Будет летать

Глава 1

Джон Рессел, капитан Четвертой грузовой компании, не любил отпусков. Благодаря путанице с документами, возникшей при переводе Рессела из почтовой службы, ему довольно долго удавалось морочить голову всем вокруг и работать без перерывов. К несчастью, на второй год пребывания Рессела в Четвертой кадровики решили выяснить, почему капитан пренебрегает правом на отдых. Документацию к тому моменту привели в порядок, и Джону дали отпуск за весь срок, поместив соответствующий приказ на табло с расписанием для экипажей. Приказ прочитали все, а некоторые запомнили наизусть, поэтому теперь Джон не мог напроситься в резерв и вообще оказался надолго предоставлен самому себе, чего тоже не любил и всячески избегал.

– Положено вам, Рессел, отдыхать – вот идите и отдыхайте, – сказали ему в отделе кадров, когда Джон сунулся туда с просьбой перенести отпуск на неопределенный срок.

В дверях уже стоял очередной посетитель, и Джону не оставалось ничего другого, кроме как и в самом деле пойти отдыхать. Вернувшись в общежитскую комнату – вся скудная обстановка ее говорила о том, что жилец появляется дома нечасто, Рессел проспал почти сутки; ведь в действительности он здорово устал, просто не мог себе в этом признаться. Еще в училище ему объяснили, что устают одни слабаки, в войну о таких мелочах и вовсе не приходилось думать, ну а после войны везде настолько не хватало рук, что все, в том числе и Рессел, месяцами трудились без выходных. Наверное, тогда Джон и привык жить по графику, в котором, за вычетом работы, едва хватало времени на сон, еду и гигиенические процедуры.

В отпуске никаких графиков не существовало. Проснувшись на следующее утро, Джон сверился с календарем и в тоске подумал, что ежедневно спать больше восьми часов он не сможет, даже если захочет, а все это безобразие только началось, и нужно как-то продержаться до конца. Когда Рессел понял, что его ждут почти пять недель без дальних рейсов, он отвернулся к стене и, вопреки обыкновению, долго не вставал с постели.

Тишина, дневной свет и знакомый вид из окна действовали Ресселу на нервы. Нет, он страдал не от одиночества. Напротив, одиночество его устраивало: он умудрялся оставаться в нем и в кабине, сидя за пультом бок о бок со вторым пилотом; однако без корабля, напарника – пусть они и менялись от рейса к рейсу – и до буквы расписанных переговоров с диспетчером Ресселу становилось не по себе. Воспитанный в училище боевого флота, он приучился к распорядку дня задолго до гражданской службы и не умел распоряжаться собственным досугом. Развлечения Рессела были однообразны. По выходным Джон читал технические журналы или нудные научные труды, которые обычно откладывал, не дойдя до конца. Иногда он доставал из-под койки ящик с инструментом и принимался довольно умело изготавливать из жести модели кораблей, но дарить их было некому, а хранить в комнате – неудобно, и потому за год Рессел делал не больше двух штук; поскольку работу нарочно приходилось растягивать, она не доставляла ему большого удовольствия.

Ни модели, ни книги не спасут его от пятинедельной тоски – так думал Джон, с головой забравшись под одеяло. В десятом часу он заставил себя встать и, стремясь отделаться от навязчивых мыслей, отправился в столовую, где механически заглотил завтрак, прочел выпуск местной газеты и обсудил с соседями вчерашний спортивный матч, о котором впервые слышал. Больше не нашлось ни собеседников, ни поводов говорить, и Джон, вернувшись в комнату, принялся изобретать себе дела: протер от пыли тумбочку и стол, переложил планшеты с инструкциями, проверил, нет ли писем. Писем, как и ожидалось не было; сообщения от начальства и местных общественных организаций Джон просмотрел еще накануне, а больше ему никто не писал. Вернее, однажды о Ресселе вспомнил бывший сослуживец, однако письмо, сочиненное Ресселом в ответ, вышло, по-видимому, слишком сухим и скучным, и переписка оборвалась. Нельзя сказать, что Джон сильно расстроился: другого он, в общем-то, и не ждал. Раз в месяц Ресселу приходили отчеты поисковой службы – он надеялся узнать судьбу старшего брата, пропавшего без вести в первый год войны, но в отчетах пока не попадалось ничего полезного.

Джон выключил почтовый экран и напоследок протер от пыли и его тоже. На этом, собственно говоря, дела закончились. По радио шла передача о минералах, за окном накрапывал дождь. Джон полез в карман за сигаретами и тихо ругнулся. Пачка была пустой. Поразмыслив, он решил, что это не так уж и плохо: есть повод выйти на улицу. Спустившись вниз – на лестнице у Джона кольнуло в пробитом осколком колене, – он направился к лавке, где накупил сигарет про запас, кивнул кому-то из знакомых и даже ответил продавщице на вопрос о том, как у него дела, хотя продавщица, вполне может быть, спрашивала не Рессела.

От сигареты у Джона улучшилось настроение. Взглянув на часы, он понял, что через шесть минут на станцию отправится очередной катер. С поверхности станции стартовали корабли Четвертой; там же они проходили обслуживание между рейсами и, когда срок их жизни близился к концу, дожидались разборки на металлолом; потом другие суда развозили вторсырье по заводам, с заводов на станцию присылали новые звездолеты, и все повторялось снова. В глубине себя Джон грустил, провожая в утилизацию чужие корабли; провожать свои ему пока не доводилось. Вернее, у Джона вообще не было своего корабля: грузовики одной серии менялись от рейса к рейсу. Напарники менялись тоже – чаще всего это были практиканты, присланные в Четвертую из училищ грузового флота. Незавидное положение для опытного капитана, сказал бы всякий, но с мечтами о приличной карьере Рессел давно расстался. Военная служба научила его подчиняться старшим, однако Джон не стремился нравиться начальству, а его прямота в обращении с подчиненными порой доходила чуть ли не до хамства: так, Рессел запросто мог устроить разнос практиканту, недостаточно хорошо помнившему какую-нибудь инструкцию, а то и вовсе выгнать его из кабины. Кое-кто из молодых был благодарен Ресселу за школу, но почти все вспоминали его без особой симпатии, и никто не стремился поддерживать связи после стажерства. В общем, Джона уважали, пока он сидел за пультом, а в остальном с ним предпочитали не связываться.

Вот и сейчас недавний стажер сухо поздоровался с Ресселом и сразу отвернулся – наверное, вспомнил какой-нибудь нагоняй. Джон усмехнулся про себя, бросил окурок в урну и направился к катеру. Поскольку Рессела послали в отпуск, никаких дел на станции у него не было и быть не могло; он подумал об этом уже в кресле перед стартом, наблюдая, как разбегаются по стеклу иллюминатора дождевые капли.

– А ты что забыл на станции, Джон? Неужели летишь куда-нибудь без вещей? – тут же спросил сосед, и Рессел отозвался:

– Лететь можно и без вещей, но начнем с другого – на станции нет дождя.

Сосед пожал плечами и уткнулся в планшет. К манере Рессела отвечать на вопросы здесь тоже привыкли. На самом деле Джону хотелось кое на что взглянуть. По пути к стартовой площадке катера он вспомнил одну вещь – настолько неопределенную и далекую от всего, чем занимался он день за днем, что рассказывать о ней пока не стоило.

После посадки Джон быстро остался один возле проходной: экипажи, назначенные в ближайшие рейсы, заторопились к стартовым платформам, следом двинулись жители городка, летевшие на отдых или по делам. Рессел дождался пустой самоходной вагонетки и отправился в другую сторону, к отдаленному участку поля, где хранились списанные и дожидались ремонта неисправные корабли.

Скоро на рельсы легла большая неровная тень; вагонетка затормозила, и Рессел, забыв о раненом колене, лихо перелез через борт, о чем немедленно пожалел – хотя медкомиссия и допускала его до полетов, ему все-таки было не восемнадцать, а тридцать девять, и колено, да и не только оно, напоминало о себе все чаще. Но сейчас это не имело значения.

Корабль одиноко стоял на площадке, загораживая солнце. Приземистый, черный, будто закопченный, с макушкой-обтекателем непривычной продолговатой формы, он занимал свое место в секторе утилизации четвертый месяц. Джон замечал его каждый раз, маневрируя над станцией перед посадкой, и каждый раз удивлялся – он не встречал раньше таких кораблей. Он думал спросить о нем кого-нибудь из техников, но за работой, как всегда, становилось не до праздных вопросов. Джон то уходил в рейс, то возвращался, а корабль стоял себе и стоял, постепенно приобретая заброшенный вид: вокруг не было ни шлангов, ни кабелей для обслуживания и скопился разный хлам – пустые ящики, канистры, упаковочные материалы. На створках грузового люка висела пломба с прошлогодней датой, а между поручней трапа моталась на ветру красная ограничительная лента. По одной из корабельных опор карабкался вьюнок. Джон огляделся, будто намереваясь совершить некий предосудительный поступок и проверяя, нет ли свидетелей; он протянул руку и аккуратно вырвал вьюнок с корнем.

У края площадки тихо шелестела трава. Еще чуть-чуть, подумал Джон, – и весь корабль, продавив собой покрытие, уйдет в землю, порастет мхом и перестанет существовать, – и сам удивился этой нелепой мысли: такое если и случится, то лет за сто, не меньше. Но времени у корабля все равно оставалось немного. Под открытым небом и без ухода быстро ветшали даже новые корабли, а Рессел после войны достаточно насмотрелся на разгромленные порты, в которых технику приходилось размещать буквально среди развалин.

Черный грузовоз был не настолько дряхлым, как могло показаться издали. Старинного вида, совсем не изящных линий и наверняка, раз Рессел ничего о нем не знал, какой-нибудь экспериментальной серии, он, судя по свежей краске и новым бортовым огням, недавно проходил ремонт. Джон убедился в этом, найдя на одной из нижних панелей обшивки соответствующую надпись. Там же он отыскал заводскую табличку и, помедлив, стер с нее грязь рукавом: наверное, стоило подобрать среди хлама подходящий кусок ветоши, но Рессел слишком поддался любопытству, чтобы заботиться о мелочах.

Семьдесят четыре года с момента постройки, год с момента модернизации на заводе-изготовителе. Есть отметки об успешных испытаниях на земле и на трассе. Не рухлядь, а вполне ходовая машина. Что же с ним не так, с этим кораблем?.. Зачем его отправили в сектор утилизации? Какая-то поломка? Выявленный после испытаний брак?

Предполагая то одно, то другое, Джон обошел корабль и, пораженный, остановился. Прочтя все надписи на обшивке и заодно испачкав оба рукава, он упустил главное: у корабля было имя. Замазанное несколькими слоями краски, оно все равно проступало сквозь нее, выведенное серебристыми знаками универсума: казалось, корабль настойчиво пытался представиться, но рядом не нашлось никого, кто воспринял бы его иначе, нежели пронумерованную и внесенную в реестр груду металлолома, – никого, пока не появился Рессел и старинное гордое имя не вспыхнуло перед ним в свете солнца на шершавом звездолетном боку.

– Так вот как тебя зовут. «Громобой», – пробормотал Джон и невольно тронул пальцем то место на своей груди, где к форменной куртке крепилась именная нашивка; по случаю отпуска он был без формы и потому не мог по всем правилам представиться кораблю в ответ, но грязь и пыль с «Громобоя», которыми Рессел перемазал свою домашнюю одежду, определенно закрепили знакомство, придав ему вдобавок неформальный характер.

Рессел не знал, когда именно звездолетам перестали давать названия. Во времена его юности эта традиция уже считалась пережитком прошлого. Пассажирские транспортники «Соната» и «Лирика» – на них Рессел несколько раз добирался домой из училища и обратно, – дорабатывали последний срок, а новым кораблям, которые постепенно вытесняли с линий устарелых собратьев, присваивались восьмизначные номера, и те нередко становились их единственным отличительным признаком.

Подойдя ближе, Рессел запрокинул голову и посмотрел наверх, туда, где виднелся наглухо закрытый люк для экипажа. Занятный корабль. Узнать бы, что у него внутри, много ли сохранилось оригинальной начинки, как он ведет себя на трассе, сколько – с поправкой на возраст и нормы расхода топлива – берет груза. Изучить, в конце концов, бортовой журнал и ремонтные ведомости; в них наверняка сказано, почему живая машина оказалась в очереди на свалку. Вдруг выяснится, что «Громобой» можно вернуть в работу, и тогда звездолету понадобится грамотный капитан?.. Ведь самому Джону, хотя он и отказывался это признать, давным-давно был нужен собственный корабль – а за сохранность столь необычного корабля стоило побороться.

«Громобой», подлинный гость из прошлого, стоял перед Ресселом, нагретый солнцем. Вернее, это Джон вытянулся между корабельными опорами, как на смотре: небольшого роста, худой, по-прежнему похожий со спины на юношу-новобранца с неуставной прической – светлые волосы до ушей вместо курсантской лысины, – рядом с «Громобоем» Рессел чувствовал себя совсем незаметным, хотя «Громобой» был ниже современных грузовиков и выглядел огромным за счет непривычной формы. Увидев свою невзрачную фигуру в пыльном стекле прожектора, Джон усмехнулся: вот забавно бы вышло, если бы такой громадине достался такой капитан.

На миг Джон представил себя за пультом. Он мысленно прикоснулся к клавишам, включил мониторы, увидел глазами корабля, как несется навстречу темная плоть пространства. Закопченное туловище «Громобоя» в его мечтах было послушным и надежным, двигатели исправно работали во всех режимах, а на стоянке в порту корабль сам подбирал контейнеры с грузом, выпустив из корпуса коленчатую клешню-манипулятор…

Забывшись, Рессел поставил ногу на перекладину трапа, взялся за теплые от солнца поручни, подтянулся. С поля налетел ветер, и красная лента хлестнула Рессела по рукам. Еще не время, понял Джон, хмыкнул себе под нос – уважительно, и слез на землю. Перед тем, как нажать кнопку вызова вагонетки, он еще раз обвел пальцем выпуклую звезду на заводской табличке «Громобоя».

Через час Джон, умытый и переодетый в чистое, постучался в незапертую дверь и вошел в кабинет инженера Тала, начальника службы эксплуатации. Инженер Тал, шестидесятилетний и полностью седой, давно должен был уйти в отставку, но все не решался передать свое сложное хозяйство в чужие руки. Вспомнив об этом, Джон понадеялся на его небезразличие к старому кораблю и ощутил себя увереннее.

– Рессел? – удивился инженер Тал. – Вы же не мой подчиненный. Или вы не по делу?

– По делу, – произнес Джон, останавливаясь у стола, – или нет. Как получится.

Начальник молча указал ему на стул.

– Я хотел узнать, откуда взялся в отстойнике «Громобой», – сказал Рессел, и, заметив недоумение в глазах инженера Тала, назвал бортовой номер – восемь цифр он запомнил сразу.

– А, – вспомнил инженер Тал, – настоящий антиквариат и моя головная боль. Год назад его восстановили на заводе, провели испытания и отдали нам. Сначала все шло неплохо, но скоро от него отказался один экипаж, за ним другой, а потом и третий. Корабль отличный, надежный, в обслуживании проще некуда, от техников не было нареканий. А вот пилоты жалуются.

– На что? – полюбопытствовал Рессел, стараясь не слишком полагаться на вспыхнувшую надежду.

– Особенности управления. Полностью заменить оборудование на современное не удалось, поэтому кое-что приходится делать по старинке. А вы их знаете, наших молодых – им не до того, и учат их теперь по-другому, наскоро…

Рессел молчал: пока еще не причисленный к заслуженным старикам Четвертой, он тем не менее многое мог сказать о молодых пилотах и новой системе подготовки, однако решил воздержаться. Впрочем, инженер Тал и сам сказал достаточно. Похоже, история с «Громобоем» расстроила его всерьез.

– Весь бортовой журнал в жалобах экипажа, – продолжал начальник, – придираются к мелочам, списывают на технику собственные промашки. Корабль хороший, но капризный в неумелых руках. Нам, конечно, он был бы не лишним, но видите – пришлось до поры отправить его в отстойник.

– И что с ним будет? – поинтересовался Джон.

– Что будет?.. Если не найдутся те, кто сможет на нем работать, придется держать его на балансе, пока не закончится срок эксплуатации, а потом списать. Не можем же мы годами искать для него экипаж.

Джон откашлялся. Ему страшно хотелось курить и не хотелось выглядеть придурком в глазах инженера Тала, но стоило выяснить все до конца, раз он вообще явился сюда без приглашения и был принят.

– Только и всего? – спросил он. – А если пилот с умелыми руками сидит здесь и готов к нему приноровиться?

В лице начальника снова мелькнуло удивление – на этот раз чуть оживленное усмешкой.

– Рессел, вам нечем заняться?

– Я в отпуске.

Инженер Тал испытующе взглянул на собеседника.

– Неужели вам хочется, как первогодку, сдавать зачеты?

– Я подготовлюсь, – пообещал Рессел, и начальник вздохнул:

– Похвально, однако на это потребуется время. Чего же вы хотите от меня сегодня?

Джон не колебался ни секунды – он мысленно составил список еще по пути со станции.

– Дайте мне разрешение, ключи, все документы или хотя бы журнал. Руководство по эксплуатации я найду сам – пошлю запрос на завод. За пять недель как-нибудь разберусь.

Инженер Тал ответил не сразу. Он вытянул из нагрудного кармана перо и долго вертел его между пальцев. Джон молча разглядывал схему станции за его спиной.

– Если бы не ваше честное упорство, Рессел, – наконец проговорил инженер Тал, – я бы, пожалуй, ответил, что не поддерживаю такие авантюры. Но руки у вас умелые, это правда. А еще мне тоже нравится наш невезучий образчик антиквариата, хоть я и забыл, что у него есть имя. Сейчас не время разбрасываться кораблями, верно?

– Сейчас и всегда, – ответил Джон, вспоминая корабельные скелеты среди развалин – он видел их в избытке, сажая на площади освобожденных городов свой малый бомбардировщик с пробитыми плоскостями.

Инженер Тал впервые за весь разговор улыбнулся.

– Идите, Рессел. Завтра я жду вас с разрешением от начальника летной службы, – он привстал со стула и, протянув Джону суховатую твердую руку, прибавил: – По-моему, корабли занимают вас больше людей. Но все-таки найдите себе и «Громобою» второго пилота.

Джон улыбнулся тоже – впервые за день, правда, сам себе и уже в коридоре. Выйдя на улицу, он разглядел в небе над городком дискообразный силуэт станции. Заняться поисками второго пилота можно было потом, а начать следовало с корабля. Авантюра? Да пожалуйста. Рессел и не с таким справлялся.

Он не знал, скоро ли ему удастся поднять «Громобой» с платформы или даже просто сесть за пульт, однако точно знал, чем займется в отпуске. А пять недель, если подумать, – совсем небольшой срок для большого дела.

– Будет летать, – сказал Рессел вслух и, докурив сигарету, вернулся в здание: он хотел сегодня же попасть к начальнику летной службы.