День рождения наоборот

Глава 1

«Друзей пабольше и смеяца чаще

Больше конфет и самую большую улыпку

Чтоп зубы не болели и самую крутую черепушку

Желаю меньше плача и когда я одна

Пусть мама меня меньше бьет

С менд яинеджор янем!»

Маленькие пальчики аккуратно выводили человеческие буквы. Письмо дается ребенку трудно, особенно когда приходится озираться на входную дверь. Быстрый взгляд наверх и можно продолжать. Слова не складывались, предложения были странными. Отбросив черный карандаш, ребенок поднял бумажку. Единственная открытка. В энциклопедии людей написано, что их принято дарить имениннику каждый год, желая всего лучшего.

Глаза, две черные и белые дыры, посмотрели с тоской на поздравление. Надо бы спрятать. Первым под руку попался увесистый учебник по высшей математике. Открыв на случайной странице, ребенок быстро вложил и закрыл.

За спиной послышалась открывающаяся дверь. Надо встретить мать. Та вернулась сегодня раньше. С каждым тысячелетием она все раньше и раньше приходит домой, близится заслуженный выход на пенсию. Белая униформа, белая кожа, белые острые зубы, яркое оружие без конкретной формы. Чужие фуксиевы глаза сщурились, внимательно осматривая обстановку. Сердце ребенка замерло в ожидании. Карандаш все еще лежит не на своем месте.

Вместо приветствия — молчание. Мать сняла вуаль, открывая вид на массивный ряд зубов, и села за стол. Её спина идеально ровная, руки сложены на столе. Легкое постукивание когтей по поверхности — надо подойти к ней.

Дитя шло боязно, точно не к матери идет, а на казнь. Черные руки, усыпанные множеством созвездий, тревожно теребили кофту. Аккуратный взгляд, напряженные плечи, сжатые пальцы. Перед существом в разы выше, пусть и сидящего, она ощущается все равно крошечной. Белая дыра посмотрела на ребенка отчужденно, с вечной брезгливостью во взгляде.

— Сегодня день твоего рождения, не забудь про него. — короткий кивок. Мать достает из сумки небольшую книжку — Принесла тебе свод Законов.

Челюсть едва сжалась. Её профессия уже предопределена, с этим нет смысла спорить. Выучит все Законы, поступит в академию охотников и до скончания веков будет следить за контрабандистами. Или за обычными Пустотами, там уже как пойдет. Но это же будет через десятилетия тысяч лет, зачем сейчас это учить?

Мать никогда не выражает эмоций, холодна и отстранена.

— Хирфит, матерь. — пролепетала дитя, опуская глаза в пол. — Если сегодня мой день рождение, можно мне кое-что попросить?..

Сердце бешено колотится. Говорить с ней страшно, а зная, что она представитель охотников — еще страшнее. У нее нет никакой привязанности хоть к кому-либо, беспристрастно доносит на любого. Учитывая, что казнила она казнила отца. Учитывая, что может казнить её.

— Дитя, пора забыть про устарелые обычаи, они были еще в моей молодости. — зубы росли прямо из черепа, не имея скрывающей прослойки в виде кожи. Клыки клацали каждый раз, когда она обращалась к ней. Но пока что интонация и выделение согласных давали понять, что сегодня она в хорошем расположении духа.

Пальцы выгибали друг друга, а гетерохромные глаза бегали от трещины к трещинке в полу.

— Но...можно мне...можно мне получить имя? — ребенок подняла взгляд, мимически копируя жалость. — Прошу, большего мне не надо, я никогда больше ничего не попрошу, пойду в охотники, только дай мне имя. Выговариваемое.

В глазах напротив промелькнуло отвращение. Дитя испуганно закрыла лицо руками, стараясь расслабить физическую форму. Никто из Пустот не умеет выражать мимику, а любое отклонение порождает ненависть.

— Покойникам не дают имен.

Одна фраза, выделена гласными. Она всё испортила. Детские глаза смотрели сквозь щелки пальцев. Белая дыра встала из-за стола, молча уходя. Издалека слышались шаги на второй этаж, а ребенок остался один. Слёзы скапливались в уголках.

Она неправильная. Её мать считает её неправильной. Её мать считала неправильным и отца. Единственное, что осталось от него — странная подвеска, которую мать изъяла до суда. Теперь же ребенок носит эту вещь, слепо веря в образ отца, что непременно защитит свое дитя. Рациональная часть рушила эту надежду как песчаный замок, ведь родитель умер задолго до её рождения.

Она ничего не знает: ни то, зачем ее родила мать, зачем она существует, почему мать к ней так относится, почему она отличается, ни то, каким был второй родитель, за что его судили? Почему её день рождение празднуют как похороны, а могилы отца даже нет в космосе? Её причисляют к Черным дырам, но воспитывают как Белую. Сейчас снова соберутся коллеги матери и будут оплакивать её на похоронах. Почему другие Пустоты никак не празднуют свое день рождение? Наверно, потому что смерть важнее. Важнее тем, что удостоены принять истинный облик в бескрайнем космосе. Важнее выходом за ограничения.

.·:¨☆◦✦◦☆¨:·.

Черное одеяние, белые бантики. Мать тщательно расчесывает её волосы, пряча каждую галактику под тканью. Никто не должен этого видеть, никто не поймет. Надевает черепушку поверх образованной кожи, ведь созвездия и туманности — это не норма. Черным дырам часто дарят различные фрагменты костей, чем прочнее и практичней, тем лучше. Просто потому, что без этого их облик не будет держаться. Но зачем кости ей? Оболочка сформировалась благодаря материи белой дыры, необходимость в чужих останках отпадает.

Касания матери отвратны и неприятны, словно своими когтистыми лапами она достанет до сингулярности и порвет её на части. Ровно так же, как у отца. Белая дыра не любила привязанность Черной дыры к людям. Возможно, это стало поводом для суда.

Двор наполнялся незнакомцами. Дитя сидела на могильной плите, уставленной декорациями. Черные материи складками скатывались вниз. Белые гости облачены в темные вуали, подносили закрытые лотосы последнего Излучения и клали их уже раскрывшимися на плиту. Последней подошла мать, укладывая реликтовую розу на колени ребенку. Гости опустили головы вниз, словно не замечали именинницу.

Пустое место, декорация, просто вещь, не имеющая даже имени. Вот какое ощущение вызывает собственный день рождения. Вместо подарков — погребальные цветы. Не торт — черствый хлеб. Молчание здесь заменяет разговоры.

Вышел таймер, неприятно пиликая, окончено время траура. Гости разбредались друг к другу, обсуждая последние новости. К матери подошли несколько ее коллег, тоже охотники. Их белоснежную форму не скрывали даже вуали.

— Это уже шестидесятый день Хруста. — буднично сказала одна из белых дыр. — Ты очень её любишь. Что же будет, когда настанет её смерть, день Большого Взрыва?

Если, конечно, организация похорон живому существу является проявлением заботы. Дитя хотела бы провести обычное празднование. С подарками, друзьями, конфетами, свечами и в безопасности. Хотя бы просто человеческую мать. Друзей, которых можно было бы завести просто потому, что совпали дни рождения или любимый цвет. Где не нужно запихивать в мозг сухие факты, Законы и аксиомы, чтобы тебя любили.

— Особенно, учитывая ваши взаимоотношения с Блайндом. Аккуратней с человеческим празднованием, она совсем от рук отобьётся и пойдет по его стопам.

Отпив из сосуда свет, Белая дыра взглянула исподлобья на коллегу.

— В каком смысле “человеческое”? Мы же празднуем наши, Пустотные, похороны.

Вставать с плиты нельзя, пока не окончится церемония. Спина затекла, ноги устали, а руки жгла роза. Ветра колыхали ткани, а шёпот звёзд затухал.

Белые дыры слегка посмеялись с закрытой пастью.

— Сто первая, у тебя в досье уже написано “Склонность к человеческому бытию”. Быть может, по Закону ты ничего не нарушаешь, но Начальник заметил твои повадки. Подумай только, ты организовываешь своей мертворожденной Пустоте праздники регулярно, почти как в человеческой культуре.

Они говорили всё о матери, о работе и ни слова о виновнике торжества. Холодный взгляд матери нечитаемо обратился на дитя. Фантазия искала хоть намек на теплоту от родителя. Придумывала небылицы, что Белая дыра изменяет своей сущности и Закону, чтобы порадовать ребенка. Они со звоном рассыпались о ровную речь матери.

— Закинь свою частицу в черную дыру. Она сначала пройдет до сингулярности второго родителя и обретет свою волю. А затем будет обрастать новыми слоями в твоей же пустоте, выжирая твои внутренности. — слова разжевывались по слогам, со щепоткой ненависти. — Внезапно, у этого зародыша обрывается, и тебе ничего не остается, кроме как сожрать дитя и снова запустить этот ход вещей. А оно рождается все равно мертвым, ты отдаешь весь свой свет, чтобы оно хоть дышать начало самостоятельно. Всё еще нет мысли отмечать его день смерти?

Совесть душила дитя, за то, что она испортила жизнь матери. А та смотрела на коллег с вызовом.

— А хотя, зачем вам это? Вы же не станете общаться с черными дырами. — в безупречной интонации охотника проскальзывало нечто несвойственное. Небольшая пауза. — Не по Закону.

Никто не понял слов матери. Зато вспомнили о новых введениях в Закон. Это был праздник только для взрослых, а не для дитя. Но ребенок продолжал ждать, что мать подойдет, разрешит уйти, и этот парад закончится.

Все цветы уже погасли, а звезды замолкли. На небосводе зажигались сверхновые, озаряя темноту. Гости ходили туда-сюда, выходили за дверь и не возвращались.

На устройство пришло уведомление по работе. Мать срочно вызвали на задание. Дверь захлопнулась за последним гостем. Тишина повисла в воздухе. Липкое чувство собственной никчемности растекалось по внутренностям, заполняя все пустоты неполученной заботы. Тишина окутала дом. Часы пробили полночь. Праздник кончился. Мечты не сбылись, желания не исполнились.

Неспешно дитя сползла с плиты. Мир вновь стал огромным для ребенка. Руки стянули с головы ткань, роняя на пол. Маска мешалась, а одежда волочилась по полу. Плечи пробивала немая дрожь. Обида застилала глаза. Даже умершего отца называют по имени, а не по жалкому местоимению. Неужели мать настолько не желала её, что даже имени не дала? Почему у самой матери нет имени? Маленькая ладошка сжала реликтовую розу, распадающуюся на маленькие осколки.

Ночная трава отпустила босую ногу, небо скрылось за дверью. Высокие ступени преодолевались с трудом. Маленькая комната встретила чернотой, единственный свет излучала тонкая подвеска отца. Она висела под прочным стеклом ровно посередине стены — до миллиметра выверенная медиана.

Среди учебников далеко уходящей по программе учебной литературы затесалась коробочка расширенного измерения. Нащупав корешок в безграничном пространстве, рука достала человеческую энциклопедию. Если чуда не произошло, надо взять его исполнение в свои руки.

Пальчики держали несоизмеримо большие листы книги. Среди тысячи слов на чужом языке в память врезается только одно — “Кемина”. Оно отзывалось глухим импульсом где-то внутри, где-то в центре сингулярности. Звёзды возобновили шёпот, это был мой голос. Черепушка сорвалась, её больше ничего не удерживало. В отражении моё черное лицо с переливающимися созвездиями, черно-белые глаза больше не были напоминанием о союзе родителей, а в темных волосах светились галактики. Я не странная черная дыра, не недоделанная белая дыра. Я — это я. Пусть и пока нет четкого определения, я найду и его, и общество, где примут.

Энциклопедия вернулась в тайник, а пособие по математике заняло ее место. У всего есть уравнение, описывающее явление, а значит и у порождения черной и белой дыры оно тоже есть. Детские глаза внимательно бегали по теме первообразной функции, углубляясь в тему всё дальше и дальше.

За спиной скрипнула дверь. Белая тень отбросилась на стену.