплывет на народной беде⁈

— Надо бы тебе зубы выбить, но пока погожу. Ты разнеси по Липецку весть, что ко мне лучше не подходить. О’кей?

Быстро пришло понимание, откуда ноги растут. От местных «шишек». Они были уверены, что все ниточки у них в руках, а тут появилась непонятная фигура, перед которой нужно подпрыгивать, если верить предъявленным документам, или попытаться прогнуть под себя. Быб бы Семен здоров, они бы не решились. Но чекист боролся в постели за свою жизнь, и следом за глупым подкатом товарища из наркомпроса последовал ожидаемый наезд. Тупой, без затей. Делись, буржуй, или проваливай — примерно так мне без обиняков было высказано прямо в лицо лично председателем уездного Совета, к которому пришел жаловаться.

— С головой вы не дружите, ребята. Решили, что в вашем глухом краю можно творить что угодно. Брось эту затею, председатель. Дай мне сделать свою работу. Хочешь — помогай, не хочешь — не путайся под ногами. И будет у нас мир, дружба и радость общения.

«Уездному предводителю» кровь из носа хотелось поставить меня на место, но в голову ничего толкового не приходило, кроме как заявить: «Тогда катись колбаской по Малой Спасской».

Две телеграммы — одна в Москву, другая в Тамбов. Ожидаемая ответная реакция. Местные власти серьезно струхнули. Чтобы окончательно не рвать, я проставился и упоил уком, исполком и Совет до бессознательного состояния. После этого телега стронулась с места — медленно, со скрипом.

… Последующие дни и недели слились для меня в один бесконечный марафон. Томительное просиживание штанов в кабинетах совслужащих, от которых в ответ на любую просьбу слышал только «завтра», и беготня в мыле в районе железнодорожных пакгаузов для поиска складов, споры до хрипоты с военными, чтобы выделили вооруженную охрану, и утомительные собеседования с будущим персоналом, прибытие первого эшелона с продуктами и незабываемая реакция детей, впервые попробовавших какао, торги с барышниками для приобретения гужевого транспорта и торжественное открытие первой кухни в уездном городе, поиски дров и выбивание бараков для беженцев… Чего только не было!

— Товарищ Найнс, вы дадите продуктов для пионерского лагеря, который мы хотим открыть на все лето в бывшей усадьбе Бланка?

— Где мне взять кастрюль для каши?

— Дайте лошадь! Как мне добираться в волость? Ногами?

— Товарищ американец, вы обязаны взять к себе в помощники моего сына. Ангельской честности юноша, вы уж поверьте.

— Василий Петрович, не оставьте своим попечением Княжебайгорскую волость. Не смотрите, что другой уезд — у нас не лучше, чем в Грязях, а они у вас как сыр в масле катаются.

Найнс то, Найнс сё — разорвись Вася на сто кусочков и везде поспевай. 13 волостей, не считая ходаков от соседей, 113 сельсоветов — всюду ждут Американца. Деньги таяли со скоростью света, Ося гнал корабль за кораблем — по одному в месяц. Все исчезало как в прорву. Но и результат был. Смертность по уезду резко снизилась, о чем мне радостно заявили в укоме — там мастера сидели отчеты составлять.

Мои успехи, уже очевидные для всех, вызвали странную реакцию. Однажды исчез Плехов. Появился он через три дня, почерневший, обессиленный.

— ЧК? — спросил я, отпаивая его чаем.

Он тоскливо кивнул.

— Заставили подписать бумагу, что испытываю антисоветские симпатии.

Меня пробило на нервный смех от несуразности формулировки — сложно поверить в любовь к советской власти от бывшего присяжного поверенного. Но и злость в моем смешке присутствовала. Хоть я числился в рядах АРА номинально, но все же был под ее крышей — на меня и на моих людей распространялись все условия Рижского договора, в том числе, неприкосновенность нанятых русских специалистов. Ничего бы у меня не вышло без их помощи — ежедневной, связанной с риском подцепить тиф или холеру, а то и жизни лишиться, если отчаявшиеся люди бросятся грабить. Удивительно, но ничего подобного пока не случилось.

Так что же нужно чекистам? Я понимал, что ноги растут из Москвы, что каждая спасенная АРА жизнь воспринимается лидерами большевиков как подрыв их монополии на власть. Спустить на тормозах подобное происшествие — значит, позволить и дальше закручивать гайки. И, в итоге, разрушить все, что достигнуто. Меня дважды пытались грабить на улице, из дома пропала половина личных вещей, однажды я выгнал бандитов из дома выстрелами из браунинга. Я не жаловался. Но за своих сотрудников был готов бросить вызов кому угодно. Отправился на Первомайскую, в «застенки» ЧК, чтобы расставить точки над «i».

Чекистам было явно не до меня — у них шло переформирование в ГПУ, с другими, чем прежде, задачами. Но все же приняли. Прямо справа от пропускной находилась комната для приема посетителей. Туда-то я и попал — в безликое помещение с оконцем под потолком.

В ответ на мои обвинения в беспределе молодой парень, явно попавший в органы по комсомольскому набору, с седой прядкой в густом чубе, в изъеденном молью полупальто и с красными от бессонницы глазами, поставил передо мною стакан воды, разложил на столе бумажки, приготовил ручку и грозно спросил:

— Зачем вы отбираете в сотрудники только «бывших»?

— Кого хочу, того и набираю. Так было договорено изначально, — нагло парировал я, хотя и мог доказать, что передергиваются карты. Это американцам, не знающим русского, приходилось сотрудничать с носителями английского языка, что автоматически означало прием на работу лиц с хорошим образованием, то бишь именно «бывших». Я же набирал людей исключительно по деловым качествам, и у многих с анкетой было все в порядке.

— Вы готовите будущие органы управления на случай контрреволюционного переворота, — продолжал наезжать чекист, что-то записывая.

— Сами-то верите в то, что сказали?

Мне показали свежую «Правду». В статье Бухарина утверждалось, что «американцы, как и другие европейские капиталисты, стремятся в Россию не для того, чтобы спасать голодающих, улучшить положение рабочих. О, нет! Они куют цепи для рабочего класса, они готовят петлю для него. А потому, рабочие, будьте на страже» (2).

— Значит, цепи кую, да? Наш президент Гардинг сказал, что хотя Америка не признает советское правительство и не смирится с его пропагандой, мы все равно будем помогать нуждающимся, — усмехнулся я, взбешенный нелепостью обвинения и фарисейством кремлевских волчар. Мог себе насмешку позволить — у меня был полный юридический иммунитет. Какие бы обвинения мне не предъявили, с меня все как с гуся вода. — Среди моих коллег бытует мнение, что они никогда не сталкивались с таким количеством унижений и нигде наша работа не ценилась так мало, как здесь.

— Вашу работу нельзя назвать аполитичной и лояльной. АРА использует любую возможность для своей рекламы с целью бросить тень на партию и правительство. Среди населения растет недовольство. Зачем на каждой кухне красуется ваша вывеска, на которой специально подчеркивается, что пища является добровольным даром американского народа?

— А разве советское правительство мне за нее заплатило? Разве не я, как полномочный представитель АРА, организовал столовые? Вывеска вам не по душе? Ну так сами бы и кормили народ. Или хотите, чтобы продукты были наши, а написано «кухня наркомпрода»? Любите вы фокусы…

— Фокус в том, что продукты с вашего склада попадают на городской рынок. Я бы вам посоветовал присмотреться к вашему заведующему.

Вот тут я вздрогнул.

Чекист протянул мне обрывок этикетки с бочонка лярда — безошибочно узнаваемой, только в моих поставках такие встречались. Реэкспорт из Италии. Возможно, в Америку лярд попадал через мафиози, но меня это не смущало. Качество и и цена — вот и все, что мне было нужно.

— Буржуи, спекулянты, их не переделать, — вздохнул коллега Корчного из органов, раскашлялся, будто подавился, и внезапно разоткровенничался. — Расстрельные комнаты, заключение в качестве заложников, аресты, приговоры, конфискации, обыски — ничто их не берет.

Он смутился, сообразив, кому все это говорит. Хронический недосып сыграл с ним злую шутку. Он снова начал кашлять. Я протянул ему стакан воды, к которому так и не притронулся.

— Благодарю! Я не вас имел в виду, гражданин Найнс.

— Догадался. Как и о том, что Плехова вы прихватили, чтобы я к пришел к вам на разговор. Попроще нельзя было? И почему именно Максим Сергеевич, а не тот же завскладом? Вот уж о ком я точно не заплакал бы.

— У каждого свои методы, — развел руками чекист. — И спасибо за товарища Корчного. Он поправился и скоро к вам присоединится.

Больше задерживать меня чекист не захотел. Он свою программу отработал, так и напишет в отчете. Ну и я не стал тянуть. Отправился прямиком на склад на свидание с вором.

Тот не подал виду, что удивлен моих приходом, тут же начал докладывать, сколько ящиков с какао было отгружено в уезд.

Прервав словоизвержение, показал ему обрывок этикетки.

— Ну расскажи мне теперь, сколько ты прикарманил? — ровным, немного грустным голосом спросил я завскладом.

Большеротый, сдобный, он выпятил толстые губы, собираясь с мыслями, и в них тут же прилетел удар. Потом досталось животу. Я словно бил подушку — кулак утопал в жирной плоти, как проваливался. Поставленным свингом снес его с ног, сразу же добавил ботинком по почкам. Еще и еще.

Распростертый на полу начальник склада тихо подвывал. Не только от боли, но и от страха — нетрудно было догадаться, что его сытой жизни настал конец.

— Пощадите меня! Я расскажу вам о куда более серьезных дельцах, кто греет руки на ваших продуктах.

— А ты и так мне сейчас все расскажешь, — спокойно сказал я, занося кулак. — Я никогда не даю пустых обещаний. Никогда! (3)

(1) Приписываемая Коллонтай теория «стакана воды» на самом деле принадлежала французской баронессе Авроре Дюдеван: «Любовь, как стакан воды, дается тому, кто его просит». Антибольшевистская пропаганда, как и многие другие несуразности вроде выдуманного «декрета о национализации женщин» или парада нудистов на Красной площади.

(2) Н. И. Бухарину вторил и И. В. Сталин, утверждавший все в той же «Правде», что американцы из АРА «являются вместе с тем лучшими разведчиками мировой буржуазии, что теперь она, мировая буржуазия, знает ввиду этого Советскую Россию, ее слабые и сильные стороны, лучше, чем когда бы то ни было».

(3) История помощи АРА Липецкому уезду и персонажи, кроме М. Т. Калачева, полностью вымышлены.

Глава 4

Отдать долги

— Ты многого не знаешь, Американец. Видишь только фрагмент картины и по ней судишь о причинах несчастья, постигшего страну. Да будет тебе известно, летом 20-го года Партизанская армия Антонова вторглась в Нижнее Поволжье. Хочешь верь, хочешь нет, на государственных складах были захвачены все запасы зерна — три миллиона пудов.

Похудевший, похожий на мертвеца и обритый наголо Степан Корчной наконец поправился и присоединился ко мне. Я обрушился на него с обвинениями, ругался на всех — от Бухарина до пропившего мозги начальника коммунального отдела и его дружков. Именно они стояли за схемами воровства с моих складов. Вот тогда-то чекист и выдал мне гостайну.

Цифра меня поразила. В сентябре АРА привезла всего 10 тысяч пудов муки — капля в море в сравнении с такой потерей. Для удовлетворения минимальной физиологической потребности в пище требовалось 15.3 пуда на душу населения (большевики считали, что крестьянам хватит и 12). В год, не в месяц! То есть исчезнувшим зерном можно было бы накормить массу людей, дать им шанс выжить. Куда же оно делось? Досталось спекулянтам, превращено в самогон, сгнило в ямах-укрытиях? Будь проклята эта Гражданская война!

— А вот тебе еще факт, — продолжал поражать меня Корчной. — Прошлым летом были разбиты основные силы этой Партизанской армии. И многих мужиков отпустили по домам, чтобы было кому убирать урожай. Вместо расстрела, заключения или ссылки — на жатву.

Я не знал, что ответить. А Степан продолжал меня добивать.

— Ты на ребят из местной ЧК зла не держи. Чтоб ты знал: они по выходным «кружковый» сбор проводят, чтобы в детдома продуктов купить. И конфискованное у богатеев туда отдают. Тот самый Леха, который с тобой разговаривал, лично снимал трупы детишек-беженцев с крыш вагонов — снимал и рыдал. Тогда и сединой обзавелся, несмотря на молодые годы. Такая вот у нас, брат, тут жизнь. И тебе благодарны, ты не думай.

— Те воры, которые на моих складах жирели? Они благодарны?

— Уже арестованы, — пожал Степа равнодушно плечами, а потом рассмеялся. — Люди тебе благодарны, люди. У детишек даже слово появилось — «американиться».

— Это что значит?

— Наесться от пуза. А еще частушку народ сочинил.

Не хочу я чаю пить,

Надоел он, право,

Буду мистера любить,

Попивать какао.

Мы посмеялись. Но в глазах Степана я читал тревогу.

— Что еще?

— Не к добру эти проявления чувств, ты уж мне поверь, — признался он со вздохом.

Я вспомнил недавнюю сцену, приключившуюся в селе Волынском, где скопилось много беженцев. АРА их подкармливал, давал работу на заготовке дров. Во время плановой инспекции вручил женщинам свитера, носки и одеяла из посылок от Красного Креста, а детям раздал ботиночки, закупленные Осей по моей просьбе. Одна баба дважды падала на колени и пыталась поцеловать мне ноги. Как на такое посмотрят в Москве, когда туда доложат местные соглядатаи, коими я уже плотно окружен?

— Не там ты видишь проблему, Степан. Не мне нужно волноваться, а товарищам в Москве. Ведь глупость творят. Глупость несусветную! А еще называют себя теоретиками марксизма. Боятся, что мужик и рабочий скажет: наши не смогли, а американцы смогли.

— Есть такие настроения, — нахмурился Корчной.

— А ты глубже посмотри. В корень. Почему не трубить из всех утюгов: ради людей мы готовы на все, даже на союз с чертом⁈

— Из утюгов? — улыбнулся чекист.

— Из всех углов, — отмахнулся я. — Все средства пропаганды в руках. Но и кто вам мешает показать себя в лучшем свете? Почему нужно считать, что люди настолько тупые, что не поймут, где истинная правда⁈

Корчной посмотрел на меня с большим сомнением. Похоже, даже он считал народ темным, забитым, а потому нуждающимся в манипуляциях, в постоянном вранье.

… Весна принесла новые проблемы. На железных дорогах участились случаи воровства кукурузного зерна АРА, причем в таких масштабах, что оно напоминало целенаправленную компанию. Исчезали целые составы. Я получил телеграмму от Хэскелла из Москвы: «10 апреля, в день открытия Генуэзской конференции, я проинформировал мистера Гувера, советуя приостановить закупки продовольствия в США и отправку зерна в Россию, пока советское правительство не продемонстрирует, что хочет продолжения гуманитарной операции».

Мне и самому пришлось столкнуться с хищениями в особо крупных размерах. Мало того, что приходили полупустые вагоны с просверленными полами, так еще железнодорожники в Грязях внаглую отжали часть груза. Калачев только руками разводил:

— Им семьи кормить нужно.

Грязинская волость считалась у меня самой лучшей, а тут такой удар. А ведь я ей подкидывал продуктовые наборы, чтобы растащили завалы из паровозов и вагонов на Лебедянском мосту — подарочек от русского казачества русскому Черноземью…

Прибавилось и случаев бандитских нападений на составы. Они случались на перегонах, где составы тормозили перед подъемами. Из ближайшего леса вылетал тележный обоз и несся к железнодорожному полотну. Бандиты, выскочившие как из-под шпал, уже носились по крышам в поисках нужных вагонов, повисли на ходу на веревках, сдвигали дверь, сшибив пломбу, и начиналась грабиловка. Целые составы не трогали — их охраняли вооруженные солдаты, но в сборных вычисляли на раз-два нужные вагоны. Те, в которых переправлялись посылки Красного Креста или закупленные Осей партии штанов и детской обуви. Награбленное исчезало в ларях и подвалах крестьян из ближайших деревень.

В масштабах всей страны конфликт между АРА и советским правительством был решен после личного вмешательства Дзержинского. Мою частную проблему закрыли местные чекисты. Они устроили засаду в одном из вагонов. Бандиты на подъеме вскрыли двери, телеги выдвинулись из леса и… напоролись на кинжальный пулеметный огонь из вагонов. Остатки банды добивали подготовленные засады.

Об этой операции мне с гордостью отчитался Степан.

— Видишь? Есть и от нас, чекистов, польза для твоего дела!

— Вижу. Спасибо!

Корчной благодарно улыбнулся, чуть помедлил, но все же спросил — скорее для проформы:

— Ты куда собрался?

Он видел, что я стоял уже полностью одетым — в кожаное пальто по случаю теплого весеннего дня, — и вопрос задал скорее из вежливости, ибо никто меня в перемещениях никогда не ограничивал и не контролировал.

— В Сергеевку. Зерно посевное отвезу. С Олдером, — ответил я и всем своим видом изобразил крайнюю степень неохоты.

Сергеевка была той самой деревней, возле которой меня нашли в 1905-м. Поездка была вовсе не обязательной. Кухню, открытую там, курировал помощник, и нареканий к ее работе не было. Прихоть с моей стороны, тот самый зов, которому я противился до последнего, оправдываясь перед собой занятостью, распутицей и прочим. В глубине души я признавал, что присутствовал также страх — скорее даже опасение, что может случиться всякое. Вдруг снова провалюсь в иное время? Никаких оснований так полагать или доказательств у меня не было. Просто иррациональное чувство.

Вздыхал не из-за самой поездки — все же зов победил, я убедил себя, что ничего страшного со мной не приключится. Компания, с которой придется ехать, — вот причина моей пантнимы. Упомянутый Гарри Олдер. Посевное зерно принадлежало не мне, а АРА. Вот она и прислала своего человечка. Проследить, отчет написать. Или просто спровадило молодого американца из Москвы, уж больно он увлекся в столице разного рода развлечениями. Весело жила московская контора АРА благодаря НЭПу, о многом мне Гарри поведал — с тоской из-за своей ссылки и с пламенем в глазах от воспоминаний. Кутежи в ресторанах, вечеринки с цыганами в Розовом доме, танцульки до упаду в «фокстротной» компании — этакого закрытого клуба на частной квартире, — ночные покатушки на офисных машинах и женщины… Самые лучшие красавицы столицы — бывшие княжны и графини, все с хорошим образованием и великолепными манерами. И… доступные. Кто-то из них сумел захомутать себе мужа, но многие просто развлекались, срывали цветы удовольствия, понимая, что это их последнй шанс, и кочевали по койкам распоясавшихся «спасителей» России.

АРА кормила шесть миллионов человек, а летом планировала увеличить эту цифру до восьми. Как по мне, такие выходки ее сотрудников серьезно дискредитировали организацию и давали большевикам повод для нападок. Олдер был мне неприятен, и я дни считал до его отъезда. Степан об этом догадывался. Он вообще считал Гарри человеком с двойным дном. Если не шпионом, то провокатором. Он прекрасно знал, что, каждый раз, когда Олдер приезжал в любую деревню с зерном от АРА, непременно кричал: «Да здравствует власть Советов!» С американским акцентом.

— Не хочу Гарри одного отправлять. Еще набедокурит, — выдал я чекисту правдоподобную версию.

Корчной сочувственно похлопал меня по плечу.

— От твоей энергии можно папиросы прикуривать. Как ты все успеваешь? Недаром в газетах уже пишут, что для развития советской экономики необходим марксизм плюс американизм.

Очередная чушь советской прессы. Она восхищалась нашим духом предприимчивости, признавая, что АРА буквально горы свернула за короткое время. Даже всерьез обсуждала перспективы социализма в США — мол, аравцы не могут не впечатлиться его завоеваниями и непременно расскажут о них дома в восторженных выражениях. Странный вывод из нашего сотрудничества, отражение фантазий руководителей Коминтерна, считавших себя умнейшими из умнейших и не видящих дальше своего носа. Товарища Сталина, например.

Я вышел из конторы. Караван стоял уже готовый к отправке, мешки были заботливо уложены на телегах. Олдер сидел в пролетке, стоявшей впереди колонны, как командир на лихом коне. Он ждал, что я к нему присоединюсь. Но у меня были другие планы.

Прошел вдоль обоза, высматривая знакомые лица. И нашел! Прохор, сильно постаревший, но все такой же бойкий. Тот самый, кто с приятелем вытащил меня с перерезанным горлом из оврага на берегу Воронежа, а позже помог довезти Максима Плехова до городской больницы.

— Здорово, дед!

Не спрашивая разрешения, я плюхнулся на его телегу. Махнул Олдеру, чтобы трогался. Колеса заскрипели, караван под транспарантом «Добровольный дар американского народа народу России» направился на выезд из Липецка.

Прохор украдкой косил на меня взглядом, на мое дорогое пальто. Я разглядел на его лице выражение растерянности, потом проблеск догадки.

— Это же ты, Солдат! Снова из-за тебя чуть впросак не попал! — благоговейно прошептал старик Прохор невпопад. — И не проси — все про тебя в селе расскажу.

— Что ж ты расскажешь?

— Как что? Барин у нас новый.

Полет его мыслей не мог не вызвать у меня громкого смеха.

— Глупости не болтай, дед. Какой я барин! Долги приехал отдавать.

Он посчитал, что задеты его чувства, и принялся бурчать, что-то прикидывая в уме.

Воровато оглянувшись, он еле слышно прошептал:

— Спрятаться тебе нужно. Потом с краснопузыми посчитаешься. Когда все утихнет.

Работа фантазии Прохора не могла не изумлять. Но что я знал о русской деревне, особенно о том, как она выживала последние годы, чтобы брать на себя роль судьи? Социалисты, интеллигенция любили рассуждать об идиотизме деревенской жизни, сами пребывая в состоянии ярчайших заблуждений. Полагаться на их мнение — все равно что доверить слепому роль поводыря.

— Всё в порядке, дед! Ни от кого не прячусь. Наоборот, зерно вам привез. Я теперь американец.

— Из этих, что ль? — он кивнул на пролетку в начале колонны.

— Угу!

— Что ж ты мне голову морочишь про какие-то долги? — сердито пробормотал он и демонстративно отвернулся.

Как ему объяснить? Я действительно считал, что отдаю долги. Понял это, когда заработали первые мои кухни, когда увидел детей, хлебающих рисовую кашу и с выражением восторга на лице пьющих сладкое какао. Когда встретил на улице трех девчонок в американских ботиночках. Когда раздал железнодорожникам партию штанов. Когда в прибывшем автоклаве удалось продезинфицировать одежду ребят из детского дома и избавить их от тифа. Когда началась принудительная вакцинация — хочешь бесплатную кашу или посылку, изволь сделать прививку…

— Давай, старик, сменим пластинку. Расскажи лучше, как вам тут жилось все эти годы. Много ли винтовочек по сусекам схоронено?

Прохор молчал, но я-то знал, что язык у него без костей. По всё и всех мне доложит. Дорога-то длинная.

… Сергеевка встречала нас всем селом на площади перед деревенским храмом. Даже из окрестных деревень подтянулись мужики на телегах, чтобы забрать свою долю посевного зерна. Событие знаковое, дающее надежду на новый урожай, на жизнь. Не раздружило лихолетье мужика с работой — нас горячо благодарили. Олдер рыпнулся было выдать очередную глупость, но я не позволил.

— Проголодались с дороги. Яишенкой из свежих яиц не угостите?

Нас тут же потащили в дом к тому самому огороднику, которого я давным-давно угостил дробью. Он переметнулся в птицеводы, когда в связи с всеобщим обнищанием лишился рынка сбыта своей зелени. И на яйца чувствовал бы себя неплохо, если бы не агент ссыпной конторы, собиравший налоги. Их много придумали взамен продразверстки — не только на зерно, но и на картофель, масло, яйца, сено. Вот и явился гость незваный по душу «огородника» и все стращал его ударной кампанией, объявленной в губернии. «Ударная по яйцам» — по-моему, пришло время говорить об идиотизме жизни совслужащих. От их фантазий сводило скулы.

Агент на нас с Олдером посмотрел с опаской, но продолжил убеждать хозяина, хоть и сбавив тон. «Огородник» захлопотал у стола, довольный, что есть повод отвязаться от докучливого гостя.

Яишню нам соорудили знатную — большая широкая сковорода так и просилась, чтобы ее очистили. Мы вооружились собственными приборами, но спокойно поесть нам не дали.

— Беда, Солдат, приключилась! — завопил с порога запыхавшийся дед Прохор. — Банда! Сахаров в селе!

В подтверждение его слов с улицы донесся выстрел. Потом другой. Дед исчез со скоростью звука.

— Милиционера кончили! — уверенно заявил «огородник».

— Ой лихо мне, лихо! — заголосил агент. — Убьют меня! Спрячь, хозяин, Христом Богом прошу. Хоть в курятнике закопай!

— Провоняешь, — незло усмехнулся хозяин дома и спросил у меня. — А вы? Тоже прятаться?

— Погодим, — спокойно ответил я и вынул из карман прихваченный револьвер.

Пересел лицом к двери, выложив оружие перед собой. Прикрыл его полотенцем-утиркой с красными петухами. Побледневший Олдер, ничего не понимая, возбудился, аж уши полыхнули как запрещающий сигнал светофора, обиженно выпятил губу и шмынгул носом в расчете привлечь мое внимание. Не до него — я напряженно смотрел на входную дверь.

В комнату зашел решительным шагом мужик аршинного роста, с клочковатой неопрятной бородой. За ним прятался мальчишка, паскудный и кривоногий, с глумливой улыбочкой на губах. В сенях еще кто-то шебуршил.

— Я Афанасий Сахаров! Слыхали про такого? — представился детина с видом местного князька, с насмешкой рассматривая меня, одетого в простою косоворотку. — А вы кто будете?

Я вспомнил, что слышал про этого бандита. Лихой парень, сбежал из-под расстрела. За ним гонялись, но он умудрялся всегда уходить.

— Мы есть америкэн, — на ломанном русском промямлил Олдер.

— Энто они какаву раздают, — наябедничал мальчишка.

— Какаву? Американцы? Отчего ты, — он ткнул в меня пальцем, — в русской одежонке?

— Твои дружки украли заморскую!

Он засмеялся.

— Ну тогда живите, — снисходительно подарил нам жизнь главарь банды.

— А ты — нет!

Не сбрасывая утирки, я подхватил кольт со стола и дважды выстрелил в левую сторону груди Сахарова. Бандит упал лицом вниз как подкошенный. Из сеней выглянула голова. Я тут же огрызнулся огнем, вскочил на ноги и лишь потом сорвал с руки занявшиеся пламенем полотенце.

— Гарри, держи и не опускай мальчишку!

Обогнул стол, схватил пацана за плечо и толкнул его к Олдеру. Подскочил к сеням — там сучил ногами и подвывал мужик, валяясь рядом с бочкой с питьевой водой и зажимая рану на лице. Пуля попала ему в челюсть. Пришлось добить, чтобы не мучался.

Я сунулся было в дверь, ведущую во двор. Грохнул выстрел. От косяка полетели щепки.

Чертыхаясь, отпрянул в темноту сеней. Быстро скользнул обратно в горницу. Зашарил по карманам в поисках обоймы-держателя. Быстро перезарядил барабан, сбросив отработанный гильзы на пол под истошные вопли мальчишки.

— Что будем делать, Баз? — с тревогой спросил Гарри, прижимая к себе извивающегося шкодника.

— Ты вооружен?

— Конечно! — кивнул Гарри, доставая из кармана пистолет и отталкивая от себя юнца, похожего на звереныша, попавшего в капкан.

— Будем отбиваться. А ты, — набросился я на пацана, — заткнись и замри в углу, если хочешь жить. К окнам не суйся!

Дзынь!

Стекло в оконце, выходящее во двор, со звоном разлетелось.

Истошно заорали бабы в глубине дома.

— Сколько с вами было бандитов? — грозно спросил я съежившегося в углу пацана.

Похоже, до него только сейчас дошло, в какой переплет он влетел. Он не отводил сумасшедших глаз от трупа Афанасия и упрямо молчал.

На улице загрохотали выстрелы, и почему-то ни одна пуля не влетела в дом.

— Солдат, живой? — раздался голос деда Прохора.

Я осторожно выглянул в разбитое оконце. Во дворе стояли жители села, державшие в руках разномастные винтовки. У их ног валялись трое, все связанные, и один труп.

— Живой, Прохор, живой!

— А Афонька? Сахарок?

— Покойник!

— Отсохни мой язык, коли вру: то Солдата работа, — завопил Прохор, обращаясь к сельчанам.

— Какой солдат, это ж американец, — высунулся из птичника «огородник».

Я засмеялся — радостно и беззаботно, как может смеяться человек, выпутавшийся из серьезной заварушки.

— Мужики! Вы, что ль, банду повязали? — спросил сборище, выходя на двор.

— Мы, кто ж еще! — гордо ответил Прохор.

— Надоели они, покоя от них нет, — поддержали старика соседи, потрясая винтовками.

Не удивлен — тут у каждого не один ствол укрыт. Было бы странно, если бы оружия не было.

— Вот и славно! Спасибо, мужики, выручили.

Я спрятал револьвер в карман. Потянулся.

— Дед! — обратился я к Прохору. — Проводишь до бывшего имения?

— Чего там смотреть? — нахмурился он. — От дома одни головешки остались.

— А яблони?

Мужики потупились.

— Посрубали мы те яблони под корень.

— Чем же вам сад не угодил?

Никто мне не ответил, но я и сам знал, почему. Эх, мужики-мужики, не хотели вы возврата к прежней жизни. Вот и получили новую. Со всеми ее «прелестями». И еще ничего не закончилось, много бед вас ждет впереди.

Но как об этом сказать?

Над нами с плачем пролетела сойка. Все задрали головы, провожая ее взглядом. И лишь агент, выбравшийся из птичника, пытался привести в порядок свой пиджак, покрытый куриными перьями.

— Пахать скоро, — нарушил установившуюся тишину дед Прохор. Как-всегда невпопад.

Эпилог.

Пятая годовщина революции. Митинг под проливным дождем, поникшие мокрые флаги. И конец моей эпопеи в России — утром я получил от Хэскелла телеграмму, в которой мне сообщили: финита ля комедия, миссия АРА завершилась.

Странную точку в ней поставили лидеры большевиков. Вглядываясь в скупые строчки послания, я живо представил себе, как все вышло.

— В следующем году мы планируем экспортировать 50 миллионов пудов зерна, — не моргнув и глазом, без объяснений заявил товарищ Каменев полковнику.

Это был удар ниже пояса: никто в мире не поймет, если Америка продолжит поставки продовольствия, а Советская Россия параллельно начнет вывозить зерно. Хэскелл, насколько я его знал, наверняка воздержался от упреков, от споров, от напоминания о том, что с голодом не покончено, что остались пострадавшие районы. Лишь кивнул своей седой головой, давая понять, что информация принята, и ответил скупо:

— Я разошлю телеграммы своим представителям. Мы свернем свою деятельность столь же быстро, как ее организовали.

— Только предупредите их, чтобы обошлось без показушных демонстраций, — вот и все, что прозвучало в ответ.

Весть о том, что я уезжаю навсегда всколыхнула уезд. Оказалось, у меня много друзей, много поклонников. Люди шли с подарками, несли кто что мог. Поделки, детские рисунки, приветственные адреса, благодарственные грамоты, даже домашние соленья. Почувствовал себя в роли Якубовича на «Поле чудес»…

Из Сергеевки примчался нарочный, загоняя коня.

— Василий Петрович! Люди очень просят вас приехать.

Корчной долго упирался, но все же согласился прокатиться со мной на машине — на моей, кстати, на кадиллаке, который я обещал подарить чекистам. Когда мы прибыли на место — сильно пожалел. Даже напрягся. На площади перед храмом людей собралось много, не только из Сергеевки, но и из окрестных сел — казалось, вся волость собралась здесь, чтобы со мной попрощаться.

Было облачно, но не пасмурно. В небе, затянутым серыми тучами, кружили птицы. Когда солнцу удавалось на мгновение напомнить о себе, пробившись сквозь облака, отчетливо выделялся черный крест. Пожелтевшие от времени стены храма давно требовали ремонта. Его судьба, как и судьба тысяч других церквей, была печально — не восстановление, а поругание их ожидало, а их настоятелей — преследования, ссылки и расстрелы.

Я всмотрелся в лицо батюшки, стоявшего перед плотной толпой, надеясь разгадать его судьбу.

Он ждал, пока я подойду, нисколько не удивленный моим нарочито американским видом. Ни стетсоном, который надел, чтобы напомнить, откуда приехал. Ни костюмом с галстуком, сменившими косоворотку, в которой примелькался на людях за прошедший год. Ни кожаному пальто — не черному, как у чекистов, а бежевому, элегантному. Одним словом, американец. Его все и ждали.

Священник откашлялся и громко, на всю площадь, произнес короткую речь:

— Вы спасли наших детей от голодной смерти и тем самым спасли будущее нашей страны. Пусть мы поплатимся за грехи наши, но благодаря вам наши дети вырастут и увидят светлое будущее, не повторяя наших ошибок.

После этих неожиданных слов, подходящих скорее мирянину, а не священнику, вся площадь, как один человек, опустилась на колени, и дети в первых рядах протянули мне руки, словно прося подаяние. Этот порыв, эта волна любви, признательности нахлынула на меня как теплый прибой южного моря, выметая все мысли, заставляя сердце сжаться в ответной благодарности и смущении.

Я вздрогнул и, не зная, что сделать, просто отсалютовал батюшке и всем собравшимся, вскинув ладонь к своему стетсону. Развернулся и двинулся в сторону ожидавшей меня машины и Корчного, побледневшего, встревоженного и не знающего, что предпринять.

— Долги отданы, Степа! — подмигнул я чекисту, но не стал ему объяснять, что имел в виду.

Я ограбил Банк Московского купеческого общества взаимного кредита и с помощью его денег смог построить сытую, полную приключений жизнь в Америке. Катался как сыр в масле, пока Родина задыхалась от голода, крови и гноя. «Не по-пацански, Вася, стоять в стороне», — эта мысль однажды пришла мне в голову в Самаре и больше не отпускала. И я тратил и тратил свои деньги без счета, закупал и закупал продукты и другие нужные вещи, совсем не задумываясь, что наступит момент, когда мои финансы покажут дно. Покажут и покажут, плевать. Зато сколько спасенных жизней. Каждый мальчишка шести-семи лет, выживший в эту страшную годину — плюс один солдат в страшной войне с гитлеризмом. Каждая девочка — это будущая мать, способная не дать зачахнуть русскому корню. Все не напрасно. Жизнь прожита не напрасно.

Я покидал площадь с легким сердцем и чистой совестью. Как там сказал Ринг в Самаре? Feci quod potui faciant meliora potentes? Мало? Сделайте больше! Люди ждут.

Геннадий Борчанинов

Лейтенант космического флота

Глава 1

— Повезло тебе, лейтенант. Как утопленнику, — произнёс адмирал, барабаня пальцами по дорогой дубовой столешнице.

Я стоял, вытянувшись по струнке, прямо напротив него, и готовился обтекать. Старый чёрт умел обругать подчинённых так, что поневоле заслушаешься, но когда ты сам рисковал попасть под раздачу, было уже не так весело. Адмирал Ушаков, прославленный герой космического флота, смотрел на меня, как на гусеницу или червя, ползающего в грязи. С лёгкой брезгливостью во взгляде. С интересом юного естествоиспытателя, отрывающего лапки муравьям. Мне от этого взгляда было не по себе.

Адмирал, хоть и отдал службе больше лет, чем я живу на свете, казался энергичным и бодрым. Я же наоборот, готовился к худшему и ждал, что меня выпнут из флотских на все четыре стороны.

Куда может поступить бывший лейтенант космофлота, свежеиспечённый выпускник Академии? Много куда, на самом деле, и даже на более хлебные места, нежели мостик имперского корабля, но сам факт увольнения с волчьим билетом остался бы со мной на всю оставшуюся жизнь. Как клеймо.

— Понимаешь, почему повезло? — спросил адмирал.

— Никак нет, господин адмирал, — отчеканил я.

— А приказ о твоём назначении уже подписан. Императрицей, — адмирал Ушаков взял со стола один из листов и помахал им в воздухе.

Весь документооборот на флоте давным-давно электронный. Но приказы о назначении писались на бумаге. Дань уважения традиции. Командиры кораблей вешали их в рамочке, и даже у адмирала на стене позади него висело несколько таких же приказов.

— Не будь здесь вот этой бумажки, — он помахал приказом снова. — Летел бы ты обратно к Старой Земле первым же рейсом. Это ж надо! Дипломатический скандал!

— Виноват, господин адмирал, — отчеканил я.

— Да брось ты, — махнул он рукой. — Заладил тоже. Виноват, виноват. Ловко ты эту обезьяну умыл, что весь корпус гудит… Дипломатам работёнки прибавил, это верно… Но кто-то же должен был?

Я молча поиграл желваками, вспоминая этот неприятный эпизод.

По случаю выпуска из Академии даётся бал, на котором вчерашним кадетам присваиваются воинские звания. И мне в том числе. Событие неординарное, достаточно редкое и значимое, и присутствуют на нём не только флотские чины, но и члены императорской семьи, представители иностранных держав, корреспонденты и просто члены дворянских фамилий.

Ну и один из иностранных делегатов позволил себе грубо пошутить насчёт военной мощи нашего доблестного космического флота. Я всего лишь напомнил этому черножопому из Альянса Свободных Систем, как мы бивали их в каждом из конфликтов. Нетактично. Недипломатично. Не стесняясь в выражениях.

Иностранец обиделся, и… Вот я здесь. Новоиспечённый лейтенант военно-космического флота Алексей Мясников. Один из лучших выпускников, заместитель командира взвода… Но это всё в прошлом. Былые заслуги тут ничего не решают.

— Дурак ты, Мясников, — вздохнул адмирал.

— Виноват, господин адмирал, — сказал я.

— Да перестань, кому это когда мешало… — проворчал старик. — Обычно наоборот, чересчур умный хуже дурака… Но назначение ты себе всё-таки испортил.

Я даже бровью не повёл, продолжил стоять смирно. Но внутри всё бушевало. Этого-то я и боялся. Даже больше, чем увольнения с волчьим билетом.

— Что, испугался? — хохотнул адмирал. — Не бзди, отсек задраен. Послужишь годик-другой, забудется история, переведут с повышением, ты первый такой, что ли?

Я промолчал.

— Да и нашим-то твой ответ понравился, в целом, всё так и есть… — сказал старик. — Так что не бзди. Главное, что заметили, запомнили. Разве что дипломатом тебе теперь точно не служить, да и в разведку не возьмут, но ты же и не рвался туда, верно?

— Так точно, — сказал я.

— Но назначение тебе, конечно, испортили… Вытурнуть не смогли, а хоть так нагадили, — с нескрываемым сочувствием произнёс адмирал. — Ты, наверное, на «Титане» служить хотел?

Флагман Имперского Космического Флота, где служили только лучшие из лучших. Мечта любого кадета. Но не моя.

— Никак нет, господин адмирал, — сказал я. — Собственный корабль хотел. Рапорт о том подавал.

Адмирал усмехнулся.

— Рапорт твой можно теперь в трубочку свернуть и в… Неважно уже, впрочем, — сказал он. — Назначение твоё… Малый эсминец «Гремящий», вторым помощником.

Даже не первым. Это не назначение… Это плевок в лицо. Даже самые невезучие аутсайдеры из тех, кто дожил до выпуска из Академии, начинали служить на линкорах или хотя бы крейсерах. Малый эсминец же это отстойник для списанных, разжалованных и крупно залетевших.

Да и название этого эсминца соответствовало. Старая консервная банка. Вот уж точно, «Гремящий».

Но я мечтал попасть в ряды флотских офицеров, и я в них попал. Хоть и не так, как мне хотелось.

— Ну не кипятись, — добродушно произнёс Ушаков. — Говорю же. Годик-другой послужишь, а там и переведут куда-нибудь. Где вакансия будет подходящая.

Или не переведут, если вакансий не будет. Уходили со службы редко, и чаще — вперёд ногами, вместе с кораблём. А если нет корабля — нет и вакансии.

— Служу Империи, — буркнул я.

— То-то же, — усмехнулся адмирал. — Принимай давай.

Я активировал интерфейс, запросил статус, вывел самую важную информацию себе на сетчатку.

Алексей Мясников

Воинское звание: Лейтенант

Место службы: Малый эсминец «Гремящий» проекта БК-32, система U-681, гелиостационарная орбита

Задание: Прибыть к месту службы

Срок выполнения: 72:00:00

Твою мать… Эта жестянка ещё и висит посреди грёбаного ничего! В номерной системе без названия! А это значит, в такой жопе галактики, куда в здравом уме вообще никто не сунется.

Но деваться мне всё равно некуда. Я принял задание, и обратный отсчёт пошёл, сразу же действуя мне на нервы. Никогда не любил задания на время. Особенно такие, где надо добраться до затерянной посреди Вселенной точки в пространстве. Могли бы и забрать меня сами, всё-таки я теперь офицер, а не какой-нибудь мичман или матрос.

Я забрал назначение, щёлкнул каблуками, приложил руку к форменной фуражке. Адмирал махнул рукой, мол, выметайся, и я вымелся. Коридор за дверью его кабинета был совершенно пуст. Начальник Академии мурыжил меня до последнего, все остальные давно получили свои назначения и убывали к месту несения службы.

Назойливый таймер мерцал где-то за пределами зрения, и убрать его никак не получалось. Зато виртуальный помощник нарисовался тут как тут, едва я ступил за порог адмиральского кабинета.

— Поздравляю с назначением, лейтенант! — пропищала говорящая скрепка с глазами, порождение чьей-то больной фантазии.

— Иди нахрен, — послал я мысленную команду.

Скрепка обладала собственным интеллектом и помогала в расчётах, которые флотскому офицеру требовались гораздо чаще, чем простым пролетариям. Обычный имплант в мозговую кору, плюс модификация глазного нерва. Штука дорогая, доступная не всем, но Флот высоко ценил своих офицеров, и каждому такой имплант вживлялся, освобождая нас от необходимости постоянно таскать с собой коммуникатор и целую кучу других гаджетов.

Вот только образ виртуального помощника выбирался случайным образом. Мне досталась эта поганая скрепка, будто бы намекая на мою будущую судьбу. Не стоять в командирской рубке, уничтожая врагов Империи, а погрязнуть в документообороте на должности второго помощника.

Мой приказ Скрепка проигнорировала.

— Что тут у нас? Ого! Да это же система U-681! — воскликнула она с неподдельной радостью, насколько вообще может радоваться искусственный идиот.

— Жопа мира. Даже собственного названия не заслужила, только номер, — хмыкнул я.

Скрепка вывела мне полупрозрачную карту Галактики с обозначенными границами секторов, звёздных скоплений и государств.

— Да-а… Далековато! Но только взгляни! Это же самая граница с Объединённым Тураном! Передний край! Всё, как ты мечтал! — воскликнула Скрепка.

— Турану нет до нас никакого дела, и до этой вонючей системы тоже, — сказал я. — А «Гремящий» там просто болтается в вакууме, обозначая присутствие.

— Вообще-то там есть таможенный пункт и обитаемая орбитальная станция! — напомнила Скрепка. — А в поле астероидов работают рудокопы!

Я подумал, что никто в здравом уме не отправится жить в эту глухомань. А те, кому не посчастливилось родиться в этой дыре, сваливают в тот же момент, как получают паспорт и право свободного передвижения.

— Лучше построй маршрут, а не лечи мне мозги, — сварливо произнёс я.

— Ищу информацию… — пробормотала Скрепка.

Постоянное подключение к сети давало ей почти безграничные возможности. Там, где была связь с сетью, разумеется. Попытки подключить к сети человека напрямую, без виртуального помощника и искусственного интеллекта, неизменно заканчивались печально. Объём информации просто сводил несчастных подопытных с ума, и поэтому приходилось использовать вот такую прокладку.

— Грузовой транспорт «Двина-14/22:07»… Убывает сегодня в 19:55 стандартного времени от станции Верная, пункт назначения — U-681, — сообщила Скрепка.

Я почесал в затылке. Если поторопиться, то можно и успеть. Ещё одно преимущество бытия офицером космического флота, так это то, что любой попутный транспорт по закону обязан принять тебя на борт. Космос слишком велик, чтобы рассекать по нему как тебе вздумается и гонять космические корабли в качестве такси или аэробусов.

— Годится, — буркнул я, и Скрепка, свернувшись в блестящий клубок, улетела прочь на листе бумаги.

Нужно и впрямь торопиться, иначе грузовик уйдёт без меня. Верная вообще находится в другой звёздной системе, в соседней, но всё-таки.

Я добрался до лифта, вызвал, зашёл в просторную кабину, отправил его на верхний этаж, на посадочную площадку. Посмотрелся в зеркало, разглядывая свою разбойничью рожу. Самый обычный молодой лейтенант. Короткая стрижка почти под ноль, голубые глаза, широкие плечи, военная выправка. Мне нравилось, как на мне сидел парадный мундир. Скоро его придётся сменить на термобельё и скафандр.

Лифт остановился, не доходя до пункта назначения, ко мне присоединились пара кадетов, искоса поглядывая на меня. Я их не знал, а вот они меня точно знали.

— Господин лейтенант! Разрешите обратиться? — спросил один из них, тощий и долговязый, словно всё детство провёл в невесомости. — Вас ведь не выгнали?

Моего разрешения он не дождался, но я этот факт решил проигнорировать.

— Нет, — сказал я.

— А куда вас назначили? Вдруг и нас туда потом отправят? Будем коллегами! — широко улыбнулся кадет.

— Сомневаюсь, — мрачно произнёс я.

Второй тихо прыснул, что-то зашептал на ухо своему товарищу. Верно, спросил у своего помощника, а тот пробил меня по базам, в которых уже обновилась информация. У долговязого вытянулось лицо ещё больше, он ухмыльнулся. Докатились. Даже мальчишки-кадеты смеются над моим назначением.

— Ну, желаем удачи там, господин лейтенант! — выпалил кадет перед тем, как выйти на своём этаже.

— Ага… — проворчал я.

Я вышел на верхнем этаже, миновал контрольную рамку, поднялся на крышу, где ждали своих пассажиров десятки челноков. Вид с крыши открывался поистине великолепный, захватывающий. Небоскрёбы Новой Москвы тянулись до самого горизонта, миллионы огней горели и мерцали, голографическая реклама проецировалась прямо на небеса. Жизнь в городе била ключом. Столица империи, как никак.

И вскоре мне придётся променять всё это на серые, унылые и тесные коридоры зависшей в космосе жестянки. Малый эсминец. Чуть больше корвета, ровно настолько, чтобы перейти в другой класс, но меньше, чем полноценный эсминец. Вооружения ровно столько, чтобы отплеваться от собрата или меньшего корабля, брони и щитов ровно столько, чтобы не развалиться после первого попадания. Второе попадание такой гарантии уже не даст.

Я ещё немного посмотрел на город, ставший для меня второй родиной. Родился я на Старой Земле, в отличие от большинства моих сокурсников. Там бы я свою жизнь и закончил, если бы не грезил космическими полётами с самого раннего детства. И не просто полётами. Я мечтал стать капитаном собственного корабля, исследовать глубины космоса, находить новые места обитания для человечества, выползшего из своей колыбели десять веков назад.

Обитаемых планет не так-то много, особенно в нашем секторе Галактики. Кто-то терраформирует их под свои нужды, кто-то приспосабливается к инопланетным условиям, но все звёздные державы хотят захапать себе как можно больше. При всей кажущейся бесконечности космоса в нём всё равно есть, за что драться, и даже покинув Старую Землю, человечество ничуть не изменилось, тут же разделившись по самым разным причинам. Война никогда не меняется.

И вместо исследовательского флота я попал в военно-космический. Я был готов на всё, лишь бы вырваться со Старой Земли, и квота по происхождению стала для меня настоящим спасением. Я приложил все усилия, чтобы стать в Академии лучшим, обойти всех, кто родился в космосе или в колониях, доказать, что я не отсталый селянин с разрушенной войнами и катаклизмами колыбели человечества. Но всё испортил в самый последний момент.

Я с сожалением отвернулся от панорамы города, прошёл к ближайшему челноку. Выход на орбиту — один из самых затратных манёвров, и ради одного меня никто челнок не погонит, так что пришлось немного подождать в кресле. Пока не наберётся достаточно пассажиров. Всё равно челноки ходили регулярно, мотаясь туда-сюда между орбитой и планетой.

Моим соседом оказался какой-то майор-десантник.

— Нервничаешь? — ухмыльнулся он.

— Никак нет, господин майор, — ответил я.

— А я нервничаю, — признался он. — Не люблю летать.

— Бывает, — сказал я.

Старт челнока был плавным и незаметным, автопилот не допускал резких ускорений и перегрузок, но майор всё равно побледнел и схватился за подлокотник. Я смотрел в иллюминатор, как потихоньку удаляется городской ландшафт, надеясь когда-нибудь снова его увидеть.

Очень скоро город скрылся за облаками, а потом и сама планета начала отдаляться. Пронзительно-голубое небо Новой Москвы начало темнеть, в иллюминаторе одна за одной зажигались звёзды. Такие далёкие и такие манящие.

Орбитальная станция, громада которой иногда просматривалась в ясные дни с городских крыш, висела над планетой неподвижно, как приколоченная. Все корабли крупнее эсминца стыковались к ней, а вниз отправлялись уже на челноках и грузовых ботах, чтобы лишний раз не подвергать свои корабли воздействию атмосферы и гравитации в 0,97G.Но чтобы добраться до неё на челноке, пришлось сделать виток вокруг планеты, и только потом пристыковаться к свободному шлюзу.

Я раздражённо поглядывал на тикающий таймер, не дающий мне покоя, и из челнока вышел самым первым.

Народа здесь было — не протолкнуться. Да и корабли роились вокруг станции, словно комары над громадным быком, ожидая своей очереди на стыковку или отбытие. Гигантский транспортный хаб, обслуживающий не только столицу, но и всю Империю. Здесь я пересяду на какое-нибудь корыто, идущее к Верной, а там уже потребую у грузовика подкинуть меня до той жопы мира, куда меня направил адмирал.

Если же не прибуду вовремя — меня ждёт выговор, а если не прибуду совсем — меня запишут в дезертиры. А это совсем не та карьера, о которой я мечтал в детстве. Но офицер космического флота должен быть находчивым и смекалистым, и добраться до своего корабля — это всего лишь ещё одна форма экзамена, который, впрочем, достаточно трудно провалить.

Так что я показал удостоверение и назначение милой девушке в серой униформе, а она уже направила меня на ближайший транспорт до нужной станции. Подумаешь, всего тринадцать световых лет. Один прыжок в гипердрайве.

Глава 2

Путешествие через гиперпространство всегда напоминало мне погружение под воду, на большую глубину, когда не видно ни света, пробивающегося через толщу воды, ни дна, а повышенное давление сжимает барабанные перепонки. А ты плывёшь, насколько хватит дыхалки. Вот только если в воде ты двигаешься с одной и той же скоростью независимо от глубины, то гиперпространство работает по иным законам. Чем глубже, тем быстрее. Но и «дыхалки» может оказаться недостаточно.

Там так же есть течения, иногда мешающие, иногда, наоборот, помогающие добраться быстрее, есть воронки и смертоносные препятствия. К счастью, в нём не было коренных обитателей, иначе человечество так и не смогло бы преодолеть ограничения скорости света.

Капитан этой лоханки, «Сегежи-88/14:01», предпочитал не рисковать. Выбрал безопасную скорость, всего в пять тысяч раз превышающую скорость света. Это означало, что провести на «Сегеже» мне придётся чуть больше стандартных суток. И как бы я ни пытался убедить седого старого капитана, что мне нужно добраться как можно быстрее, он не желал меня слушать.

— Знаешь такую пословицу? Тише едешь — дальше будешь! — ворчал он.

Он и без того был недоволен, что ему пришлось взять меня на борт. Бесплатно, разумеется. Ещё и поселить не в трюме, а в единственной приличной каюте.

В теории сверхсветовая скорость ничем не ограничивалась, так что он мог бы доставить меня на «Верную» в считанные минуты. На практике же она ограничивалась здравомыслием капитана, потому что автоматика могла не успеть рассчитать курс и остановить корабль вовремя. А это чревато попаданием в гравитационный колодец и выходом из гиперпространства внутри звезды, например. Хотя чаще всего корабли, ушедшие в гиперпространство слишком глубоко, просто терялись. Ходили слухи, что тот или иной потерявшийся корабль видели порой на радарах, но я в это не верил.

Поэтому межзвёздные перелёты выглядели как неторопливая прогулка до конца зоны притяжения звезды, рывок через гиперпространство и ещё одна неторопливая прогулка до точки назначения, причём пролёт через систему мог длиться чуть ли не столько же, сколько и гиперпространственный перелёт, а то и больше. Хотя некоторые смельчаки хвастались, что пролетали через системы прямо в гипере, и ничего им за это не было.

Капитан «Сегежи» был не из таких.

Так что я ходил по тесной каюте из угла в угол, поглядывая на тикающий таймер и считая часы до прибытия. Связь в гиперпространстве не работала, так что приказать Скрепке, чтобы она включила мне видео или вывела на сетчатку какую-нибудь книгу, я не мог. А общаться с искусственным идиотом — забава для совсем отчаявшихся.

Немного поотжимался, но при искусственной гравитации в две трети земной это оказалось слишком легко.

Пришлось ходить по каюте, раз за разом прокручивая в голове тот эпизод с альянсовцем. Черножо… Чернокожий дипломат, осанкой и выправкой больше похожий на разведчика, нежели на работника посольства, запомнился мне очень хорошо. Подозреваю, что на всю жизнь. Всё же это именно из-за него моя карьера пошла под откос. Джон Хьюстон… Подозреваю, что это имя вымышленное, как и всё остальное.

Зато мясистая чёрная рожа самая что ни на есть натуральная. И эта ехидная ухмылка, когда он поливал наш доблестный флот отборной грязью. Вот я и сорвался… Наговорил лишнего. Сам виноват, конечно, но кто-то должен был поставить его на место. А вот то, что меня никто даже не попытался поддержать… Несколько удручало.

Альянс Свободных Систем — ещё одно из нескольких десятков звёздных государств, наши заклятые друзья. Мы с ними успели несколько раз повоевать, помириться, потом повоевать снова и помириться ещё раз, заключив договор о сотрудничестве и взаимопомощи, но осадочек всё равно оставался. Друг друга мы, мягко говоря, недолюбливали. И даже этот временный союз заключили только перед лицом общей угрозы со стороны Сино-Индской Федерации.

И пусть по геополитике у меня стояло «отлично», я никогда не был дипломатом, способным надменно и хладнокровно выслушивать прямые оскорбления, чтобы потом парой ловких фраз поставить соперника на место. Я мог хладнокровно стоять под обстрелом, но несправедливые слова заставляли меня кипеть от гнева, и я ничего не мог с этим поделать.

Таймер на краю поля зрения вновь замигал, сообщая мне, что у меня осталось пятьдесят часов, чтобы добраться до «Гремящего». Засада.

— Скрепка… — позвал я.

Инфернальное порождение больной фантазии имперских инженеров возникло словно из ниоткуда, прилетев на жёлтом листе бумаги, как на сноуборде.

— Ты отлично справляешься, Алексей! — жизнерадостно выпалил искусственный идиот.

Намертво вшитая в её программу нарочитая весёлость казалась мне фальшивой насквозь и скорее раздражала, хотя, по замыслу разработчиков, должна была поддерживать боевой дух офицера.

— Рассчитай время прибытия на «Гремящий» с учётом скорости «Сегежи», — приказал я.

— Считываю данные… Выполняю расчёты… — пробормотала она. — Ого! Кажется, ты опаздываешь! Нужно поспешить!

Я выругался сквозь зубы, в очередной раз измеряя каюту шагами. Раз, два. Разворот.

— Выведи мне Устав Военно-Космических Сил. И общенародный межзвёздный кодекс, — приказал я. — Параграфы о захвате космического аппарата.

Для этого подключение к связи не требовалось. Самые важные документы хранились прямо в памяти. Скрепка вывела оба документа прямо на сетчатку глаза, я бегло прошёлся по всем пунктам.

Я быстрым шагом покинул каюту, направляясь к капитанскому мостику. Меня охватило возбуждение, сравнимое только с азартом охотника или лудомана, дорвавшегося до заветных ставочек.

— Командир! — воскликнул я, врываясь на мостик.

Старик был здесь, сидел в крутящемся кресле, наблюдая как на мониторах перед ним ползут цифры и значки. На мостике он был один. «Сегежа» вообще была достаточно маленьким кораблём и большой команды не требовала.

— Лейтенант, — степенно произнёс он.

— Согласно пунктам 25.17 и 1.4.22 межзвёздного кодекса и параграфу восемь Устава Военно-Космических Сил я принимаю временное командование кораблём для выполнения боевой задачи, — сказал я.

Старик скривился так, будто сожрал целый лимон.

— Ишь, говна какая, уставы вспомнил, принимает он… — проворчал он. — А если не передам?

— Тогда я имею право отобрать управление, — сказал я.

— Мы ж не воюем ни с кем, какая ещё, к чёрту, боевая задача? — нахмурился командир этой лоханки.

Технически, задание, выданное системой, считалось именно боевой задачей. А его неисполнение грозило мне не только потерей социального рейтинга и выговором, но и другими неприятностями.

— Военная тайна, — отрезал я.

— Добился-таки своего… — мрачно проворчал старик. — Ну, приказывай тогда уж. За штурвал я тебя всё равно не пущу.

— Ускоряйся, — приказал я.

— Мы и так на пяти тысячах идём, куда ещё-то, — сказал он.

— Разгоняй до пятнадцати, выдержит твоё корыто, — сказал я.

— Корыто… — неприязненно передразнил он. — Не тебе же потом ускоритель калибровать…

— Знаю я, как ты калибровать будешь, кувалдой раз стукнешь, и всё! Давай разгоняй! Десять тысяч хотя бы выжми, я тебя по-человечески прошу! — сказал я.

В два раза быстрее текущей скорости, золотая середина между безопасностью полёта и временем в пути, половина галактики летает на десяти тысячах. С такой скоростью у меня хотя бы появится шанс успеть вовремя.

— Ускоряюсь… — проворчал старик, плавно отодвигая от себя ручку управления.

«Сегежа» задрожала, по всему корпусу прошла неприятная вибрация. Мне вдруг стало не по себе. Гиперпространство шуток не любит и не понимает, но я мог только надеяться, что этот пожилой транспортник выдержит такое ускорение.

— Есть десять тысяч, — отрапортовал командир корабля.

Цифры побежали по мониторам в разы шустрее. Я уселся в свободное кресло рядом с капитаном, за что удостоился ещё одного неприязненного взгляда.

— Вот так-то лучше, — сказал я.

— Кому как, — проворчал старик.

Остаток пути я провёл рядом с ним, на мостике, одновременно и контролируя его, и поддерживая, на случай, если вдруг что-то пойдёт не так. Очень скоро он научился игнорировать моё присутствие, и когда мы приблизились к станции Верной на половину светового года, он без команды начал снижать скорость. Я покосился на него, но ничего не сказал. Собственно, он всё сделал правильно, я просто не успел подать команду.

Из гиперпространства «Сегежа» вынырнула далеко за пределами поля тяготения местной звезды, жёлтого карлика. К счастью, станция «Верная» располагалась на самой его границе, и идти к ней пришлось не так долго.

— Даю импульс, — предупредил старик.

Субсветовые двигатели включились ровно на четыре секунды, этого хватило как раз для того, чтобы направить корабль к станции. Вместо мрачной тьмы гиперпространства перед нами теперь раскинулась бескрайняя россыпь звёзд, на фоне которых станция выглядела маленькой песчинкой. Если бы не помощь корабельных систем, я бы и вовсе не увидел её.

Стыковка прошла штатно, старик отлично знал своё дело.

— Я в объяснительной укажу, что из-за тебя график полётов сорвал, понятно? — проворчал он напоследок.

— Пиши что хочешь, мне без разницы, — сказал я.

Назначение на «Гремящий» открыло во мне удивительную способность абсолютного пофигизма. Хуже ведь уже быть не может. Вернее, может, но вряд ли будет.

Грузовик понемногу готовился отчаливать, проходил предполётную подготовку. И моё прибытие стало для его команды сюрпризом. Разумеется, не самым приятным.

— Лейтенант… Новенький, да? — хмыкнул капитан «Двины-14/22:07», небритый неприятный тип с рыбьими глазами и двойным подбородком.

Его люди поглядывали на меня, как на одного из малолетних восторженных кадетов, грезящих космосом.

— Лейтенант Мясников. Назначен на малый эсминец «Гремящий», — сказал я. — Обязан прибыть туда в течение… Сорока восьми часов.

Капитан присвистнул.

— Жёстко вас… Ну, добро пожаловать на борт, лейтенант, — развёл он руками. — Капитан Сорокин, к вашим услугам.

Сложившаяся традиция именовать командиров кораблей «капитанами» вносила некоторую путаницу. Воинское звание капитана не имело почти ничего общего с этими космическими одиночками, которых одно время пытались звать шкиперами, но это слово не прижилось. Вот и выходило, что флотский капитан мог командовать, например, только ротой десантников, а торговый капитан — водить собственный грузовик и командовать только дронами-погрузчиками.

— Благодарю за гостеприимство, кэп, — сказал я, хотя мне этот Сорокин не понравился с первого же взгляда.

Была в нём этакая хитринка, замешанная на чувстве собственного превосходства. И я готов был поспорить, что этот тип возит в своём трюме помимо официальных грузов типа медикаментов или руды ещё и что-нибудь запрещённое вроде наркотиков или ксенофауны. Но это, разумеется, не моё дело, так что я спокойно прошёл в предоставленную мне каюту, такую же тесную, как и на «Сегеже». На большее я рассчитывать и не мог. Мало того, что это обычный транспортник, так ещё и я еду бесплатно. Вернее, за счёт государства, которое весьма неохотно выплачивает капитанам их заработок за перевозку моих девяноста килограммов.

Первые восемь часов пути я проспал, понимая, что лучше бы перед прибытием на «Гремящий» хорошенько отоспаться. Там такой возможности уже не будет. А потом вышел в кают-компанию, где команда «Двины» собралась на обед. Отчего-то в скафандрах без шлемов. Гремели ложками, молча. Скорее всего, затихли аккурат перед тем, как я вошёл.

Вместе с капитаном их было восемь, и их рожи больше напоминали мне не грузчиков-работяг, которых в космосе на каждой станции сотни и тысячи, а каких-то контрабандистов или пиратов.

— Доброго утра, — пожелал я, наливая себе эрзац-кофе из кухонного распределителя и усаживаясь за стол.

— И вам, лейтенант, — сказал капитан.

«Двина» шла в гипере, и размеренное гудение ускорителя успокаивало и убаюкивало. Так что я пил горький и крепкий эрзац-кофе, чтобы немного взбодриться.

— А чего все в скафандрах? — спросил я наконец.

— В полёте всякое бывает, — хмыкнул один из техников.

— Так в гипере же, — не понял я.

Разгерметизация корабля в гиперпространстве — смерть. Независимо от того, в скафандре ты или в одних трусах.

— На выходе из гипера всякое бывает, — пояснил другой.

Место прибытия корабля можно вычислить, и на этом строится множество тактик космического боя. Но мы, вроде как, шли в мирную систему. Да, в жопе мира, да, номерную. Но мирную и принадлежащую Империи. А Империя не терпела пиратов на своих границах.

— А скоро выходим? — спросил я.

Капитан Сорокин бросил взгляд на наручные часы. Механические, архаичные, древние. Такие носят те, кто боится попасть под электромагнитный импульс и остаться без электроники. Не удивлюсь, если у него и половина систем корабля дублируется механикой и лампами.

— На двадцати тысячах идём… Полчасика ещё где-то, — пожал он плечами. — Жуйте скорее, ребятки, скоро за работу!

Я отхлебнул кофе, поглядывая на этих крепких и плечистых парней, каждого из которых проще было представить с пушкой на плече, нежели с ремонтным набором или тому подобным. Да и скафандры у них больше напоминали десантные. Не военные модели, но что-то похожее. С металлическими вставками и улучшенной системой жизнеобеспечения.

Мне вдруг подумалось, что я на самом деле ничего не знаю о том, как живут люди на фронтире, на дальних рубежах Империи, где власть матушки-императрицы не так сильна, как в центральных системах. Мой кругозор был ограничен Старой Землёй и Новой Москвой, больше я толком нигде и не бывал, если не считать коротких учебных полётов и командировок. Я и впрямь всего лишь сопливый выпускник Академии.

Но я не считал, что не способен влиться в эту жизнь. Наоборот, я был уверен в своём успехе, даже при том, что назначение на «Гремящий» — это фактически ссылка. Я был полон энергии и сил, чтобы изменить своё положение, и любыми способами добьюсь своего. Или я не Алексей Мясников.

Из кают-компании все начали выходить один за другим, капитан вышел последним. Перед тем, как закрыть дверь, он обернулся ко мне.

— Советую надеть скафандр, лейтенант. Или закрыться в каюте, — сказал он. — А лучше и то, и другое.

Я едва не поперхнулся кофе.

— Если я могу чем-то помочь, капитан… — начал я, но Сорокин меня перебил, и довольно грубо.

— Не думаю. Для нас всех будет лучше, если вы посидите в каюте, пока мы не доберёмся до станции, а там уже пересядете на челнок или за вами отправят бот, не знаю, — сказал он. — Но путаться в коридорах не стоит. Не ровен час, потеряетесь.

— Спасибо за совет, капитан, — холодно процедил я. — Думаю, он мне не пригодится.

— Как знаете, лейтенант, — пожал плечами кэп, закрывая за собой дверь.

Я допил кофе, швырнул пустой стакан в мойку, которая тут же начала работу. Что он себе вообще позволяет⁈ Я — офицер Империи, а не кисейная барышня. И согласно кодексу и уставу, имею право находиться хоть в каюте, хоть на мостике, хоть в трюме.

Так что вместо своей каюты я отправился на капитанский мостик. Без скафандра, в одном только мундире.

— Лейтенант… Я буду очень признателен, если вы вернётесь в каюту, — завидев меня, сказал капитан. — Мы сейчас будем выныривать.

— Я имею право здесь находиться. Я вам не помешаю, — сказал я. — Да и мне интересно, как работают в торговом флоте.

Сорокин отвернулся, пробурчав что-то сквозь зубы.

— Выходим, — произнёс он по общей связи, старательно меня игнорируя.

«Двина» задрожала от перегрузки, сбросил скорость он излишне резко. На мониторах капитана тут же появилась россыпь далёких звёзд и белая громада здешнего светила, на фоне которого точками виднелись станция и несколько кораблей, подсвеченные бортовым компьютером. Рядом с нами на досветовой скорости шёл ещё один транспортник, понемногу ускоряясь. Капитан неотрывно следил за ним, так, словно уже шарился в его трюме, но потом вздохнул и положил руку на рычаг.

— Даю импульс. Курс на станциюU-681, — проворчал он. — Сегодня без десерта.

Глава 3

Досветовые двигатели отработали ровно столько, сколько нужно для пересечения с орбитой станции, и теперь нам оставалось только ждать. Вот теперь я вернулся в каюту, понимая, что лучше бы мне оставаться начеку. Мало ли что взбредёт в голову Сорокину или его ребятам.

Никакие это, мать его, не торговцы и не перевозчики, это самые что ни на есть пираты. Обнаглевшие настолько, что готовы были напасть на другой корабль в пределах видимости станции и имперского эсминца, да ещё и с лейтенантом космофлота на борту. Из чего я делал простой вывод. В этой системе творится самый настоящий бардак.

— Держитесь там, начинаю стыковку, — произнёс капитан по общей связи.

Корабль немного тряхнуло, я едва не свалился с узкой койки. Вовремя успел ухватиться за край, напрасно проигнорировав слова капитана. «Двину» он не жалел, гоняя в хвост и в гриву, это было заметно не только по скорости в гипере, но и по всем остальным признакам. С другой стороны, пираты могут менять корабли как перчатки, и, скорее всего, они не собирались оставаться надолго с этой лоханкой.

— Есть контакт, — буркнул Сорокин в интерком. — Лейтенант, зайди на мостик, на пару слов. Остальные — два часа размять кости, кто не вернётся через два часа, буду считать дезертиром.

Я глянул на таймер. В запасе осталось ещё восемь часов. Можно и потратить немного на беседы с пиратом. Я собрал свои вещи и вышел из каюты. Мимо меня по коридору бодрым шагом промчалась компания нижних чинов, явно намереваясь провести отпущенное им время с пользой. Я же пошёл в другую сторону, на мостик. Не стоит таким приглашением пренебрегать.

Капитан Сорокин сидел в кресле, закинув ноги на приборную панель. На мониторе перед ним трясла задницей какая-то певичка из новомосковской богемы.

— Лейтенант… — хмыкнул он. — Ты же на «Гремящий» назначен, не на станцию?

— На «Гремящий», — честно сказал я.