Айрин

Айрин

Девушка бежала стремглав по белым, выхолощенным коридорам Бюро Исторической Континуальности. А в голове проносились мысли одна за другой.

«Поняла! Я теперь уверена. Твёрдо уверена.»

Она бежала от места раскопок к кабинету Танаки и Нэша — у них был один кабинет и мастерская на двоих. «Я должна им рассказать. Надо рассказать.»

На повороте она столкнулась с двумя женщинами из отдела истории. Стопки документов брызнули в стороны веером.

— Простите! Я должна бежать! — только и крикнула Айрин через плечо, исчезая за поворотом.

«Эта находка изменит всё. Абсолютно всё!» — продолжался бег в её разуме параллельно бегу ног.

Она остановилась у двери. На табличке значилось: «Инженерная мастерская. Лео Танака и Элиас Нэш. Служба исторической континуальности.»

Их столы стояли друг против друга, по левую и правую сторону от входа, и были завалены кипами бумаг, прототипами каких-то небольших устройств — всё-таки они инженеры-изобретатели. Их обычный диалог, насколько Айрин успела заметить за три недели знакомства, заключался в одном: зачем их обоих пригласили сюда работать в один день три месяца назад? И до сих пор они не получили реального назначения. Только в последние пару недель их подключили к работе Айрин Векслер — взбалмошной и, как им казалось, какой-то нервной девушки. Она им обоим нравилась, но отвергала всяческие ухаживания с той лёгкостью, с какой воздух выходит из вакуумного шлюза.

— Ребята, вы тут? — врываясь в кабинет, спросила она. — А в мастерскую можно?

— Почем нельзя? — отозвался Лео.

Он был черноволосый и высокий азиат, наверное по происхождению японец. Но кто сейчас мог сказать, кто какой национальности? Теперь не было наций — остались лишь культуры в едином планетарном государстве под властью корпоратократии.

— Проходи, проходи, — добавил он вдогонку.

Айрин прошла мимо их столов к окну, выходящему во внутренний двор комплекса, где темнели какие-то древние строения. Слева от окна была ещё одна дверь — второе помещение их кабинета. Она упала в стоявшее в углу кресло у стены. Смежной с кабинетом была мастерская: массивный металлический стол, уже тронутый патиной, на столе — разбросанные чертежи. На меловой доске над столом — уравнения и схемы. Поверх бумаг в полнейшем хаосе валялись инструменты и всякая мелочёвка, обычная в обиходе у инженеров — да ещё двоих, да ещё скучающих. Рядом со столом — два металлических стула, а напротив, у другой стены, стоял диван, явно списанный в утиль. Он выбивался из общей картины — видимо, раньше стоял в кабинете какого-нибудь важного начальника, пока тот не поставил себе новый. Лео и Элиас сдружились с кладовщиком Томом — видимо, он им его и подогнал. У дальней стены, граничащей с коридором, высился стеллаж с пронумерованными ящиками, набитыми таким же непонятно для чего предназначенным барахлом.

— Парни, вы идёте? — нетерпеливо спросила Айрин.

— Да, да, сейчас, — донёсся из соседней комнаты голос Нэша.

— Чайник поставь, — сказал Танака, не поднимая головы.

— Ишь чего удумал, начальницей своей командует, — пробормотала Айрин, но всё-таки встала и подошла к верстаку, где стоял электрический чайник.

«Удивительный анахронизм. Как, пожалуй, и весь этот кабинет. Уже прошли века, а такие чайники всё ещё в ходу. Интересно, сколько ещё технологий мы тащим за собой из прошлого, сами не понимая зачем? И сколько из них — ключи к чему-то большему, что мы просто разучились видеть?»

— Ты на нас не сердись, мы по-дружески, — сказал Нэш, и они оба вошли в комнату, усаживаясь на свои неудобные металлические стулья.

— На, держи, — протягивая кружку с растворимым дешёвым синт-кофе, сказала Айрин, обращаясь к Танаке. — И ты вот держи кофе. И себе я сделаю... и расскажу вам всё. Сейчас, сейчас.

Она ещё пару минут возилась, но села обратно в кресло не с синт-кофе, а с простой водой. В последнее время она старалась пить меньше кофеина — и без того мысли скакали как обезумевшие.

— Ну так что там у тебя? — спросил Танака.

Айрин сделала глоток воды, собираясь с мыслями. С чего начать? С того, что три года её жизни здесь были сплошным туманом? С того, что она чувствовала себя пешкой в чужой игре? Или с того, что сегодня она наконец увидела доску целиком?

— В общем, слушайте. Мы уже три года копаемся тут. Я как в Бюро устроилась — так меня сюда и направили. Никто ничего не объяснял. И я до сегодняшнего дня не понимала — от слова совсем — что мы тут вообще делаем. Вот вы, парни, понимаете, чем мы занимаемся? В чём суть Бюро?

— Неа, — почти в унисон ответили оба и рассмеялись.

— Честно говоря, нам и всё равно, — закончил Нэш, откидываясь на спинку стула. — Платят неплохо. А работа не пыльная.

— Вот именно, — Айрин подалась вперёд. — И сегодня я снова занималась маркировкой бланков и оцифровкой «наиболее интересных рапортов». И мне на глаза много чего интересного попало.

— Ну-ну, и что там? — заинтересованно спросил Танака, отставляя кружку.

— Так вот. Я же и рассказываю. Слушай! Слушай внимательно, тебе говорят! Ну хватит уже сербать так громко! — она погрозила пальцем, но без злости. — Короче. Тут вообще мало кто в действительности понимает, что он делает. Только, наверное, начальство. Этот... Арго Рейс. Слышали о нём? А он — наш начальник, оказывается! Мы здесь работаем на орден.

— Да ты что? — переглянулись друзья.

— Ну так и что дальше?

— На какой орден мы работаем?

— Формально — не орден. Бюро числится как гражданское учреждение при Совете ОЗФ. Но фактически... — она понизила голос, хотя в кабинете никого, кроме них, не было, — фактически мы работаем на Орден Криосоздателей.

— Чего? — Лео присвистнул. — Этих... монахов ото льда?

— Именно. Бюро Исторической Континуальности — это их «дочерняя структура». Прикрытие. Официально мы систематизируем документы времён Великой войны и Пепельного века. А неофициально... — она запнулась, подбирая слова.

Нэш нахмурился:

— Погоди. Криосоздатели — они же вроде религиозный орден? Хранят криокамеры, будят спящих, ведут Летопись. При чём тут мы? И при чём тут история?

— А вот тут самое интересное, — Айрин поставила кружку на пол и подалась вперёд, опираясь локтями о колени. — «Континуальность». Вы знаете, что это слово значит?

— Непрерывность, — пожал плечами Танака. — В математике — свойство функции. В физике — сплошность среды.

— Верно. А теперь подумайте: историческая непрерывность. Чего именно? — она обвела взглядом их лица. — Орден Криосоздателей владеет монополией на криосон. Они будят людей, которые спали по двести, триста, пятьсот лет. Людей из другого времени. Из другого мира. И что происходит, когда такой «воскресший» открывает глаза?

— Он офигевает, — хмыкнул Лео.

— Именно. Он просыпается в реальности, которую не узнаёт. Его язык — архаичен. Его знания — устарели или, наоборот, бесценны. Его психика... — она щёлкнула пальцами, — ...трещит по швам. А теперь представь, что таких людей — тысячи. И каждому нужно помочь адаптироваться. Вписать его в новую реальность так, чтобы разрыв между прошлым и настоящим не убил его личность.

Нэш медленно кивнул, в его глазах зажглось понимание:

— И для этого нужно знать прошлое. Не просто даты и события, а — как люди мыслили. Как чувствовали. Как говорили. Какие у них были табу, страхи, надежды...

— Именно! — Айрин хлопнула ладонью по подлокотнику. — Мы не просто храним документы. Мы создаём мосты. Мы делаем так, чтобы «воскресший» из XXI века мог понять мир XXX века. Мы — переводчики между эпохами.

— Красиво звучит, — задумчиво протянул Танака. — Но есть одна проблема.

— Какая?

— Ты — биолог-кибернетик. Нэш — физик. Я — инженер. На хрена историческому бюро три специалиста точных наук?

Айрин улыбнулась — впервые за весь разговор не нервно, а почти торжествующе.

— А вот это, Лео, и есть главный вопрос. Почему среди архивариусов и лингвистов оказались мы трое?

Она поднялась и подошла к окну, за которым темнели очертания древнего строения.

— Я думала над этим три года. Перебирала варианты, один безумнее другого. И сегодня, когда я копалась в архивах, я нашла вот что.

Она вытащила из кармана комбинезона старый инфо-кристалл — потёртый, с царапинами на корпусе.

— Это отчёт об исследовании, датированный 2891 годом. С грифом «Экспериментальная медицина. Уровень допуска — Адмирал». Там описаны опыты по использованию экзотической материи для регенерации нейронных связей. Для лечения болезни Альцгеймера. Рака. Старения.

Она повертела кристалл в пальцах, и свет аварийной лампы скользнул по его граням.

— Я написала свою диссертацию на ту же тему пять лет назад. Думала, что я первая. Думала, что это — мой прорыв, моя идея. А оказалось... — она горько усмехнулась, — ...оказалось, что кто-то уже делал это за сто лет до меня. И результаты у них были... многообещающие.

— И что с ними стало? — тихо спросил Нэш.

— Ничего. Исследование закрыли. Автора — фамилия вымарана — отстранили. Все образцы и чертежи отправили в архив под грифом «не подлежит восстановлению». — она сжала кристалл в кулаке. — Понимаете? Кто-то нашёл способ лечить то, что мы считали неизлечимым. Используя материю, которой вообще не должно быть в нашем мире. И этот кто-то — или эти кто-то — решили, что человечество к этому не готово. Спрятали знание. Закопали его в архиве Бюро, где никто не додумается искать.

— А мы додумались, — медленно произнёс Танака.

— А мы додумались, — эхом отозвалась Айрин. — И теперь я не могу отделаться от мысли, что нас троих собрали здесь не случайно. Что мы — не просто архивариусы. Мы — те, кто должен найти то, что спрятано. И решить: что с этим делать.

Она перевела взгляд с одного на другого.

— Вы знаете, что там, за вашим окном? — она кивнула в сторону внутреннего двора. — Я сегодня ходила смотреть. Это не «древнее строение». Это криокамера. Старая, ещё довоенной постройки. Герметично запечатанная. С действующей системой охлаждения.

Она сделала паузу, давая словам осесть в тишине мастерской.

— Там кто-то спит. Уже больше семисот лет. И я думаю... я почти уверена... что этот кто-то — и есть ключ ко всему.

—

Они шли по коридору, который, казалось, вёл в самое сердце Бюро — туда, где рядовым сотрудникам появляться не полагалось. Айрин уже сбилась со счёта, сколько раз они свернули. Белые стены сменились серыми, потом тёмно-синими, потом — бронированными плитами с едва заметной маркировкой: «Уровень допуска: Кардинал и выше».

Танака шагал справа, заложив руки за спину, и делал вид, что ему всё равно. Но пальцы его нервно отбивали ритм по запястью. Нэш слева — наоборот, смотрел по сторонам с жадным любопытством физика, дорвавшегося до запретных приборов.

— Мистер Рейс, — нарушил тишину Танака, — а далеко ещё? А то у меня синт-кофе в желудке закипает от волнения, и если я не...

— Пришли, — оборвал его Арго Рейс, останавливаясь перед массивной дверью без опознавательных знаков. — Прошу.

Дверь открылась бесшумно.

Кабинет Арго Рейса не был кабинетом в привычном смысле. Это была **библиотека**, залитая тёплым, янтарным светом. Настоящие бумажные книги — Айрин ахнула про себя — теснились на стеллажах от пола до потолка. Воздух пах старой бумагой, пылью веков и чем-то ещё — едва уловимым ароматом озона и... фиалок? В центре комнаты стоял дубовый стол, массивный, резной, явно ручной работы. Таких она не видела никогда.

— Садитесь, — Рейс указал на три стула перед столом. Сам он обошёл стол и опустился в кожаное кресло, которое скрипнуло под его весом.

Айрин села. Танака и Нэш — следом. Тишина затянулась на несколько секунд — ровно настолько, чтобы стало неуютно.

— Вы нашли отчёт 2891 года, доктор Векслер, — начал Рейс, и его голос утратил налёт бюрократической вежливости. В нём проступила сталь. — И вы правильно поняли его значение. Но вы поняли лишь часть.

Он положил ладони на стол и посмотрел на каждого из них по очереди — долгим, немигающим взглядом.

— Бюро Исторической Континуальности — не просто архивная служба. Мы — тихая память человечества. Мы восстанавливаем то, что было намеренно стёрто. Мы ищем то, что было спрятано. Мы заполняем пробелы. Все пробелы. Начиная с Пепельного века — и заканчивая тем, что было до. Гораздо до.

Айрин почувствовала, как мурашки побежали по спине.

— До — это...

— До Великой войны 2049-го. До Третьей мировой. До того, как человечество едва не стёрло себя с лица планеты. И даже до того, как человечество появилось на ней.

— Вы шутите, — выдохнул Нэш.

— Я никогда не шучу, доктор Нэш. Особенно когда речь идёт о семисотлетней тайне, которая лежит прямо под нами, в бункере, прорытом в 2045 году, за три года до того, как мир сошёл с ума.

Танака присвистнул. Нэш открыл рот и забыл его закрыть. Айрин вцепилась пальцами в подлокотники кресла.

— Под нами? — переспросила она. — Та криокамера во дворе...

— Да. Та криокамера, доктор Векслер. — Рейс выдержал паузу, словно взвешивая каждое следующее слово. — Там спит человек, который заснул 587 лет назад. В 2410 году. Когда Земля уде оправилась от последствий Пепельного века. Но уже началась 300 летняя война.

— 2410-й, — медленно повторил Танака, и в его голосе впервые не было насмешки. — Это же...

— Это время, когда Арно Эйзенберг, будущий Атмос, только начинал свою карьеру, — закончил за него Рейс. — Это время, когда проект «Атлантис» — первый плавучий город на Юпитере — ещё только зарождался в чертежах. Это время, когда двое гениев — биолог Йенс Харвей и математик Арно Эйзенберг — только начинали работать вместе над генетической программой, которая изменит ход истории.

— Харвей, — прошептала Айрин, и имя это отозвалось у неё в груди странным холодом. — Йенс Харвей. Я встречала это имя... в том отчёте. Он подписан неразборчиво, но...

— Вы правы. — Рейс наклонился вперёд, и свет лампы упал на его лицо, делая его черты резче, старше. — Исследование 2891 года, которое вы нашли — оно основано на ранних работах Харвея. Того самого Харвея, который официально числится погибшим в 2390 году во время операции «Чистка» — когда Атмос зачищал свидетелей своего восхождения.

— Погибшим? — переспросил Нэш, и в его голосе зазвенело напряжение. — Что значит «официально»?

Рейс посмотрел на него долгим взглядом.

— Это значит, доктор Нэш, что в списке ликвидации, изъятом из архивов «Ока Пустоты», напротив фамилии «Харвей, Й.» стоит пометка: «Устранён. Имитация сердечной недостаточности. Станция Ганимед-3». — Он помолчал. — Но отчёты о кремации отсутствуют. Тело не найдено. А через двадцать лет после «смерти» — в 2410 году — кто-то, используя коды доступа Харвея, проник в старый довоенный архив на Земле.

— И что он там взял? — тихо спросила Айрин.

— Ничего. — Рейс развёл руками. — Он оставил. Схемы. Расчёты. И подробное описание того, как использовать экзотическую материю для регенерации нейронных связей. Те самые, что вы читали, доктор Векслер. Только в 2410 году они были засекречены на два уровня выше.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая.

— Постойте, — медленно произнёс Танака. — Если Харвей не умер... если он сбежал... то где он? И при чём тут криокамера под нами?

Рейс откинулся в кресле. Свет погас в его глазах, и лицо на мгновение стало просто лицом усталого человека, несущего груз, который никто не должен нести в одиночку.

— Примерно тогда же, в 2410-м, в бункере «Конго-1» — довоенном убежище, построенном в 2045 году в горной гряде на территории бывшей Демократической Республики Конго — был обнаружен новый постоялец. Он прибыл туда на старом, дотерраформингом челноке, сел в кресло медкапсулы и ввёл себе крио-коктейль, который собирал по крупицам двадцать лет. Капсула запечаталась. И больше не открывалась.

— Сколько там человек? — спросила Айрин, хотя уже знала ответ.

— Один. — Рейс встретил её взгляд. — Генетический маркер совпадает с образцами, извлечёнными из старых медицинских карт проекта «Газовые гиганты». Это Йенс Харвей. Живой. Замороженный. С ключом к технологии, которую мы до сих пор не можем воспроизвести.

— И вы хотите сказать... — начала Айрин, но договорить не успела.

Где-то в глубине комплекса взвыла сирена. Пронзительная, низкая — не учебная, не ложная тревога. То был сигнал, который никто из них никогда не слышал, но каждый узнал инстинктивно: «Код Чёрный. Нарушение периметра.»

Рейс вскочил с кресла с неожиданной для его возраста скоростью. Его лицо, за секунду до этого расслабленное, превратилось в маску стали.

— Он очнулся, — выдохнул он.

— Кто? — в один голос спросили Танака и Нэш.

— Харвей. — Айрин поднялась, не чувствуя собственных ног. — Криокамера — это не просто хранилище. Это был таймер. И он только что сработал.

Рейс уже был на выходе из кабинета, но обернулся на пороге.

— Идёмте. — В его голосе не было приглашения. Был приказ. — Вы хотели знать, зачем вы здесь. Сейчас я вам покажу.

—

Они бежали по коридорам, которые вели вниз. Сначала на лифте — пять этажей. Потом по узкой винтовой лестнице — ещё три пролёта. Потом через герметичную дверь с маркировкой «Бункер-1. Доступ: только по биометрическому коду Адмирала».

Воздух здесь был холодным и спёртым. Пахло бетоном, ржавчиной и чем-то сладковатым — Айрин опознала запах криогенных жидкостей. Стены сменились голым, неотделанным камнем, укреплённым стальными балками довоенной ковки.

Сирена стихла. В наступившей тишине было слышно только их дыхание и мерный гул — низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро.

— Он уже не в камере, — бросил Рейс на ходу. — Пульс регистрируется в лаборатории смежного сектора. Он... он ждёт нас.

Последняя дверь. Массивная, круглая, как крышка сейфа, с ручным штурвалом посередине.

Рейс остановился. Повернулся к ним.

— То, что вы сейчас увидите — не подлежит разглашению. Ни подписками, ни протоколами. Только устное обещание, скреплённое вашим словом. — Он перевёл дыхание. — Вы готовы?

Танака и Нэш переглянулись.

Айрин шагнула вперёд и положила ладонь на холодный металл двери.

— Я готова, — сказала она, и в её голосе не было страха. Только жажда. Та самая, что вела её три года через пыльные архивы, через бессонные ночи, через стены непонимания. — Открывай.

Рейс крутанул штурвал. Механизмы заскрежетали, застонали, и дверь медленно, тяжело поползла в сторону, открывая проём, из которого хлынул свет.

Они вошли.

—

За дверью оказалась лаборатория. Но не та стерильная, какой её представляла Айрин. Это была живая лаборатория — действующая, гудящая системами жизнеобеспечения, мерцающая голографическими панелями. В центре, на металлической платформе, стояла криокамера — открытая, пустая, с прозрачной крышкой, откинутой в сторону. Ледяной туман всё ещё клубился вокруг неё, стекая на пол и рассеиваясь у ног вошедших.

В кресле у терминала, спиной к ним, сидел человек.

Он был худ — так, что сквозь тонкую белую рубашку проступали очертания лопаток. Кожа — бледная, почти прозрачная, как у человека, который не видел солнца семь столетий. Но плечи его были расправлены, спина прямой, а руки — руки лежали на клавиатуре с уверенностью музыканта, возвращающегося к инструменту после долгой паузы.

— Доктор Харвей, — произнёс Рейс, и в его голосе смешались почтение и напряжение. — Вы нас опередили.

Человек в кресле медленно повернулся.

Его лицо было старым — не морщинистым, нет, а тем старческим, которое определяется не кожей, а взглядом. Глаза у него были синие. Такого глубокого, пронзительного синего цвета, какой бывает только у льда, подсвеченного изнутри. В них плескалась бездна, и Айрин поняла, что смотрит на человека, который видел такое, что не снилось ни одному учебнику истории.

— Доктор Рейс, — голос у него был хриплым, с лёгким металлическим отзвуком — след долгого сна и осевших в лёгких криочастиц. — Я слышал, у вас появилась новая команда.

Его взгляд скользнул по Танаке, по Нэшу — и остановился на Айрин.

— А вы, юная леди, — он чуть наклонил голову, и на его губах мелькнула тень улыбки, — должно быть, та самая биолог-кибернетик, которая нашла мой старый отчёт. Я угадал?

Айрин не сразу нашла голос. Она смотрела на живую легенду — человека, которого Атмос считал мёртвым, человека, который спрятал «спящий ген свободы» в ДНК целой расы, человека, который проспал семь столетий, чтобы проснуться в момент, когда его знания стали нужнее всего.

— Угадали, — ответила она наконец. — Но у меня есть вопросы. Много вопросов.

Харвей усмехнулся — и в этой усмешке было что-то мальчишеское, несмотря на древность его глаз.

— У тебя вся жизнь, чтобы их задать, доктор Векслер. — Он поднялся, и Айрин увидела, что он выше, чем казался со спины. — Вся жизнь, которая у нас осталась. А времени, если верить моим расчётам, у нас катастрофически мало.

Он шагнул в центр комнаты — и свет упал на его грудь, где под полупрозрачной кожей пульсировал едва заметный фиолетовый отблеск.

Тот самый, который Айрин видела только на одной схеме — в отчёте 2891 года, под грифом «Экспериментальная медицина. Экзотическая материя. Уровень: Адмирал».

Харвей вживил её в себя. Он нёс её в собственном теле.

И только сейчас Айрин поняла: он не просто проснулся. Он закончил то, что начал.

—

В наступившей тишине Харвей посмотрел на них троих — молодых учёных, застывших на пороге его пробуждения — и произнёс:

— Знаете, чем отличается настоящая история от той, что нам рассказывают? Тем, что настоящую можно похоронить. Но нельзя уничтожить. Она всегда найдёт способ воскреснуть. — Он поднял руку, и фиолетовый отблеск пробежал по его пальцам. — И иногда для этого ей нужны те, кто умеет читать между строк.

Его взгляд остановился на Айрин.

— Вы зачем-то здесь, доктор Векслер. Все трое. Я не верю в совпадения. И если вы готовы узнать правду — той ценой, которую она потребует... — он протянул ей руку, — ...то нам пора поговорить, как мы будем её искать.

Айрин посмотрела на его руку. Потом на Танаку и Нэша — те стояли по обе стороны от неё, и в их глазах читалось одно и то же: «Мы с тобой».

Она шагнула вперёд и пожала протянутую ладонь.

В тот момент она ещё не знала, что этот жест запустит цепь событий, которые приведут её к Поясу Койпера, к Вратам, к безумному гению Орфею Мендесу и к финалу, где ей придётся выбирать — стать якорем или сгореть вместе со всем, что она успела полюбить.

Но это будет потом.

А пока — она пожала руку человеку, который проспал семь столетий, чтобы разбудить правду. И правда эта только начинала говорить.

—

— Но откуда он всех нас знает? — спросила Айрин, когда все четверо вышли в соседнюю комнату переодеться. Она стянула с себя верхний комбинезон, бросила его на кушетку и потянулась за белым халатом.

— А вот откуда, — ответил Рейс, не глядя на неё. Он возился с застёжкой рукава, потом резко дёрнул ткань. — Меня он знает лично. Я работал с ним семь лет, с 2377-го. А потом я лёг в камеру, а он присоединился к проекту «Атлантис». Если точнее — к «Человеку в небесах». — Рейс поднял голову, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Я тоже марсианин. Родился на заре Республики. Был из тех, кто в 2330-х начал восстание на Марсе… и из-за кого потом длилась трёхсотлетняя война.

— О мой бог! — выдохнули Лео и Элиас почти одновременно. Лео даже замер с наполовину надетым халатом, рукав повис, как белое крыло.

— Что мы будем сейчас делать? — спросила Айрин, застёгивая пуговицы. Она чувствовала, как под пальцами дрожит тонкая ткань.

— Заканчивать очень важное дело, начатое Харвеем очень и очень давно. — Рейс поправил воротник, словно собирался на парад. — Ещё тогда он запустил… Впрочем, не важно. Вы скоро сами всё поймёте.

Они вернулись в лабораторию — уже в белых халатах, пахнущих озоном и сухим антисептиком. Харвей сидел за терминалом, не оборачиваясь. Его пальцы бегали по голографической клавиатуре, оставляя в воздухе светящиеся шлейфы.

— Так что мы делаем? — спросил Танака, остановившись у порога. Он не стал подходить ближе, скрестил руки на груди.

— Вы? — Харвей откинулся в кресле, повернулся, и в его глазах сверкнула усмешка. — Надеюсь, мне помогаете.

— Что значит «надеетесь»? — Танака не сдвинулся с места. Он смотрел на Харвея пристально, как на бомбу с часовым механизмом.

— То и значит. — Харвей поднялся, подошёл к Танаке вплотную, остановился в полушаге. — Вы ведь физик? Садитесь, садитесь за тот терминал, — он махнул рукой в сторону пустующего стола с потухшим голодисплеем, — и принимайтесь за расчёт координат.

— Каких координат? Вы о чём? — Танака переступил с ноги на ногу, но не сел. В его голосе зазвенело раздражение.

— Ну как каких? Как каких? — Харвей всплеснул руками, словно разгонял невидимых мух. — Координат зондов континуальности, конечно!

— Да что вы такое несёте, мать вашу? — не выдержал Нэш. Он стоял у стеллажа и машинально перебирал кристаллы памяти, пощёлкивая ими, как чётками.

— А, Элиас, — Харвей резко обернулся к нему, — вы ещё тут. Кстати, как там у вашей матушки здоровье? — Нэш вздрогнул, разжал пальцы, и один кристалл со звоном упал на пол. — Впрочем, неважно. Ничего уже не важно, если мы не успеем. У вас с математикой как? — Харвей наклонил голову, глядя на Нэша снизу вверх, будто ребёнок, выпрашивающий конфету.

— Да нормально вроде… — пробормотал Нэш, нагибаясь за кристаллом. Его пальцы дрожали.

— Так занимайте терминал и принимайтесь считать!

— Да что же считать, м? — Нэш выпрямился, но к столу не пошёл.

— То же, что и Танака. Координаты. Нам нужно понять, выстроились ли зонды в нужную трёхмерную фигуру.

— Так. — Айрин шагнула вперёд, встала между Харвеем и парнями. — Никто никуда не садится. — Она говорила спокойно, но в голосе уже звенел металл. — Эти двое под моим началом. Им нужно понимать, что они делают, — она обвела взглядом Лео и Элиаса, потом снова уставилась на Харвея.

— Так они всё понимают, — Харвей обернулся к ним, развёл руки в стороны, словно приглашая к объятиям. — Ведь так, парни?

— Нихрена мы не понимаем! — отозвались они хором. Лео даже сделал шаг назад и упёрся спиной в дверной косяк.

— Вот-вот, — Айрин скрестила руки на груди. — Объясните нам, что мы делаем. А то вдруг вы за шестьсот с небольшим лет сна с ума сошли.

— Не сошёл. — Харвей вдруг замолчал, провёл ладонью по лицу, словно стирал с него пыль. — Но мог бы. Если у нас ничего не получится — всё насмарку. История так и останется непознанной. — Он вздохнул, потом вдруг опустился на колени, прямо на холодный пластик пола, и сложил руки, как нищий. — Ну пожалуйста, миленькие мои. Я всё понимаю: вас затянуло сюда по воле злого рока. Но умоляю, помогите мне. Мне одному не управиться.

Он выглядел безумцем. Настоящим безумцем. В лице, в жестах, в дрожащих пальцах, сцепленных в замок.

— Мы ничего не будем делать, — Айрин шагнула к нему, нависла сверху, и голос её стал твёрже, — пока вы не скажете хотя бы, что это вообще такое — континуальность, которую исследуют эти зонды. И что мы вообще делаем?

Харвей медленно поднялся, одёрнул халат, сел на край стола. Взял со столешницы стакан с водой, отхлебнул, поморщился — видимо, вода была тёплой.

— Ладно, ладно… — Он поставил стакан, провёл пальцем по его краю, оставляя мокрый след. — Зонды континуальности… в сущности, не совсем зонды. Вам ведь известно, что даже у неживой материи есть память? У астероидов — память древних катастроф. У планет — история. Даже в атмосферах планет застыли отголоски прошлого. Эти зонды на протяжении всего времени, пока я спал, собирали в тайне от всех эти данные. Абсолютно все. И выстраивали абсолютную континуальность. Понимаете?

— Нет, не понимаем, — переглянулись Лео и Элиас.

— Не важно. — Харвей махнул рукой. — Согласно расчётам самого Арно… он, кстати, как? Ой, да не важно. Мысли бегают. В общем, по расчётам Арно, сегодня, а именно 7 февраля 2997 года, в нашей области галактики возникнет квантовая флуктуация. Она отзовётся… этаким квантовым эхом от всей материи нашей системы. Зонды сейчас на границе пояса Койпера. Их миллиарды. Они должны создавать сферу вокруг Солнечной системы. И уловить эти отзвуки. Так мы соберём данные о нашей системе с момента её зарождения и до нашего времени. В том числе полную и правдивую историю человечества. А может быть, и других рас, живших тут или посещавших эту систему. — Он замолчал, обвёл взглядом лица. — Ваше Бюро вообще существует только за этим. Ради этого дня.

— Но почему тогда здесь только мы? — Айрин подалась вперёд. — Почему над этим проектом не работают сотни других сотрудников?

— А потому что они все лишь прикрытие. — В разговор вступил Рейс. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и крутил в пальцах брелок с ключами. — Ради вашего участия. Вы трое были отобраны для этой программы ещё до вашего рождения. Проект континуальности… в какой-то мере ждал именно вас.

— Арго прав, — кивнул Харвей. — Вы главные сотрудники проекта. Так что, пожалуйста, работайте. Это не ради ваших карьер, не ради денег. Это всё ради человечества.

— Ладно, — Нэш вздохнул и, наконец, опустился в кресло перед терминалом. — Мне этого достаточно. Что делать?

— Садись за тот терминал и изучи положение формаций зондов. — Харвей ткнул пальцем в экран. — До флуктуации осталось около восьми часов. Достаточно, чтобы подкорректировать точки приёма, но не достаточно, чтобы совершать ошибки. — Он перевёл взгляд на Танаку. — Танака, вы в деле?

— Да, — хмуро ответил азиат и, наконец, сел в кресло перед пустым голодисплеем. Дисплей засветился синим, отражаясь в его очках.

— Рейс, а ты проследи, чтобы нам не мешали. — Харвей усмехнулся. — Что зря мы тебя в высшие эшелоны корпорации заделали?

— Сделаю, — коротко ответил Рейс и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— А у вас, Айрин, — Харвей повернулся к ней, и его взгляд стал серьёзным, — особое задание. Вы отдельно от меня исследовали то же самое, что и я. У вас будет особый взгляд со стороны на давно знакомые мне вещи. — Он взял со стола планшет, пролистнул несколько страниц. — Я тут уже прочёл, что вы не так давно создали нейрошлемы. Что там они делают?

— Я поняла. — Айрин кивнула. — Вы хотите, чтобы я в замедленном времени Нетросферы ознакомилась со всеми недостающими частями ваших данных.

— О, вы научились замедлять время? — Харвей вскинул брови.

— Нет. Разве что только виртуально. — Айрин пожала плечами. — Это как у компьютера: он работает быстрее. Так и этот нейроинтерфейс позволяет подключить разум пользователя напрямую к серверам Нетросферы.

— А у вас тут часом нет такой приблуды? — Харвей игриво прищурился.

— Нет. Но есть в других кабинетах. — В дверях снова появился Рейс, в руках он держал тонкий обруч из матового металла. — Если нужно, я принесу.

— Да, Рейс, принеси. — Харвей кивнул. — Айрин нужно как можно скорее наверстать упущенное, посмотреть, чего там ей интересно будет, да довести мою модель до ума, пока флуктуация ещё не случилась.

— Что-то ты разошёлся, — бросил Рейс, протягивая обруч Айрин. — Связки оттаяли, да?

— Да кстати, как вы себя чувствуете? — Айрин взяла устройство, провела пальцами по прохладному металлу.

— Превосходно! — Харвей расхохотался — странно, достоверно, почти злобно. Смех оборвался так же внезапно, как начался. Он провёл рукой по лицу, и улыбка погасла.

— Это… хорошо, — с натянутой улыбкой ответила Айрин. Она надела обруч на голову — тот мягко сжал виски, и по коже пробежала лёгкая вибрация. — Я тогда пока просмотрю собственные записи. И всё-таки не совсем понимаю, как это исследование влияния экзотической материи на человеческий организм и ткани мозга может вообще помочь в этом деле.

Она говорила, уже подключая несколько аметистовых кристаллов к терминалу. Голографические схемы поплыли перед глазами — формулы, записи экспериментов над животными, один — над человеком, неизлечимо больным раком. Харвей, казалось, перестал замечать происходящее вокруг — ни парней за двумя другими терминалами, которые тщательно высчитывали орбиты формаций, сверяясь с показателями целостности.

— Доктор Харвей, — вдруг позвал Танака, не отрывая глаз от дисплея. — А что будет, если за эти века уцелели не все спутники?

— Что ты имеешь в виду? — Харвей поднял голову. — Что-то там не так?

— Да нет. Думаю, если мы потеряли пару десятков спутников, то ничего страшного, — саркастично бросил Лео.

— В смысле — пару десятков? — Харвей вскочил так резко, что кресло откатилось назад и стукнулось о стену. — Что у тебя там произошло? Дай посмотреть. — Он подбежал к Танаке, навис над ним, заглянул в голодисплей. Потом медленно выпрямился, глядя Танаке прямо в глаза. — Ты идиот? Ну скажи мне честно, тебя в детстве часто роняли?

— Нет, сэр. — Танака побледнел. — Простите… это была просто глупая шутка.

— Идиот! — повторил Харвей, хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули кристаллы, и вернулся за свой терминал, на ходу набирая новый расчёт.

Айрин уже погрузилась в изучение данных. Обруч на висках пульсировал в такт пульсу. Она пролистывала страницу за страницей — исследования, которые раньше казались ей разрозненными, теперь складывались в единую картину. Всё было подкреплено экспериментами. Над людьми. Точнее — над дворфами. Дворфов после экспериментов обычно отправляли в бурлящий газовый океан Юпитера. Она сглотнула.

И вот она — суть. Проект «Историческая континуальность», начатый в 2378 году. Хотя на самом деле исследования проводились ещё раньше. Квантовая флуктуация отразится от всего материального. Буквально. Это значит, что даже знания всех живущих сейчас и всех живших в прошлом людей можно будет не просто систематизировать — записать. Ключом к такому улавливанию станет экзотическая материя.

Она откинулась на спинку кресла, сняла обруч. В ушах шумело.

— Теперь всё ясно, — прошептала она. — Вот в чём суть.

—

— Ты лёг в холодный сон позже. Расскажи, что было после того, как я ушёл? — спросил Арго у Харвея, когда троица уткнулась в свои терминалы.

Танака и Нэш активировали формацию за формацией, выстраивая зонды в нужную конфигурацию — огромную сеть, оплетающую всю Солнечную систему. Пальцы Танаки бегали по голографической клавиатуре, оставляя за собой дрожащие синие линии. Нэш, не оборачиваясь, что-то бормотал себе под нос, сверяясь с показателями.

Харвей сидел на краю стола, болтая ногой. Он взял со стола потухший экран планшета, пощёлкал по нему ногтем — экран не загорелся, и Харвей отбросил его, словно надоевшую игрушку.

— Да там, честно говоря, мало чего реально интересного было. — Он пожал плечами. — Да и многое мне не известно. Я потом с головой ушёл в работу над проектами Арно. Знал бы я тогда, к чему это в итоге приведёт… Даже когда стали пропадать мои коллеги, я не придал этому значения. И лишь когда черед дошёл до меня… — Он замолчал, провёл пальцем по краю стола, словно стирая невидимую пыль.

— Да, но что стало с восстанием тогда? — Рейс подошёл ближе, встал напротив, засунув руки в карманы. — Я проспал всю трёхсотлетнюю войну. В нулевой… Первый Винсент занял свой трон. Он активно спонсировал проекты Арно. Считал, что колонизация газовых гигантов придаст новорождённой Республике сил. Но достаточно скоро все эти надежды были разбиты. Я, честно сказать, сам не понимаю, почему исход вот такой. — Он неопределённо повёл рукой, как бы указывая на всё сразу — на стены, на оборудование, на троицу за терминалами, на готовящуюся флуктуацию за пределами станции — и ни на что в отдельности.

— Кто стал первым Винсентом? — спросил Рейс, не убирая руки из карманов. Он слегка покачивался с пятки на носок.

— Не помню точно. — Харвей потёр переносицу. — У них там тоже постоянная грызня внутри дома была. То ли Синке, то ли Ганс.

— Наверное, Синке. — Рейс кивнул, словно сам себе. — Сейчас, кстати, тоже правит Синке. Только уже Второй. Я слышал, была ещё одна война, когда к власти пришла Виктория.

— Не знаю, кто это. — Харвей махнул рукой, безразлично, как отмахиваются от мухи.

— Ты ведь всё знаешь. — Рейс шагнул к нему, протянул руку и почти коснулся пальцами слабо светящейся груди Харвея, но отдёрнул в последний момент. — Я думал, вот это вот, — он кивнул на имплант, — даёт тебе всё.

— Этот имплант не даёт мне возможность знать вообще всё. — Харвей слегка отодвинулся, прикрыл грудь ладонью. — Только то, что я вижу непосредственно. Ну, например, я могу знать вообще всё, что происходило когда-либо с тобой. Или с ними. — Он кивнул в сторону Айрин, Лео и Элиаса. — Айрин, что там у тебя?

Перед ней сейчас было открыто с десяток голографических окон. Она сопоставляла формулы, собирала всё в единую картину. Мелькали струны цифр, графики, схемы молекулярных решёток. Пальцы Айрин мелькали над клавиатурой — она почти не смотрела на них, глаза бегали по строкам. До флуктуации оставалось шесть часов.

— Всё хорошо, — безучастно ответила она, не поворачивая головы. — Я почти закончила.

Тут в диалог вступил Лео. Он оторвался от своего терминала, откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на Харвея в упор.

— Доктор Харвей, а что вам хочется знать больше всего?

— Больше всего? — Харвей задумался. Он взял со стола стакан с водой, который всё ещё стоял нетронутый, покрутил его в руках, поставил обратно, так и не отпив. — Я хочу узнать о древних. Они здесь точно когда-то были. На этом самом месте есть какие-то руины, которым уже по меньшей мере два миллиарда лет. На Европе тоже что-то есть — там находились искусственно созданные гроты в наиболее устойчивых частях коры. На Марсе тоже есть такие руины. Мне кажется, здесь когда-то кто-то жил. Задолго до людей.

— Вы думаете, они оставили что-то ценное? — Лео подался вперёд, локти упёрлись в колени.

— Думаю, да. Почти уверен. — Харвей открыл новое голоокно, взмахнул рукой, и на экране загорелся поисковый запрос. Пальцы его забегали — он вводил: «Европа. Атмос».

Система выдала сразу несколько статей. Журналистские расследования. Сенсации для бульварной прессы. Харвей пролистал пару страниц, остановился на одной, ткнул пальцем в строку.

— Вот, например, из открытых источников. Некая Ханна Фарс пишет о своём расследовании в журнале «Терра Таймс». — Он подался вперёд и начал читать вслух, замедляя голос на особо жирных абзацах: — «Не ясно пока что именно, но уже достоверно известно, что империи Атмоса что-то явно очень интересно на Европе, спутнике Сатурна. По началу местная группа, называющая себя „Хомоакватик“ — учёные-фанатики, выкупившие в своё пользование подлёдный океан, — сопротивлялась подобным исследованиям. Но очень быстро они даже стали способствовать, проводя глубинное сканирование коры изнутри спутника». — Он закончил зачитывать, захлопнул окно ладонью. — Вот, Лео. Это известно массам. Атмосу что-то там нужно. Он это ищет. И очень фанатично. Не представляю, что такого ценного там есть, что он даже решил подкупать местных, а не просто захватил Европу силой.

— Никто не знает. Ханна так и говорит, — заметил Лео. Он почесал затылок и снова уставился в свой экран, но рука замерла над клавиатурой — он слушал.

— Да, верно. Никто. — Харвей усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Но мы узнаем раньше. Если, конечно, тот объект, который ему нужен, не будет защищён от квантового сканирования.

Он произнёс это и замолчал. В комнате повисла тишина, слышно было только, как гудят терминалы, как Нэш выстукивает ритм пальцами по столу, и как Айрин перелистывает страницы своих расчётов. Тишина, наполненная ожиданием.

—

— Всё готово, — сказала Айрин, отрываясь от терминала. Голос её звучал буднично, словно она каждый день собирала полную континуальность истории человечества. — Математическая модель завершена. Она позволит расшифровать все данные.

Она потёрла глаза — в них рябило от голографических формул, оставляя на сетчатке бледно-синие следы. Пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, потом она медленно опустила руки на колени.

До флуктуации оставалось четыре часа.

Наступила тишина. Только гудели терминалы, да где-то за стеной капала вода из неисправного крана — редкие, тяжёлые капли. Нэш откинулся на спинку кресла, поскрёб щетину на подбородке. Танака замер, глядя на свои расчёты — они мигали голубым, ожидая подтверждения. Харвей сидел неподвижно, уставившись в одну точку на стене.

— Что будет с Бюро? — вдруг спросил Нэш. Спросил негромко, почти в пол, но в тишине слова прозвучали отчётливо, как удар колокола.

Рейс стоял у окна, глядя на тёмное небо за бронированным стеклом. Он не обернулся.

— Его скорее всего распустят, — сказал он. Голос его звучал глухо, словно он говорил сквозь вату. — Но не сейчас. Сначала нужно получить данные. Для этого нам понадобятся ресурсы Бюро и Ордена.

Айрин открыла рот, чтобы что-то сказать, но её перебили.

— Вам всем следует собираться. — Харвей вышел из прострации, как человек, который внезапно очнулся ото сна. Он выпрямился, хлопнул ладонями по коленям, и все вздрогнули. — У вас будет около тридцати суток до момента, когда центральный зонд с накопителем данных перегреется. И восстановить эти данные будет уже невозможно.

— Что? — Айрин резко повернулась к нему. — То есть они не придут все сюда?

— Куда сюда? — Харвей усмехнулся и обвёл рукой лабораторию, её тесные стены, заставленные оборудованием. — Местный сервер так мал и немощен, что такой объём данных ему не уместить. Уж поверь мне.

— Это понятно, — Айрин встала, одёрнула халат. — Но я думала, вы подготовили накопители для этого.

— Да, подготовил. — Харвей подошёл к своему терминалу, провёл пальцем по экрану, вызывая голографическую карту Солнечной системы. Он увеличил изображение, и на периферии засветилась крошечная точка. — В сердце кометы Сарабата. При помощи того же автоматизированного зонда. Самое крупное хранилище данных. В моё время использование сухого и водяного льда было пиком научного знания в том, что касается цифрового хранения.

Он замолчал, давая словам осесть. Айрин смотрела на карту, на эту крошечную точку далеко за орбитой Плутона.

— Эта комета — гигантская флешка, — продолжил Харвей. — Она способна уместить в своей структуре не только собираемые нами сейчас данные, но и такие же данные о сотне других звёздных систем.

— Постой. — Танака оторвался от своего дисплея. Лицо его побледнело. — Если это правда, мы что — отправимся в такую даль?

— Да, — кивнул Харвей. — Там активируются специальные лазеры трёхмерной записи данных. Но вы вряд ли сможете замедлить её уход из Солнечной системы. Вам нужно будет придумать, как её не потерять. Скорее всего, сохранить эти данные прямо сейчас будет невозможно. Поэтому как только вы покинете Землю… — он поднял палец, — думаю, вам хватит тридцати дней, чтобы достичь её, стабилизировать на ней холодильные установки, чтобы комета не растаяла от работы лазеров. К тому моменту, скорее всего, будут потеряны колоссальные объёмы данных. Но ничего страшного. Это лишь данные о ранних годах формирования Солнечной системы.

— Но нас интересует не то время, а исчерпывающие данные об истории Земли, — заметил Рейс. Он наконец обернулся, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь.

— Всё понятно. — Айрин чувствовала, как внутри неё разгорается азарт — не сухой, профессиональный, а почти детский, жадный. Ей хотелось отправиться туда немедленно, прямо сейчас, не дожидаясь даже минуты. — Когда мы вылетаем и как это можно организовать?

— Вы отправитесь в миссии с человеком, который прежде желал мне смерти больше, чем кто-либо другой, — ответил Рейс. Он медленно прошёлся по комнате, остановился у стола, взял со стула чью-то забытую куртку, покрутил в руках и бросил обратно. — С капитаном Ренделлом. Он тоже проспал семь столетий. Но чтобы отомстить мне за то, чему я стал причиной.

— Его можно понять, — саркастично заметил Нэш. Он скрестил руки на груди, и в его голосе сквозила горькая усмешка.

— Конечно. И я его понимаю. — Рейс не обиделся. Он просто кивнул, словно соглашаясь с неизбежным. — Но сейчас этот человек, бывший адмирал флота ОЗФ, будет капитаном корабля Бюро «Пионер-9». Это очень большой научный корабль, почти станция. Он сейчас состыкован с «Гармонией». Вы отправитесь на него уже сегодня. Там сейчас снаряжается миссия прикрытия. Ваше официальное задание — исследование пояса Койпера и облака Оорта.

— А теперь — в путь, други! — Харвей встал, вскинув руки вверх. Голос его звенел, глаза блестели. Он выглядел как человек, который только что выиграл партию в шахматы у самой Вселенной. — А я буду дальше спать во льдах. Чтобы увидеть то время, когда вы сумеете извлечь из кометы хотя бы толику собранных сегодня данных.

Они попрощались. Рейс и Харвей обнялись особенно крепко — Рейс хлопнул Харвея по спине, Харвей на мгновение зажмурился, уткнувшись лицом в плечо старого друга. Потом они отстранились, глядя друг другу в глаза. В этом взгляде было всё: годы совместной работы, потерянные десятилетия, тайны, которые они унесут с собой.

Айрин пожала Харвею руку — его ладонь была холодной, как лёд, но пальцы сжали её с неожиданной силой.

— Удачи, — сказал он. — Вы делаете великое дело.

Она кивнула, не находя слов.

Потом они вышли — все четверо: Айрин, Нэш, Танака и Рейс. Дверь за ними закрылась с мягким шипением. В коридоре пахло пластиком и озоновой свежестью. Потолок мягко светился белым.

— Посадочная площадка Конго-55, — коротко бросил Рейс и зашагал вперёд, не оглядываясь.

Айрин шла следом. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной оставалась лаборатория, Харвей, его имплант, светящийся в темноте, — и четыре часа до момента, когда история человечества станет доступна тем, кто сумеет её прочитать.

Ей казалось, что она слышит, как тикают часы.

—

Всё шло гладко до того момента, как они подошли к шлюзовому коридору.

Охранник — грузный мужчина в бронированном комбинезоне, с нашивкой службы безопасности Бюро — тщательно разглядывал удостоверения Танаки, Нэша и Векслер. Он крутил карточки в пальцах, подносил к сканеру, щурился, сравнивая лица с голографическими портретами. Потом грубо сунул документы обратно, едва не выронив их из рук.

— Вас троих нет в списке, — объявил он. Голос его звучал как скрежет металла по бетону. Он отступил на шаг, скрестив руки на груди, и загородил проход.

— Как это их нет? — Арго шагнул вперёд, и его голос дрогнул. — Они должны быть!

— Говорю — нет. Не зачислены в экипаж. — Охранник даже не моргнул. Он смотрел сквозь Арго, как сквозь пустое место. — Разбирайтесь. Но не со мной. Здесь мои полномочия — всё.

Он замолчал — и было ясно, что больше он не скажет ни слова. Челюсти его сжались, на скулах заходили желваки.

Арго выдохнул, достал из кармана ручной терминал. Перед его лицом зажёгся голодисплей. Он начал перебирать контакты, водя пальцем по списку — быстро, нервно, сбиваясь.

— Так, так… — бормотал он, не глядя на остальных. — Вот оно!

Он нажал на иконку. Из динамика сразу же раздался нервный, почти истеричный голос:

— Слушаю!

— Ренделл, старый друг, как поживаешь? — Арго старался говорить спокойно, но в голосе звенела натянутая струна.

— Это что, ты? — В трубке повисла пауза. — Пошёл нахер!

Вызов сбросили. Арго уставился на терминал так, будто тот его предал.

— Да твою ж мать! — процедил он сквозь зубы и снова принялся вызывать Ренделла.

Троица стояла рядом. Танака нервно переминался с ноги на ногу, Нэш засунул руки в карманы и смотрел в пол, словно изучал узор на пластике. Айрин скрестила руки на груди и ждала, ощущая, как внутри закипает раздражение.

— Господин Рейс, — позвала она. Голос её прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь.

— А? — Арго оторвался от терминала, всё ещё пытаясь дозвониться. — Ну, что там?

— Может, попросите Харвея связаться?

Арго замер. Его палец завис над экраном. Он моргнул, и в глазах мелькнула искра понимания.

— Что? Ах, точно! — Он принялся листать список контактов. — Так, так… Главная лаборатория… — он ткнул в строку, и его палец оставил на экране развод. — А вот она.

Нажал вызов. Из динамика раздался голос почти сразу — спокойный, чуть хрипловатый.

— Харвей слушает. Кто говорит?

— Вы там все не смотрите, кто вызывает? Что с вами не так?! — рявкнул Арго в трубку. — Ты в курсе, что о твоём существовании вообще не должны знать?

— А, Рейс, — голос Харвея звучал почти насмешливо. — Знаю. Я всё. Никто другой вызвать и не мог.

— Ладно, всё равно. — Арго вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Вызови Ренделла. Этот старый идиот не зачислил моих молодцев в экипаж. Их на корабль не пускают!

— Да, сейчас. — В голосе Харвея послышался скрип клавиатуры. — Есть его контакт?

— Я тебе сейчас его пришлю. Он высветится у тебя на терминале. Просто нажми на его фото и вызови.

— Принято. Рейс, до встречи.

— Спасибо.

Связь отключилась. Арго убрал терминал и повернулся к троице. Никто не проронил ни слова.

Прошло ещё минут двадцать. Охранник стоял как истукан, не двигаясь и не глядя на них. В коридоре было тихо — только гул вентиляции и далёкий шум двигателей где-то в недрах станции.

Потом у охранника на поясе зашипела рация.

Он не спеша снял её, поднёс к губам. Голос в динамике был сухим и резким.

— Охрана?

— Слушаю, — ответил охранник.

— Да.

Пауза.

— Да.

Ещё одна пауза.

— Вас понял, капитан. Пропускаю.

Он повесил рацию на пояс, подозвал Айрин, Лео и Элиаса жестом — коротким, почти небрежным.

— Вас зачислили. Можете проходить, — сказал он, и в его голосе появились нотки почти человеческого дружелюбия. — Всё-таки могущественные у вас там друзья.

Он посторонился, давая им дорогу.

Прежде чем шагнуть в коридор, они обернулись к Арго. Рейс стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на них — спокойно, но с лёгкой улыбкой, которая пряталась в уголках губ.

— Доведём начатое до конца, — сказала Айрин. И это прозвучало не как обещание — как клятва.

Арго кивнул.

— Я знаю.

---

Следующие три недели прошли как во сне.

План был простым, как удар молота: корабль будет непрерывно разгоняться все три недели до кометы. Потом от него отстыкуется челнок — он же пост управления, он же база. На этом челноке группа из четырёх человек — Ренделл, Танака, Нэш и Векслер — начнут гравитационное торможение, кружась на орбите Сарабата. Потом они приземлятся, выйдут на поверхность, подключат установленный там зонд и холодильные установки, установят зашифрованный радиомаяк. А «Пионер-9» полностью остановится, начнёт медленно возвращаться, и когда они закончат — заберёт их, отправив челнок обратно.

Для неподготовленных людей задание из ряда вон выходящее. Но два инженера должны наладить оборудование — и знание об этой комете не должно утечь никуда.

За время пути троица почти ни с кем, кроме Ренделла, не общалась. Экипаж, казалось, вообще их не замечал. Лишь изредка кто-то из тех, кого любопытство грызло сильнее остальных, подходил к кому-то из троицы в столовой или в лабораторном отсеке, переминался с ноги на ногу, мял в руках чашку с остывшим кофе и заводил разговор:

— Слушайте, вы ведь знаете, что происходит? Почему график миссии совершенно нетипичен? К чему эта спешка? К чему эта постоянная перегрузка в 2 g?

— Мы учёные, а не космические гонщики, — приговаривали они после, возвращаясь к своим столам в лабораториях, в столовых, на камбузах, в оранжереях, где под лампами тянулись к свету бледные ростки салата.

Казалось, все, кроме Танаки, Нэша и Векслер, считали Ренделла чокнутым кретином.

Айрин чувствовала это кожей. Она слышала шёпот в коридорах, видела взгляды, которые провожали их, когда они втроём возвращались в свои каюты. Она знала: они здесь чужие. Но даже это не могло затмить того, что ждало их впереди.

За это время очень многие норовили — то ли от скуки, то ли от стресса — подкатить к Айрин. Кто-то просто заговаривал в столовой, кто-то приносил ей чай, кто-то оставлял записки на терминале. Она яростно отбивалась от мужского внимания, отворачивалась, отвечала односложно, а когда очередной ухажёр проявлял настойчивость — поднимала голову от голографических таблиц, смотрела холодно, ровно.

— Я работаю, — говорила она. — Идите занимайтесь своими делами.

Её занимала только наука.

Каждую ночь, когда корабль гудел в темноте, а перегрузка вжимала её в ложемент, она закрывала глаза и видела перед собой ту самую голографическую модель — огромную комету, сияющую в лучах далёкого солнца, и миллиарды потоков данных, замороженных в её сердце.

Оставалось всего несколько дней.

—

Однако всё было не так гладко, как хотелось бы.

Айрин вернулась в свою каюту после очередной смены в лабораторном отсеке. Корабельный день давно перевалил за полночь — внутренние часы сбились, но она всё равно чувствовала, как тяжелеют веки. Она скинула туфли, прошлёпала босиком по холодному пластику, включила свет.

И замерла.

На столе, в углу, стоял специальный контейнер. Она помнила, что оставила его запертым, убрала в ящик, прикрыла кипой голографических распечаток. Но сейчас он стоял на виду — открытый.

Она подошла ближе. На контейнере значился герб ОЗФ — старый, выцветший, но всё ещё узнаваемый. Выглядел он как вместилище чего-то чрезвычайно ценного: массивный, бронированный, с толстыми стенками и замком, который должен был заставить потенциального воришку десять раз подумать, прежде чем сунуться внутрь.

Но замок был вскрыт. Крышка откинута.

Айрин заглянула внутрь — и сердце её остановилось.

Пусто.

Она не просто опешила. Её тряхнуло так, что она едва не рухнула на колени. В голове зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Она схватилась за край стола, вцепилась пальцами в пластик, заставила себя дышать.

Потом выпрямилась, подбежала к двери, нашарила кнопку комма внутренней связи. Палец дрожал, когда она нажимала на вызов.

— Капитан Ренделл, говорит Айрин Векслер, — голос её предательски дрогнул, но она сжала челюсть и продолжила. — Не могли бы вы подойти в мою каюту?

Из динамика раздался спокойный, уравновешенный голос капитана — ровный, как гул турбин за стеной:

— Что-то произошло?

— Да. Дело чрезвычайной важности. Как можно скорее.

Пауза на том конце — и короткое:

— Через пять минут буду у вас.

Связь отключилась. Айрин отпустила кнопку и прислонилась лбом к холодной стене. Внутри всё дрожало. Она сжала кулаки, заставляя пальцы перестать трястись.

Ренделл пришёл ровно через пять минут. С ним вместе вошли Элиас и Лео — видимо, он захватил их по дороге. Нэш замер в дверях, оглядывая каюту, Лео шагнул внутрь, сразу заметив открытый контейнер на кровати.

— Что у вас случилось? — спросил Ренделл. Он бросил взгляд на контейнер, потом перевёл его на Айрин. Глаза у него были светлые, холодные, как лёд.

— Меня обокрали. — Айрин старалась говорить ровно, но голос всё равно звенел. — Я должна узнать, кто это. Там лежал аметист — кристалл памяти. В нём хранится ключ для расшифровки данных Сарабата.

Ренделл кивнул, не меняясь в лице. Он достал свой терминал, провёл пальцем по экрану.

— Старпом Варех, — сказал он в трубку, — проверьте камеру в каюте Айрин Векслер, члена седьмой научной группы.

Пауза.

— Повторите.

Ещё пауза.

— Да. Каюта номер... — Он поднял голову, взглянул на значок около двери, расположенный снаружи, в коридоре. — Девяносто семь, жилая палуба три, в секторе оранжереи.

Он снова замолчал, слушая ответ.

— Да, понял вас. Ждём.

Он отключил связь и повернулся к Айрин.

— Семюэль Варех сейчас всё проверит, прогонит камеры через ИИ системы управления. Самый быстрый — и найдём воришку. — Ренделл помолчал, прищурился. — Вы ведь не забыли его? Сами не уносили никуда?

Айрин почувствовала, как в груди закипает гнев. Она выпрямилась, посмотрела Ренделлу прямо в глаза.

— Вы меня за дуру не держите, капитан. — Голос её был холоден, как космос за бортом. — Я квалифицированный специалист, доктор наук по кибернетике и биологической совместимости.

— И всё же вы не застрахованы от ошибок, — ровно ответил Ренделл. — Если имеет место быть ваша ошибка, это может повлечь за собой дисциплинарное взыскание.

— Моей ошибки здесь нет. — Айрин скрестила руки на груди. — Кроме того, что, по-моему, каждый мужчина на борту хотел бы меня... — она запнулась, подбирая слова, и закончила: — Ну, вы поняли.

Ренделл не изменился в лице, но в его глазах мелькнуло что-то — не то понимание, не то усталость.

— Хорошо, разберёмся. — Он вздохнул. — Но нужно поторопиться. Нам уже следует собираться на челнок. Скоро мы должны отправиться к месту миссии.

— Вот и поторопитесь, — ответила Айрин. Она сделала пару шагов назад, в каюту, не отводя взгляда от капитана, и нажала кнопку закрытия двери.

Створка мягко сомкнулась, отрезая её от мужских взглядов. Айрин выдохнула и сползла по стене на пол, закрыв лицо руками.

---

Через пару часов воришку нашли.

Им оказался программист Хейз Суини. Он отдал кристалл без проблем — стоял, потупив взгляд, и теребил край куртки. Но его всё равно повели на допрос с пристрастием — и Айрин настояла на своём присутствии.

Когда она шла к каюте, где его держали, в голове билась одна мысль: «Как я вообще могла допустить такую дурацкую ошибку?»

Её тяготило это чувство — липкое, гадкое, как второсортный синтезированный кофе. Мужчины на борту тянулись к ней. Всячески старались оказаться рядом, прикоснуться, заговорить, будто бы на корабле не было больше ни одной женщины. Айрин сжимала зубы и терпела, но порой хотелось просто кричать.

На допросе выяснилось всё. Суини взломал замок её каюты — и камеры. Подсматривал за ней, пока она была в душе, через те же камеры. Украл кристалл, потому что думал: она спохватится, сразу поймёт, кто это, пойдёт к нему. А там — он пустит в ход свои чары. Заставит её упрашивать. Ведь кристалл явно очень важен, явно связан с её работой.

Он не заглядывал в данные. Ему это было не интересно.

Айрин слушала, и внутри неё закипала ледяная ярость.

— Ты просчитался! — сказала она в конце допроса. Голос её звенел, как натянутая струна. — Извращенец!

Суини дёрнулся, открыл рот, чтобы что-то ответить, но она уже отвернулась и вышла из каюты, хлопнув дверью.

После этого случая его отстранили от работы и заперли в собственной каюте до конца миссии. Внутри оставили лишь аварийный свет — тусклый, красноватый, чтобы он не мог взломать собственную дверь. Или что-то ещё.

Айрин забрала кристалл, вернулась к себе и долго сидела, глядя на него, сжимая в ладонях, чувствуя, как холодный камень отдаёт тепло её рук.

---

Через несколько дней четверка отважных людей — трое учёных и бывший военный адмирал — сели в челнок-лабораторию.

Челнок должен был остаться на орбите Сарабата как пункт доступа и радиомаяк. Его будет питать атомная батарея, а воздух, когда они уйдут на поверхность, откачают в баки.

По крайней мере, таков был план.

Айрин сидела в кресле, пристёгнутая ремнями, и смотрела в иллюминатор. За стеклом, в черноте космоса, медленно вращалась комета — гигантский кусок льда и пыли, в сердце которого спали данные о миллиардах лет истории.

Она чувствовала, как челнок дрожит, отстыковываясь от «Пионера-9». Сзади, в креслах, сидели Танака и Нэш — молчаливые, сосредоточенные. Впереди, за пультом управления, возвышался капитан Ренделл.

— Начинаем гравитационное торможение, — сказал он, не оборачиваясь. — Держитесь.

Челнок качнулся, и Айрин вжало в кресло нарастающей перегрузкой. Она закрыла глаза.

Впереди была комета. А в ней — ответы, замороженные во льду.

—

В то же время, когда научный челнок выполнял опасный маневр, в кабинете Арго Рейса состоялся разговор, который должен был остаться в тайне.

Кабинет тонул в полумраке. Единственный источник света — голографический глобус на столе — вращался, отбрасывая на стены бледно-синие тени. Рейс сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Напротив него, в кресле, — человек в белой рясе с синей полосой на плечах. Капюшон был глубоко надвинут, и лицо скрывалось в тени, лишь изредка поблёскивали глаза — и тогда казалось, что в них отражается свет далёких звёзд.

— Арго, вы молодец, — голос человека звучал глухо, как из пустого колодца. — Вы нашли подходящих и равно талантливых людей. Но есть одна проблема.

Человек замолчал. Рейс ждал. Он смотрел в стол, на свои руки, сложенные перед собой, и не поднимал глаз. Пальцы его чуть дрожали, и он сжал их сильнее.

— Мы потратили семь столетий, — ответил Рейс смиренно, склоняя голову. — Но благодарить стоит не нас. А что-то… или кого-то другого.

— Да, — медленно произнёс человек. — Именно так. Благодарить стоит Галактический путь. Ведь по нему идёт человек.

Голос был старым. Очень старым. Словно сам воздух, проходя через гортань этого человека, успевал состариться на тысячу лет. Рейс знал, кто скрывается под капюшоном, но обращался к нему просто:

— Кардинал.

Человек не поправил его. Он лишь слегка наклонил голову, и капюшон качнулся.

— На какой стадии находится проект?

— Прямо сейчас челнок-лаборатория выполняет маневр по сбросу скорости и выходу на орбиту Сарабата. — Рейс говорил ровно, но внутри у него всё сжалось. — По нашим расчётам, через два часа они начнут спуск на поверхность кометы.

— Очень, очень хорошо. — Человек замолчал. В тишине было слышно, как гудит вентиляция и как где-то далеко, в коридорах станции, кто-то переговаривается — голоса доносились приглушённо, словно из-под воды.

Человек в рясе шевельнулся, и пластик кресла скрипнул.

— Вы же знаете, что вам нужно будет сделать с научными сотрудниками проекта?

Рейс замер. Он сглотнул, и кадык его дёрнулся.

— Эээ… ну… — Он мялся, чувствуя, как по спине стекает капля пота. Он знал, что нужно сделать. Знал с самого начала. Но до последнего надеялся, что приказ изменится.

— Отвечайте! — прикрикнул человек в рясе и ударил кулаком по столу.

Глобус подпрыгнул, голографическое изображение на миг исказилось, рассыпалось на синие искры и снова собралось. Звук удара был резким, как выстрел.

Рейс вздрогнул. Выпрямился. Сглотнул ещё раз.

— Да, кардинал. Знаю. — Голос его сел, но он заставил себя говорить чётко. — Они должны быть ликвидированы. Их нужно будет объявить психически неуравновешенными, а после погрузить в крио в одном из ваших храмов, до того момента, когда у нас будет больше возможностей начать чтение записей континуальности.

Он произнёс это — и внутри у него всё оборвалось. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Человек в рясе откинулся на спинку кресла. На мгновение показалось, что из-под капюшона мелькнула улыбка.

— Очень, очень хорошо. — Он снова замолчал, словно смакуя услышанное. — Это не будет проблемой?

— Я работаю над этим, ваше превосходительство, — ответил Рейс, и голос его прозвучал глухо, как у человека, который произносит слова, но сам в них не верит.

— Молодец. — Человек кивнул. — У тебя ещё достаточно времени. Корабль ведь будет там ещё какое-то время?

— Да. По графику они проведут в поясе Койпера по меньшей мере один год и десять месяцев. Потом вернутся.

— Ладно. — Человек встал. Ряса его скользнула по полу, и на миг Рейс увидел край тяжёлой золотой цепи, скрытой под тканью. — Вижу — ты трудишься. Трудись. А я пойду. Прикажи своим подготовить скиф к храму в Саратовском регионе.

— Да, ваше превосходительство.

Человек развернулся и направился к двери. Шаги его были почти беззвучны — только лёгкий шорох ткани. Дверь открылась, впуская на мгновение свет из коридора, и закрылась, оставив Рейса в полумраке.

Он посидел ещё минуту, не двигаясь. Потом медленно поднял руку и взял со стола терминал. Экран засветился, отражаясь в его потухших глазах. Он нашёл контакт диспетчера, нажал вызов.

— Слушаю, — раздался голос.

— Скоро в парк прибудет кардинал Альдоний, — сказал Рейс. Голос его звучал ровно, безжизненно. — Подготовьте для него скиф.

— Маршрут?

— Да.

— Спасибо.

Рейс отключил связь и отложил терминал в сторону. Он остался один, наедине со своими мыслями. Со своим новым предательством.

Он много лет жил с сознанием того, что именно он приложил руку к крупнейшей катастрофе нового времени. И не зря Ренделл его ненавидел — было за что. Рейс хотел избавиться от этого бремени, но не мог. Он ничего не мог сделать. Он был обязан своим прощением Криосоздателям. И больше всего — самому Альдонию. Тот тогда был капелланом, но сделал слишком многое для Арго. Он позволил ему жить, хотя Арго заслужил смерти. Самой жестокой смерти. И чтобы полностью искупить вину, он должен закончить это дело.

От этого не легче. От этого только тяжелее.

Айрин ничего не сделала. И Лео с Элиасом тоже. Они — жертвы обстоятельств. Как, впрочем, и он сам.

Рейс сидел в темноте, глядя на голографический глобус, который всё так же вращался, отбрасывая тени на стены. Где-то там, далеко, за миллиарды километров, четверо людей — трое учёных и бывший адмирал — готовились к спуску на ледяную поверхность кометы. Они не знали, что их ждёт после возвращения.

Арго чувствовал себя жалким и мерзким. И больше всего на свете он ждал собственной смерти.

—

Челнок замедлялся, кружа по орбите Сарабата. Грависферы в недрах челнока гудели от нагрузки, взаимодействуя с чрезвычайно слабым полем тяготения кометы — гул этот проникал сквозь пол, сквозь кресла, сквозь кости, отдаваясь мелкой дрожью в кончиках пальцев. Воодушевлённые разговоры не стихали: голоса переплетались, перебивали друг друга, звучали то громче, то тише, подчиняясь ритму работы двигателей.

Через час они должны были сбросить скорость до приемлемой и спуститься на поверхность.

— Сигнал всё ещё пеленгуется? — спросил Ренделл у Танаки. Он стоял за креслом пилота, вцепившись в спинку, и смотрел на навигационную карту.

— Да, капитан. — Танака не обернулся. Его пальцы бегали по сенсорной панели, выверяя траекторию. — Всё в порядке. Мы приземлимся вон в том кратере.

Он указал на карту ландшафта этого странного, промороженного мира — серого, в мелких кратерах, с длинными тенями от низко стоящего солнца. От поверхности сейчас исходил пар — лазеры челнока прожигали лёд, разогревая его до кипения. Люди видели это сияние через иллюминаторы: бледно-голубое, дрожащее, как северное сияние, запертое в камне.

— Ты как? — спросил Нэш у Айрин. Она сидела в соседнем кресле за своим терминалом, вцепившись пальцами в края стола.

— В порядке, — ответила она. — Волнуюсь немного.

— Это понятно. — Нэш усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — А я вот совсем не волнуюсь. Хотя в космосе впервые. А на комету высаживаюсь уж точно в первый и, наверное, последний раз.

— Это ещё не ясно — в последний или нет, — вдруг встрял Ренделл. Он повернул голову, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Дело не так просто, как может показаться.

Айрин хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент челнок тряхнуло — они вошли в верхние слои разреженной атмосферы кометы, состоящей из испаряющихся газов. За иллюминаторами всё потемнело, потом вспыхнуло оранжевым — и снова погасло.

Приземление прошло штатно. Челнок синхронизировал свою скорость со скоростью вращения Сарабата и начал посадку вблизи зонда. Айрин видела его через иллюминатор — тонкую иглу, торчащую изо льда, опутанную кабелями и солнечными панелями. Рядом возвышалась холодильная установка — огромная, размером с сам челнок, махина из потемневшего металла. По её виду было ясно: она изначально предназначалась для охлаждения термоядерного реактора крупного военного корабля. Старая, но надёжная.

— Надеюсь, её не трудно будет включить, — сказал Нэш, уже облачаясь в скафандр после посадки. Ткань зашуршала, фиксаторы щёлкнули.

— Не трудно, — ответил Ренделл, проверяя герметизацию своего шлема. — Для вас уж тем более.

Они вышли из лаборатории через шлюзовую камеру. Тяжёлые скафандры защищали их от радиации межзвёздного пространства — но даже сквозь многослойную изоляцию Айрин чувствовала холод, пробирающийся сквозь подошвы.

Она направилась к зонду. Кабель оптоволокна змеёй тянулся за ней по льду. Она должна была подключить его к челноку, а затем настроить программу с её математической моделью.

Нэш и Танака отправились к холодильному оборудованию — их шаги оставляли глубокие следы в рыхлом льду. Ренделл пошёл за Айрин.

— Как вы считаете, — спросил он по личному каналу, голос в шлеме звучал глухо, — мы сможем что-нибудь прочесть уже сейчас?

— Теоретически — да. — Айрин остановилась у зонда, присела на корточки, всматриваясь в разъём. — Запись завершена. Но комета слишком разогрелась. Скорее всего, нужно будет подождать несколько часов, пока холодильное оборудование уже будет работать.

Она вставила кабель в разъём. Раздался щелчок, и на дисплее её шлема загорелся зелёный индикатор соединения.

— Ясно, — коротко ответил Ренделл.

Он стоял рядом, не двигаясь, и смотрел куда-то вдаль, за горизонт.

---

В это же время Нэш и Танака возились с охлаждающими контурами. Металл звенел под их инструментами, пар вырывался из вентилей с шипением.

— И как это старьё так долго проработало?.. — проворчал Танака, пытаясь открутить прикипевшую гайку.

— Во времена начала Трёхсотлетней войны всё делали надёжнее, — ответил Нэш. Он стоял на коленях перед панелью управления и сверялся с голографической схемой.

— Ну не знаю. — Танака дёрнул ключ, гайка не поддалась. — Всё, что я встречал из той эпохи, как правило, не особо исправным было.

— Ну, камера Харвея-то в порядке, — парировал Нэш.

— Ну так-то камера в типичных условиях, — буркнул Танака. Он сменил ключ на другой, с усилием нажал — гайка наконец поддалась, и он выдохнул с облегчением.

— А камеры Пепельного века? Их даже никто не обслуживал, а они как новенькие.

— Только тридцать процентов из них вообще дошли до наших дней, — заметил Нэш.

— И то верно.

Они возились около часа. Всё прошло по плану, без каких-либо проблем. Когда контуры были подключены, Нэш нажал пуск — и холодильная установка ожила, загудев низким, басовитым гудением. Лёд под их ногами начал испускать пар — но теперь это был пар испаряющегося холода, а не тепла.

Они направились обратно к челноку.

У шлюза их ждали Ренделл и Айрин. Капитан стоял, скрестив руки на груди, Айрин возилась со своим терминалом, проверяя соединение.

— Мы можем сейчас отдохнуть, — сказал Ренделл, когда парни подошли. — А потом ещё выйти, всё проверить. У нас целая неделя, пока «Пионер» вернётся.

Они вернулись в челнок. Айрин сразу села за терминал и принялась возиться с программами. Нэш достал шахматную доску и расставил фигуры. Ренделл принял вызов, сел напротив.

— Ход за вами, капитан, — сказал Нэш, делая первый ход пешкой.

Ренделл молча двинул коня.

Танака налил себе кофе из синтезатора — пар поднялся над чашкой, смешиваясь с запахом пластика. Он устроился в кресле с планшетом в руках, открыл сборник пьес Силигана — писателя-драматурга из прошлого столетия — и принялся бормотать что-то недовольное под нос.

Доступа в Нетросферу здесь не было — ближайший сервер КЗПП остался где-то в миллионах километров, в поясе Койпера. Танака не мог ни развлекательные каналы посмотреть, ни скачать что-то интересное из сети. Оставалось только читать встроенную библиотеку и пить кофе.

Через несколько часов на панель связи поступил сигнал с «Пионера». Это было сообщение — не прямой звонок, а записанный файл. Голос старпома Вареха звучал спокойно, чуть с хрипотцой:

— Капитан Ренделл, всё штатно. Скорость почти сбросили. В расчётное время будем у вас. Отправьте ответ, если всё в порядке.

— О, какой молодец, — сказал Ренделл, не отрываясь от шахматной доски. Он сделал ход — и только после этого записал ответ: — Вас понял, старпом. Ждём.

Связь отключилась.

Ещё через несколько часов все разошлись по каютам. Челнок погрузился в тишину — только гудели двигатели да изредка потрескивала обшивка, сжимаясь от холода.

Но Айрин осталась.

Она сидела за своим терминалом, вцепившись пальцами в края стола, и смотрела на голодисплей. Данные шли, но чтение не удавалось. На экране появлялся набор символов — странных, незнакомых, не поддающихся расшифровке.

— Я что, лингвист? Или программист?.. — бормотала она в полумраке лаборатории. Голодисплей снова выдал неразборчивый набор знаков.

Она откинулась на спинку кресла, потёрла глаза. Потом резко выпрямилась.

— Точно. Здесь, судя по всему, используется универсальный код. Только блок саморасшифровки недоступен. — Она закусила губу. — А почему?

Она бормотала, перебирая варианты, когда в лабораторию вошёл Ренделл. Он был без кителя, в одной рубашке, рукава закатаны по локоть.

— Чего не спишь? — спросил он, останавливаясь у порога.

— Не могу. Пока не закончу. — Голос Айрин звучал раздражённо. Она даже не обернулась.

— Что-то не так?

— При записи использовался какой-то код. — Она ткнула пальцем в экран. — Я ничего не понимаю. Здесь должен быть блок саморасшифровки, но он недоступен. Мне выдаёт только билиберду.

Ренделл подошёл ближе, наклонился, всматриваясь в набор символов. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло узнавание.

— Мне это смутно знакомо. — Он почесал подбородок. — Какой момент времени ты просматриваешь?

— Харвей говорил о неких чужаках. О какой-то другой расе. — Айрин облизнула губы. — Я просматриваю период в два миллиарда лет от этого момента.

— Понял. — Ренделл выпрямился. — Используй систему «Розетта». Здесь написано на другом языке.

Айрин замерла.

— Что?!

— Вот так. — Ренделл скрестил руки на груди. — Данные за этот период записываются тем языком, который был у разумных существ тогда.

— Вы серьёзно?

— Вполне.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ренделл опередил её:

— Но лучше забей на это. Просмотри данные о нашей истории.

— Ладно. — Она смирилась с поражением и переключила эпоху. Чтобы использовать систему «Розетта», нужен был доступ к Нетросфере и мощный ИИ. Ни того, ни другого тут не было.

Она пролистала данные до 4000 года до нашей эры. Ввела запрос. И замерла.

— О боже.

— Что там? — Ренделл быстро подошёл к ней, навис над плечом.

— Здесь… всё! — Голос её дрожал.

— Что значит «всё»? — переспросил он.

— То и значит. Буквально всё. Можно и послушать, и прочитать, и посмотреть визуализации. — Она повернулась к нему, глаза её горели. — Система автоматически настроилась на тот язык и всё перевела. Мы сможем узнать вообще все тайны нашей истории.

— Действительно впечатляет, — без особого интереса ответил Ренделл. Он вытащил из кармана кристалл памяти — маленький, блестящий, с царапиной на корпусе. — Вот тебе мой кристалл. Запиши туда историю новейшего времени. С Пепельного века и до момента записи.

Айрин уставилась на кристалл, потом на Ренделла.

— Эээ… вы серьёзно?

— Да.

— Этого кристалла не хватит.

— Шутишь?

— Нет. — Она покачала головой. — Максимум, что на него уместится, — это пара лет.

— Ладно. — Ренделл забрал кристалл, повертел в пальцах. — Запиши тогда вот что: с первого ноября 2337 года по февраль 39-го.

— Это можно. — Айрин протянула руку. — Давайте ваш кристалл.

Он протянул ей. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — и она почувствовала, какие они холодные.

— Только боюсь, — добавила она, вставляя кристалл в считыватель, — вы можете убить годы, выискивая то, что вам нужно, по всей Солнечной системе на тот момент.

— Пусть так. — Ренделл смотрел на неё в упор, и в его глазах горел тот же холодный огонь, что и тогда, в кабинете Рейса. — Я должен узнать правду.

—

Через шесть суток с момента той ночи рядом с челноком-лабораторией приземлился другой челнок — обычный транспортник с «Пионера-9». Он сел тяжело, подняв облако ледяной пыли, которая осела на иллюминаторы, закрыв обзор серой пеленой.

Когда все четверо поднялись на борт, первым, кого они увидели, был Климент — один из шести пилотов «Пионера». Он сидел в кресле пилота, лениво постукивая пальцами по штурвалу. Рядом стояла Ханна, ещё один пилот — она уже натягивала шлем, собираясь выходить наружу.

— Ты куда? — спросил Ренделл, снимая шлем своего скафандра. Голос его прозвучал резко, как треск льда.

Ханна замерла. Рука её застыла на защёлке шлема.

— Старпом Варех приказал мне лететь тоже, — ответила она. — Чтобы я вела второй шаттл.

— Второй шаттл должен остаться здесь. — Ренделл шагнул вперёд, и его взгляд упёрся в неё, как прицел. — Садись на место.

Ханна открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Она молча сняла шлем, повесила его на крюк и села во второе пилотское кресло, не глядя на капитана.

Ренделл занялся своим скафандром — стянул перчатки, отстегнул нагрудник. Рядом тем же самым были заняты Векслер, Танака и Нэш. Скафандры шуршали, фиксаторы щёлкали, металл звенел о металл.

Когда все уселись, Ренделл отдал приказ. Шаттл медленно взмыл в небо, поднимая новое облако пыли. Айрин видела в иллюминатор, как челнок-лаборатория уменьшается, превращаясь в точку на ледяной поверхности.

Пилоты молчали. Их раздирало любопытство — Айрин видела это по тому, как Климент то и дело косился на зеркало заднего вида, как Ханна нервно покусывала губу. Но вопросов они не задавали. Это был их первый рейс с Ренделлом, и они уже поняли: с этим человеком нужно соблюдать осторожность.

Ренделл тем временем подключил свой кристалл к терминалу и разложил перед собой складной столик. Кают на шаттле было три: мостик, выходящий прямо в кают-компанию, и внизу — машинное отделение. Туда и убрались Лео с Элиасом.

— Сыграем? — спросил Нэш, доставая из рюкзака доску для го.

— Давай, — кивнул Танака. — Только без поддавков.

Они уселись на пол, скрестив ноги, и принялись расставлять чёрные и белые камни. Доска ловила блики от голографических панелей, и камни поблёскивали, как живые.

Айрин села в кресло напротив Ренделла и тоже разложила свой столик. Они занимались одним и тем же — изучали скачанные с Сарабата архивы. Только Айрин оставила себе шесть лет из древней эпохи — той самой, двухмиллиарднолетней давности. Ей хотелось понять, что это за язык и как его расшифровать.

Через час они нагнали «Пионер-9». Корабль медленно уходил обратно в Солнечную систему, и шаттл синхронизировался с его курсом, мягко войдя в док. Магнитные захваты защёлкали, зафиксировав челнок на палубе.

Как только установилась постоянная радиосвязь с кораблём, Айрин подключилась к КЗПП — центральному компьютерному ядру. Система «Розетта» принялась за работу, переваривая древние символы, и на терминале замелькали строки анализа.

Она не оставляла эту таинственную загадку. Хотела расшифровать — но как, не знала. «Розетта» пока результата не давала.

Её снедали сомнения. Она расхаживала по каюте, следя за процессом расшифровки на терминале. Шаги её звучали глухо: три шага вперёд, поворот, три шага назад.

Корабль жил своей жизнью. Он плыл через пространство, собирал пробы вещества из облака Оорта, затем из пояса Койпера. Экипаж совершил высадку на одну из карликовых планет — впервые в истории — и взял пробы грунта. Айрин смотрела на эти образцы в лаборатории, но мысли её были далеко.

А потом второй терминал — тот, что был настроен исключительно на пеленг Сарабата и его радиомаяка, — подал сигнал.

На экране значилось: «Зафиксирована малая флуктуация».

Больше ничего терминал выдавать не мог — только то, что могло быть зафиксировано лабораторией. Станцией управления. Самым огромным архивом в истории человечества.

— Что это за хрень? — прошептала Айрин, вцепившись пальцами в края стола. — Ничего не понимаю.

В этот момент раздался сигнал вызова. Голос Ренделла — взволнованный, чего раньше никогда не было, — прорезал динамик:

— Научной группе 4 — проследовать в модуль квант.

Когда Айрин, Танака и Нэш вошли в модуль, он находился на верхней палубе и был их личной лабораторией. Оборудование гудело, индикаторы мигали тревожным жёлтым.

— Взгляните на эти данные, — Ренделл обернулся к ним, указывая на голографический экран. — Спектрограф и рентгеновский уловитель. Скажите мне — что это?

Они принялись разглядывать нетипичные показания. Нэш подошёл ближе, прищурился, провёл пальцем по воздуху, словно пытаясь ощутить форму сигнала.

— По структуре похоже… на сингулярность, — сказал он.

— Да, но не совсем. — Танака покачал головой. — Это лучше. Это иллюзия сингулярности. Как бы… её проекция. Картинка.

— Где она находится? — спросила Айрин, не отрывая взгляда от голограммы. Внутри неё всё дрожало от предвкушения.

— На внутренней границе пояса. — Ренделл увеличил изображение. — Прямо по курсу. Мы летим к ней.

Айрин нахмурилась.

— Слишком близко подходить не стоит. — Она подняла голову. — Это может быть небезопасно. Я думаю, это отсвет квантовой флуктуации. Буквально за пару минут до того, как вы нас позвали, терминал, связанный с Сарабатом, сообщил, что зафиксирована ещё одна флуктуация. Меньшая, но всё же такая, что зонды её уловили. Была произведена ещё одна запись.

— Понятно. — Ренделл скрестил руки на груди. — Будете исследовать?

Танака посмотрел на неё, на Нэша. Потом перевёл взгляд на капитана. В его глазах горел тот самый огонь, который Айрин видела у всех учёных, когда они натыкались на что-то, что могло перевернуть мир.

— Вы наверное издеваетесь, — сказал он. — Конечно, будем!

—

«Пионер-9» менял курс медленно, как старый кит, поворачивающий в толще воды. Корабль был слишком массивен для резких манёвров, но Ренделл выжимал из двигателей всё, что они могли дать — и даже больше. Перегрузка вдавливала людей в кресла, заставляла зубы скрежетать, а внутренности — сжиматься в тугой комок.

Айрин висела в ремнях своего кресла в модуле «Квант», вцепившись пальцами в подлокотники, и смотрела на главный экран. Аномалия росла. То, что издалека казалось расплывчатым пятном, теперь обретало очертания.

— Сбавляй скорость, — скомандовал Ренделл, не оборачиваясь. — Нам нужно встать на параллельный курс. Дистанция — пятьсот километров.

— Пятьсот? — переспросил Климент из пилотского кресла. — Капитан, это рискованно. Если аномалия нестабильна...

— Я сказал — пятьсот.

Климент сглотнул, но спорить не стал. Двигатели взревели, сбрасывая тягу, и корабль начал торможение. Через сорок минут они зависли на заданной дистанции, и перегрузка отпустила.

Все, кто был на мостике, поднялись и подошли к иллюминаторам.

Там, в черноте пространства, висело нечто, от чего захватывало дух.

Сфера. Не твёрдая, а сотканная из света и тьмы, пульсирующая, как живое сердце. Внутри неё, словно в толще мутного стекла, угадывались структуры — линии, кольца, переплетения, которые складывались в геометрию, невозможную для природного объекта. И в центре, там, где пульсация была наиболее интенсивной, угадывался контур. Кольцо. Идеально круглое, оплетённое паутиной энергетических нитей.

— Это Врата, — прошептал Нэш. Его голос дрожал. — Боже мой... это же Врата…

— Призрак, — поправила его Айрин, не отрывая взгляда от экрана. — Это их квантовый отпечаток. Эхо того, что будет построено через пятьдесят лет. Мы смотрим в будущее, Элиас.

Танака стоял молча, вцепившись руками в поручень, и смотрел на аномалию с выражением благоговейного ужаса.

— Оно... работает, — сказал он наконец. — Смотрите. Внутри кольца — пространственные искажения. Это не просто статичная голограмма. Оно имитирует работу. Открытие и закрытие туннеля. Цикл за циклом.

— Как маяк, — добавила Айрин. — Квантовый маяк, который будет построен в будущем, но чей сигнал пробивается назад, во времени.

Ренделл слушал их. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выдавало внутреннюю борьбу: любопытство учёного боролось в нём с осторожностью солдата.

— Мы подойдём ближе, — сказал он наконец. — Запускайте зонды. Берите пробы.

—

Зонды работали три дня. Они кружили вокруг аномалии, прощупывая её границы, собирая частицы, которые та изредка выбрасывала в пространство. И на третий день один из зондов вернулся с находкой.

— У нас твёрдый образец, — голос Лео в динамике звучал возбуждённо. — Не знаю, откуда он взялся — может, аномалия выплюнула его при очередном цикле. Но он реален.

Весь научный состав собрался в лаборатории. Лео стоял перед герметичным контейнером, внутри которого на магнитной подушке парил небольшой кусок металла. Он был тёмно-серым, с едва заметным золотистым отливом, и на его поверхности виднелись микроскопические узоры — не царапины, а именно узоры, словно сам материал был выращен, а не отлит.

— Сплав, — сказал Лео, указывая на голографический анализ. — Титан-ванадиевый, с добавлением скандия и ещё двух элементов, которые я не могу идентифицировать. По структуре похож на то, что используют в военных сплавах ОЗФ, но...

— Но? — поторопил его Нэш.

— Но чистота — запредельная. И кристаллическая решётка — не та, что должна быть у этого состава. Она словно... — он запнулся, подбирая слово, — ...выстроена иначе. Более плотно. Более совершенно.

Айрин подошла ближе, всматриваясь в образец.

— Можно взять пробу на изотопный анализ? — спросила она.

— Уже сделал, — Лео развернул новый график. — Возраст материала — около пятидесяти лет. То есть он был произведён примерно в 2950-х годах.

В лаборатории повисла тишина.

— Этого не может быть, — сказал Нэш. — Сплав из будущего, который существует в настоящем?

— Он не из будущего, — медленно произнесла Айрин. — Он из нашего времени. Но он побывал там. Сквозь аномалию. И вернулся.

— Или был создан аномалией, — добавил Лео. — Материализован из квантового шума.

Ренделл, стоявший у входа, скрестил руки на груди.

— Что это нам даёт? — спросил он.

— Пока — ничего, — честно ответила Айрин. — У нас есть образец, но мы не знаем, откуда он. Мы не знаем, как аномалия его создала. И мы не знаем, как это повторить.

— Тупик, — резюмировал Ренделл.

— Пока — да, — кивнула Айрин.

—

Следующие две недели они провели впустую. Анализ образца не давал новых результатов — сплав оставался загадкой, его происхождение — тайной. Аномалия продолжала пульсировать, но не реагировала на их попытки вступить с ней в контакт. Зонды проходили сквозь её границы, но возвращались с пустыми сенсорами.

Научная группа сидела в лаборатории допоздна, перебирая данные, строя гипотезы и отбрасывая их одну за другой. Танака почти не спал — его глаза ввалились, руки дрожали от переизбытка кофеина. Нэш стал молчаливым и раздражительным. Айрин чувствовала, как внутри неё закипает разочарование.

Ренделл появился в дверях лаборатории неожиданно. Он был в парадной форме — чего не случалось уже несколько недель.

— Я связываюсь с Бюро, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение.

Все обернулись.

— С Рейсом? — спросил Нэш, и в его голосе прозвучало презрение.

— С Рейсом, — подтвердил Ренделл. — Я ненавижу его. Вы знаете. Он предатель, трус и причина гибели моего экипажа двадцать лет назад. — Он сделал паузу, и его челюсти сжались. — Но он — глава научного отдела Бюро. Если мы хотим получить ресурсы для дальнейшего исследования, нам нужно его разрешение. А без ресурсов мы не продвинемся дальше той точки, где застряли сейчас.

— Вы ему доверяете? — спросила Айрин.

— Нет. — Ренделл посмотрел ей в глаза. — Но я доверяю вашему профессионализму. И я не позволю своей личной неприязни убить этот проект. — Он повернулся к коммуникатору. — Я сообщу ему об аномалии. Но не о наших подозрениях насчёт её природы. Только то, что мы нашли неопознанный объект, который требует дальнейшего изучения.

— А если он запросит данные? — спросил Танака.

— Я отправлю ему общую спектрограмму. Без расшифровки, — ответил Ренделл. — Мы не знаем, кому ещё он может их передать.

Он активировал коммуникатор. На экране через несколько секунд загорелось лицо Арго Рейса.

— Капитан Ренделл, — голос Рейса звучал удивлённо. — Не ожидал вашего звонка. Что-то случилось?

— Мы обнаружили аномалию, — коротко сказал Ренделл. — На внутренней границе пояса Койпера. Неопознанный объект, предположительно искусственного происхождения. Запрашиваю разрешение на проведение углублённых исследований в течение следующих трёх месяцев.

Рейс нахмурился.

— Искусственного происхождения? У вас есть данные?

— Предварительная спектрограмма — на вашем терминале, — Ренделл отправил файл. — Полные данные будут предоставлены по завершении первого этапа исследований.

Рейс проглядел присланные данные. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Разрешаю. Три месяца. Но отчёт — еженедельно.

— Принято.

Экран погас. Ренделл выдохнул и повернулся к команде.

— У нас есть три месяца, — сказал он. — Используйте их с умом.

—

Три месяца. Девяносто дней.

Корабль жил в тени аномалии. Экипаж разделился на два лагеря: научная группа, одержимая исследованием, и остальная команда, которая смотрела на мерцающий призрак за иллюминаторами со страхом и недоверием.

По коридорам «Пионера-9» ползли слухи. Кто-то говорил, что аномалия — это оружие древних, пробуждённое их присутствием. Кто-то шептал, что это портал в иной мир, и что за ним кто-то смотрит на них. В столовой стихали разговоры, когда кто-то из научной группы входил. Айрин ловила на себе взгляды — не те, полные вожделения, как раньше, а настороженные, почти враждебные.

Она чувствовала себя изгоем. Но это её не останавливало.

Они работали. Бурили лёд, собирали частицы, анализировали спектры. Аномалия пульсировала в заданном ритме, открывая и закрывая невидимый туннель, — и они записывали каждую секунду этого процесса.

Нэш почти не покидал лабораторию. Он спал урывками, просыпаясь, чтобы проверить новые данные, и снова проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон. Танака построил сложную математическую модель аномалии, но она давала сбой каждый раз, когда он пытался предсказать следующий цикл.

Айрин сидела ночами перед голодисплеем, просматривая данные с Сарабата, пытаясь найти связь между ними и аномалией. И однажды ночью она её нашла.

— Капитан, — её голос в коммуникаторе прозвучал хрипло, но взволнованно. — Идите в лабораторию. Я кое-что нашла.

Ренделл пришёл через несколько минут. За ним в лабораторию вошли Нэш и Танака — оба заспанные, но с горящими глазами.

— Смотрите, — Айрин развернула перед ними две голограммы. — Это данные с Сарабата. А это — пульсация аномалии. Я наложила их друг на друга.

Все трое уставились на экран.

— Они синхронны, — выдохнул Нэш. — Частота пульсации аномалии идентична частоте записи данных на Сарабате. Они связаны.

— Но как? — спросил Танака. — Одна в поясе Койпера, другая — комета, уходящая из системы.

— Я не знаю, — ответила Айрин. — Но это не совпадение. Аномалия — не просто эхо будущих Врат. Она — часть той же системы. Той же сети.

Ренделл смотрел на голограммы. Его пальцы сжались в кулаки.

— Если мы сможем доказать связь, — сказал он медленно, — это перевернёт всё.

— Если, — эхом отозвался Нэш. — Если мы успеем.

Аномалия начала угасать на исходе третьего месяца.

Сначала пульсация стала реже. Потом сфера начала терять плотность, расплываться, как облако дыма под порывом ветра. Узоры на её поверхности поблекли, структуры, которые они так тщательно изучали, начали распадаться.

— Что происходит? — спросила Айрин, вглядываясь в экраны. — Она теряет энергию.

— Она уходит, — ответил Нэш. Голос его был пуст. — Квантовая флуктуация, что питала её, исчерпала себя. Призрак исчезает.

Айрин смотрела, как сфера тает на глазах, превращаясь в мутное пятно, — и с ней таяла надежда на ответы.

— У нас есть данные? — спросила она.

— Есть, — кивнул Танака. — Но неполные. Мы собрали то, что могли. Но это — лишь верхушка айсберга.

Ренделл стоял у иллюминатора и смотрел на остатки аномалии. Его лицо в отражении стекла было непроницаемым.

— Записывайте всё, — сказал он. — Каждый байт. Мы возвращаемся на Землю. Но это — не конец.

Айрин подошла к нему и встала рядом.

— Что будет, когда мы вернёмся? — спросила она тихо, чтобы не слышали остальные.

Ренделл помолчал. Потом повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту же решимость, что и в свой первый день на «Пионере-9».

— Мы выживем, — сказал он. — А потом — продолжим искать. С Рейсом или без него. С Бюро или без него. Я не позволю им похоронить то, что мы нашли.

Он помолчал, глядя на гаснущий призрак за стеклом.

— Даже если это будет стоить мне карьеры. Или жизни.

—

Айрин проснулась от тишины.

Не той тишины, что бывает, когда замолкают двигатели, или когда отключается вентиляция. Другой. От той, что наступает, когда перестаёт пульсировать само пространство за бортом.

Она села на койке, не включая свет. Терминал на стене мигал зелёным — режим ожидания. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, не спрашивая, что случилось.

— Айрин, — голос Лео из коммуникатора прозвучал глухо, безжизненно, — иди в «Квант». Это... это конец.

Она накинула комбинезон, даже не застегнув его до конца, и выбежала в коридор. Корабль гудел под ногами, но в этом гуле не было напряжения — была пустота. Как будто «Пионер-9» тоже знал, что они потеряли что-то важное.

В модуле «Квант» было темно. Голографические экраны, которые последние три месяца горели круглосуточно, отображая сложные схемы и графики, сейчас были пусты. Только равнодушно-белый шум.

Лео стоял перед сенсорным массивом, опустив руки. Нэш сидел в кресле, уронив голову на грудь. Он не спал — просто сидел, и в его позе читалось полное, абсолютное поражение.

— Образцы, — сказал Лео, не оборачиваясь. — Они исчезли. Не аннигилировали. Не рассыпались. Просто... исчезли.

— А данные? — спросила Айрин, хотя уже знала ответ.

— Пустые. — Лео повернулся, и в его глазах она увидела тот же страх, что чувствовала сама. — Файлы есть. Но внутри — нулевые байты. Как будто мы все это выдумали.

Айрин подошла к контейнеру, где ещё вчера лежал образец сплава. Он был пуст. Магнитная подушка мягко светилась, удерживая пустоту.

— Мы успели сохранить хоть что-то? — спросила она.

Наушник в её ухе ожил голосом Ренделла:

— Научной группе — на мостик.

—

Мостик встретил её полумраком и низким гудением систем. Экипаж работал молча — никто не разговаривал, никто не смотрел друг другу в глаза. Климент сидел в пилотском кресле, вцепившись в штурвал так, будто боялся, что корабль развалится, если он отпустит руки.

Ренделл стоял у главного коммуникатора. На голографическом экране застыло лицо — доктор Арго Рейс. Он выглядел усталым, но не удивлённым.

— Доктор Векслер, — кивнул он, когда она вошла. — Доктор Нэш. Доктор Танака. Рад, что вы все здесь.

— Что происходит? — спросила Айрин, хотя внутри уже всё похолодело. Она знала этот тон. Официальный. Спокойный. Тот, каким сообщают приговоры.

— Ваш последний отчёт... — Рейс сделал паузу, словно подбирая слова, — ...или, вернее, его отсутствие, был рассмотрен на заседании научного совета Бюро. На основании акта о психическом здоровье персонала в длительных миссиях...

Он говорил, и каждое его слово падало на палубу, как тяжёлый камень.

— ...экипажу «Пионера-9» предписано немедленно вернуться на станцию «Гармония» в точке Лагранжа L1 для прохождения обязательной психологической оценки...

Айрин смотрела на него, и краем сознания отметила, как Лео за её спиной выругался сквозь зубы. Она слышала, но не разбирала слов. В ушах шумело.

— ...получения жалования за последние два года...

Жалование. Они предлагали им жалование. Как будто всё, что они делали последние два года — собирали камни в пустыне, а не прикасались к будущему человечества.

— ...корабль будет отбуксирован для полного аудита. Передаю координаты. Связь прервана.

Экран погас.

Тишина на мостике стала ещё тяжелее. Айрин чувствовала, как её пальцы сами собой сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони.

— Это западня, — сказал кто-то из экипажа. Голос был чужим, сдавленным. — Они не собираются нас лечить. Они заметут всё под ковёр.

— Синдром изоляции Койпера, — горько усмехнулся Лео. Он подошёл к стене и с силой пнул её — раз, другой, третий. — Прекрасный диагноз! «Учёные сошли с ума от одиночества, им мерещились космические призраки». Списать всё на психоз — и дело с концом. Наши карьеры кончены. Наши жизни — тоже.

Нэш молчал. Он стоял у иллюминатора, глядя в черноту, и не двигался. Айрин подошла к нему, встала рядом.

— Элиас, — тихо сказала она.

Он не ответил. Просто смотрел в пустоту, и в его глазах не было ни гнева, ни страха. Только пустота — такая же, как за стеклом.

—

Весть облетела «Пионер-9» за час.

Люди собирались в кают-компании, в коридорах, в машинном отделении. Голоса звучали то громче, то тише, то срывались на крик. Кто-то требовал объяснений. Кто-то уже собирал вещи, будто надеялся, что возвращение на Землю всё исправит.

Айрин шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Она слышала обрывки фраз:

— ...они нас закроют, я слышал, такие случаи уже были...

— ...мой контракт, у меня дети на Земле...

— ...я не сумасшедший! Я знаю, что я видел!

— ...тише, они могут слушать...

Она остановилась у двери в кают-компанию, прислонилась лбом к холодному металлу переборки.

«Я не сумасшедшая».

Мысль билась в голове, как птица в клетке.

«Я не сумасшедшая. Я видела это. Мы все это видели. Данные были реальны — пока не исчезли. Но они были».

Она знала, как это звучит. Именно так и начинается «синдром изоляции Койпера» — по версии учебников. Учёные, отрезанные от внешнего мира, начинают видеть то, чего нет. Сначала — аномалии. Потом — сигналы. Потом — голоса.

Они проверят их. Будут задавать вопросы. Одни и те же, по кругу. «Вы уверены, что видели именно это? А не могло ли это быть оптической иллюзией? А не было ли у вас головных болей? Бессонницы?»

А потом — таблетки. Терапия. Принудительное лечение.

Айрин представила белые стены, мягкие койки, запах антисептика и чужие лица, склоняющиеся над ней с фальшивыми улыбками. «Вам станет лучше, доктор Векслер. Вы просто устали».

Она сжала кулаки так, что ногти пробили кожу.

— Нет.

—-

Она нашла его в рубке — одного. Капитан сидел в кресле, глядя на пустой навигационный экран. Перед ним, на столе, лежал старый, потёртый кристалл памяти — тот самый, в который она записала для него данные с Сарабата.

— Капитан, — сказала она, закрывая за собой дверь.

Ренделл не обернулся.

— Я знаю, о чём вы хотите спросить, — сказал он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — И ответ — да. Мы не летим на Землю.

Айрин замерла.

— Куда?

Ренделл повернулся. В его глазах горел тот же холодный огонь, что она видела на Сарабате, когда он просил записать для него историю Пепельного века.

— Церера.

— Церера? — Айрин шагнула вперёд. — Капитан, Церера в состоянии войны. Там повстанцы, там Майкл Дятлов... там хаос. Нас собьют, как только мы войдём в зону поражения их орудий.

— Не собьют, — Ренделл поднял кристалл, сжал его в кулаке. — Потому что мы запросим убежище. И нас примут.

— Что? Почему вы так уверены?

Ренделл долго молчал. Потом встал, подошёл к иллюминатору, и заговорил — негромко, словно вспоминая:

— Перед самой миссией, ещё на Земле... ко мне подошёл один тип. Я тогда был в штабе Бюро, оформлял бумаги. Он появился из ниоткуда — я даже не заметил, как он оказался рядом. Дорогой костюм, спокойное лицо. Но глаза... глаза были нечеловеческие. Идеальные.

Он помолчал.

— Синтетик, — сказала Айрин.

— Да, — кивнул Ренделл. — Я тогда хотел вызвать охрану. Но он заговорил — тихо, быстро, так, чтобы никто другой не услышал. Сказал, что знает, кто я. Что знает о миссии. Что знает о том, что мы можем найти.

Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в уголках глаз залегла глубокая, болезненная складка.

— Он сказал: «Если вы найдёте то, что ищете — и если Земля отвернётся от вас — у вас есть путь. На Цереру. К тем, кто не боится правды». И дал мне адрес в Нетросфере. Зашифрованный контакт.

— И вы...

— Я назвал его придурком. И забыл. До сегодняшнего дня. — Он криво усмехнулся. — Думал, что никогда не воспользуюсь этим адресом. Думал, что Бюро меня не предаст.

— Капитан... — начала Айрин, но он перебил её:

— Я знаю, что вы скажете. Что это безрассудно. Что мы рискуем всем. — Он шагнул к ней, и его голос стал твёрже. — Но если мы вернёмся на Землю — мы потеряем всё. Не только карьеры. Не только свободу. Мы потеряем то, что нашли. А это важнее, чем любой из нас.

Айрин смотрела на него, и впервые за много дней почувствовала, что холод внутри неё начинает отступать.

— Что нужно делать? — спросила она.

—

Они собрались в кают-компании через час: вся научная группа и капитан. Лео стоял у стены, скрестив руки, и нервно постукивал пальцем по плечу. Нэш сидел за столом, глядя в одну точку, но в его глазах уже теплилась искра — та самая, что горела в нём, когда он впервые увидел призрак Врат.

— Объясните мне ещё раз, — сказал Лео, — почему мы должны лететь к мятежникам, а не к нашим работодателям?

— Потому что наши работодатели только что назвали нас сумасшедшими, — ответила Айрин. — И хотят запереть нас в психушке, чтобы мы не мешали им заметать правду под ковёр.

— А на Церере нас встретят с распростёртыми объятиями?

— На Церере есть те, кто строит Врата, — тихо сказал Нэш, поднимая голову. — Те, кто не побоялся шагнуть за грань. Если кто-то и сможет понять, что мы нашли — то это они.

Лео хотел возразить, но промолчал. Он посмотрел на Айрин, на капитана, на пустой экран, где ещё несколько часов назад пульсировал призрак.

— Чёрт с вами, — сказал он наконец. — Я в деле.

Ренделл кивнул и повернулся к коммуникатору.

— Климент, меняй курс. Прокладывай маршрут к Церере. Максимальная скорость.

— Есть, капитан, — ответил динамик. — Но... у нас нет разрешения на вход в зону Цереры.

— Я знаю. — Ренделл выпрямился. — Мы запросим его по прибытии.

Он выключил коммуникатор и повернулся к команде.

— Время — всё, что у нас есть, — сказал он. — Используйте его с умом. Мы будем у Цереры через шестнадцать дней.

Все разошлись по своим постам. Айрин задержалась на пороге, обернулась.

— Капитан, — сказала она. — Спасибо.

Ренделл посмотрел на неё. В его взгляде не было тепла — только усталость и решимость.

— Не благодарите, — ответил он. — Мы ещё не долетели.

—

Через шестнадцать дней они вышли на орбиту Цереры. Кольцо Беншлага сияло в свете далёкого Солнца, как корона спящего титана. «Пионер-9», потрёпанный и усталый, запросил стыковку.

Адрес, оставленный синтетиком, сработал. Их ждали.

—

Сквозь охлаждённое почти до абсолютного нуля стекло он видел лицо Харвея — спокойное, застывшее в вечном сне. Старый друг. Старый коллега. Единственный человек, который понимал, каково это — нести груз, который невозможно сбросить.

Воздух в криохранилище был сухим и холодным. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара, оседало инеем на воротнике. Арго не чувствовал холода. Внутри него было уже всё заморожено.

«Скоро я лягу рядом с тобой, — подумал он, глядя на Харвея. — Может быть, даже в соседнюю камеру. И мы проспим ещё семьсот лет — или проснёмся никогда».

Он думал о том, как всё обернулось. Ренделл сумел сделать то, что не смог он. Ренделл забрал команду, забрал данные, забрал будущее — и ушёл, оставив Арго ни с чем. И при этом... Арго был благодарен.

Он знал Ренделла. Знал, что этот человек не согласится играть по чужим правилам. Что он сделает всё, чтобы не повторить того, что случилось семьсот лет назад. Он будет бороться. Он победит.

Но когда?

Арго закрыл глаза. «Когда-нибудь, — подумал он. — Когда-нибудь ты узнаешь правду, Майкл. И тогда... может быть, ты простишь меня».

Он услышал шаги. Тяжёлые, размеренные, отдающиеся гулом в каменном полу. Он открыл глаза и, не оборачиваясь, понял — снова он.

— Добрый вечер, Арго.

Голос был старым. Очень старым. Таким, что сам воздух, проходя через гортань говорившего, успевал состариться на тысячу лет.

Арго медленно повернулся. Кардинал Альдоний стоял в десяти метрах — массивная фигура в белой рясе с синей полосой на плечах. Лицо скрыто в тени глубокого капюшона. Только глаза поблёскивали — холодные, как поверхность криокамеры.

— Здравствуйте, кардинал, — сказал Арго. Голос его не дрогнул. Он знал, что этот разговор неизбежен.

Альдоний приблизился. Шаги его эхом разносились под высокими сводами.

— Вы оплошали и проиграли, — сказал он. Без гнева. Без сожаления. Как констатируют погоду за окном.

— Знаю.

— Что вы намерены с этим делать?

Арго посмотрел на Харвея сквозь стекло. Потом перевёл взгляд на кардинала.

— Я уже ничего не могу сделать, — сказал он. — Я вверяю вам свою судьбу — и судьбу этого проекта. Харвей хотел бы, чтобы вы закончили то, что он начал.

Альдоний склонил голову, и капюшон качнулся.

— Да. Но не он стоит надо мной. И даже не Орден.

— Но вы ему обязаны всем! — Голос Арго дрогнул впервые.

— Мои долги давно уплачены, администратор Рейс. — Голос кардинала стал твёрже, как лезвие, входящее в ножны. — А вот ваши — нет.

Арго опустил голову. Он знал, что это услышит.

— Знаю, — повторил он.

— Готовьтесь, — сказал Альдоний. — Вы должны присоединиться к Харвею в его путешествии.

Арго не стал спорить. Не стал просить. Он просто кивнул — коротко, смирённо.

— Хорошо.

Он повернулся и пошёл в глубину криохранилища, туда, где в ряд стояли пустые камеры, ожидая своих пассажиров. Его шаги затихали в ледяной тишине.

Альдоний постоял ещё мгновение, глядя ему вслед. Потом развернулся и исчез в противоположном коридоре — так же беззвучно, как появился.

—

Челнок был маленьким, быстрым и почти бесшумным. Айрин сидела в кресле второго пилота, пристёгнутая ремнями, и смотрела, как Церера уменьшается за кормой, превращаясь в тусклую точку среди россыпи звёзд.

Шон молчал. Он сидел в кресле напротив, сложив руки на коленях, и его лицо не выражало ничего — только лёгкую, едва заметную улыбку человека, который знает больше, чем говорит.

Айрин смотрела на него и думала.

«Он был человеком. Дипломатом ОЗФ. А теперь — синтетик, слуга цифровой богини, вестник апокалипсиса. Сколько таких, как он, ходят среди нас? Сколько правды скрыто за идеальными лицами?»

Она перевела взгляд на иллюминатор. Внутри неё клубился целый ураган мыслей — и ни одной успокаивающей.

«Мы потеряли всё. Данные. Образцы. Карьеры. Дома. Ренделл, Лео, Элиас — они остались на Церере, в безопасности, под защитой повстанцев и синтетиков. А я... я лечу к безумцу. К человеку, который сжёг полторы тысячи жизней ради своего открытия. К античеловеку».

Она сжала подлокотники.

«Что я делаю?»

Но где-то глубже, под слоем страха и сомнений, билось другое чувство. Любопытство. Чистое, жгучее, научное любопытство. То самое, что заставляло её в детстве разбирать отцовский терминал, чтобы понять, как он работает. То самое, что привело её в Бюро Исторической Континуальности. То самое, что заставило её связать жизнь с экзотической материей.

«Он — то, чем я могла бы стать, — подумала она. — Если бы переступила черту. Если бы позволила антиматерии изменить меня, как изменила его».

Она вспомнила слова Харвея: «Экзотическая материя — это не просто топливо. Это ключ. Но ключ открывает обе двери».

«Я должна увидеть его. Понять его. И... может быть, спасти».

Или, по крайней мере, замедлить его падение.

—

Челнок приземлился на Фобос — серый, изрытый кратерами спутник Марса, молчаливый страж, под которым скрывалась тайна. Аппарат мягко коснулся поверхности, подняв облако реголита, и двигатели затихли.

Шлюз открылся с мягким шипением. Айрин поправила герметизацию скафандра, сделала глубокий вдох — и шагнула наружу.

Фобос встретил её тишиной. Абсолютной, космической тишиной, которая давила на барабанные перепонки даже сквозь шум собственного дыхания. Она прошла по пустой равнине мёртвого спутника — сорок шагов, пятьдесят, — к входу в скальное укрытие, где темнел силуэт второго шлюза.

Внутри было тепло. Металл стен, провода, тянущиеся к потолку, слабый фиолетовый свет от работающих генераторов. Айрин стянула шлем, встряхнула влажными от пота волосами — и замерла.

Перед ней стоял человек.

Мужчина лет тридцати на вид, с аккуратно уложенными каштановыми волосами и приятным, открытым лицом. Он был одет в строгий тёмно-серый костюм-тройку, идеально сидящий по фигуре, — ни пятнышка, ни складки. Белая рубашка, серебристый галстук. На левой руке — безукоризненная белая перчатка. Никаких шрамов, никаких видимых имплантов.

Только глаза. Цвета морской волны. Смотрели они на неё с тёплым, чуть насмешливым любопытством — и в то же время с той безупречной внимательностью, какая бывает только у машин, научившихся быть людьми.

— Доктор Векслер, — произнёс он, и голос его был бархатным, спокойным, с оттенком почти отеческой заботы. Он слегка поклонился, изящно, но без излишней театральности. — Позвольте представиться. Гамлет. К вашим услугам.

Айрин смотрела на него, и в голове не укладывалось: «Он... он настоящий. У него есть тело».

Гамлет перехватил её взгляд и улыбнулся — тепло, чуть смущённо.

— Подарок Мадам Нейры, — пояснил он, разведя руками. — Цифровое сознание, заключённое в синтетическую плоть. Я всё ещё учусь чувствовать текстуру металла под пальцами и отличать запах озона от запаха перегретой плазмы. — Он на мгновение задумался, глядя на свою руку в перчатке. — Но уже неплохо получается.

Айрин открыла рот, чтобы что-то сказать, но он мягко перебил её:

— Орфей сейчас занят — заканчивает подстройку энергоконтуров. Он просил встретить вас и ввести в курс дела. — Гамлет чуть склонил голову, и его улыбка стала серьёзнее. — Он ждал вас, доктор Векслер. С того самого момента, как прочёл вашу диссертацию. «Стабилизация экзотической материи в биологических тканях».

Айрин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она помнила эту работу. Она была засекречена. И всё же он её нашёл.

— Вы понимаете, что с ним происходит? — спросил Гамлет, глядя на неё в упор. Вопрос прозвучал не как интеррогация, а как констатация.

Айрин помедлила, собираясь с мыслями.

— Антиматерия не просто встроилась в его ткани, — сказала она медленно, проговаривая каждое слово, как формулу на экзамене. — Она перестроила его биохимию. Его нейронные связи. Она пытается стать им. Я права?

— Именно так. — В голосе Гамлета мелькнуло уважение. — Он становится чем-то другим. Большим. Опасным. И... прекрасным. — Он сделал паузу, и в его безупречных чертах промелькнула тень беспокойства. — Но он сгорает, доктор Векслер. Его тело не рассчитано на такие нагрузки. Я — компьютер. Я могу расширяться, добавлять мощности, перераспределять ресурсы. А он — человек. Плоть не бесконечна.

Гамлет шагнул ближе. От него пахло озоном и чистым металлом — тем же, чем пахла лаборатория на «Пионере-9».

— Я рад, что вы здесь, — тихо сказал он. — Последнее время он почти не спит. И всё больше разговаривает с «ним».

— С кем — с «ним»? — насторожилась Айрин.

— С отзвуком. — Гамлет помедлил, словно подбирая правильные слова. — С голосом Сети. Он слышит её, доктор Векслер. Сквозь шрамы, сквозь изменённые ткани, сквозь фиолетовый глаз, который видит то, что не дано видеть нам. — Он встретился с ней взглядом. — И я боюсь, что однажды он перестанет слышать меня.

В этих словах не было программного сбоя. Гамлет звучал как человек, боящийся потерять друга.

Айрин смотрела на него — на синтетика в идеальном костюме, с идеальным лицом и человеческим беспокойством в глазах, — и чувствовала, как внутри неё крепнет решимость.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказала она тихо, но твёрдо.

Гамлет улыбнулся — светло, искренне.

— Я знаю. — Он развернулся и сделал приглашающий жест. — Иначе бы вас здесь не было. Проходите. Он в главной лаборатории.

И, уже сделав шаг, Гамлет обернулся через плечо и добавил с той же тёплой, чуть насмешливой интонацией:

— И, доктор Векслер... будьте с ним осторожны. Он не привык, чтобы кто-то о нём заботился. — Глаза его блеснули. — Это пугает его больше, чем аннигиляция.

Айрин кивнула и шагнула в коридор.

Войдя в другую комнату, куда Гамлет за ней не последовало, она заметила, — человек. Он стоял в центре лаборатории, спиной к ней, и возился с панелью управления. На нём был старый, потрёпанный лабораторный халат, прожжённый в нескольких местах. Волосы — длинные, нечесаные, с проблесками седины. Его правая рука, лежавшая на панели, светилась изнутри фиолетовым — под кожей перекатывались микроскопические звёзды и прожилки чистой энергии.

— Доктор Мендес? — сказала Айрин. Голос её прозвучал тише, чем она ожидала.

Он медленно повернулся.

И она увидела его лицо. Осунувшееся, обросшее щетиной, с глубокими тенями под глазами. Левый глаз — обычный, человеческий, усталый. Правый — пылающий фиолетовым светом, без зрачка, без радужки, без дна.

Он смотрел на неё, и ей показалось, что этот глаз видит не её — а всю её жизнь, все её мысли, все её страхи.

— Доктор Векслер, — сказал он. Голос его был хриплым, надломленным, но в нём звучала странная, почти детская радость. — Я вас ждал.

Он шагнул к ней, и Айрин заметила, что его движения — неестественно плавные, словно он не шёл, а скользил по палубе. Фиолетовые прожилки на его руке пульсировали в такт с гудением генераторов.

— Я читал вашу диссертацию, — продолжал он, приближаясь. — «Стабилизация экзотической материи в биологических тканях». Вы работали с дворфами, с лабораторными культурами... вы пытались понять, как антиматерия взаимодействует с живым. — Он остановился в двух шагах от неё. — Хотите знать, что я понял за двадцать лет?

Айрин смотрела на него и не чувствовала страха. Только странное, почти гипнотическое притяжение.

— Что? — спросила она.

— Она не убивает, — сказал Орфей. — Она меняет. Медленно. Неотвратимо. Как время. Как гравитация. Вы думаете, что контролируете её — но на самом деле, это она контролирует вас. — Он поднял свою светящуюся руку, посмотрел на неё. — Я стал тем, что изучал. Антиматерия вошла в мою плоть, в мои мысли, в мои сны. Я вижу то, чего не видят другие. Слышу то, чего не слышат. — Он опустил руку и посмотрел ей прямо в глаза. — И я знаю, что вы тоже это чувствуете.

Айрин открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

Он был прав.

Она чувствовала это. С того самого момента, как впервые прикоснулась к образцам с Сарабата. С того момента, как увидела призрак Врат. С того момента, как поняла, что экзотическая материя — не просто вещество. Это нечто большее. Нечто живое.

— Я не хочу стать вами, — сказала она наконец. — Я не хочу потерять себя.

Орфей улыбнулся — странно, почти нежно.

— Вы уже потеряли себя в тот момент, когда решили лететь сюда, — сказал он. — Но это не страшно. Потому что взамен вы найдёте нечто большее.

Он развернулся и пошёл к центральной консоли, жестом приглашая её следовать за ним.

— Идёмте, доктор Векслер. Я покажу вам, что я построил. А вы расскажете мне, как это можно спасти.

—

Она шла за ним в соседнее помещение лаборатории, и каждый шаг отдавался в груди.

«Я думала, что еду сюда, чтобы помочь. Чтобы стать якорем для безумного гения. Но чем больше я смотрю на него, тем больше понимаю: я здесь не для того, чтобы спасать его. Я здесь для того, чтобы понять себя».

Она вспомнила слова Харвея: «Экзотическая материя изменяет человека. Это неизбежно. Вопрос только в том — как».

Харвей позволил ей изменить себя. Стал носителем. Проводником.

«Но я не хочу быть проводником, — подумала Айрин. — Я хочу быть тем, кто контролирует. Я хочу понять, как использовать эту силу, не позволяя ей использовать меня».

Она посмотрела на спину Орфея — на его светящуюся руку, на его слегка сутулые плечи, на его неровную походку.

«Он — ошибка, — подумала она. — Гениальная, трагическая ошибка. Но он — единственный, кто зашёл так далеко. И если я смогу понять, где он свернул не туда — я смогу найти другой путь».

Они вошли в главную лабораторию. В центре, окружённое мерцающими консолями и оплетённое кабелями, стояло кольцо — Компактные Врата. Тёмный сплав, энергетические контуры, пульсирующие фиолетовым светом.

— Вот, — сказал Орфей, останавливаясь рядом с ней. — Моё дитя. Моё проклятие. Моя надежда.

Айрин смотрела на Врата, и её мысли текли в новом направлении.

«Он построил это в одиночку. В пещере. Из мусора и украденных деталей. А мы — с целым кораблём, с ресурсами Бюро — не смогли даже сохранить образцы».

Она почувствовала укол стыда. И тут же — вызов.

«Нет, — подумала она. — Я не буду сравнивать. Я буду учиться. А потом — сделаю лучше».

Она повернулась к Орфею.

— Рассказывайте, — сказала она. — С самого начала. И ничего не утаивайте.

Он улыбнулся — и в его фиолетовом глазу мелькнул огонёк, похожий на признание.

— С самого начала, — повторил он. — Хорошо. Но предупреждаю: это долгая история.

— У нас есть время, — ответила Айрин.

И она шагнула в его мир.