Дорога на Марс

Глава 1

День: 28 ноября 2099 года.

Я, Игорь Дмитриевич Скамев, начинаю свой новый дневник, чтобы окончательно оставить позади себя всё. ВСЁ, что только возможно. Я хочу отречься от того кем я был и от того, что заставляло меня быть собой. Люди, воспоминания, вещи, родные улицы – я хочу откинуть их и начать всё сначала, как будто ничего и не было. Надеюсь, мне удастся найти нового себя. И чтобы ничто не напоминало мне о прошлом, я решил оставить и планету Земля.

Я поначалу пропускал мимо себя все новости о начале набора персонала для марсианских колониальных станций. Я никогда не думал связывать свою жизнь с космосом. Но всё же я оказался здесь, на корабле X45Y77.

Те колонии, в которые я направляюсь, организованы на деньги бизнесмена Нила Касмо. Его компания разработала модели станций, придумала как их возвести на мёртвой красной планете, но никак не могла обеспечить их работу. Слишком мало людей мечтает связать свою жизнь с космосом и уж тем более отречься от родной Земли. Осознав данную проблему, Нил Касмо решил пойти на то, на что бы никогда бы не пошло ни одно государство: он максимально занизил порог здоровья для отправляющихся в полёт. Любой желающий мог оставить заявку на сайте его компании, чтобы пройти формальное обследование, а после отправиться в одном из тринадцати кораблей на Марс, где бы ему предоставили жильё и оплачиваемую работу.

Но так ему удалось заманить лишь самую обедневшую часть населения планеты. Я видел, как обследоваться приходили безработные люди, у которых оставался лишь один шаг до жизни на улице. Лучшие же инженеры, учёные всё также были не заинтересованы в этой экспедиции.

Обследование перед полётом представляло собой проверку организма на психическую стабильность и способность переносить резкий взлёт. Иными словами, главной целью обследования было не допустить на борт психопата-убийцу, испачкающего своим обедом весь шаттл.

Также необходимо было пройти собеседование, на котором из сотен бедняков земли отсеивались все, абсолютно бесполезные. Люди, не получившие профессионального образования, получившие не по технической специальности, не прошедшие никаких курсов и не освоившие техническую специальность на житейско-бытовом уровне, были не нужны Нилу Касмо на Марсе. Здесь мне помогло то, что я никогда не мог определиться со сферой своих интересов, я менял направление своей деятельности почти раз в полгода. В свои двадцать три года я овладел первичными познаниями в робототехнике, электронике и программировании. Возможно, именно из-за этих умений со мной заключили контракт на следующие пятьдесят лет.

Сейчас я уже нахожусь внутри одного из тринадцати шаттлов, отправляющихся на красную планету. Должен признаться, первые впечатления от полёта не самые приятные. Процесс взлёта был очень нервным, у одной девушки, кажется, её зовут Лика, случилась истерика. Она начала кричать, дёргать руками и ногами, благо ремни её удержали на месте. От её голоса у меня разболелась голова. Не понимаю, зачем отправляться в космос, если у тебя страх высоты и клаустрофобия? Что может сподвигнуть на это человека? Деньги? Безысходность? Однако, как я понял, мешала эта девушка только мне. Я следил за реакцией окружающих, всем было всё равно. Только лишь один лысый мужчина очень сурово посмотрел на неё. Наверное, она мешала и пилотам, но им противопоказано отвлекаться.

Всего, не считая персонал корабля, на борт взяли двадцать человек, и я честно не понимаю, где в конце 21 века, такие могли существовать. Большинство из моих спутников похоже на группу горилл, когда мы оказались в невесомости, они даже вести себя начали также. Возможно, внешность обманчива, и со временем эти люди раскроются для меня с другой стороны, но пока все они похожи на кучку варваров.

Исключением является разговорчивый Владислав Кэвай, который почему-то вступил со мной в беседу ещё до того, как нас допустили до скафандров. Он очень аккуратно начал беседу с осуждения метода обследования. Он заявил, что эту проверку здоровья оставили ради формальности и что так называемые врачи были совершенно неквалифицированны. Я никогда не был особо болтливым, тем более с незнакомцами, но с ним слова сами вылетали изо рта. Владислав сознался, что терпеть не может Нила Касмо, хоть лично с ним и незнаком, что ему не нравиться как тот обращается с персоналом и вообще с людьми. Кэвай сказал, что для Нила люди – это просто потребители, которым можно втюхивать всякий мусор, а тем будет нравиться, и они будут продолжать его скупать. Внимательно его выслушав, я задал ему лишь один вопрос: что же он здесь делает, если он так яростно настроен против Нила Касмо? На этот вопрос Владислав не спешил отвечать, его речь стала медленной и прерывистой, словно вопрос его поставил в тупик. Если обобщить всё его объяснение, то получается, что у человека с разорённым бизнесом и большими долгами мало путей к нормальному существованию. Не знаю, мне всегда казалось, что человеческие взгляды и убеждения должны определять действия человека, а не какие-то внешние обстоятельства. Как бы то ни было, Кэвай показался мне весьма интересным и образованным.

Сам шаттл представляет собой комплекс из четырёх помещений, соединённых последовательно: рулевая, отдыхо-пассажирская, склад и машинное отделение. Нас, весь живой груз заперли во втором отсеке, в длинной белой каюте, где вдоль стен вертикально расположены спальные мешки, снабжённые спасательными ремнями и откидывающимся пластиковым сидением. Также каждому выделен свой небольшой экран, некое устройство по типу планшета, с подключением к интернету и проводными наушниками. Охранники сказали, что желательно память этих агрегатов забить всякими фильмами да музыкой за ближайшие дни, пока мы не покинули интернетную зону. Один из них ещё сказал, что вскоре будет доступен vr-шлем, но только один на всех и только для интерактивно прогулки по какому-нибудь земному городу. Охранники?.. Хмммм… Интересно, что именно они охраняют здесь. Людей? Порядок? Или, как сказал Владислав, сам шаттл от пассажиров? Слишком у них серьёзные лица.

Однако был сегодня и приятный момент, я впервые оказался в невесомости. Это крайне необычное ощущение, не то, к чему привык мой организм. Человека всегда его тело тянет к земле, в то время как душа хочет нестись вверх и воспарить. Полёт для людей был синонимом свободы. Собственно по ощущениям так и есть. Этой свободой от всего земного мне не помешали наслаждаться даже кричащие голоса других пассажиров, которые, сняв ремни, оттолкнулись и отправились в неконтролируемый полёт по отсеку.

А ещё оказывается, что приём, который я всегда считал выдумкой кинематографистов, с переходом на ночное освещение используют и в реальной жизни. Охранник Метлицкий сказал, что это сделано для сохранения режима организма, но я пока не понимаю, что может произойти с организмом за месяц космического полёта.

День: 29 ноября 2099 года.

День начался с завтрака. Меня разбудило не дневное освещение корабля, а голос охранника, как и многих любителей подремать подольше. Нам раздали какие-то тюбики серого цвета без каких-либо обозначений и сказали есть. Вкус у содержимого был неразборчивым, никто, насколько я понял, не смог определить, из чего была приготовлена смесь. Зато Владислав в очередной раз привёл доказательство того, что Нил Касмо не заботится ни о ком и ни о чём, кроме собственного кармана. Мол, он кормит нас всякими отходами. Наверное, он прав, иначе почему нам не рассказали, что это. Однако неспящий охранник тоже ел это… Стал бы Нил кормить мусором своих работников?

После завтрака я занял место у иллюминатора и нацепил на себя наушники. Мне ещё на Земле нравилось слушать симфонии Бетховена, есть в них какой-то свой уникальный лиричный стиль, который помогает отвлечься от всего. Я не помню, какие мысли меня посещали в тот момент, когда я устремлял взгляд на всё ещё далёкий Марс. Знаю лишь то, что я на неопределённое время отключился от реальности, от всего шума корабля. Я чувствовал, словно я где-то далеко и что никого рядом нет.

Очнулся я, когда услышал, как лысый мужик лет сорока, смеялся над седовласым мужчиной, сидящим в углу с записной книжкой. Вокруг них уже собралась толпа, буквально каждый посчитал свои долгом узнать, что происходит и выступить на стороне насмешника. Я приблизился, сняв наушники, чтобы разобрать, что именно так не понравилось мужику.

Это был Еремеев Иван Иванович, и рассмешило его наличие у седого записной книжки. Он говорил, что записи удел возвышенных лицемеров, которым нет места на Марсе. Под лицемерами он подразумевал всех тех, кто грезит об идеальном мире, кто говорит о важности человеческой жизни и хочет что-то изменить во имя общего блага. Он сказал, что все эти люди лжецы, так как никто в здравом уме не будет беспокоиться о ком-то кроме себя.

Я внимательно выслушал его слова и решил прервать беспощадные нападки на мужчину, который сохранял спокойствие. Я спросил: «Чем же, по-твоему, является эта экспедиция? Разве мы летим колонизировать Марс, не ради развития человечества?» - Еремеев посмотрел на меня, как на идиота, и произнёс: «Деньги. Только ради денег». Он сказал, что люди, летящие на Марс, делают это не ради звёзд и науки, до этого им и дела нет, а лишь ради денег, ради самообеспечения. И что никто и никогда не будет заниматься пожертвованиями, считая, что это не принесёт ему хотя бы трёхкратную прибыль. Тогда я начал перечислять имена физиков, математиков и путешественников, которые неслись сломя голову, для того, чтобы доказать теорию, за которую их могли убить. Я видел, как лицо Еремеева краснело, как вены от злости проступали у него на лице. Чувствовалось, что он был готов наброситься на меня злобной собакой, но лишь ответил: «И как они кончили? Забытые всеми? Сожжённые на костре? Хочешь жить, не будь романтиком. Хочешь жить хорошо, думой ни о ком, кроме себя». С этими словами Еремеев отлетел от нас, а за ним подались и остальные, включая Кэвая.

Седой продолжал сидеть спокойно, как сидел до этого. «Лисицын Андрей Анатолиевич» - представился вдруг мужчина. Он сказал, что моё вступление похвально, оно отражает и смелость характера, и силу ума, однако абсолютно бессмысленно, потому что вступать в конфликт с материалистами себя не уважать. Такие люди идут на конфликт ради конфликта и единственный путь, чтобы они отстали это не обращать на них внимания. Большинство из них подобно обезьянам, для которых нет идеалов и принципов, лишь желание подняться. Он говорил спокойно и очень убедительно, однако я всё равно не смог с ним полностью согласиться: «Разве не жизнь и лишения вогнали их в такое состояние? Мне кажется, каждый может стать эталонным человеком, если у него будет всё надобное для жизни». Мужчина покачал головой: «Труд сделал из обезьяны человека, а излишек удобств вернул всё обратно. Однако настоящий человек будет оставаться человеком всегда».

Не знаю, что и думать о Лисицыне. Чувствуется, что он человек умный, возможно, даже гениальный, а его спокойствие говорит о мудрости, но… его категоричность в отношении людей и в то же время отсутствие жестокости. Он похож на человека-противоречие, хотя ни одна его мысль, ни одна его фраза не конфликтует с другой.

Всю оставшуюся часть дня я провёл в обществе Лисицына и иногда к нам присоединялся Владислав. Мы говорили всё больше о каких-то абстрактных понятиях и их сути, слегка затрагивая его жизнь. Так в процессе обсуждения поведения человека в экстренной ситуации, я выяснил, что мой собеседник является профессор биологии, который работал в Сахарской лаборатории по озеленению. Когда я его спросил, почему же он решил отправиться на Марс, он сжал в руках свои записи и сказал, что это рабочая вылазка. Я опасался, что он начнёт в ответ расспрашивать меня, но толи он как-то понял, что я не хочу об этом говорить, толи ему просто это не интересно. В общем, обо мне мы сегодня не разговаривали.

День: 30 ноября 2099 года.

Третий день пути оказался намного тяжелее первых двух для общего состояния коллектива. Я как и вчера проснулся поздновато, охраннику пришлось два раза громко объявить о завтраке, чтобы я поднялся. Из-за такого обращение у меня складывается впечатление, что мы сели не в транспорт, пусть и затяжной перевозки, а оказались на курорте. Правда, некоторые жалуются и на такое отношение. Мол, в отелях главных туристических городов обслуживание намного лучше, и что они непременно напишут жалобу Нилу Касмо. Я не вижу в этом никакого смысла, так как мы летим не в оплаченный отпуск, а на работу, которую мы должны выполнить по контракту.

На завтрак сегодня был тот же тюбик неизвестного происхождения, что и вчера. Собственно, как я понял, так будет выглядеть любой наш прим пищи.

Лисицын рассказывал о негативном влиянии невесомости и нынешних космических кораблей на организм человека. Говорил о потере навыка координации, об ухудшении работы мышечного аппарата и о чрезмерном расслаблении ума от жаркого воздуха, который никак не охлаждали, лишь раз в сутки обновляли. Он объяснил, что именно из-за этого в космос заражённых даже обычной простудой не берут, ведь в жаркой среде вирус распространяется быстрее, отчего может заболеть весь экипаж. Я сам, если честно, этого жара не чувствовал, единственное чего мне не хватало, так это простора. Быть запертым в одной комнате, пусть и довольно большой, означает ограничивать способности своего мозга, разумные мысли постепенно начинают покидать тебя, а на их месте образуется лишь пустота. Бессмысленность и безделье.

После обеда в отсеке начались беспорядки. Поднялся шум: люди возмущённо кричали. Чуть не дошло до драки. И всё из-за того, что мы покинули интернет зону. Охранники всячески старались развести людей по разным углам, что трудно, так как их всего трое. Однако потасовки удалось избежать. Люди кричали, что они не успели ничего скачать, что интернет необходим для жизни как еда или сон, хотя их предупреждали и до полёта и в первый день об этом. За считанные секунды большинство из моих спутников превратилось из существ похожих на людей в диких животных. Спор пошёл даже за место в очереди на vr-шлем, который до этого никому был не нужен. В этом конфликте, разумеется, победил Еремеев, он вёл себя максимально нахально и не чурался использовать самые грязные выражения, которые тут же подхватывали окружающие.

Шум не утихал до самого ужина, несмотря на старания охранников. Я постарался отвлечься от него, надев наушники. Я в первый же день решил скачать основные композиции классической музыки, чтобы впоследствии обойтись без эксцессов. Не уверен, чем в это время занимались Лисицын с Кэваем, но их точно не было в той гудящей толпе.

День: 1 декабря 2099 года.

Забавно, сегодня я впервые проснулся до официального подъёма и даже до перехода на дневное освещение. На посту стоял Игорь Метлицкий, по внешнему виду которого чувствовалось, что вчерашний конфликт выбил охранников из колеи. Он рассказал, что их никогда и не предупреждали, и не готовили к таким конфликтам, притом с запретом на использование физической силы. Сказал, что основная их задача быть даже здесь не охранниками, а обслуживающим персоналом. Вообще, мой тёска оказался интересным человеком. Не то, чтобы я заметил в нём какой-то гениальный разум или культурную развитость интеллигента. Нет, в нём не чувствуется ничего такого, хотя и предпосылки к этому есть. Зато в нём есть некая надёжность, которую не так часто встречаешь в людях в последнее время.

Разговаривали сегодня с Лисицыным о вчерашнем поведении людей. Он сказал, что это естественная паника для любого существа, покидающего зону комфорта и что избежать её можно, только если заранее подготовить сознание к этому. Андрей Анатолиевич считает, что людям необходимо периодически перестраивать свою жизнь, иначе они рискуют завязнуть в ней. Людям нужно находиться в постоянном движении, иначе нет развития. Удобства убивают способность мыслить. Я не во всём согласен с ним, но говорит он всегда очень убедительно.

Также, он упомянул вчерашний день, чтобы в очередной раз указать на схожесть обычного человека и обезьяны. Мол, пытаться вступить с ними в конфликт или донести до них что-то, это всё равно, что обучать гориллу жить в городской среде. «Возможно, горилла даже лучше справиться» - закончил он. Я стараюсь не особо вслушиваться в такие его речи, мне всё же кажется, что любой человек склонен к переменам в лучшую сторону, главное не забывать о них.

Где-то в период с трёх до пяти часов дня я заметил, что Владислав перемещается по очереди к vr-шлему с калькулятором, в который вбивает некоторые числа. Я никак не мог понять, что именно он делает, и решил спросить Лисицына. Тот ответил: «Он нашёл новый способ заработать». Биолог ответил с пренебрежением, как человек, который в очередной раз убедился в своей правоте. Я в тот момент увидел в Лисицыне несколько озлобленного на весь мир человека, возможно, так оно и есть.

Не сумев разобрать, что именно имел ввиду Андрей Анатолиевич, я решил спросить у него лично, когда он освободиться. Он очень долго не мог мне ответить, потому что всё время вбивал какие-то цифры в свой калькулятор, но перед сном всё же пояснил. Оказалось, что он присвоил каждому участнику полёта индивидуальный номер для того, чтобы «упростить» стояние в очереди. Теперь любой мог обратиться к нему, и он стоял за человека в очереди, а тот в ответ по прибытию на Марс обязался оплатить некоторую сумму. Вот он навык наживаться на любой ситуации, у меня нет такого таланта.

День: 2 декабря 2099 года.

Удивительно, как все забыли, что вчера был первый день зимы. Никогда не понимал, почему люди считают это праздником, ведь это самая холодная пора: вечный мороз, пробирающий лютый ветер, короткие дни и вечно падающий снег. Притом, не спорю, зима бывает красивой, но только вечером в свете ночных огней и желательно, чтобы дома тебя ждал тёплый камин. Но так только там, на глупой Земле. Здесь в космосе, если бы не мои записи я бы даже не вспомнил, что мы в пути уже пятый день.

В этом дне не было чего-то примечательного, он был похож на вчерашний и частично на позавчерашний и позапозавчерашний. Я думал, это свойственно лишь земным дням.

Проснулся я сегодня снова рановато, только в этот раз на посту был не Метлицкий, а какой-то серьёзный угрюмый мужчина. По нему и в прежние дни чувствовалось, что он здесь никому не рад. Не рад даже что сам здесь оказался. Поговорить с ним ни о чём не удалось.

Андрей Анатольевич сегодня опять разговаривал о людях, об их схожести между собой. Так, например, он сделал вывод из пяти дней пути, что хоть у каждого на этом корабле и есть своя история, но большинство оказались по одной и той же причине: не смогли жить привычным образом из-за нехватки зарплаты. Еремеев, по его мнению, привык всегда получать то, что хочет, но удовлетворить в последнее все свои потребности не смогут удовлетворить из-за обнищания, причины у которого могли быть самые разные. Да и не важны они были, главное, что это заставило его искать новый способ заработка, коим оказалась колонизация Марса. И таких, по мнению Лисицына, на корабле было большинство: желающих получать всё, надеясь прикладывать минимум усилий, на Марсе всё равно уволить нельзя, из-за нехватки рабочей силы. Притом, если он прав, то они показывали верх глупости, если считали, что Марс может их обеспечить. Кэвай несколько раз подчеркивал, что Нил Касмо ничего не давал бесплатно: за воздух платят коллективом, за еду и воду в три дорого и оплату электричества и жилья никто не отменял, кстати, также в пользу компании Нила.

Также Андрей Анатольевич выделил на корабле тип трудящихся, которые смиренно терпят выходки первого типа, и тип мёртвой интеллигенции. На вопрос, почему мёртвой, он ответил: «Жизнь интеллигента должна проходить либо в исключительной роскоши: встречи с умнейшими людьми, разборы новейших творений элитарной культуры – либо в запредельной бедности: борьба за свои идеалы, противоречащие общественному взгляду. Мы на данный момент ни то, ни другое. Мы просто летим». В этих словах было что-то волшебное, хотя они и очень простые. Лисицын говорил так, будто знал меня не четвёртый день, а всю жизнь. И бил очень точно.

Тогда я решил узнать к кому здесь, по его мнению, относится Владислав. Андрей Анатолиевич сморщился как от зелёного крыжовника и сказал, что Кэвай здесь одиночка. Так их всегда было немного, образованные дельцы. Они умны, знают, как добиться нужного результата и единственным препятствием на их пути бывает лишь другой такой делец. «Правда, я всё равно их не ценю, они тратят свои умения на удовлетворение своего кошелька, а не для чего-то большего». Как по мне это качество не так уж и плохо, по крайней мере, они знают, чего хотят добиться от жизни.

День: 3 декабря 2099 года.

Сегодня я впервые ощутил тот жар, о котором говорил Андрей Анатольевич. Температура в отсеке на самом деле никак не регулируется и не охлаждается, отчего все мысли умирают в самом зачатке.

Крики еремеевцев, а именно так мы с Андреем Анатольевичем прозвали всех материалистов корабля, начинают меня подбешивать. Вроде бы они ничего особо раздражающего не делают, но настроение всё равно портят.

На шестой день пути могу смело сказать, что питаться одной бурдой из тюбиков стало невыносимо. Я, как и многие на корабле, привык питаться разнообразно, то есть чередовать обычный набор продуктов. В один день макароны, в другой картошка, в третий рис, а потом снова макароны. А здесь мы три раза в день едим одно и то же неизвестного блюдо. Нет, я не жалуюсь, я знал, что так всё и будет, просто организму тяжеловато, а мы пролетели только одну пятую пути.

Утром Игорь спросил меня, что я всё время пишу в своей книжке, зачем виду дневниковые записи. Я ответил, что для тренировки навыка письма, стараюсь за время полёта не потерять хватку. Я не соврал ему, я на самом деле периодически пишу для себя различные стихи и рассказы. Некоторые мои знакомые даже отзывались о них неплохо. Но дневник я виду не для этого. Я не помню, зачем я веду их… Я просто пишу… всегда писал… Но зачем? Весь вечер я пытался вспомнить, когда и почему я начал вести свои дневники. Кажется, будто они всегда были частью меня. Словно без них я не существовал.

Днём мы опять разговорились с Андреем Анатольевичем о смысле путешествии, и я вновь повторил вопрос о том, для чего он, относясь к типу мёртвой интеллигенции, летит на Марс? Сначала он опять крепко сжал свою тетрадь с записями и пристально посмотрел в мои глаза, а потом передал свой реликт мне. Я осмотрел тетрадь. Она была чёрная, сшитая с несколькими дополнительными листами и записями, вся потрёпанная и исписанная разными чернилами. Пока я пытался разобрать написанное, Андрей Анатольевич начал рассказывать о себе. Говорил, что его всегда беспокоил вопрос колонизации других безжизненных планет и что ему не нравится необходимость платить за воздух, который необходим для существования, а значит, является естественным благом для человека. Он никогда не хотел быть космонавтом, но в то же время мечтал посмотреть на Марс собственными глазами. Он слышал с детства о разных способах колонизации и терраформирования планет, и ему всегда казалось, что они слишком дорогие и опасные. Перевезти огромное количество растений живыми сложно, устроить ядерную бомбардировку, означает запуск новой гонки вооружений, а следовательно, могут начаться и смерти миллионов жизней. Тогда он стал генным инженером и изучил в свободное время все доступные исследования в области биологии. Его главной задачей жизни было создание дерева, которое бы вырабатывало огромное количество кислорода и обеспечивало им как минимум станцию, рассчитанную на сотню человек. Ради этой затеи он пожертвовал всем… «Люди не выдерживали этого… Я всегда был в работе, иногда, даже возвращаясь домой, я продолжал трудиться, делал записи, изучал материалы… В конечном итоге уходили все, включая тех, кто обещал быть рядом всегда». Но Андрей Анатольевич не сдавался. Он сказал, что редко вообще замечал пропажу человека из его жизни, однако по нему было видно, когда он это говорил, что ему тяжело возвращаться сознанием в то время и уж тем более раскрывать себя другому человеку.

«В конечном итоге, потратив около тридцати лет на эту работу, я добился нужного результата» - сказал Андрей Анатольевич. Он раскрыл тетрадь на одной из последних страниц и указал на какую-то длинную формулу, вокруг которой пестрело множество пояснений из непонятных мне терминов. По его словам, всё работало в лаборатории идеально, но когда он представил работу возможным инвесторам, людям, в чьих силах было реализовать его идею; они приказали уничтожить все наработки и никому никогда не говорить о результатах этого исследования. Они отправили в мусорку тридцать лет его жизни. Я не представляю, какого это, когда детище твоей жизни разбивают вдребезги, ради личностного обогащения. Ведь они уничтожили научное достижение лишь для того, чтобы продавать воздух как прежде за огромные деньги. Конечно, они предложили огромную сумму, в качестве платы за молчание, но Андрей Анатольевич, по его словам, в тот момент единственный раз в жизни вышел из себя и отказался как от компенсации, так и от уничтожения. И уже они сменили милость на гнев и пригрозили сумасшедшим домом, если он откажется уничтожать все наработки.

Так он остался один без работы, уже без особых компенсаций и без смысла жизни. Из всех исследований ему удалось сохранить только свою записную книжку, к которой он постоянно прикреплял всё новые и новые листы. Года два он не представлял к чему двигаться дальше и чем вообще заниматься, но в итоге собрался и продолжил путь к своей цели. Он решил продемонстрировать работу своего изобретения обычным людям, прямо на месте, где уже никто не сможет ему помешать.

Я слушал внимательно Андрея Анатольевича, подсознательно всё более восхищаясь им. Не знаю, как бы я вёл себя на его месте, смог бы столько лет трудиться, а потом ещё и устоять после удара… Не каждый на такое способен. Люди не могут определиться, даже с чем конкретно связать свою жизнь, где уж работать в течение тридцати лет. Не понимаю, почему он не рассказал мне это раньше, вроде ничего очень опасного в этой истории нет. Может, он не доверял мне? Или он просто не мог раскрыться другому человеку? А что тогда изменилось всего за пару дней, мы ведь всё те же незнакомцы? Тогда что же могло поменяться? Увидел во мне что-то?

Возможно, мне показалось, но к концу рассказа нас слушал Владислав. Он ничего не говорил, не подходил к нам, даже взгляд особо не поднимал, но такое впечатление у меня всё равно возникло.

День: 4 Декабря 2099 года.

Сегодня день не задался с ночи. Я редко вижу сны, а тут вдруг накатило. Притом не фантастикой или кошмаром, нет… Максимально реалистично всё было. А главное, события происходили на Земле с людьми, которых я знал. Я видел двор, на который выходили окна моей многоэтажки. Была ночь, и Марс ярко светил на небосводе, затмевая Луну. Я был вновь в теле шестнадцатилетнего паренька, который любил выходить в ночь из дома и наслаждаться красотой летней мглы. Я лежал в песочнице и смотрел на листья берёзы, слегка закрывающие свет многочисленных звёзд. Рядом сидел как прежде Александр Петрович, наш местный бомж, скончавшийся, как мне потом рассказали спустя два года, после моего отъезда из города. Он тоже любил смотреть в ночь, кусая кусок хлеба, который я ему выносил, хоть и говорил, что мечты это пустая трата времени. Вот и сегодня он лежал рядом и говорил, что лучше держаться корней и не пытаться взлететь высоко, слишком больно падать.

Не знаю от чего, но с момента пробуждения меня не покидало чувство уныния. На душе было совсем тяжко, даже вставать не хотелось. Было желание просто лежать в этом мешке и слушать музыку, поглядывая на отдаляющуюся Землю. Пришлось силой перебороть себя, чтобы отправится в полёт по невесомому пространству.

И всё равно весь день меня мучили воспоминания о том дворике, детстве и Александре Петровиче. Я точно знал, что именно он пытался донести до меня и в том далёком 2096 году и сегодня во сне. Он всегда повторял это: «Мечты – зло, они разрушают всё, что построено человеческими руками в считанные мгновения. Дуракам свойственно гнаться за невообразимым и им плевать, чем они могут пожертвовать! Они не думают о рисках! Никогда не будь дураком, Игорь. Работай усердно и не рискуй». Все знали в нашем дворе, что он сам был мечтателем и как-то в погоне за идеей остался без всего. Отсюда и наставления. Не знаю, возможно, он и прав в чём-то. Может и не стоило лететь сюда.

Весь день как в тумане. Не помню, чтобы такое было хоть раз в моей жизни. Какая-то невообразимая пустота внутри поглощает меня всего. Нет ни целей, ни мечты, ни эмоций, лишь пустота, подобная той, что по другую сторону иллюминатора, и надежда, что завтра всё будет иначе.

День: 5 декабря 2099 года.

Я, кажется, смог войти в ритм жизни на космическом корабле. Просыпаюсь раньше положенного, засыпаю с переключением освещения, как по свистку. Мой желудок может определить время завтрака, обеда и ужина, даже без часов. Даже к еде сегодня уже не было вопросов.

Настроение определённо лучше чем вчера. Как проснулся, пообщался с Игорем, что быстро отвлекает от рефлексии. Оказывается, Метлицкий, работая охранником, успевает писать небольшие зарисовки, что-то вроде рассказов об обычных историях из жизни. Он очень стеснялся дать мне на ознакомление свои работы, но одну я всё-таки выпросил. «Последнее паленье» - в принципе, никого символизма в названии нет, оно отражает основной предмет истории о ребятах, забытых на ночь на пустом острове. Игорь не написал что-то великое, но и назвать зарисовку дрянью невозможно. Она просто история для детей-подростков, которые ещё не вдались в излишнюю экспрессию. Хотя она могла бы понравиться и взрослым, таким как моя тётя. Да, она бы определённо бы оценила этот рассказ. Как по мне же, главным достоинством зарисовки является язык Игоря, он прост, приближен к народу, что делает его лёгким для восприятия. Именно это я и высказал Метлицкому.

Мы с ним обсудили рассказ и пришли к выводу, что ему надо отработать навык создания историй. И на удивление, он попросил меня с ним позаниматься. Я никогда не считал себя мастером ни в одном деле, я всегда лишь учился. А тут мужчина лет на десять старше меня, просит обучить меня, человека, чьих работ он никогда не видел. Это странно…

Также я заметил некоторое напряжение среди еремеевцев. Иван Иванович явно нуждается в некоторой разрядке, не имея которой почти срывается на себе подобных. Он пытался несколько раз вывести на конфликт меня с Андреем Анатольевичем, но мы очень стараемся сдержаться. Точнее, стараюсь я, Лисицын же сохраняет абсолютное спокойствие. Если Еремееву нужен его планшет с фильмами и музыкой, он его беспрекословно получает. Если он хочет посмеяться, Андрей Анатольевич предоставляет ему такую возможность.

Удивительно, но за неделю фигура профессора биологии стала для меня будто иконой. Я никогда не возводил себе кумиров, считая это делом неудачников, которые не понимают, на что способны сами. Но здесь я, кажется, поддался. Слишком уж пленительным для меня является образ мученика, страдающего во имя идеи.

День: 6 декабря 2099 года.

Это был точно не лучший день нашего путешествия. Я пока не могу смотреть в глаза Андрея Анатольевича без сожаления, хоть он и сказал, что я ничего дурного не сделал. И всё же я продолжаю корить себя.

Начался день как обычно: завтрак, беседы среди гама еремеевцев, периодические возгласы Владислава, который носился меж людей, расспрашивая их о чём-то. Как вдруг Еремеев решил вывести музыку на обще отсековые динамики, оправдывая это каким-то личным праздником. И выкрутил звук на полную. Здесь даже не играет роли, что это была за музыка, дело было не в направлении, а в громкости, которая мешала заниматься любыми другими вещами.

Андрей Анатольевич отлетел подальше от колонок и ждал, что я поступлю также. Однако я не выдержал настолько хамского поведения со стороны Еремеева. Я аккуратно залетел за дрыгающих всеми частями тела еремеевцев и выключил музыку. Глаза Ивановича засверкали диким огнём смешанной ненависти с радостью. Волна негодования накрыла меня со стороны танцующих. Я сказал, что необходимо уважать мнения других и их право на личное пространство. Еремеев толкнул меня в плечи. «У меня праздник, я хочу слушать музыку, и я буду её слушать,» - сказал он с такой уверенностью, будто я стал его кровным врагом. В этот момент всполошилась охрана. Метлицкий вместе с Кедринским подлетели к нам и стали разводить к противоположным стенам. Я крикнул, что надо уважать чувства других и считаться с ними, однако Еремеев нашёл, что мне ответить.

«Так и начни с себя! Так ведь обычно говорят интеллигенты? Озвучивание умных мыслей, это ещё не делает тебя святым пророком или великим философом-гуманистом. Пока не используешь правила на себе, не смей приучать к ним других,» - сказал он. Я могу сколько угодно сравнивать его со зверем, говорить, что он необразованный, как дворняга, и буду прав. Но назвать Еремеева глупцом я не могу. Он умеет говорить, и говорить правду. Его правда не бывает завёрнута в глубокие метафоры и не имеет двойного смысла, она всегда будет простой, но бьющей. Бьющей прямо по больному месту человека. Сомневаюсь, что он сам понимает, что вкладывает в свои слова. Он скорее чувствует, что надо сказать, чтобы надавить. И его чувства никогда не подводят.

Он включил музыку вновь, а Метлицкий отвёл меня к Андрею Анатольевичу. Я поднял глаза на него и почувствовал укор. Его не было видно ни в одном его движении, взгляде или слове, но я его прочувствовал. Может, это взыграла совесть, может что-то другое, но на душе стало совсем тошно.

Интересно откуда вообще в человеке берётся чувство вины, когда ему никто не говорит, что он поступил неверно? Почему есть люди, у которых на душе будет спокойно всегда, даже если они совершили преступление, а есть те, кто не покормил пробегающую мимо кошку, и уже корит себя? Наверное, чувство вины закладывается в совесть на самом раннем этапе формирования личности. Родители ругают за что-то, воспитатели. Но ведь ругают часто, а по себе я помню, что совесть взывала к моим чувствам не всегда. Тогда откуда берётся душевная вина?

Я взял с себя слово больше не давать Еремееву возможность сорваться на меня. Я больше не дам слабину.

День: 7 декабря 2099 года.

Сегодня я решил начать работу над собой. Необходимо научиться держать себя в руках. Ни одно обстоятельство не должно меня злить и бесить. Я должен стать максимально спокойным. Злость убивает даже зачатки разума. Человек в ярости опускается на уровень животного, а этого я допускать не могу. Человек всегда должен оставаться человеком.

День шёл как обычно: пробуждение, завтрак, общение, Еремеев – и дальше повторение последних трёх пунктов до перехода на ночное освещение. Отношения в коллективе особо не меняются: еремеевцы с чем-то возятся, мы с Андреем Анатольевичем что-то обсуждаем, а Кэвай ходит меж ними и заключает различные сделки. Он даже стал выпрашивать у меня листы из дневника и ручку, чтобы зафиксировать все суммы на бумаге. Настроение и здоровье тоже ни у кого не поменялось, только Андрей Анатольевич сегодня как-то странно шмыгал носом.

Забавно, чем дальше мы от Солнца, тем жарче становиться на корабле, словно всё тепло нашей системы распространяется от Марса.

Сегодня меня потянуло что-то на разговоры о смысле жизни. Помню, разговаривали с Лисицыным, обсуждали историю его жизни, после уничтожения большинства его записей. Он говорил, что места себе не находил два года, делать ничего не мог. Будто его лишили души, а не изобретения. Он сказал, что смысл всей его жизни был в этом дереве. «Я вложил в своё творение душу, а они её растоптали. А ведь главное это делать своё дело, отдаваясь ему без остатка, и сохранять верность ему и себе до самой смерти». Почему-то ответ Андрея Анатольевича звучал грустно, словно он был не совсем согласен с собой. Мне даже показалось, что где-то в глубине его глаз я увидел сожаление.

Он спросил меня, в чём же, на мой взгляд, смысл жизни, но я ничего не смог ответить. Я часто думал на Земле, для чего я живу. Я постоянно был занят поиском. Менял сферы деятельности, углублялся в какие-то неизвестные отрасли, однако так и не смог найти ответ. Мать, всегда говорила, что главное жить счастливо, но я не мог понять, даже в чём оно выражается. В любимом деле? В богатстве, которое накапливает Владислав? Или может в образе жизни обычного человека вроде Еремеева? А может, и нет никакого смысла и счастья, и их просто придумали люди, чтобы высшим благом оправдывать свои действия…

День: 8 декабря 2099 года.

Этой ночью мне опять снилась Земля. Странно, но вообще за последнюю неделю мне приснилось снов больше, чем за год жизни в городе. Я видел школьный кабинет истории, в котором учился с пятого класса, и профессора из университета Родиона Эдуардовича. Мы с ним разговаривали как обычно об отсутствие во мне страсти к какой-либо деятельности. Он повторял, что человеку для жизни необходима цель, за которой он будет тянуться. Без цели человек прекратит движение и зацветёт как стоячая вода. Помню, с каким увлечением профессор рассказывал о космосе, о возможностях колонизации. Он говорил, что всегда были люди, отколотые от всего мира, летающие где-то за его пределами, и что, наверняка, именно в космосе, на других планетах они смогут найти себя.

Родион Эдуардович любил космос, об этом знали все. Он с детства был им увлечён и всегда приближался к нему. Делал чертежи ракет, высчитывал необходимое количество топлива. Знаю, он собирался также полететь на Марс, только вот его вестибулярный аппарат его не пропустил, и он стал теоретиком. Он был первым, кто разработал пассажирский отсек, в котором дилетанты не смогут нанести серьёзный вред кораблю. Он, как и Андрей Анатольевич, не отступался от идей и шёл к ним. Правда, заботиться ему о безбедном состоянии не приходилось. Родион Эдуардович рос в семье, которая могла себе позволить всё, включая неработающего первые года сына.

Потом мне приснился ещё один сон, после которого мне захотелось на Землю. Я видел, как сижу у пруда на пустом песчаном пляже, а рядом моя подруга, поглаживая мои волосы, приговаривает: «Ты никогда не был в этом виноват. Ты же не мог это изменить. Каждый сделал свой выбор. Ты должен летать, только в свободном полёте ты обретёшь себя. Мне тоже нужен этот полёт». Её голос, как и тогда, раздавался в моих ушах спокойно и ласково. Я не видел её почти полгода, почему же она не может оставить меня в покое? Я не хотел причинять ей боль. Я считал, что поступаю правильно. И считаю так до сих пор, хоть в душе и кричит что-то, что я дурак. Я помню, что она всегда говорила о моём чувстве вины: «Ты пытаешься сделать всех людей счастливыми и не принимаешь поражения. Тебе кажется, что всё зависит лишь от твоих действий, но это не так. Ты не можешь отвечать за жизнь каждого на этой планете, поэтому ограничься собой». Забавно, что мой дед бабкой и мои родители были такими же. Каждый из нас всегда видел в образовывавшихся проблемах свою вину и винил себя. Мне с детства говорили, что ни к чему хорошему это не приведёт, но я оставался таким же. Наверное, дети всё же вбирают в себя не слова, а примеры, и все качества в них сохраняются, пока родитель не победит себя.

Проснувшись, я ощутил страшную тягу к Земле. Мне захотелось ощутить солнечный свет, почувствовать дуновение ветра, встать на мягкую землю. О, как я хочу встать ногами на асфальт, песок или траву. Насколько же прекрасны ощущения от твёрдой поверхности.

Весь день из моей памяти не улетучивался её образ, я был абсолютно подавлен, даже посмотреть, чтобы пронеслась буря эмоций мне не на что. Каждому в дорогу в пассажирский отсек было позволено взять один предмет. Я взял дневник… Я смотрю на людей: кто-то брал фотографии семьи или друзей, кто-то всякие побрякушки, навевающие печальные воспоминания, и только я взял чёртов блокнот!

День: 10 декабря 2099 года.

Сегодня произошло необычное событие. У Лики случилась новая паническая атака. Всё шло как обычно, нам раздали на обед тюбики, и мы начали есть, как она вдруг швырнула его в Митю Ерина и завопила. Её голос пронёсся по всему отсеку. Она дёргала руками и ногами, толкая и пихая всех в разные стороны. Она кричала, что так больше не может. Жар. Грязь. Дурацкие скафандры. Её достало всё, она просто хотела на Землю, которую теперь в иллюминаторе было видно также хорошо, как и Марс. Её попытались успокоить охранники, но она вопила лишь больше. Тогда им решил помочь Еремеев. Вчетвером они затолкали её в складской отсек.

Я смотрел на лица окружающих в тот момент, все как-то нервно тряслись, а на лицах читалось недоумение. То же касалось, пожалуй, и моего лица. Никто не ожидал такой бурной реакции, кроме Андрея Анатольевича, который тихо и безразлично продолжил есть.

Когда первый шок спал, в отсеке поднялась новая волна негодования. Люди возмущались, как психованная могла попасть на борт корабля? Неужели недосмотр медиков? А если так, то есть ли ещё больные? Громче всех кричал Владислав, он по оскорблениям сотрудников смог переплюнуть даже Ивана Ивановича. Охранники пытались их успокоить, но нормализовать обстановку, так и не удалось. В каждом всё равно, чувствовалась злость, отражавшая ту бурю эмоций, которую накопили спутники за всё время полёта.

Андрей Анатольевич позже мне тихо сказал, что кто-то должен был сорваться. Психика обычного человека неустойчива и не может находиться постоянно в запертом пространстве. Человеку нужна воля, а не жаркое помещение переполненное людьми, которых он особо не знает. Даже близкие друзья и родственники, будучи запертыми вместе, могут порвать друг друга, что уж говорить о незнакомцах. Поэтому обычно космонавты и проходят серьёзную подготовку и проверку. «Теперь же мы на шаг ближе к первому космическому кладбищу, так как зол отныне будет каждый на каждого» - сказал Андрей Анатольевич.

Вечером Игорь пожаловался мне, что из-за такого поступка пассажиров, весь служащий персонал может быть оштрафован за неисполнение прямых обязанностей, хотя вины их нет, в том, что с нами на Земле не поговорил психолог.

Я заглядывал через небольшой иллюминатор к Лике в отсек в течение дня и не видел в ней человека. Это было животное. Маленькое, ослабленное, но животное.

Вечером перед переключением на ночное освещение её выпустили.

День: 11 декабря 2099 года.

Сегодня разговаривал с Владиславом о вчерашнем происшествии. Он бесился, что под вечер поехавшую выпустили. Он считал, что Лику надо было там запереть до самого конца дороги, чтобы ситуация не повторилась. В его словах чувствовалась грубость, но какая-то искусственная. Он всё ещё аккуратно облетал окружающих, не повышал на них голос. У меня сложилось впечатление, что Кэвай просто знал с кем себя и как лучше вести, и когда стоит кричать и поливать грязью человека, а когда нет. Я ответил ему, что сейчас на корабле большинство людей ведёт себя как животные, не выдерживая обстановку. Он посмотрел пристально мне в глаза и произнёс: «Это слова Лисицына, не твои».

Странно, но он прав, я бы никогда не сравнил группу людей со зверьми. Одного ещё бы мог назвать обезьяной, но двадцать… Это уже перебор. Такое свойственно Андрею Анатольевичу, который приводит физиологические аргументы, но никак не мне. Неужели я потихоньку начал терять себя?

Я слышал, что человек всегда перенимает часть черт человека, с которым много общается: может начать копировать смех, интонации, жесты. Но может ли человек копировать мысли? Говорят, что в споре рождается истина, единая для обеих сторон. В теории обе стороны после этого должны принять её и пересмотреть свои взгляды, исходя из новых знаний. Возможно, нечто подобное произошло у нас с Андреем Анатольевичем, и я как менее опытный стал перенимать подсознательно его мысли, как верные для себя, так и нет. Не растворюсь ли я так в его сознании? Не потеряю ли себя? Хотя как можно потерять что-то, не найдя его. Может, это тот самый полёт, о котором говорила Она?

День: 12 декабря 2099 года.

Прошла ровно половина времени нашего полёта. Заглядывая в иллюминатор, Земля кажется очень далёкой, у меня внутри даже появилось что-то вроде тоски. Хочется прилечь на травку или окунуться в снег, походить меж берёз или забраться на какой-нибудь холм и смотреть на окружающую жизнь. Марс тем временем стал ближе, но для меня он всё также холоден, нет к нему тяги.

Сегодня началось обучение Метлицкого. Мы с ним сели поодаль ото всех после завтрака и стали разбирать, что именно сподвигает его писать. Жизненный опыт – это хорошо, но стоит понимать, что так у тебя всегда будут одни и те же персонажи. Для истории можно взять абсолютно любой сюжет из жизни. Даже варка компота, может оказаться захватывающей. И любую историю можно преподнести с разных сторон. Историю можно сделать комедийной, поместив в неё персонажей, которые не разбираются в достаточно простом деле и закидают в кастрюлю сладкого напитка острый перец. Или трагичной, обозначив, что это последнее блюдо, которое будет приготовлено в заведении, в которое повар вложил столько сил.

В общем, тренировка была затеяна для проработки не столько самих историй, сколько персонажей Метлицкого. Он брал какой-то клишированный образ, подставлял его в сюжет и развивал события, исходя из этого. Получалось недурно. Решили, что в следующий раз будем работать над сюжетом.

Правда, чувствовал я себя не очень комфортно. Как я могу кого-то обучать, не являясь сам профессионалом. Я же просто любитель. Меня внутри так что-то и разъедает после занятия с ним. Что-то вроде стыда, хотя я ничего дурного не сделал. Я не говорил, что я мастер или что мои работы брали какие-то награды. Я не выдавал себя за гения, почему же он потянулся ко мне? Я ведь не смогу обучить его как положено. Меня самого никто не обучал… Как же я смогу?

День: 13 декабря 2099 года.

Сегодня Еремеев опять пытался спровоцировать меня на конфликт. Он последние дни вообще ходит очень напряжённый, ищет на кого сорваться, но вокруг все такие же злые, кроме нас с Андреем Анатольевичем и Владиславом, но его, я думаю, трогать совсем опасно, мало ли какие выводы он сделает и в чём кислород перекроет. В общем, он решил вывести меня, отобрав дневник. Он видимо надеялся, что найдёт там какие-то записи о моей прошлой жизни, но, увидев, что записи начинаются со дня взлёта, расстроился и вернул его мне. Забавно, как всё же иногда спасают решения принятые интуитивно. А ведь я уже корил себя за этот поступок.

Главное, при этой атаке Еремеева я сохранял абсолютную невозмутимость. Видимо общение с любым человеком на самом деле меняет. Мы перенимаем его привычки и образ действия. Я не был уверен, насколько это хорошо, пока не заговорил об этом с Андреем Анатольевичем. «Изменения в человеке неизбежны, поэтому глупо их сторониться. Важно только контролировать их, чтобы не было шагов назад. Надо подтягивать к себе тех, кто этого хочет, и тянутся к тем, кто в чём-то нас совершеннее. Так что если ты контролируешь перемены, они никогда не навредят тебе. Не бойся потерять себя, ты никогда не потеряешь то, что делает тебя тобой. Никакие перемены не изменят самые главные твои черты» - сказал Андрей Анатольевич.

Наверное, он прав, перемены неизбежны и сопротивляться им глупо. Но страх из-за потери себя всё равно пока дышит во мне.

День: 14 декабря 2099 года.

Мне опять приснился сон о Земле. Как же я хочу домой. Я видел домик в деревне, в котором проводил лето. Я вновь был маленьким мальчиком, который носился по всему участку и махал палкой. Во сне я сидел за столом с тетрадкой и ручкой в руках, а справа от меня стоял дедушка. Он направлял мою руку и говорил, что писать очень полезно. «Когда ты пишешь на бумаге, ты сжимаешь все свои мысли и преобразуешь их в идеи и выводы. Вся техника хороша для написания итогового материала, всё же остальное должно быть запечатлено от руки» - всегда говорил дедушка. Он вёл как я дневники, начав примерно в двадцатом году. Он видел в них огромную пользу, считал, что они позволяют проводить ежедневный самоанализ, чтобы мозги не заржавели, и можно было увидеть развития характера. А также ему просто нравилось их перечитывать, ведь на них запечатлён почти каждый день из его жизни.

Ещё мне приснился конкретный эпизод из детства. Как я свалился с дуба, пытаясь достать летучего змея, весь покрылся ссадинами, и хоть было очень больно, не хотел говорить об этом взрослым. Но дедушка всё равно как-то заметил мои раны и заставил их обработать. Жутко щипалось. А он мне тем временем сказал: «Быть сильным и гордым хорошо. Также как и тянуться к своей цели. Но иногда силы в одном человеке бывает недостаточно. Не стыдно, Игорюша, просить о помощи людей, которые всегда будут стоять у тебя за спиной, подавая в тяжёлые моменты руку помощи. Стыдно упасть и разувериться в собственных силах».

Не знаю, к чему сняться сны, и что именно хочет донести до меня подсознание, но меня вдруг резко пробило на тоску по всей прошлой жизни. Я думал, что в отдалении от всего знакомого, смогу забыть и оставить прошлое, а оно всё ещё со мной. Словно оно несёт всё важное, что определяет меня таким, какой я есть. Я хочу домой.

День: 15 декабря 2099 года.

Сегодня я решил впервые поделиться своим сном и частью воспоминаний с Андреем Анатольевичем. Он внимательно слушал мои истории из детства и все те чувства, что я испытывал последнее время на корабле. Я несколько раз подчёркивал, что до этого таких ностальгических моментов у меня никогда не было. Я точно знал, что у него найдётся в разуме какие-то слова на этот случай. Андрей Анатольевич шмыгнул носом и сказал: «Вот мы и узнали, почему Вы ведёте дневники».

Я счёл это высказывание за неудачную шутку, как-никак я ему раскрываю душу, а он мне так безответственно отвечает. Даже обидно ненадолго стало. Но Андрей Анатольевич продолжил: «Вы пытаетесь оставить вдалеке прошлое, все воспоминания, а так жить нельзя. Их нужно принимать, чтить и уважать, потому что каждое из них внесло лепту в Ваше становление. Но помните, что и жить ими вредно. Уверен, если открыть Ваши прошлые дневники, там нельзя найти ничего очень постыдного, того, о чём на самом деле стоит жалеть. Не пытайтесь забыть никого никогда, он лишь сильнее начнёт о себе напоминать». Он подчеркнул, что тоска и уныние сейчас в этом замкнутом пространстве абсолютно нормальное явление и что, по его мнению, такой настрой лучше неоправданного гнева.

«Я и сам скучаю по Земле. Да и не только по ней. Хочется иногда вернуться в какой-то момент жизни, пережить его снова, а нельзя. Возможно, есть даже желание что-то исправить, но если капнуть поглубже, то понимаешь, что нельзя было вдруг резко поступить иначе, ведь этому моменту предшествовала вся твоя жизнь. И каждое мгновение, каждый поступок выкладывал кирпичики этого решения. Остаётся только чтить и помнить то, что было» - произнёс Андрей Анатольевич.

После разговора с ним, я понял, что на душе стало легче. Тоска не пропала, но я перестал терзать себя её отрицанием. Слишком уж бесполезное это занятие.

День: 16 декабря 2099 года.

Девятнадцатый день полёта не был чем-то примечательным. Еремеевцы как и все последние дни передвигались мрачные, пытаясь спровоцировать на конфликт друг друга. Лишь сам Еремеев, пытался это провернуть с нами. Андрей Анатольевич предположил, что Иван Иванович как-то интуитивно чувствует необходимость общего врага и пытается в него превратить нас. Я назвал данную затею глупой и с удовольствием предоставил Еремееву свои наушники.

Словил себя на мысли, что меня воротит от еды в тюбиках. Мне становится плохо, кружится голова, разум останавливается и почти срабатывает рвотный рефлекс. Решил сократить дневное поедание на полтора тюбика.

Жара стоит невыносимая, я как будто летом в шубе хожу, отчего становиться тяжело дышать, но думаю, свыкнемся. Единственное странное за день, на что обратил внимание, это нос Андрея Анатольевича, который шмыгал не переставая. Похоже на предвестники простуды или гриппа, но он ничего не говорит. Будем надеяться, что обойдётся.

День: 17 декабря 2099 года.

Утром понял, что в ручке закончились чернила. Пришлось взять красную у Игроя. Верну ему по прилёте.

К сожалению, мои надежды не оправдались. Сегодня после обеда Андрей Анатольевич весь покраснел и взгляд затуманился. Проверить температуру никак не можем, на борту нет ни врача, ни градусника. Уговорил Андрея Анатольевича отправиться на его место.

Хоть он и пытается скрыть, что его горло тоже оказалось под ударом. Я слышу, что он его старается сдержать в себе. Андрей Анатольевич запретил мне что-либо говорить охране, он считает, что не надо поднимать панику, иначе вся эта громада из обозлённых пассажиров отыграется на нас. Он считает, что выздоровеет в ближайшие несколько дней.

Не знаю, что и думать. С одной стороны он прав и не стоит накалять обстановку на жарком корабле, неизвестно ещё кто из них что выкинет. А с другой сообщить желательно. Должны же быть на борту хоть какие-то медикаменты! Не могли же нас отправить совсем без них.

День: 18 декабря 2099 года.

Сегодня в самочувствии Андрея Анатольевича не произошло никаких изменений. Он выглядит всё также утомлёно, лицо его красно будто он принимал горячую ванную, а кашель он старательно продолжает скрывать. Он ни разу не попытался покинуть своё место. От еды и воды всячески отказывался, хотя на обед я уговорил его съесть хотя бы половину тюбика.

В этот день у меня должно было проходить новое занятие с Игорем, но мы решили его перенести. Несмотря на запрет Андрея Анатольевича, я рассказал Метлицкому о его состоянии и спросил, нет ли на корабле хоть каких-нибудь лекарств. Игорь сказал, что в космос больных по правилам безопасности не берут, а значит и медикаменты не нужны. По крайней мере, так рассуждает руководство. Удивительно как относятся к человеку большие корпорации. Это же просто бесчеловечно, им на всех наплевать как на сотрудников, так и на потребителей. Однажды это и погубит современную систему!

Игорь пообещал, что никому не расскажет о самочувствии Андрея Анатольевича. И ему я верю, чего нельзя сказать о Владиславе, который сам раскусил скрываемое. Видно у него вошло в привычку осматривать всё происходящее вокруг, отыскивая людей, готовых заплатить. Не скажу, что в этот раз он ошибся, за лекарство мы бы и впрямь нашли бы, что ему заплатить. Но их у него не было, зато была жажда наживы. По красному потеющему лицу Андрея Анатольевича, он догадался, что тот болен и затребовал сумму за молчание. У меня не было иного выбора, как написать на собственном листе из дневника обязательство по выплате.

Владислав несколько раз уточнил, насколько болен Лисицын, толи чтобы не продешевить, толи в страхе за собственную жизнь. Я естественно отвечал ему, что это естественная реакция неподготовленного организма на длительное воздействие излишнего жара. Сомневаюсь, что он мне поверил, но молчать обязался.

Главное, чтобы не узнал Еремеев. С его еремеевцами мы ещё договориться сможем, а вот с ним будут проблемы. Он последние дни перемещается крайне злой и очень пристально поглядывает на меня, будто хочет растерзать, как волк зайца. Если он догадается, что не так, сдаётся мне, нас с Адреем Анатольевичем высадят на ближайшем астероиде.

День: 19 декабря 2099 года.

Утром, пока ещё все спали, провели урок с Игорем. Я пытался ему показать, что историю для каждого жанра, можно взять из любого предмета. Так, например, простой лист бумаги, может быть началом фэнтези о бумажных человечках и сложностях в их жизни. Это была бы история о доблести и жертвенности при переходе через ручей или о роли перемен, ведь для лучшего выживания им приходиться принимать новые формы. А ведь можно было бы создать целый бумажный мир! Вокруг бумаги можно было бы выстроить и детектив о маньяке, который убивает бумагой с обращением к следователям. Или ужастик с письмом смерти, после прочтения которого ты оказываешься затянут в смертельную игру поехавшего писателя. Или историю любви с одним потерянным письмом, хоть это и банально.

Я не уверен, что смог донести до его понимания смысл. Скорее всего, точно не смог, так как придумывать истории на ходу, хоть и полезное занятие для развития воображения, но подвластное далеко не каждому даже выдающемуся писателю. Однако пару интересных концептов он даже смог выдать за наш с ним урок.

Как бы то ни было, лично я доволен проведённым временем. Я смог отвлечься, хотя бы на полтора часика от постоянных переживаний, самоанализа и тоски по земле. Наверное, с самого отлёта в моей душе не было столько счастье, сколько в этот короткий отрезок жизни.

Самочувствие Андрея Анатольевича за этот день не улучшилось, но к радости и не ухудшилось. Будем надеяться, что его организм сможет побороть ту дрянь, что засела в нём. Владислав сегодня снова приходил поинтересоваться, что и как у нас происходит, однако рассказать ему я ничего нового не смог.

День: 20 декабря 2099 года.

Сегодня стало тошно смотреть на Андрея Анатольевича. Утром всё было хорошо, он даже мог поддерживать со мной беседу, когда не спал. У него всё ещё были затуманенные глаза и очень красное лицо. Однако после обеда он стал жаловаться на головную боль и ломку в костях. По его лицу резко покатились потоки пота. Он не покидал своё место весь день. Его кожа дрожала, а слова перестали складываться в осмысленные предложения. Он повторял, что хочет прилечь и что в этом мешке он всё также парит. Мне еле удалось его заставить поспать.

Кэвай среагировал на ухудшение состояния почти моментально. Он переместился ко мне, когда заснул Андрей Анатольевич и потребовал новых гарантий, что всё в порядке и мы не перевозим никакую смертельную болезнь. Я повторил всё те же фразы и, чтобы он отстал от меня, подписал новые обязательство. Однако в его глазах всё равно читался страх, когда он смотрел на Андрея Анатольевича. Кажется, вирус беспокоил его на самом деле.

Со всей этой болезнью мои нервы стали совсем ни к чёрту. Мои пальцы трясутся, а в голове сплошной туман. Нет ни одной здравой мысли, лишь желание, чтобы это всё поскорее закончилось. Чтобы я мог спокойно ходить по надёжной земле, чтобы люди перестали быть рядом настолько озлобленными и чтобы я смог спокойно вздохнуть.

К сожалению, мне даже сны перестали сниться нормальные, вызывающие тёплую грусть. Теперь я всегда вижу в них ухмыляющееся лицо Еремеева, от которого идёт мороз по коже. Я не могу сказать, что это кошмар или что я боюсь Ивана Ивановича. Нет. Просто некомфортно становиться от его звериной улыбки.

День: 21 декабря 2099 года.

Это был сложнейший день в моей жизни. Люди кричали вокруг больше, чем при панической атаке Лики. Они все были так злы, что я думал, они меня забьют насмерть. Кричали о необходимости чистки, что больных людей не должно быть рядом…

Я вчера вечером засиделся рядом с Андреем Анатольевичем, отчего я проспал переход на дневное освещение, а, следовательно, и начало катастрофы. Когда я открыл глаза толпа уже окружила больного и вопила о необходимости изолировать его. Я посмотрел в серые глаза Андрея Анатольевича и понял, что он осознает происходящее. Тогда я перевёл взгляд на толпу, а точнее в лицо Еремеева. Он был доволен. Наконец единство настало в его рядах. Они больше не лаяли помаленьку друг на друга, они бросались на беззащитного, которого отгораживало лишь три охранника и второй пилот, у которого должен был быть сон по расписанию. Как же сильно я негодовал.

Я протиснулся сквозь толпу и крикнул: «Ну болен человек, что дальше? Вы никогда не болели что ли? Вас изолировали? Лишали контакта со всеми окружающими? А может, вас убивали при заболевании по предложению окружающих? Сомневаюсь». Еремеевцы посмотрели на меня, как на виновника всех бед человечества. Их не волновала судьба одного другого человека, лишь собственная, которой они чувствовали угрозу.

Мои слова не останавливали их. Они продолжали кричать, что необходимо думать о безопасности всех, и что заразиться может каждый. Дураки… Они даже не понимают, что если бы всё было так, то они бы уже заразились, а я тем более.

Переговорив с охранниками, мы начали перетаскивать Андрея Анатольевича через толпу в грузовой отсек. Он всё равно связан с пассажирским единым каналом воздуха, но главное, это создаёт иллюзию безопасности для еремеевцев. Мы тянули его, стараясь не допустить ни одного удара по беззащитному больному, но кто-то всё равно пробивался, и тело Андрея Анатольевича скрючивалось в дополнительных муках.

На охрану двери в грузовой отсек встал я. Игорь пытался меня отговорить, намекая, что безумная толпа может меня не заметить и просто раздавить, но я решил не отступать. Нельзя допускать бессмысленного кровопролития людей, повинных лишь в том, что кто-то плохо исполняет свою работу. Если кидаться на кого, то на них. Или на тех, кто специально занижает планку, надеясь, что обойдётся. Но для толпы виноват будет тот, до кого проще дотянуться.

Не представляю, что должно произойти в разуме человека, чтобы он перестал понимать важность человеческой жизни. Неужели запертое пространство, жар, отсутствие опоры и однообразная пища в течение двадцати одного дня способны так подорвать человека? Я согласен, они бьют по психике, но ведь не настолько. Каждый любит жизнь и никто не хочет с ней прощаться, так почему некоторые считают, что вправе принимать решения, кто должен жить, а кто умереть? Они не понимают, что тогда с ними однажды кто-то поступит также? Притом думают так не только политики, среди которых попадаются те, кто бьётся за идеологию и развитие всей нации, но и обычные люди, беспокоящиеся только о себе.

Вечером, я понял, что перенёс не все вещи Андрея Анатольевича. Я вернулся туда, где он лежал в поисках его заметок и не нашёл их. Похоже, кому-то понадобились его записи. Но кому? Андрей Анатольевич был очень осторожен и не распространялся о важности тетради никому постороннему. Сомневаюсь, что на корабле есть ещё хотя бы один человек, с кем он делился своей работой. Ну ничего, когда Андрей Анатольевич поправиться, мы разберёмся, кто их забрал. Уверен, даже настолько спокойный человек как он, не поддержит идею поиска.

День: 22 декабря 2099 года.

Это был сложный день. Я проснулся у двери в отсек, у которой и засыпал. Выспаться не получилось, ночью я просыпался и посматривал, чтобы всё хорошо было с Андреем Анатольевичем. Я заглядывал к нему, видел, как беспокойно он спал, и сам закрывал глаза со смешанными эмоциями. С одной стороны, на душе паскудно из-за того, что ему лучше никак не становится. А с другой, хорошо, что он жив.

День я проводил у той же двери, ловя на себя взгляды гневных еремеевцев. Я чувствовал, что напряжение в них с прошлого дня лишь возросло. Они не смогли его спустить вчера на Андрея Анатольевича и теперь жаждут расправы. Еремеев весь день был гневно довольным, он наконец нашёл человека, на которого можно было спустить всю накопленную энергию.

Сегодня в отсеке не было шумно, что странно. Обычно еремеевцы разговаривают криком, а сегодня летают, перешёптываясь. Мне даже показалось, что в их голове возникла какая-то общая мысль, которую они дружно обдумывали.

Владислав сегодня старался держаться подальше от меня, что могло свидетельствовать только об одном, именно он сдал нас. Правда, меня это не волнует. Я не злюсь на него. Наоборот, сегодня был самый спокойный день за последнее время. Мне больше не приходилось беспокоиться о сокрытии болезни, только о самом состоянии Андрея Анатольевича.

Самое удивительное, что я взглянул сегодня в иллюминатор и, увидев приближающийся Марс, обрёл покой. Я вдруг понял, что дальше будет только лучше. И Андрей Анатольевич выздоровеет, в этом нет сомнений. И тетрадь его обязательно найдётся, это уж точно. Не то что бы на Земле всё плохо было, нет. Было много чего хорошего, но уверен, что и там, на Марсе, тоже замечательно. И я, кажется, нашёл главное. Главное: идти к свету и быть верным себе. Не каким-то придуманным им самим правилам, а основам его характера, таким качествам как доброта и отзывчивость, милосердие и верность. Оставаясь верным им, человек сможет быть счастлив, занимаясь любым делом. И люди к нему потянуться. Возможно, не всегда хорошие, но плохие точно не задержатся.

Послесловие:

23 декабря на космическом корабле произошёл переворот. Семнадцать человек пассажиров в 2 часа ночи по земному времени набросились на охранников и скрутили их, запихнув в мешки. Пилотов заперли кабине, приказав не менять курс. После этого они набросились на Игоря Дмитриевича Скамева и забили его ногами. Они били его минут пять, и каждый считал своим долгом нанести хотя бы один удар. Затем они перешли через его тело в отсек, где лежал больной Лисицын Андрей Анатольевич. Судя по звукам, его тоже никто не пощадил.

Когда оба тела перестали подавать какие-либо признаки жизни, их перенесли шлюзу, предназначенному для выхода в экстренной ситуации в космос. Они недолго пообсуждали, насколько гуманно будет выбрасывать человеческие тела в космос, но слова Еремеева Ивана Ивановича о том, что лучше так, чем жить с гниющими трупами, убедили их. Они открыли шлюз.

Я не знаю, как они смогут жить дальше, зная, что они убили двух неповинных людей. Возможно, каждый день будут убеждать себя, что этого не было или что они в этом не участвовали. А может они забудут об этом, как о рядовом случае. По крайней мере, за время полёта совесть в них не проснулась. Единственный человек вне экипажа, который выглядел подавлено, был тот, кто не принимал в восстании никакого участия. Владислав Кэвай ощущал себя явно нехорошо. Остаток дней на корабле он провёл, вцепившись в потрёпанную тетрадку.

Читая дневник Игоря Скамева, я всё пытался понять, знал ли он, что умрёт? Понимал ли, что всё закончится так? Он точно не держал ни на кого зла, ни на пассажиров, ни на кого-то из прошлого. Он смог простить и отпустить всех. В нём уже не было ни обид, ни вины. Возможно, и желания жить.

Я не перестаю задавать себе вопрос, а мог ли что-то сделать я? Мог ли я как-то изменить ситуацию? Есть ли моя вина в его смерти? Может, если бы я приложил больше усилий, все бы выжили… Или в космосе летало бы ещё одно бездыханное тело. Вряд ли Игорь вообще хотел, чтобы искали виноватых в случившимся. Он не хотел бы, чтобы кого-то заклеймили в его смерти. В мире и без того слишком много зла.

Игорь Александрович Метлицкий

31 декабря 2099 года.