Это мучительно

Глава 1

Я очнулся и открыл глаза – и сейчас же закрыл, потому что это оказалось мучительно. В голове не было ни одной мысли. По телу разливалась боль, с трудом определимая.

Все же я собрался и снова открыл глаза, увидев над собой кусок побеленного потолка и зеленое небо в окошке. Рванулся, чтобы сесть, но обнаружил, что не могу этого сделать, потому что пристегнут к кровати. Мысли по-прежнему отсутствовали, но, по крайней мере, я мог шевелить головой. Хотя для выполнения этого движения мне приходилось прикладывать все наличные силы.

Что-то поблизости хлопнуло и зашаркало. Не без труда я повернул голову и увидел вошедшую в палату сиделку. У нее были три глаза навыкате, выходящая из макушки антенна, состоящая из коротких сочленений, и сросшиеся передние конечности.

Сиделка принесла что-то вроде накрытого марлей металлического подноса.

– Как себя чувствуете? – проворковала она на межгалактическом эсперанто.

В ответ я промычал нечто невразумительное.

– Вот и хорошо. Могу отстегнуть, но обещайте лежать смирно. Мне нужно сделать инъекцию.

Я вновь замычал. Наверное, это что-нибудь да значило, но я и сам не мог определить, что именно. Меня ломало, сотрясало, корежило и выворачивало наизнанку. Мучили кошмары из прошлой жизни, проносившиеся перед глазами с калейдоскопической скоростью. Жить не хотелось, но лежать привязанным к кровати еще меньше – поэтому мой ответ означал согласие.

Он так и был истолкован.

Инопланетная сиделка отвязала ремни, удерживающие меня на кровати. Куда там «лежите смирно» – я по-прежнему не мог двинуть рукой-ногой и валялся пластом.

Между тем сиделка сняла с подноса марлю, обнажив инъектор: инопланетной модели, но вполне узнаваемый, – и вколола в предплечье лекарство.

Я понадеялся, что обезболивающее поможет, поэтому собрался и на радостях присел на кровати.

Ну да, типичная больничная палата. Окно с виднеющимся вверху зеленым небом – а сил, чтобы встать на ноги и посмотреть, что внизу, нет. Ноги дрожат, голова кружится, а в ней кружатся, танцуют отвратительные воспоминания. Все больше разрозненные, словно призрачные: хочешь ухватить какие-нибудь за хвост и придушить, а они увертываются и отлетают прочь, по-прежнему невредимые и назойливые.

Тут – не иначе, от проклятого лекарства, это точно было не обезболивающее – меня прихватило еще сильнее, и я плюхнулся на кровать.

Во всем мире не осталось ничего, кроме боли, но очень странной, непривычной. Если бы болело сердце или, допустим, печень – это я мог понять. Но у меня не болело ничего, вместе с тем я испытывал почти непереносимые муки! Это была даже не боль, а мучения в концентрированном виде, когда в окружающей действительности не остается ничего, кроме обрывочных воспоминаний. Наверное, поэтому я не мог мыслить о сегодняшнем неясном положении: мысли, едва я к ним подступался, оказывались притуплены.

– Вы слишком чувствительны, – сообщила сиделка, качнув торчащей из макушки антенной. – Однако ничего не попишешь, назначенный курс необходимо довести до конца. Главное, не пытайтесь покончить с собой. Все образуется: вы выйдете отсюда свеженьким, как огурчик.

Она удалилась, а я остался в мучительном одиночестве.

Не знаю, сколько прошло времени – я сумел сосредоточиться на постороннем, – когда в палату зашли двое. Люди: мужчина и женщина, оба в летной форме. При виде их в моей бедной голове забрезжил свет осознания, но такой слабый, что даже очертаний не разглядишь.

– Привет, Вова! – поздоровался мужчина.

Обращался он несомненно ко мне: в палате больше никого не было. В ответ я беззвучно зашевелил губами и, к собственному удивлению, произнес:

– А? Что? Кто вы?

И сейчас же от перенесенного напряжения погрузился в полузабытье.

– Вова, ты что, не узнаешь нас? – удивился мужчина и вопросительно обернулся к стоящей рядом женщине. – У него амнезия? Искусственная – ему вкололи что-то от памяти? Это дозволяется?

– Не думаю. Эти русские такие совестливые, сопротивляемость организма пониженная, – загадочно ответила женщина.

Из услышанного я ничего не понял.

Потом в палату вошла сиделка – та же самая, инопланетная, со сросшимися передними конечностями, которыми довольно ловко управлялась. Она несла прежний накрытый марлей металлический поднос.

Памятуя, насколько мучительнее мне сделалось от прошлого укола, я попробовал крикнуть:

– Не надо! Не надо! – но не смог.

Губы не слушались.

– Не волнуйтесь, сейчас вам полегчает, – успокоила сиделка.

Она уже доставала инъектор и ампулу: не розовую, как в прошлый раз, а голубую.

После укола я ощутил прилив сил. Мучительные воспоминания оставляли меня с каждой секундой. Это было заметно хотя бы по тому, что с каждой секундой голова начинала трещать все сильнее и сильнее. Вскоре в ней не осталось ничего, кроме заурядной – словно с жуткой похмелюги – головной боли.

По крайней мере, теперь ясно, что у меня болит!

Инопланетная сиделка ушла, а посетители остались, словно чего-то ожидая.

– Ты как, Вова? – наклонился ко мне мужчина.

– Оклемался? – добавила женщина.

Я поднял голову. Теперь я их безусловно узнавал: это были Джек и Зои с «Пронзающего пространство», мои коллеги и закадычные приятели.

– Что со мной было? – промямлил я.

Язык почти слушался.

– В самом деле не помнишь? – заулыбался Джек.

– Говорю же, нет.

Теперь я настолько хорошо себя почувствовал, что смог присесть на кровати и не свалиться с нее. Здоровье стремительно прибывало.

Джек приступил к рассказу.

– Не помнишь, как все случилось? Мы классно погуляли. Но десятая кружка оказалась лишней. Ты запал на молоденькую смуэльзянку – хотя, признаюсь, она имела очень симпотную мордашку – и начал клеиться. Однако, мордашка оказалась крепкой штучкой и здорово тебя отшила. Мы с Зои ухохотались, наблюдая.

– Верно, верно, – подтвердила Зои. – Если в следующий раз захочешь подкатить к инопланетянке, проконсультируйся со мной. Я расскажу, как лучше действовать: женская психология идентична во всех галактиках. А ты выбрал способ наиболее самоубийственный.

– Но мордашкой, – продолжал Джек, – дело не ограничилось. На твое несчастье, она отдыхала не одна, а с мужем. То есть не с мужем, а с тем, кто у них здесь – в Смуэльзии – считается за законного супруга, не помню, как называется. Ну, ты не стал рассусоливать и сгоряча ему насовал.

– Меня в итоге исколошматили? – поинтересовался я.

Это бы все объяснило.

События, о которых рассказывал Джек, помаленьку прояснялись в моей голове, укладываясь в нужной последовательности. Я припоминал их одно за другим – хотя оставалось что-то еще: важное, но неуловимое.

– Послушайте только, его исколошматили! – фыркнула Зои.

– Нет, Вова, это ты всех исколошматил, – вздохнул Джек. – Сначала супруга той смуэльзянки, а потом и за других посетителей принялся. В общем, ты сделался буйным и попортил обстановку. Я бы сказал, разнес кабак в щепки. Мы не успели тебя утихомирить и увести, как прилетели копы. Такие, знаешь, на геликоптерах, и насквозь бронированные. С ними каши не сваришь. Они тебя быстренько повязали.

– А почему я в больнице? – по-прежнему не въезжал я.

Мои друзья переглянулись и уже откровенно захохотали.

– Нет, эти русские – помимо того, что излишне совестливые, – еще и на удивление тупые, – подытожила Зои.

А Джек весело заорал на меня:

– В какой больнице, идиот? Тебя сразу доставили в смуэльзийский суд и осудили на пятнадцать суток. Ты в каталажке.

Теперь я вспомнил: как стою перед судьей – тот держит сросшимися конечностями приговор и зачитывает бесстрастным голосом. И вид у него – то есть судьи – осуждающий. А еще вспомнил, что в качестве наказания на Смуэльзии практикуют муки совести: у местных и препарат специальный имеется, запрещенный к вывозу на другие планеты. Вот, значит, что мне вкалывали в предплечье. Судья приговорил меня к 15 суткам мук совести.

– Так что, 15 суток уже истекли? – дотумкал я. – Меня больше двух недель пытают?

– Какой там истекли! – ответил Джек. – Все случилось вчера вечером, ты находишься в каталажке меньше суток. Но «Пронзающему пространство» подвернулся срочный контракт. Не дожидаться же, пока из тебя остатки души вытрясут? Ну, кэп тебя и выкупил. Лететь без штурмана, знаешь ли, несподручно: старик этого не любит. Но грозился, что в следующий раз бросит тебя, сколько бы ни впаяли.

– Как муки совести, Вова? – полюбопытствовала Зои. – Судя по твоему потрепанному виду, это болезненно.

В палату – то есть в тюремную камеру – зашла сиделка и бросила на кровать пакет. В нем лежала моя летная форма, выстиранная и выглаженная.

– Вы свободны.

– Одевайся уже, – поторопил Джек. – «Пронзающий пространство» ждет. Через полчаса вылетаем на Альбирео.

И я принялся одеваться.