Боги Талата

1. Бельверк

Сегодня ему угодно было являть собой Всеотца, Воина, Многомудрого, Правителя Людей, Скрывающегося под Маской. Два его спутника, Хугин и Мунин, рыжий и черный вороны, сидели у него на правом и левом плече.

Перед ним тянулись цепочки огней. Те, кто уходил в море, были похожи на альвов, на Туата и на народец холмов, и прощально звучали их флейты. Две огненные нити скрывались в воде – озаренная светом дорога. Этот путь взывал к Фьелниру, манил, но он знал, что судьба его не там.

- Прекратите уже прикидываться чокнутым, Орфей, - раздраженно прокаркал рыжий Хугин на правом плече. – Вы думаете так громко, что у меня раскалывается голова.

- Я могу оторвать тебе голову, скверная птица, и она больше не будет болеть, - добродушно промолвил Игг.

Цепочки огней разрывались, дробились. Когда вода смыкалась над макушками уходящих, зеленовато-голубые огоньки, до этого неизменно горевшие над головой туземцев, отрывались и взмывали ввысь. Один ушедший – один огонек. Поначалу эти бледные уилл-о-уиспы растерянно метались над расцвеченным бликами ночным морем, а потом сбивались в стаи и кружили над водой. Это смахивало на мурмурации земных птиц, только намного красивей. Птичьи стаи на Земле мурмурировали все чаще из-за смещения геомагнитных линий. А линии смещались из-за таких, как он, Гримнир – хотя были ли подобные ему?

- Вы играете больше, чем вам кажется. Вы даже сами чувствуете фальшь в своих мыслях. Наигрыш. Только Кали может поддаться вашим чарам, да и то разве что в кибер-режиме.

- В кибер-режиме, милая моя Маргарита, Кали действует абсолютно автономно, согласно заложенной в нее программе. Вы никогда не задумывались, какой? И кем именно она заложена?

Флейты истошно взвыли и захлебнулись, когда флейтисты шагнули под воду.

Все же это была хорошая ночь, несмотря на бродящие над океаном синие полотнища молний. Ах, восьминогого бы коня, и чтобы полы плаща раздуло дыханием бури!

- Орфей, вы прекратите или нет?

- Я убивал и за меньшее, - кротко сказал человек, которого назвали Орфеем.

Развернулся и пошел от берега к их импровизированному лагерю – три купола, белеющих на границе между песком и лесом, как шляпки гигантских грибов или головки несвежего сыра.

Девушка-Хугин фыркнула и зашагала за ним. Вторая, по имени Мунин, осталась таращиться в белую пену прибоя – ей нравилось все повторяющееся и монотонное, это ее успокаивало.

- На конкурсе ненормальных, Орфей, вы бы заняли второе место.

- Старая шутка.

Он резко развернулся, и чернота его глаз, столь глубокая, что зрачок нельзя было отличить от радужки, затопила пляж.

- В череде наших приключений, Маргарита, меня занимает лишь одно. Меня боялись чинуши из ЦТС[1]. Боялся сам старый лис Кальдерра, иначе бы не спровадил в это анальное отверстие галактики. Да что там, Нимрод бы почувствовал себя неуютно, находясь со мной рядом. Но не вы, милая Марго. Не вы.

- Это я просто молодая и безбашенная, - каркнула птица-Хугин. – А у вас раздутое самомнение. Никто особо не боялся, Орфей, или каким именем вас там нарекла матушка. Вы не единственный одаренный на Земле. Не только вы можете выжечь мозги всем разумным на этой или любой другой планете. Скорей, людей пугала ваша непредсказуемость. Но…

Тут она чуть не прикусила язык, споткнувшись о прятавшийся в песке камень. Тот, кого девушка называла Орфеем, ловко подхватил ее под локоть, не дав упасть.

- Но, - упрямо продолжила она и попыталась сдуть со лба прядку медных, а теперь тускло-бронзовых во мраке волос.

Прядь не сдувалась, потому что воздух на берегу был мучительно влажен, и волосы липли к коже. Орфей – да, пожалуй, не Всеотец, эта игра ему уже наскучила – отвел блудный локон рукой.

- Благодарю, - буркнула Маргарита О’Лири, она же бывший ворон Хугин и лингвобиолог экспедиции, - так вот, что я сказать-то хотела. Непредсказуемость пугает на контрасте. А когда кругом творится сплошная собачья хренотень, вы с вашими выкрутасами уже не особенно интересны.

- Вы хотите стать избранной, Марго? – вкрадчиво проговорил Орфей.

Девушка подавилась следующей обличительной репликой.

Конечно, она хотела.

Как и он.

Как и Кали – та ее часть, что еще не утратила способность хотеть.

***

Из них троих ни один не был полноценным человеком. Уж точно не одаренный, носитель «инферно», при прорыве которого люди умирали от ужаса и психического шока за считанные секунды. В моменты игры он предпочитал думать, что их души пожирают демоны, высасывает сама Бездна, прячущаяся под тонкой пленкой человеческой плоти и кожи. Его, Орфея, плоти и кожи.

О’Лири была из оторванной породы ирландских бунтовщиков, ее деды, прадеды и прапрадеды взрывали проклятых сассенахов еще до того, как была изобретена взрывчатка. Девчонку повязали на эко-терроризме. Проще говоря, она вышла на студенческую демонстрацию против массового истребления царских гринд с Аквамарина и оказала сопротивление при аресте. Гринд юные экологи оплакивали вполне искренне, начисто забыв про этом о двадцати тысячах погибших граждан вольной республики Шельф, которые, на их несчастье, были обычными людьми.

Третья не лучше первых двух. В каком-то смысле хуже. Четыре из ее шести рук были аугментированными протезами, левый глаз заменял фасетчатый окуляр-прицел. Кали была сержантом механизированной пехоты, пока не схлопотала терминальный психоз от слишком интенсивных кибер-модификаций и не перестреляла половину своего взвода. Теперь, стоило ее человеческим мозгам возбудиться, нюхнуть лишка эндорфинов или норадреналина, как контроль над телом брала программа. Кали нравилась Орфею. Он даже не мог определить, какая часть больше – буйная вакханка-расчленительница с волосами, как черное пламя, или холодный киборг-убийца. Восхитительное существо, хоть и сломленное. А кто из них, спрашивается, был целым?

Целых и ценных уж точно не закинули бы в адскую утробу Харибды, нестабильного гипертуннеля, спалившего всю электронную начинку корабля и отрыгнувшего полупереваренную «Нинью» и ее экипаж в другой… галактике? Вселенной? Параллельном измерении? Здесь высокие бледные люди с прозрачными глазами уходили под воду, поскольку – по утверждениям лингвобиолога О’Лири – были только личиночной стадией чего-то большего. Но прежде, чем уйти на свой странный нерест, Бледные выбирали Царя и Царицу. На семь годовых циклов, на один короткий рассвет, для ритуала, с названием которого человеческая гортань и связки не могли справиться. По смыслу – что-то среднее между жертвой, свадьбой и соитием. А имя их планеты отчего-то звучало очень просто. Талат.

Алтарь.

[1] Церковь Таможенного Союза

2. Маргарита О’Лири

Шеймас О’Лири был королем червей, его сын Патрик – пиковым вальтом, а внучке следовало бы родиться дамой бубен, но пошла она все же больше в деда, чем в отца. Патрик О’Лири, строгий прагматик, даже под пытками не одобрил бы всю эту авантюру с демонстрацией перед сиднейским корпусом университета Святого Духа, тем более что никаким Святым Духом там и не пахло.

Так называлась местная штаб-квартира ЦТС, рассадник гнили, что уже больше двух десятков лет пятнала и без того не особо румяную и цветущую планету Земля.

Ей все казалось, что она видела Орфея в тот день. В толпе СБшников[1], которые накрыли площадь «черным куполом». Его темный, липкий, как нефтяная лужа, взгляд, тяжелое давление его неповторимой во многих смыслах личности. Но это уж точно отдавало ересью. Орфей был в этой игре не охотником, а добычей. Не загонщиком, а затравленной, хотя еще опасной, жертвой. Он был психом, до мозга костей. Самое опасное существо на Земле или в космосе, сумасшедший одаренный.

Поэтому, когда куратор из ЦТС объявил, что Марго назначают командиром миссии, она чуть не поперхнулась собственным языком.

Они стояли у непрозрачного окна. Точнее, одностороннего экрана. По другую его сторону другие кураторы инструктировали Орфея и Кали, ее будущих спутников. Может, им тоже сказали, что они командиры – с СБшников станется так грязно пошутить.

Только спустя какое-то время она поняла, что над ними неприкрыто издевались. Какая может быть цепочка командования там, где все трое обречены на смерть?

Ей хотелось, чтобы к ней в тюрьму прорвался дед, но пришел отец. Сел и смотрел неприязненно, как будто у него было еще семь или десять буйно-рыжеволосых потомков, и на судьбу конкретно этой непутевой дщери ему было плевать.

- Дурацкий выбор. Я бы выбил тебе по своим каналам сокращение срока. Или даже амнистию. Ты ведь в курсе, у меня есть связи.

Скука, боже, какая скука.

- Не думали, что я хочу оказаться подальше от вас, сир?

Отец чуть заметно содрогнулся. Во время самых страшных скандалов с Шеймасом он так называл деда. Подчеркнутая холодность – обратная сторона фамильной горячности нрава.

- Чем бы ты ни руководствовалась, - помолчав, ответил он, – это глупо. Ты погибнешь, да еще в крайне дурной компании.

Вот! Не неизбежная смерть дочери, а недостойное общество. Вот что больше всего беспокоило Патрика О’Лири.

- Да в какой угодно, - рявкнула она. – Лишь бы не в твоей.

На этом разговор был окончен.

Марго о многом в своей жизни жалела тогда, когда полыхающая нитями лже-света жадная утроба Харибды скушала их малютку «Нинью» и не поперхнулась, когда ее выдернул из тревожного сна вой сирены, острая нехватка воздуха и мигание аварийной сигнализации. О многом. Но не об этом.

***

Теперь о местных, которых Орфей сразу прозвал «Бледными». Кали, непрерывно и заковыристо матерясь, на диких перегрузках, посадила их кораблик в ручном режиме на планету, которую словно сама шалунья-судьба подкинула своим непутевым отпрыскам. Фиолетово-голубая, в дымке облаков (кислородная атмосфера), у оранжевого карлика, менее яркого, чем земное солнце. ИИ корабля сдох, да и не сдохни он, вряд ли сумел бы определить их местоположение. Выкинутая в космос ИНКа, INCM[2], тоже молчала. Их забросило куда-то бесконечно далеко, и обнаружить в этой дали пригодную для дыхания и жизни планету было все равно, что выловить золотую песчинку в промышленных отстойниках Сиднея.

Кали, матерясь уже восторженно, вышла из шлюза первой. Если бы снаружи все оказалось не так радужно, у нее было бы в запасе куда больше времени. А потому к ней первой и явились бледные, как в старых видах о завоевании Америки испанцами, точь-в-точь – зашуршали и раздались багрово-фиолетовые заросли, и оттуда выступили высокие, очень тонкокостные, очень белокожие люди в одеяниях из перьев и раковин, протягивая чужакам диковинные дары...

- Мы все сдохли, - безапелляционно объявила Кали через ларингофон передатчика, - и бредим. Вероятность встретить человекоподобных существ равна…

Тут ее кибер-калькулятор выдал число настолько малое, что золотая песчинка в отстойнике по сравнению с ним была как марсианский Олимп.

Марго не знала, в тот ли день Орфей начал свою игру, или чуть погодя.

Кстати, она представилась при знакомстве Махой, одной из малосимпатичных сестренок Морриган, ирландских богинь войны. Это было (а) в духе деда Шеймаса, (б) проявлением скрытой агрессии и (в) откровенного страха, который нагнали на нее одаренный и паукообразная женщина-киборг. Кали звала ее Махой, а одаренному ни малейшего труда не составило считать ее настоящее имя. Его имени она не узнала, несмотря на свой скромный телепатический дар. Все эти боги, воинственные шествия, Слейпниры и Мимиры были элементами игры, он транслировал лишь то, что хотел транслировать, аккуратно дозированные порции безумия. Концентрированный мед поэзии, в его терминологии.

Поначалу Марго считала, что для них с Кали. Позже поняла, что для туземцев.

Он с первой секунды возжелал стать Царем.

Чокнутая или нет, а она была лингвобиологом. И, в отличие от одаренного, которому приспичило поиграть в бога – вернее, во множество богов – Марго занималась своим делом. Язык местных оказался довольно прост, хотя и трудновоспроизводим, кроме отдельных слов. Например, название их мира – «талат», который Орфей истолковывал как алтарь для жертвоприношения, а ей чудилось созвучие с греческой «талассой». Море, море!

Морей тут и правда было в десять раз больше, чем суши, как показали уцелевшие на «Нинье» дроны. Основная жизнь кипела в воде. И туземцы тоже возвращались в море.

Те яркие спины, огромные разноцветные плавники, что порой диковинными парусами вставали на горизонте. Это были они, только взрослые. Так, по крайней мере, рассказала ей верея, что-то вроде «мудрой» или «знающей» на местном наречье.

По-настоящему мудрой она, конечно, не была. Никто из аборигенов не был мудр. Но все они были добры и доверчивы, как дети, потому что и были детьми. Огромными детьми в полтора человеческих роста. Их личиночная стадия проходила на суше, а, достигнув нужной ступени развития, они погружались в море, и там начиналась их настоящая жизнь. Раз в семь лет, семь оборотов вокруг местного солнца, очередная генерация откладывала крупные икринки, которые вымывало на берег, и из них снова появлялись личинки.

Марго это завораживало. Как раз в этом месяце их сухопутная стадия развития подходила к концу, и ночами они спускались в воду. При этом бледные огоньки, неизменно парившие над их головами – «молодые души», как пояснила верея – отрывались и беспомощно метались над водой, а после сбивались в стаи. Как птицы. Или как слуа из сказок Шеймаса. Sluagh na marbh, мертвые, не получившие упокоения за совершенные грехи и вынужденные вечно кружить над болотами.

А еще светляки тянулись к Орфею, и это было страшновато. Туземцев всегда сопровождал один огонек, послушно висевший над макушкой и почти невидимый в дневном свете. А вокруг одаренного они сбивались в сонм, в жутковатое множество, словно искали в нем… что? Божество? Опору? Приют? Наверное, поэтому ему так легко было играть с доверчивыми аборигенами в бога. Во много богов.

Шагая босиком по податливому песку, она ощущала взгляд одаренного, как тяжелую ладонь на затылке. Сальную, грузную. Резко крутанувшись, буркнула:

- Что вы на меня так уставились? Вам Кали мало?

Огоньки слуа плясали у его лица. Часть запуталась в темных волосах. Казалось, сине-зеленые искорки должны отражаться в черных глазах человека, но мрак его глаз не отражал ничего.

- А вам завидно? – скупо улыбнулся он. – Признайтесь, Маргарита – вам же этого хочется? Чтобы вас кто-нибудь начинил молоками, чтобы вы сошли в теплую воду, и вас унесло течение. Вам хотелось бы стать рыбкой, Марго, здоровенной рыбиной с цветным плавником…

- Самцы рыб не начиняют самок молоками, у них внешнее оплодотворение, - зло прошипела она, отчаянно пытаясь избавиться от липнущих к лицу отросших прядей. – А царские гринды не рыбы.

- Интересно, какой дурак пустил вас в океанарий UCL[3]. Вы же запечатлелись с этой самкой аквамаринского дельфина, как утенок с долбаной уткой. Так и вижу, как вы пялитесь на нелепое создание. Как ее назвали, Марта?

- Я проходила там практику, - беспомощно ответила она.

Маргарита О’Лири была перед ним как голая. Он мог узнать про нее все. Все, что ему пожелается, от ее детских снов до пубертатных кошмаров, до шаловливых пальчиков в промежности или тугой струи душа. Она – только то, что Орфей желал показать.

- Идите уже трахайте своего киборга.

Он усмехнулся и, отвернувшись, зашагал – но не к берегу, а к кромке зарослей, где белели их купола. Слуа нестройной толпой, навязчивым роем поспешили за ним.

Девушка стиснула зубы так, что заболели челюсти. У него должна быть слабость, кроме чертовой мегаломании. Наверняка должна, иначе как сотрудникам СБ вообще удалось его повязать и выпихнуть в этот мир?

[1] Служба Безопасности ЦТС

[2] Interstellar Navigation and Communication Module, ИНКмэн или ИНКа, система быстрой связи Таможенного Союза

[3] Университетский колледж Лондона

3. Кали

В этой жизни ей нравились две вещи – секс и убийства, но после сплита, поставленного в психиатрическом военном госпитале, не радовало ни то, ни другое. Стоило уровню дофамина или адреналина достичь нужной точки, как оп – и ее словно обдавало холодной водой из шланга. Точнее, она не чувствовала даже холода. Только тяжелую, нудную необходимость. Боже, да если бы она ощущала хотя бы тяжесть!

Никто, кроме ее мертвых сослуживцев, не знал, что позывной «Кали» не имеет ни малейшего отношения к смертоносному индийскому божеству. Калимера. «Доброе утро» на ее родном языке. И Калиопа, ее настоящее имя. Калиопа Спирополу. Так, ошибка. ОШИБКА! Не только мертвые однополчане. Орфей тоже знал. Знал, но называл ее в минуты нежности «моя Эвридика». Ее человеческая часть ненавидела его за эту чрезмерную сложность, за гадкие игры, напоминающие то, что с ней творили в госпитале. Но она таяла в его руках, с первого же дня двухмесячного перелета до Харибды, он выбрал ее, а не эту рыжую, и в его власти было контролировать уровень нейротрансмиттеров у нее в мозгу. Она сказала: «Я сделаю все, только не давай включаться той, второй». И он согласился. Даже посадку Кали совершала в человеческом режиме, хотя, наверное, NE[1] зашкаливал. Боже, как она материлась! Всласть, наконец-то, спустя годы и годы.

Наверное, ему нравились ее черные густые волосы, пахнущие сандалом. Так он сказал, сандалом. Волосы остались только на левой половине головы, правую часть черепа уродовала титановая заплатка. Но ему, кажется, было плевать. Многим мужикам было плевать, учитывая, какие чудеса Кали вытворяла в постели, только ни к кому она не чувствовала… такого. Ей очень не хотелось думать, что это любовь.

- Ты моя Царица, - шептал он, входя в нее так глубоко, как не входил ни один мужчина или секс-бот, до самых кончиков пальцев, до последнего аксона.

- А как же твоя рыжая девка, которую ты обхаживаешь? – каркала она в ответ, надеясь, что он не узнает правды.

Правды не о том, что ей давно вырезали матку, заместив ее более полезными устройствами. Правды о том, что ей это небезразлично. Но он знал. Конечно же, знал.

Местные ей не нравились. Обычные боевые особи. Бесполый рой дронов. Так они виделись ей-второй, и она-вторая постоянно была настороже.

Девка Маха (зачем назвалась Махой? В пику Кали, думала ее позлить: мол, ты черная богиня войны, так на тебе, буду рыжей, но тоже богиней) что-то лепетала про цикл размножения. Про то, что личинкам не нужен половой диморфизм, и только к концу цикла, превращаясь в нимф, они выделяют из своего роя одну пару, проходящую половое созревание. Будущего Царя и Царицу. Якобы случайно. Ха. Надо быть дурой, чтобы не понимать – выделяют самых сильных и генетически совершенных. Она, Кали, была бы такой, если бы не чертова служба.

После эти насекомые-переростки сношаются на алтаре Лира. Что такое этот Лир, Кали не совсем понимала, хотя объяснял уже Орфей. Нечто, дающее силу. Плодовитость. Способность контролировать землю и воды их мира. Цветок, да. Рыжая девка транслировала мыслеобраз большого светящегося цветка, который подцепила от местных –только они могли запросто ее обманывать со своими целями. От боевых дронов не стоит ожидать искренности. У них явно была своя миссия. Например, пролезть в мозги землян, под кожу, допытаться, как добраться до материнской планеты. Не стоит недооценивать сложные биологические формы жизни. Они всегда несут зло. Вот, например, то, как они прикидываются людьми – зачем это каким-то личинкам морских тварей? Зачем им две руки, две ноги, голова и лицо, похожие на человеческие? Явно они морфируют под свалившихся на их планету чужаков, чтобы втереться в доверие. С ирландской рыжухой это им удалось. Кали давно бы свернула ей шею, но Орфей не велит. У медноволосой дуры есть матка. И у него виды на эту матку. Что ж, Калиопа, надо подождать. Надо следовать приказам. Но отчего в теплых руках Орфея ей иногда так же холодно, как под властью ИИ-модуля ЦТС?

[1] Norepinephrine – американское название норадреналина

4. Одаренный

- Нет-нет, - мягко улыбнулся Роберто Кальдерра, ректор университета Святого Духа в Гуаякиле. – Хватит вам уже размышлять об убийствах и собственном божественном величии, Томас.

На носу ректора поблескивали очки, выглядевшие старомодными еще сто лет назад. Глаза его за толстыми линзами казались по-старчески беспомощными, хотя Кальдерре, Неподкупному, стукнуло всего пятьдесят шесть. Его колодец был глубже, чем у любого из одаренных, не считая Нимрода, негласного владыки ЦТС.

И того, второго. За креслом Кальдерры, антикварным изделием из резного дуба, горели высокие стрельчатые окна, выходившие в сад колледжа Святой Троицы. Но ярче бьющего из них света горел второй. Ярче света, чернее самой тьмы. Внешне ему было не больше двенадцати. Невысокий, тонкий, темноволосый парнишка. Чем-то, но не ростом, похожий на него самого в детстве. На него, Загрея.

Только присутствие этого парня мешало одаренному прикончить Кальдерру. Это, и еще любопытство. Перебиваемое тяжелой злостью. Да что там, горчайшей яростью.

- Томас? Кто такой Томас? - хрипло сказал он, во все глаза глядя на паренька.

Любой другой под этим взглядом давно бы сник, исчах, иссох. Сгинул. Но только не этот шкет. Почему? Да потому, Загрей, что его колодец бездонный. Бездонный, сволочь, как и у тебя самого.

- Томас – это вы. Томас Гаэлла. Воспитанник пражского детдома. Жаль, что мы не засекли вас раньше, но во второй раз я не повторил эту ошибку. Познакомьтесь с моим воспитанником. Андрей Гарсия Варгас. Андрей, поздоровайся с Томасом.

Андрей и не подумал здороваться. Воздух в комнате – в приватном зале библиотеки колледжа Св. Троицы – ощутимо потрескивал от статического электричества.

- Я знаю, что у вас было неприятное детство, Томас, - как ни в чем не бывало, продолжал Неподкупный. – Родители поспешили избавиться от вас, почуяв неладное. А, может, были просто наркоманами или пьяницами. Или вы убили их, едва появившись на свет. Все возможно.

- Ты живешь лишь потому, - мертвыми губами произнес Загрей, - что этот парень стоит у тебя за спиной. Андрей, так?

Взгляд черных глаз столкнулся со взглядом темно-карих. Неприятно. Неприятно. Как два одноименных полюса магнита.

- Андрей, зачем ты слушаешь этого бессильного старика? Пойдем со мной. Я покажу тебе много чудесного.

Мальчик соизволил открыть рот и сказал:

- Томас Гаэлла, ты живешь лишь потому, что Роберто не хочет тебя убивать. И на твоем месте, ублюдок опущенный, я бы захотел узнать, в чем причина.

Голос у него был подростковый, ломкий. Но на этом все детское в нем заканчивалось. Он не гадал – он точно знал, это уличный щенок из паршивого райончика Дуран. Знал и мог показать, и оттого ненависть взвыла стократ громче.

«Мы одного поля ягоды, - подумал тот, кто сегодня называл себя Загреем. – Только ты, сученыш, сильнее. И тебе повезло больше: тебя нашел этот старик, а не директор Новаков и его воспитатели. Когда-нибудь я тебя за это убью».

«Попробуй», - насмешливо прозвучало у него в голове.

- Может, отложим демонстрацию силы, сеньоры? Томас…

Кальдерра снял очки, и взгляд его, обнаженный, должен был стать беспомощным – но стал острым, как обломок кости в ране, и колючим.

- Я хочу рассказать вам о Харибде и о том, почему для вас она будет лучше Лиалеса. А ты, Андрей, можешь выйти и постоять за дверью. Сеньор Гаэлла передумал меня убивать.

И это тоже было горькой правдой – еще одной в чаше постигших его в жизни разочарований, потому что он уже все понял.

Кальдерра, как истинный дьявол, предлагал ему царство. Только не это, земное царство, а другое, за адскими вратами. И в его положении, учитывая маленького Андрея и железную темницу Лиалеса, выбор, действительно, был неплохим.

5. Маргарита О’Лири

Порой Марго ловила себя на совершенно идиотской, безумной мысли – какая офигенная аспирантская работа могла бы получиться на таком материале. Да что там аспирантская, какие статьи в «Nature», в «Science»! Потом горько вздыхала, глядя на зарывшийся в прибрежный песок покалеченный корпус «Ниньи», ее изломанные ребра-шпангоуты, обгоревшие, запекшиеся сопла и треснувшее остекление командной рубки. Конечно, Кали намного больше жалела о «Нинье», не как о корабле, способном унести к родному миру, а как о своей второй оболочке – ведь ее системы напрямую подключались к погибшим системам корвета.

И все же один момент в биологии местных до сих пор оставался непонятным. Цветок, являвшийся ей в их мыслях. Непонятный мыслеобраз титанических, встающих над лесом и над морем лепестков, похожих на электрические дуги. Они называли его коротким словом «лир» - опять же странное, чужеродное звучание для их свистящего, шипящего, щелкающего наречья. Как и «талат». Орфей, в минуты просветления бывший совсем неплохим и умным собеседником, предположил, что эти слова пришли из другого, древнего языка. Что нынешние Бледные – осколки или остатки чего-то большего, куда более интимно знакомого с тайнами цветов-лиров. Выродившиеся потомки великой цивилизации. Впрочем, для того, кто представлял себя богом, догадка была слишком тривиальна.

Кали пару раз закидывала удочку. Внимательно следя своим фасеточным глазом за фиолетовыми, багровыми, лиловыми зарослями с редкими проблесками зелени, киборг-убийца шептала: «Не открывайся им. Ты не умеешь защищать свой разум. Они узнают координаты. Они передадут их центру».

Какому центру? И какие координаты, если они были даже не в своей галактике – они, земляне, самые удаленные путешествия которых до знакомства с Харибдой ограничивались отметкой в тридцать световых лет от Солнца?

- Твой Лир – это передатчик, - бубнила Кали, подкручивая что-то в четвертой, правой нижней механоруке. – Не будь дурой, Маха. Они вытащат из тебя все, что нужно, и транслируют тому, кто их здесь поставил.

- Поставил зачем? – нетерпеливо вздыхала Марго.

- Разве неясно? Стеречь проход. Их карлик очень близко к Харибде, но нет флуктуаций орбиты. Ни землетрясений, ни гигантских приливов, ни перепадов температур. Атмосфера тоже стабильна, хотя по всем законам физики этот кусок грязи давно бы распахало по всему космосу. Слишком удобно, верно? Это искусственная система. Все их цветочки, ракушки, бусики только прикрытие. Как и человеческая внешность. Они ждут того, кто вынырнет из Харибды, чтобы разведать и передать информацию своим хозяевам. И точка.

Маргарита О’Лири, Маха, хмыкая, вглядывалась в изящных аборигенов. Она так и не выяснила точное значение их самоназвания. Что-то вроде «говорящие», что означало также и «люди». Верея считала говорящими их с Орфеем, а вот о Кали была чрезвычайно низкого мнения.

У местных почти не было технологий. Они не разжигали огонь. Питались сырой рыбой, которую подманивали то ли свойственной им телепатией, то ли особенными колебаниями воды. Они не строили домов. Не изобрели ни лука, ни колеса, вот разве что флейты и стучащие семенами сухие тыковки. Да им, личинкам, все это было и не нужно. Их ждало огромное море, и, сбросив опостылевшие человечьи шкуры, они готовились вдоволь насладиться его дарами.

Но сначала – Ритуал. Это, несомненно, было таинство плодородия и зачатия. Выделившиеся из бесполой массы нимфа-самка и нимфа-самец соединялись на ложе из серого камня. Лаборатория изрядно пострадала во время чудовищного прохода через Харибду и аварийной посадки, и Марго не смогла определить, что это за минерал – но он, определенно, отлично проводил электрический ток. Верея, хрупкая двухметровая красотка с волосами как пурпурные водоросли, показывала ей мыслеобразы – Царь и Царица сливаются на алтаре, и их окружает кокон из белых и лиловых молний. После Царица, оплодотворенная, уходит в море. Тело царя сгорает, поясняла «знающая», а разум его сливается с могучим разумом Лира и руководит течениями и движениями воздушных потоков, позволяя народу спокойно жить и питаться, а потомству – успешно созревать в чреве Царицы до следующего нереста.

И вот тут вмешались земляне. Не сознательно – даже Орфей со своими играми и магией слуа вряд ли бы изменил законы биологии, заложенные в ДНК аборигенов миллионы лет назад. Марго долго вспоминала, где же она встречала подобную штуку, и наконец-то вспомнила. Древний фантастический роман о планете, где все население было гермафродитами. Появление человека, мужчины, с его вызывающей Y-хромосомой, привело в смятение их гормональный фон. Да, что-то похожее случилось и тут. Она была женщиной, да еще, как назло, через две недели после посадки у нее возобновился цикл, ведь контрацептивы благополучно сгорели вместе с медотсеком. И эта набухшая предощущением Ритуала атмосфера, и чертова маскулинность Орфея.

Поначалу, при первом знакомстве, он показался ей слишком взрослым. Почти все были слишком взрослыми для ее неполных двадцати трех. Сейчас она поняла, что ему где-то между тридцатью и тридцатью пятью. Высокий, не особенно широкоплечий, скорее поджарый и гибкий – как раз в ее вкусе. И лицо его, пусть и искажаемое порой тиком, было красиво. Оно менялось, как облачное небо или цвет моря, в зависимости от того, кем он сейчас себя воображал или хотел представить. Артистичное лицо.

«Дурная компания!» - взвыл ей прямо в ухо голос Патрика О’Лири.

Хуже и не придумаешь. Тем более что он откровенно спит с киборгом, а киборг откровенно ревнует ее, Марго, и в конце концов наверняка прикончит.

Вздохнув, Маха отправилась в ивовые заросли. Она учила местных плести корзины. Должна же была хоть как-то отплатить за гостеприимство?

6. Томас

- Жуткая штука эти ИНКи, - вздохнул Кальдерра, протирая очки не слишком чистой на вид тряпицей. – Записи битые, путаные, ни черта не разобрать. Недоработанная технология, основанная на квантовой запутанности.

Томас Гаэлла, выпускник пражского детдома, живо представил, как сворачивает старику шею. Тот поморщился.

- Оставили бы вы уже свои дешевые трюки, Том. Я понимаю, когда так развлекается Андрей. Ему всего двенадцать. Он ребенок. Но вы-то в ваши тридцать три могли быть умнее.

- Вы хотите, чтобы я открыл вам дверь, - холодно отозвался тот, кого старик считал Томасом. – Взломал Харибду и удерживал ее открытой. Но как? И как вы прячете от меня информацию?

- Никому еще не удавалось взломать защиту Нимрода, - без энтузиазма ответил Неподкупный. – Впрочем, вру. Никому, кроме…

- Вашего выкормыша. Вы боитесь его больше, чем меня.

- Это не имеет значения. Что имеет значение, так это то, что существует природный феномен, дублирующий функционал нашей межзвездной системы связи.

- Сопряженные клоны.

Колючий взгляд уперся ему в переносицу. Это было неуютно. Почти как стоять перед Франком Новаком, зная, чем закончится очередной выговор. Своим талантом Томас, тот маленький Томек Гаэлла, в полной мере овладел лишь к двенадцати годам. До этого – мгновения могущества и месяцы, годы полного бессилия. Мучительно.

- Вы умны. Да, мы отправляли в Харибду клонов. За адским водоворотом есть обитаемый мир. А в этом мире есть то, что нужно нам. В своем роде… планетарный, или даже звездный, интерфейс. Источник невероятной силы, способный управлять в том числе и орбитой собственной планеты, удерживая ее от падения в гравитационную аномалию. Мы и далее намерены поддерживать эту связь, так что полностью бесконтрольным вы не останетесь. И все же не отказывайтесь, Том. Вам понравится.

Еще бы ему не понравилось. Быть свиньей, приносящей сочные трюфели бюрократам из ЦТС.

«Мне жаль тебя, мальчик, - подумал он, обращаясь к замершему за дверью темноволосому подростку, - не преуспею я, следующим пойдешь ты».

«Засунь свою жалость себе в жопу», - отчетливо прозвучало из-за двери.

7. Марго

Сидя на корточках у ручья, чуть западнее их лагеря и стойбища аборигенов, она размышляла об экологии и о причудах мышления – и человеческого, и местного.

Вот она срезала ветви ивы или, точнее, растения, похожего на иву, ножиком из керостали. Это лучше было не показывать «говорящим» – почему-то те очень расстраивались, когда земляне пускали в ход металлические инструменты, чтобы добыть древесину, лианы или фрукты. Но эти же ветви, обломанные руками или отсеченные осколками кремня, аборигенов совершенно не смущали. В чем тут дело? Или таковы заветы их цветка-Лира? Может, рана, нанесенная металлом, воспринимается ими иначе?

Так ничего и не надумав, Маргарита О’Лири вздрогнула, услышав шаги. Чуть слышный шелест в чаще сочного красноголового тростника. Она не опасалась хищников – их, кажется, не водилось на планете Талат, или, по крайней мере, на этом архипелаге. Но если Орфей или Кали… Нет. Шаги были слишком легкими. На востоке уже разгорался рассвет. Море за спиной дышало прохладой и бормотало устало и сонно. Кому же приспичило в столь ранний час прогуляться в прибрежных зарослях?

Марго на всякий случай покрепче сжала рукоятку ножа, подняла голову… и с каким-то отстраненным, тупым изумлением уставилась в собственное лицо.

8. Кали

Когда Орфей заснул, на нее навалилось тяжкое бездумие. Похоже было на отходняки времен ранней юности.

Их объятия были слишком жаркими, скольжение потных тел слишком интенсивным, а теперь – холод. Пустота. Кали захотелось завыть и, как тоскующей по хозяйской руке собаке, ткнуться лбом ему в бок, но ее мужчине надо было отдохнуть. Он и так брал на себя слишком много – и контроль ее чертовых нейротрансмиттеров, и бесконечный прощальный фестиваль местных придурков, и эту разгоряченную сучку Маху.

Кали решила выбраться из купола и осмотреться. Что-то назревало, витало в воздухе, слишком душном и влажном, она ловила эту вонь мускуса и гнили верхним чутьем. Раскрытые раковины моллюсков. Ритуальное шрамирование. Стаи бездомных огоньков, облепивших их купол в ожидании Орфея или в ожидании рассвета, который приглушит их нервную пульсацию. Песок чуть слышно поскрипывал под ее босыми ступнями, хотя Кали умела двигаться и совершенно бесшумно.

Она заметила высокий силуэт, бредущий к роднику, не сразу. Поначалу тень сливалась с колыханием камыша и широких листьев местных папоротников, но фасеточный глаз уловил какую-то неравномерность движения и быстро навелся, увеличивая фигуру. Та, кого рыжуха называла вереей. Местная ведьма. Она была пониже большинства, и Кали отмечала изменения в ее внешности в последние дни. Бедра шире, чем у других аборигенов, смахивающих на противных насекомых-палочников – их маленькая Калиопа видела во время своего первого и единственного посещения зоопарка. Грудь туземки тоже налилась. И еще поменялись поведенческие паттерны. Сначала тварь все ошивалась вокруг Махи, выпытывала у нее информацию о Земле, а та и рада разливаться. Теперь переключилась на Орфея. Терлась вокруг, все чаще и чаще. Хотела переманить ее мужика. Ха. Драная сучка.

Кали неслышно скользнула к особенно большой розетке папоротника и затаилась. Свернуть гадине шею? ИИ-имплант говорил, что это дурная затея, очень дурная, ведь реакция туземцев будет непредсказуема. Но Кали научилась затыкать кибер-разум. Спасибо Орфею. Вот сейчас она его и отблагодарит. Спасет от этой стервы, личинка она там, палочник или просто андроид-мимик.

9. Орфей

Его разбудила душная, влажная жара купола. Система кондиционирования, работавшая от солнечных батарей, по вечерам отключалась. Не сильно лучше работала она и днем – оранжевый карлик давал недостаточно света, или свет был не тех длин волн, Орфей в этом недостаточно разбирался. Кали понимала в механике и физике куда лучше… кстати, куда она делась? Только что покорное, расслабленное тело лежало под рукой, и вот – ее нет.

Орфей сел, поежился – по затылку противно сползла капля пота с мокрых волос – и закурил. Да, эти белые ядовитые палочки, бывшие реликтом еще сто лет назад. Он прихватил с собой на «Нинью» три блока. Последнее желание смертника, так он сказал жирному офицеру, отвечавшему за комплектацию груза. Сейчас сигареты заканчивались, и он баловался ими редко, по одной. В горле першило.

Прикрыв глаза, он откинулся к изголовью их с Кали импровизированной кровати. Вспомнился другой день и другая палочка белой смерти.

…Тогда он вышел из полусумрачных залов библиотеки Тринити-колледжа на университетский двор. Усыпанная гравием ровная площадка, ни скамеек, ни клумб, ни хотя бы жалкого фонтана, а вокруг – густая стена темно-зеленой, мясистой растительности. Гиблое место.

Он встал, закурил и сразу же ощутил давящее присутствие. Так. Давешний мальчишка. Он стоял у высокой резной двери, напоминавшей дверь собора, и беззастенчиво пялился на гостя. Только сейчас Орфей сообразил, что на парне форма академии СБ, хотя туда принимали только после окончания школы. Но, видимо, законы не касались воспитанника Кальдерры.

Из чистого упрямства гость попытался мягко, словно кошачьей или паучьей лапкой, дотронуться до сознания паренька. И очень зря. Он словно ухнул в колодец. Поначалу это был просто старый, вонючий и пересохший колодец с тряпьем, мусором и выбеленными временем костями на дне, но позже…

- Не советую, - тихо сказал мальчик.

Андрей Гарсия Варгас. Да, старик назвал его так.

- Каким боком ты к этому причастен, Андрей?

Гость честно попытался подпустить в голос фальшивого дружелюбия. Обычно это ему без проблем удавалось: он менял маски, лица, даже ощущение собственного «я» с пугающей легкостью. Но не сейчас.

- Для того, кто так гордится своим Даром, Томас Гаэлла, ты мог бы задать вопрос и поумнее.

- Хорошо, - все так же вымученно улыбнулся он.

Привычный сигаретный дым на губах был горше яда.

- Хорошо, малыш. Твой… учитель? Он вкратце обрисовал мне ситуацию. Эта миссия для смертников. Для безнадежных. Для преступников. Понятно я. Понятно киборг. Мы оба убивали, и не раз, этот выбор оправдан. Но девчонка из Сиднея? Серьезно, пацан? Что за приговор, «экотерроризм»? Они что, облили СБшников краской из баллончика?

Мальчик криво улыбнулся.

- Ты слышал о вспышке Yersinia fulminans? Сверхбыстрая форма легочной чумы. Нет, ты, конечно, ничего не слышал. Вспышку мгновенно локализовали, а все смерти свалили на некорректно понятый СБшниками «черный купол». Твоя студентка была там. Все террористы были привиты. Потом она несколько раз пыталась покончить с собой. Для участия в миссии пришлось отправить эту невинную овечку на сеанс психокоррекции, Томас, и даже допустить к царской гринде с Аквамарина, которая помогает совсем безнадежным. Вот такая история. Но ты неправ.

Орфей нахмурился. Что еще знал этот ребенок-не ребенок?

- В чем именно я не прав?

- Вас объединяют вовсе не совершенные преступления. Можно было найти тысячу других приговоренных убийц. Вас роднят муки совести.

Орфей фыркнул.

- Совесть? У меня? Да ты бредишь, пацан. Мне не было и шести, когда я прикончил воспитателя Франтишека. Ты же рылся в моих мозгах и знаешь, что я не испытал ничего, кроме удовольствия. Ликования. Торжества.

Мальчишка поднял на него тяжелый взгляд.

- Что, как не совесть, Том, заставляет тебя бежать от себя самого? Разве тебе понадобилось бы прятаться за масками богов и героев, если бы ты считал себя правым? Киборг попросила поставить ей сплит и выжечь часть мозга, лишь бы случившееся не повторилось. Девчонка из Сиднея… я уже рассказал. Ей помог только дельфин. Все вы глубоко неполноценны.

- А ты, Андрей Гарсия Варгас? Ты у нас полноценный? – тихо и зло спросил Орфей.

Пацан холодно улыбнулся.

- Разумеется, Том. Я не совершаю неправильных поступков.

Сейчас, вспоминая тот день в обморочной жаре купола, Орфей, он же Загрей, Всеотец и даже где-то Томас Гаэлла, привычно задумался: что, собственно, означали последние слова мальчика? То, что он поступает только правильно – или то, что любой его поступок автоматически должно считать правильным, даже если он выжжет мозги населению небольшого города? Или парнишка просто пытался оттрахать ему мозги, как свойственно всем ублюдкам из ЦТС?

В очередной раз не найдя ответа, Орфей натянул армейские штаны и, пригнувшись, выбрался в серые предрассветные сумерки.

10. Марго

Она шумно сглотнула. Верею можно было узнать только по росту – до сих пор на две головы выше оригинала – и по ожерельям из сизых и оранжевых раковин на шее.

«Ты… зачем ты… так?» - запинаясь, транслировала Марго.

Аборигенка опустилась рядом с ней на корточки, куда изящней, чем смогла бы это сделать землянка. И внезапно заговорила на почти безупречном английском.

- Взяла твое лицо.

Тут она провела перед лицом – такими знакомыми и незнакомыми серыми глазами, и чуть вздернутым носом, и побледневшей россыпью веснушек на скулах – длиннопалой кистью.

- Царю нравится. Ты нравишься. Верея будет нравиться. Хороший ритуал, много икринок.

Она удовлетворенно погладила себя по животу, и Марго передернуло. Это не было ревностью, нет, что-то более глубинное, животное. Ксенофобия? Оказывается, она ксенофобка, вот сюрприз. Папочка был бы доволен, а дед, ненавидевший даже сассенахов, не говоря уж о черных, желтых или разумных дельфинах с Аквамарина, и вовсе бы сплясал чечетку от счастья. Но ЭТО было что-то настолько чужое, гадкое, неприятное… Марго представила ее с Орфеем на алтарном камне и содрогнулась.

- Как ты это сделала? – прошипела она, сжимая удобную рукоять ножа.

- Ты ходила рядом. Трогала. Дышала. Кашляла. Я поймала твою суть…

Она сделала резкое движение рукой, будто схватила пролетающую муху.

- Совсем немножечко. Только для Ритуала.

- Но он сгорит!

- Он будет Лир. Он будет вечным. Это великая честь.

Туземка встала и, развернувшись, зашагала прочь. Марго смотрела в ее удаляющуюся спину, узкую, бледную, с выступающими лопатками и позвонками. Она отлично представляла, куда воткнуть нож. И не могла. Не могла. Дедушка Шеймас был бы очень разочарован.

Верея уходила легко, почти воздушно, и ее фигура – гротескно вытянутая копия землянки – уже размывалась в поднимавшейся от ручья дымке, когда багровые листья папоротника справа от тропы взорвались.

Марго не успела даже вскрикнуть.

Из зарослей бесшумно вырвалась шестилапая тень. Ее верхние человеческие руки были прижаты к телу, зато нижняя правая метнулась вперед. Многосуставчатые композитные пальцы с лету врезались верее в основание черепа, прямо над ожерельем из оранжевых и синеватых раковин.

Раздался страшный, сухой треск. Удар был такой силы, что двухметровое бледное тело туземки сложилось пополам и взлетело в воздух, прежде чем тяжело рухнуть в грязь у воды. На секунду Марго показалось, что из разодранной шеи брызнет кровь, такая же красная, как ее собственная. Но из раны лениво потекла густая, прозрачная гемолимфа.

Кали не остановилась. Навалившись сверху всей массой, она прижала бьющуюся в судорогах жертву тремя конечностями к земле, а четвертой, тяжелой металлической клешней, начала наносить удар за ударом. Правую сторону лица киборга, с блестящим фасеточным глазом и титановой заплаткой, перекосило уродливой гримасой. Левое веко дергалось.

Марго застыла, как будто ступни босых ног вросли в нанесенный ручьем скользкий ил. Как будто она превратилась в соляную статую из чертовых книжек отца. Как будто… как будто черный многорукий паук в нескольких шагах от нее не превращал ее собственное лицо в кровавое месиво, в фарш. Это было завораживающе. «Я как Том Сойер, - обморочно подумала она, - решивший поглазеть на свои похороны». Ее пробрал смех, а с ним вернулся и дар речи, и оцепенение отпустило.

- Кали, стой! Хватит! Она уже мертва!

Киборг резко вздернула голову. Глаз-прицел сфокусировался на Марго. Наверняка внутри ее титанового черепа боевая программа в этот момент лихорадочно вычисляла, кто перед ней: оригинал или еще один абориген-мимик, подлежащий немедленной утилизации. С рычанием отшвырнув обезображенный труп, Кали напружинилась для прыжка… и резко расслабилась при звуках знакомого низкого голоса.

- Ну-ну, девочка. Хватит. Ты сделала достаточно. Фу.

Опустившись на четвереньки, киборг посеменила к его ногам, прильнула голой заплаткой… и вот это было наконец-то самым нестерпимым и страшным. Марго подумала, что самое время потерять сознание, но тот же голос проворчал:

- И не думай. Я не намерен на руках тащить тебя к алтарю.

- Не надо, - сумела выговорить она. – Ты умрешь.

- А ты превратишься в рыбку, Марго, - улыбаясь, ответил мужчина. - Разве не этого ты хотела?

11. Ритуал

Где-то в далекой-далекой галактике, в другой вселенной, мальчишка и старик, который, впрочем, еще не очень-то стар, передвигают фигуры на шахматной доске. Мальчишка забрался с ногами в кресло и подпирает щеку рукой. Партия не слишком его интересует.

- Учитель, - говорит он, неотрывно глядя на доску, - отчего вы считаете, что тот человек подчинится приказу? Он не военный. Он даже не гражданский. Он сумасшедший. Я заглядывал в его разум… там только тьма.

- То же самое он думает о тебе, - хмыкает Неподкупный и делает ход.

Шах.

- И все-таки?

- Поройся у меня в голове. Я знаю, тебе это нетрудно.

Парнишка вскидывает взгляд, упрямый и сердитый.

- А еще вы знаете, что я не хочу.

- Знаю. И это приятно мне. Именно этим ты отличаешься от Томаса Гаэллы.

- Вы не ответили.

- У нас есть предохранитель, скажем так.

- Киборг?

Парнишка делает ход, уводя из-под удара свою фигуру.

- И да. И нет.

Партия продолжается.

Она помнила, как смотрела на гигантскую, больше десяти метров в длину, гринду. Та рассекала зеленоватую воду, то приближаясь к стеклу, то удаляясь, одетая, как в доспехи, в свое одиночество. Все ее сородичи на Аквамарине погибли. И лишь она, увезенная сюда, в заточение, в зоопарк, для исследований и на потеху своим убийцам, – она выжила. Горчайшая из ироний. Разум гринды был куда глубже ее бассейна, там прятались поколения и поколения ее предков, вся ее умершая родня. А еще она была спокойна. Так спокойна, так одинока и горделива, и рыжей девчонке, прижимающей нос к стеклу, очень хотелось стать ей… пусть хоть на мгновение.

Она лежала голой спиной на алтаре. Кожу холодил камень и покалывали электрические искорки, горящие на серой шершавой поверхности. Она ожидала чего угодно – грубости, насилия – но Орфей двигался в ней медленно, аккуратно, почти нежно. А над его головой, над выступающим над лесом каменным лбом, над берегом, над морем колыхались гигантские лепестки планетарного цветка, голубовато-сиреневые и пурпурные в свете зари. Как водоросли. Как анемоны. Ей было почти не больно и почти не страшно.

Он ускорился, и лепестки запульсировали, набухая и распускаясь в такт его движениям, его рваному, хриплому дыханию. Электрические уколы стали сильнее. Слезы отчего-то выступили на глазах, обожгли ресницы. Она приподняла голову, и теплые капли покатились по щекам. Она слизнула одну слезинку. Соленая, как влага моря, как то, что должно было наполнить ее с секунды на секунду. Силуэт мужчины над ней подернулся нестерпимым фиолетовым сиянием, так что пришлось зажмуриться. Он закричал, резко толкнулся внутрь, и по всему ее телу разлилось колющее тепло, поднимаясь от паха.

Она качалась в бесконечном океане. Чьи-то руки подхватили ее, увлекая прочь от алтаря, передавая от одного к другому, по длинной, уходящей в море цепочке. Но ей мешал крик. Она открыла глаза. Мужчина на алтаре бился, горел – и не желал сгореть. Охвативший его ослепительный кокон то и дело рвался. Лепестки цветка трепетали на горизонте. Что-то было не так.

Отбросив цепкие бледные руки, она спрыгнула на землю. Ощутила, как в кожу ступней впиваются мелкие острые камешки. С удивлением посмотрела на собственные кисти, предплечья, плечи, на голый живот. По ним ходили волны голубоватого света. Почему свет был так мягок, так ласков с ней и так жесток к тому, кто остался на алтаре?

Несколько длинных безликих фигур, похожих на насекомых-палочников, подскочили к Царю и попытались прижать его к камню. Площадку у алтаря огласило яростное рычание. Шестирукий черный паук метнулся, расшвыривая туземцев… ее народ… нет, не ее… А тот, на жертвеннике, все не умирал.

- Умри, пожалуйста, - всхлипнула она. - Ты должен умереть, чтобы родиться вновь.

Он развернул к ней лицо: страшное, обугленное, безглазое.

Лепестки на горизонте взорвались сплошной стеной огня, яростного, алого и кроваво-красного наверху, а на гребне непроглядно-черного. Это пламя встало, готовясь обрушиться на берег убийственным цунами и затопить весь мир, и спалить его дотла. «Инферно». Так описывали его немногие выжившие. То, что происходит, когда посвященный ЦТС активирует свой Дар. Невероятный, планетарный инферно.

И только тут Марго вспомнила, дословно вспомнила, что ей говорил куратор, тот невысокий пожилой человек в серой униформе и старомодных очках. Кажется, его звали Роберто, и в его голосе звучал испанский акцент.

- Вы, Маргарита, назначаетесь командиром миссии. Если что-то пойдет сильно не так – не рядовое не так, девочка моя, потому что при нырке в Харибду пойти не так может все что угодно – а совсем не так, и вы это почувствуете, скажите кодовые слова. «Андрей Гарсия Варгас».

- Что это значит? – спросила она тогда.

- Для вас – ровно ничего. Для вашего спутника…

Тут он сухо улыбнулся, и стекла его очков остро блеснули.

- Андрей, - во весь голос проорала она. – Андрей Гарсия Варгас!

Черный паук, до этого рвавший туземцам глотки, бросился на лежавшего на алтаре. Оба они – и человек, и киборг – скрылись в ослепительной синей вспышке, а когда Марго вновь обрела способность видеть, на камне уже никого не осталось. Никого и ничего, кроме горстки серого пепла, да и ту разметал ветер.

Огненный цунами на горизонте опал. Лепестки электрического цветка тоже свернулись, скукожились, а пальцы ее ног наконец-то лизнуло море. Царица вступила в свою стихию, и волны безмятежности, как океанские воды, смыли с нее отчаяние, и пепел, и гарь. И саму память.

Фигуры Неподкупного, желтовато-белые, загнаны в угол, и черный конь угрожает его ферзю. Мальчишка выглядит еще угрюмей, а Кальдерра – еще старше, совсем паршиво для своих лет.

- Вы же понимаете, Роберто, что ничего не кончилось, - говорит Андрей. – То, что вы использовали мое имя, это немного подло. Но al diablo con eso[1], я не в обиде, если вы так решили. Просто через семь лет ваша русалка разродится. И что тогда?

- Тогда, вероятно, ее потомство освободит разум папаши из заточения, - хмуро отвечает Неподкупный. – И у нас начнутся гигантских размеров проблемы. Но стоило рискнуть.

- Точно стоило?

Старик молчит.

- Мне следует быть настороже? Ждать? Готовиться? – упрямо допытывается его ученик.

- No. Тебе следует успокоиться. И забыть.

- Забыть?

- Чтобы не нервничать понапрасну. Как ты мог заметить, одаренным твоего уровня это далеко не полезно.

Мальчик недоуменно хмурит брови. Из угла выступает тень в маске ассирийского царя. Впрочем, это уже совсем другая история, а следующие семь лет пройдут безмятежно.

[1] И черт бы с ним (исп.)