Джеты Беллерофонта

Глава 1

Проникнуть зайцем на космический корабль нелегко, но я это уже делал.

Ведь так я сюда и попал.

Черные облака рудничной пыли с обогатительной фабрики, глухие, как душное покрывало, сносит ожесточенно кобальтовым восходом Беллерофонта, как ударом в голову. Голубой гигант весом в половину вселенной занимает полнеба и всю душу. Его синий свет бьёт сквозь закрытые глаза прямо под черепную крышку, оставляя в миелиновой оболочке мозга заметные пробоины, разрывая поток мыслей, съедая воспоминания.

Даже закрыв усталые глаза тяжело отвлечься от вспышек в темноте, это свет пробивающих веки и бомбардирующих глазное дно высокоэнергетических частиц.

Днем в приюте все прячутся по казематам спален, по темным классам никто не ходит, это мое время, я могу как-то готовить свой следующий уход. Пищевая торпеда пополняется каждый день за счет завтрака, статис-палатка, спрятанная в ранце, требует починки — травит при наполнении, атмосферный патрон нужно накачивать каждый день по многу часов, пока однажды воздух внутри не спрессуется до плотности металла, чтобы хватило до следующего пункта назначения.

Проникнуть на космический корабль можно. Не нужно ничего ломать, взрывать электромагнитные бомбы, брать заложников, запускать троянов. Нужно только поговорить. Корабли это ценят.

Мой традиционный выбор — тягач. Космические зайцы летают лучшим космическим мусором! На пассажирские лайнеры есть своя техника прохода, но там больше социального и церебрального хакинга, а я люблю работать с ассемблерными на языках низкого уровня, им это льстит. Тягач выйдет в космос, возьмет на прицеп свой безумных размеров контейнеровоз, собранный целой планетной системой за год. Через пару месяцев я уже у другого солнца в ином мире, прощайте, прежние проблемы. Наверное, потому я и прыгаю от звезды к звезде — это всегда новое начало, новые неистраченные шансы. Полная перезагрузка жизни.

Вот так и вышло, что я прибыл на Конечную именно сейчас, в этот самый неудачный момент, туда, откуда все бегут.

Местные называют эту станцию, построенную внутри искусственной псевдоатмосферной газовой оболочки, — Конченная. Теперь, когда Беллерофонт выбрасывает беспорядочные всесокрушающие джеты все чаще, пространство заполняется разрушительным потоком высокоэнергетичных частиц, ее время кончается все быстрее. Корабли еще приходят и уходят, но навигация может прекратиться в любой момент. И что станет со всеми нами, когда Беллерофонт станет супергигантом и плазменная ударная волна звезды накроет хрупкий пузырек окутывающей станцию атмосферы?

Скафандра у меня нет. Отобрали при моем прибытии сюда. Я прибыл на станцию с грузовым шаттлом с маркировкой груза на всю спину, грузогонщик, подменяла, каргорэббит, трюмный заяц. Для квантового портового суперкарго этого достаточно, груз прибыл, груз отбыл, и я успешно прошел грузовой причал, а вот уже в пассажирской части Старта меня и взял карантинный патруль. Переправили сюда. Наш приют — работный дом для перемещенных и неустановленных, жить в принципе можно, видно, как уходят от Старта грузовики. В общем, здесь можно перекантоваться какое-то время. Выбор-то все равно небогат, спать иначе мне под эстакадой Старта под вечно моросящим с низкого неба недогоревшим топливом.

В приюте нелегко. И если бы не Кэп, было бы вовсе худо. Пересадочные станции часто странные места, а Конечная так и вовсе — мозги тут у всех прожарены излучением Беллерофонта.

Но я — неприкаянный перелетный заяц, и мотаться по мирам — судьба моя. Отец мне космос, мать мне Кэп — лимбический нейроакселератор в панели на моей затылочной кости — всё, что осталось мне от родителей, которых я никогда не встречал.

И я надеялся покинуть наш приют уже в ближайшее время.

— Все на выход, подонки! — взревел усиленный встроенным динамиком голос Железного Дровосека, едва небо затянуло ночными облаками. — Выйти и построиться на плацу.

Там на вечернем построении я впервые и увидел Тыквер. Ее привезли карантинщики еще утром, но вот выпустили из санации только сейчас и всем представили.

Железный Дровосек, хромая, протащил ее за плечо на середину плаца, только что коротко остриженную, еще беззащитную после шока внешней и внутренней санации, в комбинезоне, какой носят под роскошной лайнерной защитной оболочкой, поставил пред нами и проскрежетал динамиком на груди:

— Познакомьтесь, безродные уроды, с Тыквер. Тыквер, это сорок безродных малолетних уродов, к которым лучше не поворачиваться спиной во сне. Тебе с ними теперь жить. Справляйся, девочка. Встань в строй.

Под перекрестными звериными взглядами зубасто скалившегося строя она прошла и встала в конце ряда сразу за мной, задев меня локтем и вздрогнув при этом. По ней видно — из семейных, что на линейных лайнерах летают в первом классе. Как ее к нам-то занесло? Она оказалась меньше меня, а до того я здесь был самым мелким, включая все сопутствующие проблемы. Вижу, Серый в предвкушении пихает Рыжую локтем, уже пускают желудочный сок, животные...

— Держать строй, — рыкнул Дровосек, сухой ветер болтал на его металлическом богомольем теле остатки заводской упаковки. — Прибыли покупатели, готовые усыновить кого-то из вас, ублюдки. Всем улыбаться, слюни не пускать, вести себя ответственно и конгруэнтно! Улыбаемся и говорим «спасибо»!

Покупатели прибыли откуда-то из внешнего облака астероидов, оставшихся после разрушения пульсирующим Беллерофонтом кольца внешних ледяных планет. Там вели активные рудоразработки. В общем, приют был бы даже терпимым местом, если бы только не вот такая перспектива быть внезапно проданным в доброе патриархальное рабство в семью астероидных шахтеров из глубины системы.

Покупатели быстро прошли вдоль строя, выдернув из него пару доходяг видом поприличнее, выбирали, судя по всему, по весу и росту. Один из них — рудничный оператор с черным от радиационного ожога лицом со странным прозвищем Птицеед — присел передо мной на корточки и взял за подбородок:

— Ты откуда такой мелкий, пацан? Считать умеешь?

— А? — аутично вытаращив глаза, замямлил я, выворачиваясь из пальцев, жестких, как плоскогубцы. — Чо? Чо надо-то?

— Так. Понятно, — медленно протянул шахтер. Перевел взгляд на Тыквер. Та аж пошатнулась. — Дебилов у нас и так изрядно, а девки нам и вовсе ни к чему.

Встал и ушел. Я выдохнул и втянул выпущенные наружу сопли. Тыквер следила за мной огромными глазищами. Я не удержался — подмигнул.

— Забирайте, — буркнул Дровосек, когда покупатели определились. — Понятия не имею, куда дену остальных.

— Да уж, — Птицеед бросил взгляд в черное небо. — Уже скоро. Время между джетами все короче. Говорят, что прибывает Мария Рокет, может, на нее смогут кого-то забрать. Больше кораблей не будет. А мы уходим завтра в облако, там не достанет.

— Удачи, — буркнул Дровосек.

— Тебе удачи, старина, — шахтер стукнул Дровосека по железному плечу, и они ушли за ворота приюта.

— Разойтись, — буркнул Дровосек, не оборачиваясь. Все тут же разбежались, а он остался на плацу в свете прожектора, один под черным небом.

Разойтись-то разошлись, да недалеко — новеньких встречать всегда прикольно. Пока Тыквер шла по темным коридорам к казарме с кроватями, за ней из всех темных углов с хищным предвкушением следили глаза. Прописка. Прописка — это всегда занимательно. Пока Дровосек подвис, самое время новичка прописать. И меня прописывали. Серый с Рыжей и Бурый. Потом, когда меня из карцера выпустили, хотели еще, да Бурый остальных отговорил. Прежде чем он сломал мне нос, я успел хорошо ему в кадык пробить. Это потом они меня запинали.

Нда. Нос у Тыквер славный, изящный такой нос. Не то что мой. Жалко такой нос.

В общем, перехватил я ее уже почти около казармы, дернул в боковой коридор, она меня вроде даже не испугалась — в огромных глазах только предельная концентрация и внимание.

— Держи, — сказал я, сунув ей в руку короткую титановую монтировку в оранжевой изоляции. Это из моего набора. Есть малый набор каргозайца: скафандр, взлом-ключ и кибернетический друг на затылке, чтобы не сойти с ума в трюме на длинном перелете. И монтировка в оранжевой изоляции. Традиция, не я ее придумал. У нас тут не тюрьма, но прятать ранец с набором все равно пришлось надежно.

— Зачем? — произнесла она, стискивая маленькими пальцами увесистый, надежный металл монтировки.

— Прописка сейчас будет, — ответил я. — Главное, держи себя в руках. Ничего не бойся и никому не верь.

— Понятно, — ответила она, расстегивая комбинезон, под которым сверкала ослепительно белая кожа. Она спрятала монтировку на груди и застегнула комбинезон. — Может, вместе пойдем?

— Лучше тебе со мной не показываться, хуже будет, — сказал я, отступая в темноту. — Давай. Удачи там.

Она постояла там еще секунду и пошла дальше.

Я вернулся в казарму кружным путем, когда прописка уже началась. У Рыжей уже была в руках банка, наполненная мочой, Бурый сладко улыбался. Все было готово к ритуальному унижению новичка, чтоб не воображал на свой счет лишнего.

И Серый уже спустил свои портки и вывалил хозяйство на свет.

— Сделай мне хорошо, крошка, — медовым голосом пропел Серый. И собравшаяся вдоль стен толпа отозвалась волной смешков и подбадривающего чмокания.

Вот так. С козырей зашли.

Тыквер подняла глаза от его промежности, и медленно расстегнула свой комбинезон до пояса. Толпа отозвалась ошарашенным присвистом.

— Ты девственник? — спросила Тыквер.

— Чо? — не понял Серый.

— Девственник, — заключила Тыквер. — Ладно. Иди сюда. Тыквер — хорошая девочка и не сделает тебе слишком больно.

— Чего?

— Спорим, что ты не продержишься тридцать секунд, — спокойно произнесла Тыквер, хватая Серого за самое дорогое.

— Бля! Больно же! — Серого скрючило.

— Сука, — взвыла Рыжая. — Отпусти его!

— А то что? — хладнокровно спросила Тыквер, поворачивая кисть вместе с причиндалами Серого. — Устроишь нам золотой дождь?

— Бурый! — заорала Рыжая. — Вломи ей!

Конец этой сцены настал внезапно — когда монтировка в оранжевой изоляции с треском врезалась в многострадальный кадык Бурого.

***

Этой ночью, когда уже все спали и затих Серый, нывший в ночи над отдавленными яйцами, а Дровосек ушел в мастерскую заряжать аккумуляторы, на широковещательный запрос Кэпа наконец ответили из космоса. Это была Мария Рокет.

Мария Рокет — прозвище навигационного интеллекта супермощного грузовика с номером в непроизносимом двоичном коде, прибывающего к искусственной микропланете Конечная в ближайшее время с заданием забрать ценные грузы и два миллиона человек, там застрявших. Условий для перевозки людей на грузовике никогда не было, для них приспособили статис-контейнеры для крупного рогатого скота. Два миллиона замороженных тел и ни человеком больше. Жест отчаяния, крик о помощи, на который больше никто не отозвался.

Никого из приюта забрать на Марию Рокет не планировалось. Для сорока безродных уродов места не предусмотрено. И в этом не было ничего нового. Средств на межпланетный перелет у меня никогда не бывало. Если я не могу улететь с планеты по-хорошему, я убираюсь с нее по-любому. Если меня не берут попутно, я пробираюсь на борт зайцем. Резко, дешево, эффективно.

Внезапно я понял, что в темноте заброшенного класса, посреди которого я сидел в позе лотоса лицом в зенит в коммуникативном трансе, есть еще кто-то. Тыквер.

— Ты говоришь с кораблями? — спросила она. Утвердительно заявила она. С полной уверенностью заявила она. Ее огромные глаза не мигая следили за мной из темноты.

— Тебе разве не пора спать? — спросил я в ответ.

Она улыбнулась, неслышно прошла по пластиковому полу и положила рядом со мной монтировку в оранжевой изоляции.

— Спасибо. Инициация в примитивный социум прошла успешно. Твоя поддержка мне очень пригодилась.

— Я ничего не сделал, — трезво ответил я.

— Никто больше ничего не сделал, — пожала Тыквер плечами. — Это у тебя лимбический нейроакселератор? Понятно. А я все думаю, как ты добился независимости не по росту? Наверное, немного нечестно так поступать с этими детьми.

— А иметь тушу весом в сотню кило честно? Или руки длиннее моих вдвое?

Тыквер хмыкнула и согласилась:

— Каждый справляется, как может...

— Тебе сколько лет? — спросил я, прищурившись. — Какой у тебя возраст?

Я самое большее ожидал услышать что-то вроде «старше тебя».

— Там, откуда я родом, — спокойно ответила Тыквер вместо этого, — я считаюсь главой семьи.

Ну, между «считаюсь» и «являюсь» есть некоторый промежуток. И, в общем-то, я тут тоже глава семьи из себя одного...

А какой это возраст там, откуда она родом, так и не сказала...

— Если ты говоришь с кораблями, — произнесла Тыквер, — значит, ты и выбраться отсюда можешь?

Я молча глядел на нее. Что еще тут скажешь?

— Мне нужно вернуться домой, — произнесла она, наклоняясь ко мне в темноте. — И я отблагодарю тебя, когда ты меня туда доставишь.

Я почувствовал необычный чистый запах ее кожи.

— Ты застрял здесь так же, как и я, — прошептала Тыквер. — А вот вместе мы сможем отсюда убраться. Я умею решать проблемы. Ты видел.

Это да. Видел.

Я не могу взять ее с собой. В расчетах масс совершаемых корабельным ИИ есть некоторая неопределенность, коэффициент запаса на усушку или разбухание, утечку или набор забортной пыли. Или проникновение паразитов. На грузы в миллионы тонн этот запас составляет примерно сто килограмм. Там едва хватает места для одного каргозайца, куда уж там втиснуть двоих? А загрузка сверх коэффициента приведет к режиму санации. Неучтенная масса нарушит расчеты корабельного прыжка.

Заяц всегда весит мало и всегда прыгает один. Два зайца на одном корабле — перебор. Корабельный ИИ не втиснет двоих в один коэффициент, как бы ему ни хотелось обрести компанию на многомесячный одинокий полет. Проблема масс и выживания, особенно при негуманном ускорении. Лишняя масса запускает на корабле карантинный режим и реконфигурацию груза. И тогда нас обоих по карантинному протоколу вычистит служба по борьбе с паразитами и вредителями, а она безусловно автоматическая и корабельному ИИ не подчиняется.

Никто не знает, что происходит, когда два зайца попадают на один грузовой рейс. Некому рассказывать...

— Я знаю, где они держат твой скафандр, — прошептала она.

Вот черт.

Тыквер умела заставлять взглянуть на ситуацию с другого угла.

— Ты знаешь, как это опасно? — спросил я. — Даже в одиночку добраться очень тяжело. Добраться зайцем вдвоем — это чудо.

Она наклонилась и поцеловала меня в полной теплой темноте.

— Тогда сделай мне чудо.

И я попытался. После такого, что было с нами в той темноте, я не мог не попытаться. И я пытался. Честно.

Я старался как мог.

Самое главное, первостепенное — нужно было сбросить весь лишний вес. Я пересчитал массу всего снаряжения и запасов, ну в смысле это Кэп пересчитал, я-то в уме шесть знаков после запятой не удержу и расчет массы по сложным объемам и плотности материалов не сделаю хоть под страхом смерти. Я построил кривую потребления запасов кислорода и пищи, потом построил альтернативную. В обоих случаях выходило больше, чем мы могли взять с собой.

И это у нас еще не было второго скафандра. Положим, я засуну Тыквер в статис-палатку, подыму ее на транспортере по уходящему за черные облака искусственной атмосферы острому, как лунный пик, Старту, за пределы атмосферы станции. Но смогу ли я совершить рискованный прыжок с транспортера, на бесконечную вереницу контейнеров проходящего мимо межзвездного грузовоза?

— Ну я тоже могу тащить тебя в палатке, раз уж на то пошло, — заметила Тыквер, когда в одну из следующих ночей я заговорил об этом. Мы спрятались в одном из заброшенных классов школы, которой был приют когда-то, когда на Конченной еще водились дети с родителями.

— Чтобы прыгнуть, да еще и с таким грузом, нужен опыт, — смущенно ответил я. — Мне самому будет нелегко, не то что тебе.

— Все бывает в первый раз, — улыбнулась она в темноте, и ее поцелуй взорвал остатки моего здравомыслия.

Я рассказал ей, как нанести грузовой графический двоичный код на спину скафандра, как правильно выбрать код груза из ведомости портового карго, чтобы беспрепятственно пересечь грузовую зону к Старту, рассказал про сигналы грузовиков и пешеходную навигацию на стартовых столах и технику безопасности на транспорте с низким комфортом и высокой негуманностью полета.

— Тебе придется сбросить лишний вес, — задумчиво произнес я в горячую темноту.

— Мне? Хочешь сказать, я слишком толстая? — непонятно усмехнулась Тыквер в темноте. — Стройнее меня ты тут точно никого не найдешь.

— У нас слишком большая масса, я не знаю, как еще ее уменьшить.

— Ничего, — шепнула она, укусив мое ухо. — Я знаю отличный способ.

Способ был хорош с любой стороны.

Но и его было недостаточно...

Когда Мария Рокет вышла на причальную орбиту у Конечной, Беллерофонт разразился джетом еще не виданной мощности, небо вспыхнуло, все коммуникации погасли, линии обесточились, Дровосека закоротило. Я даже решил, что все. Долетались, зайчики, отпрыгались.

Стадо, населявшее приют, накрыло паникой, все вопили, прятались по углам. Бурый нанюхался клея, облевался, вопил, одолеваемый тяжелыми безумными видениями, валяясь в луже рвоты; Дровосек, как пришел в себя, его нашел, отмыл, провел насильственную детоксикацию, потом порол согнутым вдвое куском медной проволоки, перекинув через колено, центнерового бугая. Бурый плакал, как маленький.

Джет миновал, выброшенная с полюсов Беллерофонта раскаленная масса звезды унеслась в космос, потоки электронов, бомбившие магнитосферу станции, превратили ночь в сияющий полдень. На Марию Рокет тем временем началась погрузка. Посадкой это назвать было сложно. Контейнеры грузовоза наполнялись тысячами замороженных тел каждый, бесконечным потоком подымавшиеся транспортерами по окутанному кольцевыми молниями Старту. Контейнеры выстраивались буксирами в шестикилометровый транспортный ряд вдоль осевой магистрали Марии Рокет.

Я следил за муравьиной суетой на Старте через оптический телескоп, найденный в заброшенном классе астрономии, который предыдущие поколения не нашли и не разбили в хлам.

И все это время Кэп вел переговоры с Марией, очаровывая ее своим исключительным ассемблерным обаянием. Мария пока не сделала формального приглашения, но принимала информационные пакеты Кэпа благосклонно.

Там меня и поймал Дровосек.

— Что это вы замышляете, юный человек? — спросил он гулко шипящим динамиком, возложив непосильно тяжелую длань на мое плечо и оттаскивая от телескопа. — Вы что задумали?

— Ничего, — угрюмо и безуспешно опроверг я очевидное.

— Не надо со мной этого банального нейролингвистического софизма, — угрюмо ответил Дровосек, согнувшись почти вдвое, заглядывая мне в глаза плошками сияющих голубым неоном глаз. — Я понимаю, что это за штука у тебя на затылке, я оставил ее, потому что с моими зверенышами тебе нужно хоть что-то, чтобы сравнять шансы. Но! Со мной так поступать не нужно. Я уже достаточно старый для таких шуток. Я знаю, кто ты такой и как попал на Конечную. Я таких много насмотрелся, юных эгоцентриков, самодостаточных авантюристов, готовых решать все, но только за себя. Я знаю, что ты думаешь. Что выберешься отсюда сам. Может, и так. А она? Эта девочка, Тыквер?

— Я не знаю.

— Что?

— Я не знаю! Я не могу сделать чудо!

Выл ветер в выбитых окнах класса, пламя уходящих по Старту транспортеров отражением пробегало по медной полированной трубе телескопа.

— И я не знаю, — со вздохом Железный Дровосек отпустил меня, разогнулся. — И никто не знает. Чудо бы нам всем не помешало. А то на мне тут еще сорок безродных ублюдков, о которых никто и не вспомнит, покуда Беллерофонт не проплавит нашу крышу.

Прежде чем уйти и оставить меня в темной неизвестности, он задержался и бросил через плечо:

— Забери свой скафандр — он в ящике с инструментами в мастерской.

И скафандр был там.

А нужно два.

— О чем ты думаешь? — спросила Тыквер этой же ночью.

— Да так...

— У меня есть новость для тебя, но я не знаю, как ты к ней отнесешься.

— Мне страшно, — сказал я внезапно даже для себя, глядя в непроницаемую темноту потолка.

— Что? — неприятно удивилась она. — Ты? Ты-то чего боишься?

— Я боюсь не справиться, — сказал я наконец правду. — Мне кажется, я не смогу. Не получается.

Я слышал, как она села в темноте, собрав на груди ткань статис-палатки, которой мы укрывались. Я почувствовал, как она отвернулась.

— Знаешь, чего я боялся раньше больше всего? — медленно сказал я Тыквер. — Что корабль сойдет с ума и я буду до конца жизни лететь в его железном нутре, в клетке, что-то вроде домашнего питомца... А теперь...

— Да, — угрюмо произнесла она. — Смешно.

— Смешно? — удивился я.

— Да. Это смешно! Потому что мы здесь, а не там! Звезда мерцает, джеты учащаются! Последний корабль отсюда уходит завтра! Все, кто останется, сгорят.

— Я знаю!

— Да хули толку от того, что ты знаешь?

Тыквер вскочила, схватила свой комбинезон и умчалась в темноту коридоров. Я встал, собрал статис-палатку, спрятал в мой тайник в астрономической комнате, рядом со сложенным скафандром. Там же, где были сложены запасы, воздух — всё. Всего в меру и всего хватает. На одного. Не больше.

А еще я не успел ей сказать, что Кэп все-таки получил от Марии приглашение на борт. Погрузка закончилась. Но чуда не будет. Не получается чуда.

А что будет? Мне было страшно признаться.

***

После свержения цветного триумвирата и своего триумфального воцарения Тыквер правила стадом железной рукой и твердой монтировкой, если требовалось. Они у нее гуськом ходили, только что не за руки взявшись.

Потому, наверное, я, очнувшись поутру с головой шире плеч, пустой головой, в которой плескалось только пьяное недоумение, не сразу поверил в то, что увидел.

Все вокруг напились. Напились в хлам.

И я тоже. И главное — не помню как.

Помню, что откуда-то взялся алкоголь в консервных банках, все пили, кривились, пили опять, меня заставляли, мне было страшно, и только потому я пил вместе со всеми, Бурый опять блевал, Серый пытался залезть на Рыжую и успокоился только после удара бутылкой по башке. Я помню Тыквер, наклонившуюся ко мне, и ее поцелуй.

И больше ничего не помню. Да блин, вообще же ничего! Да как же так?

Я, ступая по пьяным телам, побрел по коридорам. Я искал Тыквер и не находил ее. Мне было плохо. Очень плохо, и я был один. Тыквер не было.

Даже когда я нашел свой развороченный тайник в астрономическом классе, у меня не было сил как-то выразить это, отреагировать, пережить. Я не мог найти Тыквер, чтобы рассказать, что все совсем плохо. Что все пропало. Все, что я приготовил, украдено, и теперь у нас нет никаких шансов. Ни одного. Я шел и не понимал, что мне не хватает чего-то еще...

Я прибрел в нашу казарменную спальню. Серый, пьяный и потерянный, словно призрак, сидел на стуле и глядел в пространство.

— Где Тыквер? — спросил я.

— Она же ушла, — икнул Серый. — Дала мне по морде и ушла. Сказала, что больше водки не даст, хватит нам. А мне мало-о-о-о...

— Куда ушла?

— На Старт.

И тогда я понял, чего мне не хватает. Я понял, чего во мне больше нет и почему внутри такая пустота и тишина. Кэпа у меня больше не было.

Она вытащила его у меня из затылка, когда я лежал без чувств.

Я заорал, словно от боли, хватаясь за пустой затылок, хотя не ощущал ничего. Завизжал от ужаса. Заныл от безысходности. Спотыкаясь, я бежал из приюта, бежал под черным небом к Старту по пустым магистралям.

Но, конечно, без Кэпа мне было не преодолеть портовые заграждения. Автоматический патруль задержал меня задолго до Старта и препроводил обратно к приюту, где меня сдали с рук на руки Железному Дровосеку.

— У вас начисляется еще одно нарушение, — нечеловечески музыкально промурлыкал патрульный. — Минус один балл социальной ответственности.

— Да пошел ты, — усмехнулся Дровосек.

— Минус два балла.

— Да пошел ты на все свои баллы.

И увел меня в приют.

Мне было все равно. В душе еще робко теплилась надежда, что это неправда. Не на самом деле. Что все еще можно вернуть. Обратить, спасти все...

Короткая вспышка затмила полнеба и угасла, когда мы прошли ворота и встали на плацу. Это с орбиты ушла в бесконечное небо Мария Рокет. Всё. Тыквер покинула Конечную. А я остался.

Синий Беллерофонт над нами бушевал и кипел. Как живые шевелились на плацу отбрасываемые нами тени.

Станция под нами дрожала. Надвигался последний, финальный джет.

Все наше звериное стадо выползло под горящее небо, выло и пригибалось в отчаянии к брусчатке плаца. Дровосек стоял среди истерящей толпы и молча следил за бушующей звездой светящимися глазами без зрачков.

Огромные ветвистые молнии бежали по поверхности атмосферной оболочки, наэлектризованные волосы встали дыбом на всем теле, стало трудно дышать. В сухом воздухе мучительно пахло неразрешившейся грозой. Молния ударила в шпиль приюта, все взвыли, когда обломки полетели во все стороны.

— Вы еще можете спуститься внутрь станции, — произнес Дровосек, не отрывая взгляда от неба. — Там вы продержитесь еще какое-то время. Впрочем...

Он замолчал. И замолчал голос надежды внутри каждого.

Горячий ветер лихорадочно слизывал слезы с моих щек, не давая каплям сбежать.

Никто отсюда не уйдет.

А потом сияющий в падении огромный тяжелый болид, оставляя огненный след, пробил слой молний, продавил атмосферную оболочку и с взрывающим слух ревом упал за воротами приюта. С воем маневровых двигателей, сносившим все двери, там, нарушая все установления и правила, садился астероидный грузовоз.

Двигатели еще не остыли, а шлюз уже распахнулся, и парочка шахтеров в залатанных скафандрах безумно и вызывающе украшенных крупно огранёнными алмазами, спустилась на плац в ядовитой вони оседающего окислителя.

— Птицеед и Торпедоголовый, — произнес, как выплюнул, Дровосек, опустив взгляд на прибывших. — Сладкая парочка. Вот кого не ожидал здесь увидеть еще раз. Примчались затариться подешевле? Тогда поторопитесь — скоро джет так жахнет, что этой станции конец придет. Тогда все тут останемся.

— А он уже жахнул, — заржал Торпедоголовый, лысая его башка действительно напоминала тупое рыло торпеды. — Только мы его еще не видим. Всего пара световых минут осталась. Мария Рокет передала, что здесь есть где поживиться ничейным мясом, ну и мы тут как раз рядом проходили. Случайно. Давай, загоняй своих ублюдков на борт. Больше сюда никто не сунется — ссут. И сам грузись, старый хер...

— Мне триста лет, молодой человек, — произнес Дровосек. — Я построил эту школу, я учил здесь детей. Я не уйду.

— А я буду гнать тебя пинками, — хищно оскалился Торпедоголовый. — Давно об этом мечтаю.

Через тридцать секунд после старта джет Беллерофонта сожрал Конечную, содрал ее атмосферу, снес здания с оболочки, расплавил ядро, растворил без остатка.

Мы уносились на плотно набитом напуганным стадом грузовозе к внешнему астероидному облаку, и я думал о Тыквер. Она не бросила меня. Не забыла. Я сначала всхлипнул, а потом и вовсе зарыдал, как маленький ребенок, которым, собственно, и был. Сорок безродных подонков вокруг меня также размазывали сопли, еще не осознав своего спасения.

Мы достались нашим покупателям оптом и по дешевке. Птицеед и Торпедоголовый остались очень довольны.

***

Через тридцать лет, когда мы уже достраивали Новую Конечную, к Беллерофонту прибыл первый грузовик.

Злобный усохший багровый карлик Беллерофонт лишь беззубо плевался рентгеновским излучением, но толком достать уже никого не мог. Его славные буйные времена прошли.

У Птицееда с Торпедоголовым жизнь оказалась, в общем, приемлемой, учитывая обстоятельства. Мы многое пережили, кое-чего добились. Шахтерский быт кого не убил, того закалил до плотности черной дыры. Я даже там пригодился, в облаке, со своим умением прыгать через бездну — на ловле крупных осколков руды, а позже на монтаже крупных конструкций новой станции.

Серого на одном из таких монтажей и придавило насмерть. А Рыжая с Бурым внезапно сошлись и так и живут вместе на маленьком астероиде. Железный Дровосек по-прежнему с нами, а что ему сделается? Как и всегда, дрессирует одичалый шахтерский молодняк добрым словом и железным кулаком. Но сразу прилетел, когда мы начали возводить на станции здание школы. Мы как раз заканчивали каркас под только что поднятой атмосферной оболочкой, когда грузовик сел. И вскоре она появилась. Мелкая большеглазая девчонка с длинными ресницами, плотно сбитая, коренастая, свежая, сияющая. С борта грузовоза — и сразу на стройку.

— Мне сказали, что тут я найду говорящего с кораблями, — смело заявила мне девчушка.

— Меня сто лет так никто не называл, — медленно произнес я, отрываясь от сборки. Железный Дровосек, державший другой конец стальной балки, которую я приклеивал, недовольно зашипел динамиком.

— Сто лет? — удивилась девчушка. — Да ты вроде не такой уж и старый.

— Ну да, — согласился я. — Не такой уж. Так кто ты и откуда? И чего тебе надобно?

— Меня зовут Тыквер, — ответила девчушка. — Прибыла первым грузовиком.

— Тыквер? — переспросил я. — Тыквер...

Я покатал на языке это забытое слово, эти звуки с далеким, почти истлевшим привкусом отчаяния.

— Я знал ее, — проговорил я наконец. — Очень давно. Она добралась домой? Как у нее дела?

Я спрашивал и не испытывал действительного интереса. Все это было так далеко. Никаких сожалений о том исходе событий у меня уже не осталось. Я был здесь, я жил тут, и никаким другим я уже не был. Тот былой каргозаяц необратимо вырос из своего смешного занятия.

— Так как у нее дела? — спросил я наконец.

— Она умерла.

— Давно?

— Давно, — кивнула девчушка. — Она умерла еще на корабле. Она не добралась домой. Но дочка ее добралась.

— Дочка? — переспросил я, присаживаясь на сложенные блоки. — А давай-ка, расскажи мне все сначала. Садись, Тыквер. Рассказывай.

И она рассказала мне все.

Тыквер собрала заначку с походным набором каргозайца, сняла Кэпа с моего пьяного тела и прошла с его помощью заграждение Старта. Он ведь был просто нейроакселератор, а не полноценный искусственный интеллект, остановить ее не мог. Но он смог убедить Марию Рокет заполнить каналы связи призывами о помощи, на который и отозвались Птицеед и Торпедоголовый, самые мерзкие и злобные ученики Железного Дровосека, в которых ему не удалось вколотить и чуточку человеколюбия. Самые алчные и самые бесстрашные.

Тыквер проникла на борт орбитального погрузчика, который и доставил ее в стартовую зону Марии Рокет. А там дело техники — прыжок в любезно открытый корабельным ИИ технический люк и свободный проход в камеру с минимальным давлением, где можно неплохо устроиться на дорогу, разбить палатку, наполнить ее воздухом и более-менее комфортно пережить двухмесячное путешествие в познавательных беседах с кораблем.

Но рискованная погрузка рядом с бурлящим голубым гигантом не прошла даром: удар Беллерофонта настиг корабль уже в прыжке, разрушительная авария угрожала жизни корабля, и Тыквер вместе с Рокет боролись за выживание шесть долгих месяцев. Свое и еще двух миллионов человек.

Очень скоро беременность начала давать о себе знать, и Тыквер не пережила выход из прыжка. Осталась только ее дочь. Мария Рокет сберегла ей жизнь. А потом, когда корабль прибыл на место, она оказалась приемной дочерью двух миллионов человек, спасенных с Конечной.

Они молились на нее — эти два миллиона человек…

Я молчал, оглушенный этими вестями, которые и не знал, как приладить к моему обычному бытию.

— Так ты и есть?.. — медленно начал я.

— Что? Нет! — весело удивилась девчушка. — Я же еще не такая большая! Это мама отправила меня сюда передать вам его.

И она отдала мне Кэпа.

Приятно было получить его обратно даже через столько лет. И что-то внутри у меня всколыхнулось и проступило сквозь печальный остывший пепел.

— Так я отец твоей мамы?

— Ну да. Мама очень хотела, чтобы ты все узнал. Кэп говорил ей, что вас спасли. Но вернуться она не могла никак, никто сюда не ходил, пока звезда выкипала. И вот я вместо нее, первым же грузовиком!

— У меня слов нет, — произнес я медленно. — Как же вы жили все это время?

Их нашла семья бабушки Тыквер, которая разыскивала ее все это время и не могла найти, потому что никто не мог подумать, что такая высокопоставленная девушка сбежит от везущих ее к жениху сватов в такой дыре, как Конечная. Теперь мама Тыквер глава большой семьи. Очень большой.

— А как ты вернешься домой? — спросил я.

— Так же, как прибыла сюда! — маленькая Тыквер задорно подмигнула мне, быстро и неуловимо обняла меня, а потом умчалась в сторону Старта. — Пиши нам!

Вот так. Была и ускакала. Да. Вес у нее для прыжка зайцем еще вполне подходящий. И любой грузовик она уболтает, и справится с любой проблемой. Хорошая девчушка. Красивая. И не похожа на бабушку. Совсем.

— Может, хоть одно чудо мне удалось... — сказал я, глядя, как она убегает.

— Настоящее чудо, похоже, неотъемлемо содержит в себе предательство, — произнес Железный Дровосек, глядя ей вслед. — Или как-то так.

— Надеюсь, что не так, — ответил я.

Еще один день, тяжелый день тяжелого труда закончился. Тусклый Беллерофонт уходил за возведенный вручную горизонт.