Баварский экспресс

Эпизод 1. Последние во Вселенной

Земля из иллюминаторов смотрового модуля всегда казалась слишком идеальной, глянцевой, бережно завёрнутой в полупрозрачную марлю атмосферы. Ольга часами могла всматриваться в эту бездонную синеву, где океаны плавно переходили в материки, разделённые лишь кружевом облачных фронтов. Отсюда, с высоты четырёхсот километров, планета выглядела хрупким стеклянным шаром, затерянным в ледяной пустоте. Здесь не существовало границ, отмеченных на картах, не было слышно шума мегаполисов и яростных споров политиков. Был только величественный, размеренный бег гигантского космического дома.

Ольга прижалась лбом к иллюминатору. Многослойное стекло отозвалось лёгкой прохладой, заставив её вздрогнуть. Электронные часы на приборной панели бесстрастно отсчитывали секунды до очередного захода в тень. Международная космическая станция неслась по орбите со скоростью двадцать семь тысяч шестьсот километров в час, совершая один оборот всего за девяносто минут. Здесь, наверху, ночь наступала стремительно, без привычных земных сумерек. Скоро световая граница — линия терминатора — отрежет материк от Солнца, мгновенно погружая его во мрак.

— Оля, ты опять здесь зависла? — из темноты переходного отсека, мягко перебирая поручни руками, выплыл Томас.

Его комбинезон пах сухим кондиционированным воздухом и технической смазкой — привычный, въевшийся в обшивку запах, который старожилы переставали замечать уже через неделю.

— Наземные службы просили перепроверить телеметрию гироскопов американского сегмента. Сигнал периодически пропадает, Хьюстон опять ворчит. Они там, внизу, как обычно, думают, что мы тут на курорте.

— Сейчас, Том. Ещё пару минут, — не оборачиваясь, тихо ответила она, продолжая разглядывать плывущие внизу очертания вечернего континента. — Посмотри, как отчётливо сегодня виден изгиб береговой линии. Чистая геометрия.

Ольга работала бортинженером четыре месяца. Её аналитический ум требовал безупречного порядка. Станция казалась вершиной этой упорядоченности: здесь у каждой гайки было строгое, выверенное десятилетиями место. Каждая инструкция была выучена наизусть, каждый тумблер на панели определял невидимую грань между жизнью и смертью экипажа. В этом техногенном мире Ольга чувствовала себя в безопасности. Здесь всё подчинялось законам физики и логики. В отличие от Земли, где жизнь слишком часто давала трещины.

Она бросила взгляд вниз, туда, где под цилиндрическим корпусом модуля медленно проплывала Восточная Европа, подёрнутая сиреневой дымкой наступающей ночи. Где-то там, в маленьком провинциальном городке Кимры, сейчас готовился ко сну её отец. После полутора лет изнурительной борьбы с тяжёлой болезнью он наконец-то вышел в устойчивую ремиссию. Эту победу Ольга вырвала у судьбы зубами, не позволяя себе сдаться даже тогда, когда подмосковные врачи лишь сочувственно разводили руками. Она улетела на орбиту с лёгким сердцем, зная, что худшее позади. Космос стал её наградой и одновременно убежищем — местом, где отголоски личной боли растворялись в безмолвной чёрной пустоте.

Внизу, прямо на линии терминатора, где сумерки уже плотно накрывали Польшу и Белоруссию, внезапно что-то дрогнуло.

Ольга зажмурилась, решив, что это обычный солнечный блик на панелях радиаторов или угловом отражателе пролетающего спутника. Но вспышка повторилась. Маленькая, бесшумная, острая, как укол тонкой иглы, она мгновенно распустилась мёртвенно-багровым полушарием прямо там, где должна была находиться Варшава. Через секунду вторая беззвучная точка расцвела чуть правее и выше — в районе Минска. Огненные купола разрастались с пугающей, противоестественной скоростью, пробивая плотные слои облаков и выходя в верхние слои атмосферы.

Рядом с иллюминатором бесшумно замер Кендзи. Японский бортинженер, всегда подчёркнуто вежливый, собранный и педантичный, сейчас беззвучно шевелил губами, бледнея в сиянии приборов. На его портативном планшете, подключённом к азиатским спутникам связи, расцветало аналогичное огненное кольцо, поглощающее неоновое побережье его родного Токио.

— Что это за помеха на датчиках радиации? — Кендзи провёл пальцем по экрану, его голос потерял привычную ровную интонацию. — Ольга, посмотри на тепловой контур...

— Том… — хрипло произнесла Ольга, перебивая японца и чувствуя, как внутри всё начинает леденеть. — Посмотри на это. Это ведь… это не грозовой фронт, верно?

Томас подплыл ближе, его дыхание перехватило. В темноте ночного материка одна за другой, повинуясь какому-то безумному алгоритму, начали загораться новые точки. Они вспыхивали без звука, словно неоновые споры ядовитого гриба под микроскопом, мгновенно разрастаясь в огромные огненные диски, которые накладывались друг на друга, сминая геометрию городов. На месте Берлина, Парижа, Лондона и Москвы вспыхивали гигантские, ослепительные солнца, выжигающие стратосферу. Планета под ними больше не была сине-зелёной — она на глазах покрывалась рваными, пульсирующими язвами пламени.

В наушниках Ольги, подключённых к контуру внутренней связи и открытому радиоканалу, что-то коротко хрустнуло, прорываясь сквозь нарастающий гул статических помех.

— …Внимание всем постам… Это не учебная тревога… Код Альфа… Повторяю, код… — голос диспетчера из Королёва, обычно такой спокойный и басовитый, сорвался на испуганный, захлёбывающийся крик. И тут же сменился глухим, ровным шипением статического шума.

Американский сегмент связи отозвался тем же: длинный, непрерывный писк аварийной частоты из Хьюстона оборвался на полуслове, оставив после себя лишь вакуумную тишину в динамиках.

— Mein Gott… [1] — прошептал Томас. Его руки задрожали, нарушая баланс невесомости, и он сильно ударился плечом о приборную панель, но даже не заметил этого. — Это… этого не может быть. Они же договаривались. Они же проводили переговоры… — он судорожно потянулся к тангенте: — Хьюстон, ответьте! Королёв, ответьте! Кто-нибудь...

Станция в полной тишине вплывала в ночную тень Земли. Но привычная темнота не наступила. Снизу, со стороны погибшей планеты, иллюминаторы озарил ровный, зловещий, багрово-алый свет пылающих континентов. Океаны кипели по береговым линиям, а колоссальные облака пепла медленно, метр за метром, затягивали поверхность, превращая Землю в подобие бурлящей, адской Венеры.

Ольга смотрела вниз. Крупные слёзы замерли в уголках её глаз, не имея возможности скатиться в невесомости. Там, внизу, больше не было Кимр. Не было деревянного дома с верандой. Не было отца. Не было Москвы с её вечными пробками и шумом. Не было Германии, где на автомобильном заводе в Ландсхуте сейчас должен был закончить смену Клаус — мужчина, который два года назад молча ушёл из её жизни, оставив в сердце незаживающую рану. Никого больше не было. Всё, ради чего человечество писало книги, строило города и запускало корабли в космос, сгорело за сорок секунд в атомном пламени.

Шкалы связи с Землёй на центральной панели горели ровным, безжизненным серым цветом. На экране замигала системная строчка: Signal lost. Линия связи потеряна. На борту Международной космической станции осталось шесть человек — двое русских, двое американцев, немец и японец. И они только что стали последними людьми во Вселенной.

Подстрочные примечания:

[1] Mein Gott (нем.) — Боже мой.

[2] Signal lost (англ.) — Сигнал потерян.

Эпизод 2. Законы выживания

В служебном модуле «Звезда» пахло кислым потом и перегретой обмоткой электроники. Аварийное янтарное освещение окрасило переборки в тусклые, тревожные тона. Чтобы сберечь энергию буферных аккумуляторов, командир экипажа отключил принудительную вентиляцию во всех нежилых блоках.

Воздух стал вязким, неподвижным. Без обдува углекислый газ, который выдыхали шестеро запертых на орбите людей, скапливался у лица плотным невидимым пузырём. Отсутствие привычного шума вентиляторов делало тишину пугающей, почти осязаемой. Каждый понимал: это безмолвие — предвестник вечного холода.

— Связи с Центром управления полётами нет, — глухо произнёс командир экипажа Алексей, медленно стягивая с головы гарнитуру. Его лицо казалось постаревшим, под глазами залегли глубокие тени. Он не снимал наушники последние три часа, безуспешно вслушиваясь в мёртвый шум космического излучения. — Наземные пункты в Плесецке, на Байконуре, дальневосточные станции слежения… их просто нет на тепловой карте. Некому нажимать на кнопки. Мы одни во Вселенной.

У обеденного стола, судорожно вцепившись пальцами в поручни, замерли американские астронавты Джон и Сара. Джон неотрывно смотрел на маленькую семейную фотографию, прикреплённую липучкой к тканевой обшивке. Его жена и две дочки остались в Чикаго, прямо на траектории одного из первых ударов. Сара надрывно плакала. В невесомости слёзы собрались в два прозрачных водяных шара, закрывших её глаза. Она раздражённо смахнула их тыльной стороной ладони, и капли, разбившись на мелкие брызги, улетели в глубь отсека.

— Джон, скажи мне, что это программная ошибка ретранслятора, — прошептала Сара. — Такого не может быть... не со всей планетой сразу.

— Хватит сырости, — жёстко отрезал Томас, даже не взглянув в её сторону.

Выросший в пригороде Берлина и воспитанный немецкой аэрокосмической школой, он привык доверять только сухим фактам. Его пальцы, державшие планшет с технической схемой станции, были неподвижны. — Нам нужно оптимизировать потребление ресурсов. Прямо сейчас, если мы хотим протянуть здесь дольше недели. Ольга, выведи на центральный монитор остатки по системам жизнеобеспечения. Живо!

Ольга покорно кивнула и нажала клавишу ввода. Экран моргнул, выдав ровные ряды табличных данных. Яркие зелёные полосы графиков, которые в прошлой жизни означали норму, теперь казались злой издёвкой. Новых поставок с Земли больше не будет. Эта реальность отрезвляла сильнее космического холода за обшивкой.

— Смотрите сюда, — Ольга подплыла ближе к командному терминалу. Её голос звучал на удивление ровно. — Наша главная проблема — не кислород. Его в баллонах пристыкованного «Прогресса» и в баках высокого давления при бережном расходе хватит минимум на четырнадцать месяцев. Даже если откажут автоматические системы, мы задохнемся не сразу. Вода — вот наш тупик. Американская система регенерации влаги выдаёт каскад сбоев по давлению. Нужно менять мембранные фильтры, а их запас ограничен. Система переработки технической урины и конденсата протянет дольше, но без подпитки из баков грузовых кораблей запасы иссякнут через сто двадцать дней.

— Это если нас останется шестеро, — тихо, почти беззвучно произнесла Сара, не поднимая глаз от нижней панели отсека.

Все замерли. Эта фраза, повисшая в тяжёлом воздухе, запустила в умах первобытный инстинкт. Шестеро выживших на глазах превращались в соперников. Само нахождение в одном герметичном пространстве теперь требовало колоссального усилия.

Кендзи медленно поднял голову. Он только что закончил полную консервацию японского исследовательского модуля «Кибо», оставив в темноте и холоде результаты десяти лет научных изысканий и все свои личные вещи, чтобы полностью обесточить отсек ради экономии энергии.

— Математика Сары верна, — спокойно произнёс японский бортинженер, переводя собранный взгляд с Алексея на Джона. — Мой модуль мёртв. Я готов добровольно снизить свою суточную норму потребления воды наполовину. Самурай не берёт у неба больше, чем ему положено для выполнения долга. Мы не превратимся в животных в этой жестянке.

Закон сохранения ресурсов на орбите всегда был математически безупречен. Сто двадцать дней на шестерых — это двести сорок дней на троих. Там, внизу, человечество уничтожило себя за сорок секунд, а здесь, на высоте четырёхсот километров, законы выживания вступали в силу прямо сейчас. В тесной консервной банке, летящей над тлеющими руинами цивилизации, прошлые заслуги и национальности больше не имели значения.

— Сара, замолчи, — хрипло выдохнул Джон, накрывая ладонью дрожащие пальцы своей коллеги. — Мы международный экипаж. Мы пройдём через это вместе.

— Мы были международным экипажем, Джон, — Томас поднял на него свои холодные глаза. — Пока у нас за спиной была планета, присылавшая продовольствие каждые три месяца. Теперь под нами остывающий кусок радиоактивного камня. Мы переходим на аварийный протокол. Всем снизить калорийность суточного рациона до полутора тысяч килокалорий. Меньше двигаться! Меньше дышать! Каждое лишнее движение сжигает литры кислорода.

— Но вода — это среднесрочная перспектива, — Ольга перевела взгляд на верхнюю строчку телеметрии, где мигал тревожный жёлтый маркер. — Прямо сейчас у нас горит контур «Б» внешнего охлаждения американского сегмента. Похоже, поймали осколок от взорвавшегося на орбите спутника. Давление жидкого аммиака падает. Если он выкипит в вакуум, радиаторы откажут, и через несколько часов станция превратится в раскалённую духовку.

Ольга решительно оттолкнулась от шпангоута и зависла в пространстве между Томасом и Джоном, прерывая их безмолвную дуэль взглядов:

— Том, идём в шлюзовой отсек, нужно немедленно прыгать в скафандры — автоматика не перекроет аварийный контур удалённо, придётся латать дыру вручную снаружи. Алексей, оставайтесь на командном пункте, следите за давлением в магистрали «Б».

Ольга не собиралась сдаваться. Она обязана была заставить эту станцию жить. Вопреки цифрам, вопреки сухим остаткам и вопреки тому, что внизу больше никто не ждал их возвращения.

Эпизод 3. Новое настоящее

Замкнутый объём скафандра пах резиновым клеем и застоявшимся техническим кислородом. Внутри жёсткой кирасы Ольга слышала лишь собственное прерывистое дыхание, стук сердца и монотонное жужжание агрегата жизнеобеспечения. Гермошлем ограничивал обзор, но за месяцы тренировок она научилась доверять приборам больше, чем собственным глазам.

— Оля, шлюзование окончено. Давление в камере — ноль. Открываю люк, — голос Алексея пробился сквозь плотный слой статических щелчков.

Тяжёлая круглая крышка шлюзового отсека ушла внутрь. Ольга аккуратно, стараясь не задеть краёв проёма громоздким ранцем, перехватила поручни и выбралась наружу.

Открытый космос казался хищным, ослепляющим и бездонным. Справа, раскинув огромные золотые плоскости солнечных батарей, беззвучно плыла четырёхсоттонная громада станции. А прямо под ногами вместо живого сине-белого шара медленно ворочался гигантский, тлеющий уголь.

Земля сквозь плотную пелену облаков светилась тусклым, багрово-рыжим светом, словно внутри планеты включили гигантскую конфорку. Она превратилась в огромный склеп, транслирующий в пустоту своё последнее сияние.

— Начинаю движение, — Ольга защёлкнула первый карабин страховочного троса за поручень у обреза люка.

Следом, неуклюже перебирая массивными перчатками, выбрался Томас. На плече его скафандра тускло поблёскивал немецкий флаг. Их целью был внешний блок регенерации контура охлаждения на ферме американского сегмента. Осколок космического мусора — вероятно, фрагмент уничтоженного в первые минуты войны спутника — насквозь пробил магистраль. Давление аммиачного теплоносителя стремительно падало. Попадая в вакуум, жидкость мгновенно вскипала и замерзала, вырываясь из пробоины резкими струями едкого белого снега.

Они двигались в абсолютной тишине, методично перестёгивая карабины каждые два метра. Работа под избыточным внутренним давлением скафандра требовала колоссальных усилий: на простое сжатие жёсткой перчатки для захвата поручня уходило до семи килограммов мышечной силы.

Через двадцать минут станция вошла в тень Земли. Солнце мгновенно скрылось за обгоревшим горизонтом, и пространство погрузилось в кромешную тьму. Автоматически включились мощные нашлемные фонари, выхватив из мрака истерзанные края пробитого контура. Наружная температура упала до минус ста пятидесяти градусов, но система терморегулирования всё ещё надёжно держала внутренний баланс.

— Я на месте. Фиксируюсь, — Томас зацепился коротким тросом за технологическое кольцо и достал инструмент. Его движения были точными, выверенными. — Ольга, подай композитную пластину и затяжной ключ.

Ольга аккуратно вытянула из транспортной сумки прямоугольник композитного материала. В лучах фонарей аммиачная крошка, бьющая из пробоины, казалась бурлящим потоком мелкой серебряной пыли. Они работали молча, слаженно, накладывая пластырь на повреждённый участок и стягивая его титановыми болтами.

— Надави сильнее с левого края, зазор уходит, — сквозь зубы процедил Томас. — Ещё пол-оборота.

Ольга, зафиксировав ноги в подножках силовой фермы и удерживая упор свободной рукой, всем телом навалилась на ключ, чувствуя, как сопротивляется замёрзший металл.

— Насосы показывают стабилизацию. Утечка перекрыта, — тяжело выдохнул в микрофон Томас. Он отложил инструмент и на секунду замер, зависнув в невесомости над багровой планетой. — Мы выиграли ещё немного времени, Ольга.

— Времени для чего, Том? — тихо спросила она.

В наушниках повисла длинная пауза. В открытом космосе их голоса, передаваемые по закрытому цифровому каналу, казались пугающе интимными. Здесь не было званий, стран и прошлого. Остались только два человека над бездной.

— Для того, чтобы просто побыть здесь и попытаться что-то осознать, — тихо ответил Томас. Через стекло гермошлема Ольга видела его бледное, осунувшееся лицо, подсвеченное зелёными светодиодами внутренней панели. — Знаешь, в Берлине у меня остался старший брат. Мы не разговаривали три года из-за глупых семейных споров. Я улетел сюда, заключив этот контракт, думал: заработаю денег, вернусь и докажу ему, что был правее и успешнее. А сейчас… Земли больше нет. И брата нет. Ради чего я тратил годы жизни на эту упрямую, мелочную гордыню?

Ольга крепче перехватила поручень фермы, чтобы почувствовать хоть какую-то опору. Свободной рукой она потянулась к карабину. Слова Томаса попали в глубокую, незаживающую рану в её душе.

— Я тоже тратила жизнь на злость, Том. Два года назад меня оставил человек. Его звали Клаус. Он просто исчез, потому что моя жизнь с тяжелобольным отцом на руках не вписывалась в его личный комфорт. Я злилась на него каждую секунду. Работала как проклятая, грызла землю, чтобы спасти отца и доказать... не знаю кому, что я справлюсь сама.

Она замолчала, глядя на багровые сполохи пожаров внизу.

— И что теперь? — тихо спросил Томас.

— Теперь его город горит там, внизу. И вся моя злость превратилась в космический мусор. На Земле мы все жили так, словно у нас впереди была целая вечность. Копили обиды, строили стены… А мир сгорел за сорок секунд. Эта злость грела меня два года, а теперь она кажется такой же холодной, как этот вакуум.

Томас медленно повернулся в её сторону. Протянув руку в массивной перчатке, он аккуратно коснулся её плеча. Этот жест в открытом космосе, где любое движение требовало концентрации, стоил дороже любых слов.

— Хорошо, что ты умеешь злиться, Оля, — без тени жалости, собранно произнёс Томас. — Нам на борту сейчас не нужны раскисшие идеалисты. Джон и Сара сломлены. Алексей пытается держать лицо, но он командир без подчинённых. Если ты не сломаешься, мы удержим эту станцию от хаоса. Твоя злость перегорела в силу, так что используй её.

Ольга закрыла глаза, слушая мерный стук своего пульса. Обида, которая два года лежала камнем на сердце, растворилась в космической тишине. Прошлое умерло вместе с планетой. Начиналось настоящее.

— Алексей, мы закончили, — твёрдо сказала она в микрофон, перестёгивая карабин страховочного троса в направлении шлюза. — Возвращаемся. Готовьте переходную камеру к приёму, мы идём домой.

Они начали обратный путь сквозь космическую тьму. Земля внизу продолжала тлеть багровыми шрамами, но Ольга больше не смотрела на неё с ужасом. Ей предстояло сохранить жизнь на станции. И она собиралась сделать это безупречно.