Архиварион

Святая водка

Бушевала грозная снежная буря.

Я укрывался от снега длинным шерстяным плащом, который приходилось силой удерживать на себе, дабы тот не унесло порывами ледяного ветра. Да не сильно-то плащ выручал. Сотни снежинок, одна за другой, иглами жалили лицо да руки. Лютый мороз пробирал до самых костей. В очередной раз я пожалел, что не послушал Игана и не укутался потеплее. Я даже чувствовал, как сердце моё замедляло такт в объятьях жуткого холода. Такова была Кансия — планета снега, единственная из прочих снежных глыбин галактики Хоса, по которой сновали люди.

Я стянул со спины рюкзак, отыскал в нём ровненький терасталевый цилиндр и открутил с него крышку. Едва тёплый металл коснулся холодных губ. Я отпил ценнейшей жидкости в этих краях — чая.

«Морфей» чуть было ожил, а, быть может, мозг так окатило жаром. Как бы там не было, интерфейс показывал значение, близкое к критичному состоянию организма, активность наномедов достигала девяносто восьми процентов. Некоторые поговаривали, что импланты «Морфея» частенько клинит на морозе, и они показывают завышенные или заниженные параметры. Поэтому я не обращал особого внимания на мнимое критическое состояние.

Я пробирался меж высоченных сугробов по запорошённой вытоптанной узенькой дорожке. Под ногами хрустел свежий рыхлый снег. Я то и делал, что проваливался на всяком шагу по колено. Местные травили байки, что глубина снега могла доходить до сотен метров. Правдой ли то было али нет, никто отвечать не хотел.

Не было на Кансии никогда учёных и исследователей. Кансия величалась обиталищем пиратов и мусорщиков.

Тропка вела к небольшому бревенчатому дому. Даже из далека я видел тёмный кансийский брус, из которого и была выложена лачуга.

За весь путь, что я преодолел с полуразваленного космопорта, ни разу не улицезрел обещанных тварей. Ни жирных медведей, ни голубокровых гигантских кальмаров. Правда, у океана я не был. Да и увидишь их в такую погодку! Снег, снег и снег. Лишь изредка встречались одинокие тёмные и низенькие ели да сосны.

До избы оставалось совсем немного, но мне было уже невмоготу. Кансия пожирала последние силы. Я упал на колени.

В доме горел тёплый манящий свет. В окне мелькнула тень.

Дверь лачуги отворилась, в ней показалось тёмное пятно человека. А затем меня позвал голос:

— Мехель?

Человек приближался ко мне.

— Мехель! — Он приподнял меня со снега, который уже не был таким холодным. — Идём, дружище! Снова ты меня не послушал.

Иган сплошь был укутан разной одеждой. Поверх толстенной куртки уже лежал снежный ковёр. Были видны только глаза.

Хотя я и не мог посмотреть на себя со стороны, я был уверен, что выгляжу, как снежный ком. Шерстяному плащу добавился новый слой, из снега. В высокие ботинки забился снег, но вроде до стоп не доставал, а, может, к тому времени я его не чувствовал. Ресницы и брови обзавелись снежными кофточками, то же случилось и с волосками на бороде и усах.

Ко мне совсем внезапно явился прилив сил, и я поспешил за другом. Иган придерживал меня всякий раз, когда я грозился свалиться в сугроб.

Наконец я ступил на деревянный порог его лачуги. Иган запер дверь, за которой завывала вьюга, и принялся скидывать с себя тряпки.

Предо мной предстал всё тот же старый добрый Иган с его светлыми короткими волосками на макушке, колкой щетиной и, конечно, добродушными мутно-зелёными глазами.

Я улыбнулся и свалился на пол, упёршись на стену. Руками я ощутил мягкий ковёр (серый, как потом оказалось).

— Мехельчик, стягивай с себя всё. Тебя отогреть надо. Дай помогу!

Сняв с меня всю оледеневшую одежду, оставив меня в одних лишь трусах и усадив в большущее кресло, Иган куда-то пропал.

В доме, наверное, было тепло, но пока я ничего не ощущал. Зато было очень светло: в печи полыхал огонь, горели небольшие газовые лампы. Кресло, в котором я восседал, находилось у входа. Напротив, на стене и над печью, висело что-то вроде картины, только была она статична, к таким я никак не мог привыкнуть. Справа стояли небольшой стол, два стула да разные шкафчики, висели полочки, чем только не забитые. Слева — массивный шкаф, а за ним дверь, за которой и пропал Иган.

Конечно же, повсюду валялся разного рода хлам: оголённые провода, толстенные железки, погнутые терасталевые листы, старые пикосхемы и прочие неведанные мне инженерные штучки.

Я поёрзал в кресле и уселся поудобнее. Показалось, что начал ощущать тепло.

Вскоре Иган вернулся.

— Запустил, значь, снегогенераторы. — Он светился своей обычной широкой улыбкой. — Банька будэ готова через десять минут.

— Какая «баня»? — не понял поначалу я. — А-а-а, припоминаю.

— Ты вроде не лихо-та примёрз, — заметил Иган. — Я б натёр тебя водкой, да не на то дело она сёдня подёт.

Я косо на него взглянул.

— А чево? Я ж тебе обещал! Спою!

— Звал, говорил, поболтаем по душам, старые времена припомним.

— Десять лет я ждал! Не, Мехель! Не пущу! А коли хошь, валяй, иди в мороз! — улыбнулся он, кивая на окно позади меня.

Я тоже невольно оглянулся. Ну уж нет. Снаружи темнелось, буря всё гневалась. За красивыми узорами на стекле полосами падал снег. От окна неожиданно повеяло прохладой, отчего мне вовсе не захотелось когда-либо покидать уютную лачужку.

— Растяпа я негостеприимная! — встрепенулся Иган. — Про чай-та забыл.

Он побежал к шкафчикам и достал стеклянную баночку с засушенными чайными листьями и редкими травами с других планет.

— Усаживайся. — Иган указал на стул у стола. — Чай у меня не какой известный, но тож очь вкусный.

Со стола он подвинул ближе стеклянный заварник, сыпанул туда чаю и залил кипятка с электрочайника.

— А ток у тебя откуда? — спросил я, садясь за стул. — Пустыня кругом.

— Каков такой «ток»? Не было у меня таково никогда, да никто о таком не знает.

— Эх ты, физик-механик. Об электричестве я.

— Ах вот он шо, — ехидно и широко улыбаясь, сказал он. — Спрашивал ты как-та. И я тогда ответил: бушь ли слушать полуторочасовую лекцию о котельной, размер которой превышает эту избушку вдесятеро.

— А, точно, говорил. Но так и не рассказывал.

— Неуж надумал послушать?

— Нет! Упаси, галактика!

— То-то ж.

Мы отчего-то дружно рассмеялись.

— Как добрался-та? — спросил Иган.

— Да как всегда. Налегке.

— А по тебе не скажь. Стареешь, друг. Силы уж не те.

— Да ну! То Кансия всё давит морозами. —возразил я. — Ранее теплее было.

— То верно. Теплее было. Уж и завариться должен, некогда нам ждать, — вспомнил он о чае.

Иган достал из какого-то шкафчика металлические кружки и разлил по ним чаю. Одну он подвинул ко мне, другую — к себе.

Я отпил горяченной обжигающей губы и горло жидкости.

— Ох, хорошо. — Чай был воистину вкусный.

— Ха! Хорошо тебе будэ много позже. Снег ты мой, про мёд-та забыл! Только вчера с Мехеи привезли.

Иган поставил на стол стеклянную баночку с мёдом, а затем налил тёмно-жёлтого кушанья в пиалку.

— Без тебя не открывал. Так что пробуем. — Он положил мне деревянную ложечку.

Я тут же запустил её в мёд. Давненько я его не ел, забывал вечно заказать. А там дело-то десяти секунд.

— Ну как? — спросил Иган, когда я отведал мёда.

— Как всегда, на высоте, — ответил я.

— Хы, попробовал бы ты иного медка, запел бы иначе.

— О каком таком мёде ты говоришь? — стало интересно мне. В жизни не слышал, чтобы кто-то помимо эленхейского конгломерата занимался пчеловолством. А конгломерат «Эленхей» (названный в честь звезды Эленхея) — наикрупнейший, на секундочку, и, вероятно, единственный поставщик совершенно любого продуктового сырья и некоторых конечных продуктов.

— Колонисты? — спросил я, начиная догадываться.

— Они самые. Кто ж ещё! Эленхейские делают неплохо, но на планете... каж её... то ли Рась, то ли Резь, а, мож, ещё как, вот там мёд — это деликатес!

Я попробовал ещё ложечку. Мёд как мёд, всегда таким был, всегда вкусный, сладенький и тающий. Но, то правда, другого я и не пробовал.

— Нам и в баню пора, — заметил Иган. — Ты ежь не отогрелся, там точь вскипятишься. — Он расплылся в пленяющей, заражающей улыбке. — Ты иди пока, а я одёжку сниму. Баня всё там же, не пропала покамест.

Я поднялся и зашёл в ту одну дверь, что не была входной. Оказался в крошечном квадратном будто бы коридорчике с четырьмя дверьми. Та, что позади, вела, собственно, назад, та, что впереди, — в спальню, слева — в мастерскую, а справа — в баню с деревянной табличкой «Баня великого и ужасного Игана». Вот туда я и зашёл.

Сначала я очутился в мойке. По правую сторону, тут и там, стояли разные бутыльки с мыльной химией, а на стене висела парочка металлических тазов, там же имелся как бы столик. По левую сторону находился встроенный открытый душ, стена там была, как и пол, бетонная.

Прямо находилась очередная дверь. Я, захватив с полки шапку с гербом Империи, вошёл в парилку. Меня тут же обдало жаром.

В этой комнатке всё было попроще: справа да слева — лежаки, прямо — печь, вернее, регулятор или управлятор, никак не могу запомнить, как его называет Иган.

Как только я залез на лежак, зашёл Иган, как и я, в одних лишь трусах и его любимой шапке-треуголке.

— Ну как, здесь потеплее? — спросил он.

Я кивнул. А он забрался повыше. Мы сидели друг против друга.

— Что же, рассказывай, как дела, как деньги?

— А что деньги? Как нужны, берусь за дело.

— Ты сё в мусорщиках?

— Ну, почти.

— Да ну, не скитальцем ли стал зваться? — с неподдельным интересом спросил Иган.

— Стал.

— Что за чудо! Поздравляю, Мехель! Многого хабара надыбал?

— Не сказать, что хабара. У нас законы другие. Товар — деньги, — сказал я, смахивая с лица капельки воды.

— Да я понимаю. Я про то, много ль интересных вещиц нашёл? — Он тоже утёр лицо.

— Ха, достаточно. — Я вспомнил сотни странных предметов, которые когда-то находил по заказам каких-то богачей. — Взять тот же временной катализатор — кусочек терастали размером с ивлоко, а стоит... — Я покачал головой. — На год с лихвой хватило.

— Значит, хорошо у тебя всё.

— Да, не жалуюсь. У тебя как дела идут? Всё в пиратах? — спросил я, раскинувшись на весь лежак. Горячий воздух приятно покалывал лицо, а нагретое дерево обжигало спину.

— Да каков из меня пират! В жизь не единой души не загубил. Воровал, грабил, да вот токо другими уловками разжился. Интеллектом, понимаешь?

— А как же, помню, говорил. Чего ты там только не изобретал!

— А чево не изобретать? Када другие тащут караванами награбленное, а многое, як хлам, выкидывают. Чёртова червоточина, какой там хлам! — отмахнулся Иган. — Состояние на деле не поднял, но живу, вишь, как ты, тожь не жалуюсь.

— Хорошо это, — улыбнулся я.

— То правда.

— Может, всё. Жарковато.

— Как прикажешь! — Иган спустился с лежака и подпрыгнул к регулятору (наверное).

— Семисят градусов! Сево-та!

Мы вышли из парилки.

— Давай-ка за стол, — сказал Иган, подталкивая меня к выходу.

Мы оставили шапки на полке, как они лежали прежде, и вышли из бани.

Иган пробрался вперёд и открыл дверь. Я нырнул за ним.

На столе стояли какие-то бутылки самой разной формы, рядом пара небольших бокальчиков, пара узорчатых рюмок и пара прозрачных чашек. Посреди стола стояла металлическая миска с лимонами и анараксами.

— Имеются предпочтения? — спросил Иган, плюхаясь на деревянный стул.

Я оглядел сосуды с алкоголем.

— Может, не надо. Как-нибудь в другой раз, — сказал я уклончиво.

— Не уж. Я тебя спою. И сё, завяжу потом.

Я вздохнул. Иган поднялся и принялся что-то наготавливать. Достал откуда-то мерный стаканчик, нож да досточку. Порезал анаракс вдоль и поперёк, чтобы получились дольки. Взял тёмную бутылку с надписью: «Львиный рык».

— Это что? — поинтересовался я.

— Шампанское, — ответил он, отмерил в стаканчике миллитраж и вылил в бокал, то же проделал и с другим.

Иган взял другую прозрачную бутылку с ярко-красным, чуть оранжевым содержимым.

— А это, джин? — попытался угадать я.

— Не, апероль.

— «Апероль»?

— Угу, вино. Есть вино на ягодах, а есть на фруктах. Вот, апероль на фруктах.

Апероля он отмерил вроде бы столько же, сколько и шампанского. Возможно, поменьше. Потом Иган бросил в каждый бокал по дольке анаракса.

— Забыл! — вскрикнул он.

— Чего?

— Про лёд забыл. Обожди.

Он пропал в дверях. А я задумался. И зачем я согласился? Сбежать? Пока не поздно. Мне же утром в обратный путь! Засидимся ещё. А у меня там...

— Вот он! — Иган вернулся с тканевым свёртком в руках.

Он положил завёрнутый лёд на стол, развернул свёрток и достал толстую плашку льда.

— Вот, наморозил. Так. — Он кинулся к шкафчикам, пооткрывал-позакрывал дверцы и достал молоточек.

Иган подошёл к столу, положил лёд на досточку и как шарахнул, что осколки полетели во все стороны. Но он не остановился и принялся крошить лёд. Закончив, он бросил в бокалы по парочке крупных кусочков. Он подвинул один бокал ко мне, а другой к себе.

— Апероль-шприц. Прошу, — улыбнулся Иган.

Я отпил коктейля. Интересный сладковатый, тут же горьковатый вкус с нотками анаракса и привкусом и шипучкой шампанского.

— Вполне вкусно, — сказал я.

Иган кивнул.

— А это что? — спросил я, указывая на большой золотистый болт, который ранее не заметил.

— А эт, шоб положить на все последствия! «Святая водка», — сказал он более серьёзно.

— Какая такая «святая»? С Неруны крадена? — удивился я.

— А эт мы узнаем, токо попробовав.

— Заманчиво. Любопытно.

— А каже!

Иган допил коктейль, а я всё медлил. Думал, торопиться некуда, да и выпью, может, меньше.

— Как там Хоса? — спросил Иган. — Давенько я отсюда не выбирался.

— А как. Всё так же: торговля, воровство, беспорядок, да тут же и порядок... Аристократии понабралось. А заказов стало поменьше.

— А шо Империя?

— Неладное с ней. — сказал я отдалённо. — Слухи разные ходят, а правды мало. Говорят, всё жёстче там. Порядок, конечно, бесподобный, но стоит ли оно того... Страшно бывает. Иногда думается, что нерунцы вовсе не такие фанатики.

— Да не знаем мы, шо с нерунцами! — воскликнул Иган. — Никто не знает. Не пускают они никого к себе, сам знаешь. Наделали каких устройств... Преломители проти не можут. Сквозь пространство, мать твою галактику!

Апероль в моём бокале кончился.

— Да-а-а, Неруна — та ещё загадка. Святая обитель. Да по имени всё ясно. Нет нам там места!

— Хочу ещё такого опробовать! — резко сменил тему Иган, взяв в руку квадратную бутылку. — Бурбон! Товарищи подогнали.

— Эх, — вздохнул я. — Подготовился.

— Ни разу не пробовал, а вроде элитный алкоголь. Виски.

Иган разлил теперь по рюмках коричневой водицы. Одну рюмку подал мне, другую — себе. Он поднял сосуд с алкоголем, я проделал то же.

— Ну, чтоб снег не таял, — сказал тост Иган.

— Хитро, — улыбнулся я.

Мы чокнулись рюмками и отпили.

— Мна-мн-на, шо-та не то.

— Да, — согласился я. — Горькое и жгучее. Нет, не вкусно.

— Но допить придётся! — воскликнул Иган.

— Как?

— А что мне с этим делать?

— Товарищей угости, — развёл я руками.

Наступила тишина. Я отпил ещё немного бурбона, но вкус мне так и не понравился. Я решил запустить в горло сразу оставшиеся полрюмки. Но ничего нового я не ощутил. Всё те же едва приятное жжение и горьковатость.

— И чего его так любят? — задался я вопросом.

— Видно, чтоб выпить пяток рюмок и сё. Откиснуть шоб. В баньку?

— Пора.

Мы вернулись в парилку, не забыв надеть банные шапки, и так же уселись на лежаки повыше.

— Слышал як-то, Империя законы свои двигает на Хосу, — сказал Иган. — Какой запрет на огнестрел установили.

— Ох, сколько лет-то прошло. Уже и свыклись все. Да, нельзя огнестрел. И всё остальное: электромагнитное, лазерное, рельсотронное... Его и ранее часто не носили. Так ныне то и остаётся, что за спиной острый клинок держать.

— Ха! У меня ж где-та револьвер припрятан. Старенький. А у нас тихо! Нишо не слышно.

— А как у вас? Я тебя раньше и не спрашивал, как у тут всё устроено.

— Весело у нас, — начал Иган. — Дажь не знаю, с чево и начать. Есть у нас кодекс — свод правил и законов, которым след подчиняться, есть десять братств, которыми правят десять баронов, есть твердыня — запрятанная непреступная крепость, есть там же казна, хранящая богатства. Так вот. Ты спрашивай, коли шо интересно.

— Неужто все пираты подчиняются кодексу? — тут же спросил я.

— Где там! Не всяк пират захочет быть в братстве. Так у каждого братства свои кодексы... Этот основной, как шаблон. А есь же и такие люди, одиночки. Шляются по планеткам, кораблики грабят. Хрен им кодекс нужен!

Я молчал.

— Идём? — спросил Иган.

— Да.

Мы вышли из бани.

— Ну что, в воду? — спросил Иган.

— Воду? — не понял я. — Какая здесь вода?

Иган разлил бурбона по рюмкам.

— Чтоб теплее было, — объяснил он.

Мы залпом влили слегка обжигающий алкоголь в горло. Иган, стукнув, поставил рюмку на стол и подошёл к входной двери.

— Ну что, охладимся?

Я лишь улыбнулся. Безумство Игана не знало границ.

Он открыл дверь и прыгнул наружу.

— За мной!

Я вышел и даже не почувствовал лютого мороза. Было прохладно, приятно.

— Давай за дом! — крикнул Иган.

Мы скоренько обежали лачужку. За ней кроме гор оледеневшего металлолома, находился небольшой бассейн.

Иган встал на доску, нависающую над водой, от которой шёл обильный пар.

Я заметил, что уже дрожал, и зубы мои мелодично стучали. Я скрестил руки на груди и выпустил пар изо рта, он растворился в морозе.

Вдруг на меня брызнули капли воды. Я глянул на бассейн. Иган нырнул. Я подошёл ближе, и Иган всплыл.

— Давай, — жестом позвал он. — Прыгай! Тут хорошо.

Я медленно, трясясь от холода, подошёл к доске.

— Не боись, — широко улыбнулся Иган.

Я встал на самый краешек доски, раскачался и прыгнул бомбочкой. Меня обволокла тёплая вода. Я коснулся ногами дна и оттолкнулся. Через миг я вынырнул.

— Вот это квантобомба! — рассмеялся Иган.

Вода всё же была холодной, но потеплее окружения. Я подрагивал.

— Х-хододн-но, — вымолвил я сквозь стучащие зубы.

— Выходим, — сказал Иган.

Мы живо обогнули дом и шмыгнули внутрь. Тут же вбежали в баню, отогрелись и стали возвращаться к столу.

— Обожди, — сказал Иган и вошёл в мастерскую. А я пошёл к столу, разглядывая чарующий поблёскивающий златом болт со «Святой водкой».

Я сел на стул и облокотился на стол. Меня слегка покачивало в стороны и ужасно клонило в сон, с чем я неумолимо боролся.

Игана не было пару мгновений, потом он появился. В правой руке Иган держал синеватый шестиствольный револьвер. Он взвёл курок и нажал на спуск. Механизм щёлкнул.

— Чистая укреплённая терасталь, — хвастал он, усаживаясь за стол. — И мильон лет продёт, нишо ему не буит.

Иган протянул мне револьвер, и я впервые в жизни взял в руки оружие дальнего боя.

Я повертел револьвер, осмотрел со всех сторон. Гладкий приятный металл. Необычные квадратные формы. Скруглённый шестиугольный барабан. Пистолет был хорош и красив. О таких я только слышал и иногда встречал в «Морфее». Особенно часто в игровых мирах.

Я ещё недолго покрутил пистолет, потрогал каждый интересный элемент и передал Игану.

— Занимательная вещица, — подытожил я.

— Раритет, — с гордостью сказал Иган, осматривая пистолет. — Создан по эскизам двухсотлетней давности.

— Да ну! — не поверил я.

— Истина! Жизью клянусь! — уверял он, убирая револьвер на край стола. — Осталось ещё с тех времён, как на Кансии жили токо мусорщики. Самолично в руках чертёж держал, бумажный, металлически опылённый. Нынче таких нет. А на чертеже ещё метка, с планетой какой-то. «Земля» якобы. Что за планетка? Не припоминаю. Но запомнилась, как родная.

— Не помнишь?! — удивился я. — Земля — дом нам родной, человеческой! Оттуда все люди и пошли. Правда, забросили мы Землю, и Марс соседний. И забыли. Забыли про весь Млечный путь.

— Ты мусорщик, Мехель, тебе поболее известно, — отмахнулся Иган, наливая в бокалы апероль.

— Всё-таки история, — продолжал я, отпивая красного алкоголя. — Архив доступен всем. А там вся информация. И не только чертежи да физика. Неужели и про «Нуль» ничего не слышал?

— Нет, — почти безразлично пожал плечами Иган.

— Про единственный и последний сверхинтеллект, перевернувший весь путь человечества?

Иган покачал головой и сказал:

— Почитаю как-будь. Мож, и правда, шо полезного найду.

Мы залпом осушили бокалы. Глаза мои сонно смыкались.

— Спать хочу, не могу, — сказал я Игану.

Тот лишь усмехнулся.

— А мне хорошо, — сказал он. — Ну шо, в баньку?

Я поднялся, Иган вместе со мной. Мы поспешили в парилку. Он надел всё ту же треуголку, а я красную шапку с гербом Империи — чёрным орлом.

— Ох, а в баньке лучше, — заметил я. — Не так спать хочется.

Мы посидели, поболтали о том о сём и побежали на мороз, в бассейн.

Я уже замечал, как меня неведомой неподконтрольной силой водило в стороны. Да я едва ли не упал у края бассейна! Хотя прыгнул раньше Игана.

— Не, я не пойду! — сказал он.

— А я замёрз.

Я вылез, ощутил тепло, что к удивлению, и решил нырнуть ещё разок. А потом второй. К третьему я окончательно продрог, и мы поспешили в тепло. По пути Иган дважды поскользнулся на льду.

— Ох, а меня уже качает, — сказал он, заходя в лачугу. — Видать, пришло время отведать «Святой водки»!

Я вздохнул. Я не знал, что ожидать от неё. И от него.

Иган поставил рядышком рюмки, взял золотистый болт, открутил крышку и разлил трясущимися руками. Как обычно, одну рюмку поставил мне, другую — себе.

Я наблюдал за Иганом и посмеивался внутри. Как же его пошатывало! А чего стоит потупленный пьяный взгляд. Да и взъерошенные мокрые волосы. Любопытно, так ли выглядел я со стороны? Мне-то казалось, что я почти трезв. Бывало, правда, чуть покачивало и мылилось в глазах.

— Ну! — воскликнул он, подняв рюмку с едва ли розоватой водкой. — С богом!

Мы ударились через край наполненными рюмками и влили содержимое себе внутрь.

— Уархгр-р-р! — прохрипел Иган.

— Загадочный вкус, — заметил я. — Таинственный. Неясный.

— Угу, от водки мало. Тут шо-та другое. Нерунцы постарались, нахимичили.

— Так водка всё-так нерунская?

— Я ж говорил, «Святая водка». Ну, эт я так её прозвал. Они, верно, её по-своему зовут.

— А как? — удивился я. — Как ты её добыл?

— А это, браток, тайна. Хах, как и вкус этакой водки.

— Вот же лиходей! Стащил водку у нерунцев! Я их в живую-то не видел, а он водку у них уже тырит. Чародей!

— Да куды там! Чародей. Инженер! И просто умный человек.

Мы рассмеялись. Иган приготовил еще апероля-шприц, нарезал анаракса и будто бы задумался.

— Никак не пойму, ни одного деревца вокруг, а как ты избу отстроил? — спросил я.

— Тутова, сосем рядом, бор сосновый, — он показал куда-то в сторону дверей, ведущих в баню и мастерскую. — Подём покажу.

— Да ну! Холодно.

— Не проблема! — отрезал Иган, вставая из-за стола. — Оденемся потеплее.

— Куда ты, туда и я, — смирился я плечами с неизбежным.

Иган поковылял к шкафчику с одеждой, отворил дверцу и достал мне да себе по тёплому костюмчику. Мы скоро надели их на себя. Иган не забыл взять со стола револьвер и повернулся ко мне.

— Поши за м-мной! Я тебе выдам... то самое-та... слово забыл.

Он направился в мастерскую, я за ним. Мы вошли в тёмное обшитое синеватым металлом (вероятно, терасталью) помещение.

Я мельком огляделся в полутьме. Справа едва поблёскивали какие-то склянки, справа вроде бы стоял огромный металлический шкаф. Едко пахло алкоголем, не глядя на то, что я его почти не ощущал.

Иган тут же подошёл к верстаку, что стоял напротив входа, выдернул ящик и что-то достал. Он развернулся и протянул мне нечто твёрдое и холодное.

— В лес же потаем, а там живность страшная. Эт моя самоделка. «Пробиватором» назвал. Электра-магнитной дробовик. Во как! И эт возьми. — Он протянул мне патронташ.

Иган оступился, но устоял и вперёд меня вышел из мастерской. Я всё так же за ним.

Мы взяли ещё по стопке. Игана слегка вырвало, но он сказал, что ему хорошо. Мы обтянулись тряпками, и встали у входа.

— Готов? — спросил Иган.

— Готов, — подтвердил я, закидывая дробовик за спину.

Иган открыл дверь. В лачугу ворвался прохладный, вернее, тёплый ветер. Мы вышли наружу.

— Нам туда! — Иган показал за дом, туда, где находился бассейн.

Мы обошли избу, глянули напоследок на воду и стали пробираться по твёрдому снегу куда-то вперёд, совсем позабыв о снегоступах и термосе с чаем или чем-нибудь тёплым. Однако болт со «Святой водкой» не забыли.

— А что за стекло у тебя в мастерской? — вспомнил и спросил я.

— Да так, малое производство алкоголя.

— Постой, точно ли нерунцы готовили твою хвалённую водку?

— Ах ты. Ну, признаю, я там чуть нахимичил. Добавил одного... как его... ингредиента, во!

— И какого же? — стало интересно мне.

— О-о-оф, скоро сам увидишь, — сказал Иган, и мы двинулись вперёд, в непроглядную снежную пустыню.

Не прошёл я и десятка метров, как передо мной вырос тёмный заснеженный лес. Я сделал ещё пару шагов, подошёл к сосне и потянулся к стволу, чтобы коснуться. Сосна пропала, а рука прошла насквозь. Я, ошарашенный, повалился на сугроб, лицом в снег.

Я тут же поднялся, убирая тающий снег с лица. Игана рядом не было.

— Иган?! — крикнул я. — Иган, — выдавил я.

Он мне не ответил. Его и след простыл.

Я огляделся. Не увидел и лачуги, хотя я не успел уйти так далеко. Сплошь снег.

Я ещё покружил, и вдруг меня остановили чьи-то руки, схватившие за голову. Щека жглась. Передо мной стоял Иган и глядел мне в глаза.

Он улыбнулся и спросил:

— Ты как? Чего, мираж улицезрел?

— Похоже на то, — ответил я серьёзно, но Иган только рассмеялся.

Мы пошли дальше. Я вспомнил оглянуться назад. Лачуга по-прежнему стояла на месте. Её прекрасно было видно.

Пурга бушевала, хлестала снежными прутьями, метала холодный белый песок, взывала морозные ветра. Но я совершено ничего не ощущал. Мне было лишь хорошо и даже жарковато. Ветер казался окутывающим, тёплым, как одеяло. И вновь меня потянуло ко сну, как на второй или третьей рюмке, или бокале. Я уже и не помнил.

Вокруг совсем ничего не было видно, кроме поднимающегося из-за горизонта красного, что необычно, светилы. На Кансии его звали Латия. Красные лучи его пробивались сквозь кучные тучи и снега, едва освещая нам путь.

Вдалеке я заметил тёмный высокий силуэт вдоль всего горизонта. Лес? Иган не шутил?

А Иган шагал впереди меня, погружаясь всякий раз по колено в сугроб. А я, хитрый нерунский лис, шёл по его протоптанным следам, вечно поправляя сползающий с плеча дробовик.

Иган остановился и повернулся ко мне. Он достал из кармана куртки золотистый болт, открутил и отпил прямо с горловины. Сделал он три глотка, утёр губы снежным рукавом, скорчился и протянул алкоголь мне.Я, разумеется, принял. И тоже сделал три глотка. Отдал болт Игану, тот убрал его обратно в карман.

— Вот он, бор. — Иган указал на силуэт у горизонта. — Екарный бор.

— А бывает на Кансии, когда нет метелей и бурь? — вдруг стало любопытно мне.

— Да, — отвечал Иган. — Но редко. Крайне редко. Обычно в таки дни из лесов выходят снегобрюхи.

— Кто?

— Снегобрюхи, — как ни в чём не бывало отвечал Иган. — Бошие белые медведи. Жирные, мясистые, неповоротливые, широкомордые и клыкастые. Одни есть, клинкозубами их называют.

— И чего ж они выходят? Чего им в лесу не сидится? — спросил я.

— Так, еда, размножение и прочие дела. В одном лесу не насидишься. Но ты не боись! У тебя вон, ствол за спиной!

Да мне и не было страшно. Мне было хорошо. А теперь ещё и любопытно: каков этот снегобрюх?

Мы двинулись дальше, к самому лесу. Разверевшая в край пурга слабела. Лес всё рос и рос на глазах, пока мы не оказались у опушки. К тому времени буря окончательно прекратилась, сыпал хилый снежок.

Над нами возвышались тёмно-коричневые, почти красные стволы сосен. Покачивались те единственные ветви, что остались выше середины стволов, с редкими, но очень уж длинными черноватыми иглами, пробивающимися через малые шапки снега. На тех же ветвях висели вытянутые крупные красноватые шишки.

— Тёмные сосны, — сказал Иган. — Обычно так и зовутся. Боше нишо здесь не растёт. На земле, я хотел сказать. А на самих деревьях чево токо не надёшь.

Вдруг около ближайшей сосны что-то шаркнуло, и кто-то будто бы нырнул в сугроб. Я удивлённо уставился на Игана.

— А-а-а, грызуны, — махнул он рукой. — Как же их звать?.. Орешница вроде. Шишки с орехами, она ими лакомятся.

— Белка что ли?

— У вас, мож, и белка. А у нас орешница. У других «вахотерия» или прост «ельн», коли таки совсем существуют. Животное-та одно, а вроде и разно. Виды разные, и сё тут. Орешница пушистая, длиннющая, с хвостиком, тёмная така, с красноватой грудкой, точ сама шишка. Она, мож, орехи и ищет.

Мы с минуту молча глядели на тоннельчик в снегу, после чего Иган сказал:

— Ну, нам вглубь. — Он посмотрел в тёмные дебри леса.

Мы вошли в Екарный бор. Чем дальше мы продвигались, тем темнее становилось вокруг. Хотя было ранее утро. Снега, однако, стало заметно меньше. Он почти не шёл. А возможно, виновен ветер, сдувающий снежные шапки с ветвей.

На деревьях, взаправду, чего только не росло. Пока мы пробирались в самую чащу (или куда вёл меня Иган), я только и глядел на причудливые растеньица: мхи с длинными закрученными стебельками или маленькие мохнатые чёрные и красные лишайники, схожие с привычными мне кустарниками. Вдруг я заметил то, чего не видел доселе. Гриб.

— Иган, — позвал я друга.

— Вот оно! Его мы искали. Разуммор. Один из двух-трёх грибов, которые здесь водятся.

— А зачем же искали?

— Пришло время раскрыть тайну, Мехель, — торжественно сказал Иган. — Разуммор — тот ингредиент, добавленный мною в «Святую водку».

— Гриб?!

— Да, прекрасный гриб. Придаёт напитку кислинки и той загадочности, и неясности. Имеет психо... забыл... каки-та психа.... психонейронные эффекты, что ли. Воздействует на разум, вобщем. Потому разуммор.

Красный поблёскивающий гладенький гриб, размером с пальчик, рос на коре тёмной ели и тянулся к звезде, к Латии. На шляпке гриба выступали прозрачные незамерзающие слегка сероватые капельки.

Иган достал из-за пояса крошечный нож и срезал гриб по середине ножки.

— Они иногда почкуются. — Он показывал на половинку оставшейся ножки. — Из этого мож шо-та ещё нарасти. — А это! — Он поднял гриб повыше. — Редчайшее великолепие. Его, говоря кстати, очь любят снегобрюхи.

— Отчего же?

— А Хоса его знает! Байка така ходит. Якобы снегобрюхи чуют запах разуммора издалёка и, пока его не надут, не будь им покоя.

Я поправил дробовик.

— А так. Гриб найден. Можно и обратно, домой, — обрадовал меня Иган.

Он достал золотистый болт, сделал пару глотков и передал мне. Я почувствовал лишь всё тот же таинственный вкус.

— Иначе следовало назвать этакое питиё, — сказал Иган.

— И как же? — поинтересовался я.

— Грибовуха!

Мы дружно рассмеялись, повалившись на мягкий снег.

Вскоре мы двинулись в обратную дорогу. Теперь, проходя мимо сосен, я тщательнее их осматривал, мало ли где запрятался гриб. Про снег я и думать забыл. Он попросту кончился. Изредка завывал тёплый, как мне казалось, ветерок.

Я шёл за Иганом, по его же следам.

Внезапно мы услышали протяжённый басистый рык. Иган остановился и тихонько повернулся ко мне. Я уставился на него.

— Кто? — спросил я шёпотом.

Иган не ответил, только приложил палец к губам и стал вслушиваться.

— Сосем рядом, — прошептал Иган. — Он же бесшум... Дробовик!

Я снял дробовик с плеча и посмотрел на Игана. Тот обречённо глядел куда-то за меня.

Не успел я оглянуться, как мне пришёлся удар в спину. Я головой вперёд нырнул в сугроб. Дробовик вылетел из рук.

Я стал медленно поворачиваться. Позади на двух лапах стояло огромное целиком белое создание. Оно, брызжа слюной, взревело.

Иган копошился в куртке, наверное, искал револьвер. Но он вытянул что-то ярко-красное. Гриб!

Я лежал, едва ли упёршись локтями в снег и приподняв голову. Дробовик лежал в метрах пяти от меня. Так далеко его отшвырнуло. Рискнуть можно, но пробьёт ли он такую гигантскую тушу?

— Снегобрюх треклятый, давай, лови! — крикнул Иган и бросил зверю разуммор.

Гриб упал у лап чудища. Снегобрюх упал на все четыре лапы, хорошенько понюхал, что ему кинули, и длинным языком затащил гриб в желтозубую пасть. Он, наслаждаясь, долго пережёвывал крошечный разуммор.

Я стал, перебирая локтями, ползти назад. Медведь оглянулся и приковал взгляд за мной.

— Мехель, замри, — тихо сказал Иган.

Я замер. Но нечто потянуло медведя ко мне. Запах? Вот же, святая водка! Я всё быстрее пополз назад.

Медведь, покачиваясь, приближался, втягивая мощными ноздрями холодный воздух. Он огромными лапами почти без какого-либо шума и хруста ступал по снегу.

— Мехель! Не шевелись.

Да как тут не шевелиться! Когда такая махина подбирается всё ближе и ближе.

Я на миг глянул на Игана. Он всё рылся в карманах.

Снегобрюх почти нагнал меня. Ещё шаг, и он хватит меня за ногу.

— Эге-гей! — вскричал Иган, привлекая внимание медведя.

Снегобрюх поглядел на Игана, державшего в руках золотистый болт. Иган плавно водил им по воздуху, развеивая аромат.

Медведь внюхался и сменил курс на Игана. Я громко выдохнул. Снегобрюх снова поглядел на меня, и я превратился в кусок камня или льда. Медведя манил запах, и он, подавшись искушению, окончательно оставил меня наедине с моими страхами.

А Иган воткнул болт в снег и попятился назад и полукругом ко мне.

Снегобрюх докосолапил к болту, втянул носом аромат, покачнулся и попробовал достать жидкость языком, но у него не получилось. Он уселся поудобнее, схватил лапами болт и запрокинул над пастью. Он вылакал всё до капли, а что осталось, попытался вылизать. Он фыркнул, посмотрел на нас через спину и свалился на бок.

— Это был добивной, — сказал Иган.

— Он того?

— Не... Ну смотря, что «того». Сны он интересные видит. Грибов переел, да ещё и напился. Видел, как его покачивало?

— Ага, — согласился я. — А я, кажись, протрезвел. А-ха-хах-ах, вот так нас спасла «Святая водка», тут же устроив замечательное небольшое приключеньице.

— Хех. Теперь нам домой, ещё бурбон допивать.

— А, может, туда разуммора добавить.

— А идея!

Гитара, выкованная страхом

Деревянный с терасталевыми вставками корпус, точно космический корабль; неисчислимые будто бы случайные, вроде рельефа планеты, ложбинки и впадинки; гладкие поблёскивающие скругления; туго натянутые струны, словно скреплённые стальными канатами небоскрёбы; пылающая окраска. Ровно как цвет волос девушки. Точно огонь: корни — красный, а кончики — ближе к жёлтому, а потом и вовсе белые, наверное, её естественные.

Я старался глядеть на неё лишь изредка. Но веснушки мне отчётливо запомнились. Имя девушки — Кира Алёна, и ей шесть с половиной тысяч дней от роду (или же шесть с половиной десятичных лет) — так показывал «Морфей».

Я находился в маглеве, что летел по электромагнитным рельсам меж двухсотэтажками в район МК-07 на самой необычной во вселенной планете — Хомоусе. Я ехал с ночной работы домой. Сел ровно в полдень, в пять часов. Удивительно, но совсем недавно узнал, что появились люди намерено пользующиеся старым времяисчислением, в двадцать четыре часа во дне, триста шестьдесят пять дней в году и так далее. Неудобно же…

Я вжался в кресло, чуть запрокинув голову, и глядел — делал вид, что гляжу — в сплошное панорамное окно. Мимо мелькали стройные стеклянно-терасталевые синие высотки. Силуэты людей, идущих по широким улочкам — сверху, снизу, слева, справа — расплывались. Меж этажками пробивались лучи красного светила Амберна. В такой миг я прикрывал глаза.

«Горящая» девушка сидела напротив меня, около входа (или выхода) вагона, склонившись над чудесной красной гитарой. Слева и справа от неё между собой переговаривались её подруги.

До меня изредка долетали отрывки фраз. Как я понял, обсуждали они — за исключением Киры — макияжные программы. Я про них толком ничего не знал, лишь видел, как однажды девушка преобразилась лицом прямо у меня на глазах. Я был поражён. Уж не знаю, какие у них секреты, но чтоб так людей пугать…

Что же касается других пассажиров, так они, как обычно, беззаботно пребывали в «Морфее», если рассуждать по закрытым или застывшим глазам. Чего они там делали — знать не могу, стало быть, искали новый макияж на грядущий день.

— Кира, сыграй, — услышал я голос девушки, что справа, и навострил уши.

Каюсь за подслушивание, но меня предельно сильно интересовала огненная красавица и её не менее красивая гитара.

— Да, Кира, похвастай мастерством! — подхватила другая, слева.

Молодое веснушчатое лицо посмотрело поочерёдно на каждую из подруг и слегка покраснело.

— Нет, девчонки, не здесь, — донёсся её голос — ласковый, приятный, нежный.

— Кира Алёна, именем самого Императора, приказываю тебе сыграть собственно написанную песню, — наиграно пробасила правая.

Девушки рассмеялись.

— Нет. Простите. Не могу. Заходите ко мне позже, я сыграю.

— Но почему же? — спросила левая. — Все сидят в «Морфее». Кому есть здесь дело до нас?

Я случайно встретился взглядом с огневолосой Кирой. Она мигом опустила серые глаза и снова покраснела. Зачем же я так! — убивал я себя изнутри.

— Мне на следующей выходить, — сказал левая. — Три минуты и двенадцать километров. Давай же, Кира!

Та лишь покачала головой.

— Ладно, оставь её, — сказала правая. — Кира, нельзя боятся общества вечно.

— Я понимаю, — тут же ответила Кира. — Но от того страх не уходит. Я боюсь, и всё.

Меня удивило сказанное — красивая девушка, ярко-красно выделяющая среди толпы, боится людей.

Маглев стал тормозить. Через полминуты он уже стоял на станции района МК-06. Мне выходить на следующей.

— Прощайте, девочки, до встречи! — сказала левая, обнимаясь с ними.

Она вышла, а поезд поспешил дальше. Кира молчала, её подруга тоже. Через несколько минут маглев остановился. Район МК-07 — моя остановка.

Я поторопился к выходу, лишь мельком взглянул на Киру. И вновь наши взгляды встретились. Её серые глаза, глубокие, бездонные — паутина Вселенной, — но нерешительные, боязливые.

Она обняла подругу. И та, помахав на выходе, вышла вместе со мной. Мы побрели в разные стороны.

Кира осталась в вагоне. Одна.

Я дома. Устроился поудобнее в мягком кресле, залез в «Морфей» и открыл историю людей — тех, кого я сегодня видел. Ох, сотни лиц и имён. Она нашлась на поверхности, недалеко.

Её профиль оказался таким же ярким, пылающим, огненным, как она. Посередине находился аватар — точно копия Киры. Аватар сидел на краешке высотки, болтая ногами и склонив голову над гитарой в руках, струны которой еле слышно задевал. Позади пылал красный Амберн, мимо изредка пролетали космолёты. Над аватаром значилось: Кира Алёна, 6502 дня от рождения. Список друзей заблокирован — редкость. Однако была самоличная информация, текстом — тоже редкость. Зачастую люди рассказывают о себя при помощи аватаров. А она оставила текст.

И текст гласил: «Я всего крупинка песка на огромном пляже, атом во всей необъятной Вселенной. Ничто. Или же нет? Я часть Вселенной, я её атом. Что же мне сделать, чтобы стать больше, чем атом, чем песчинка, чем капелька воды в всём океане?»

Над словами я подумал, хорошенько подумал. Но не понял. Для меня она представала звездой, как Амберн, сияющей, уникальной, прекрасной. Она музыкант, каких сущая малость, особенно живых, реальных.

В глаза мне бросилось число подписчиков: 13 503. Немало по современным меркам, учитывая, что едва не каждый второй-третий транслирует свои жизнь, путешествия, эпичные сражения или просто посиделки в какую-нибудь новую игрушку. Эх, «Морфей» удобен, всеобще распространён и многоинструментален, но эти факторы губят начинающих творцов. Из низов сложно пробиться. Да вспомнить хотя бы Орена — галактического вестника. Он старик стариком, а до сих пор сливает вести, шутит и травит байки. Начинал, однако, таким же неизвестным, малозначительным, крошечным. Ныне про него знает вся Хоса.

Мне стало так обидно за Киру. Даже не знаю, чего мне так впала в сердце эта девушка. Я её не знал, видел лишь впервые. А она кажется мне давней подругой — да просто хорошим и добрым человеком.

Всё на том же профиле я обнаружил её собственный мир. Я, не размышляя, погрузился, позабыв о всех виртуальных приблудах: круговой беговой дорожке, ароматизаторной машине и звуковой гарнитуре.

В своё время мне хватило только на дешёвый киберимплант «Морфея», без всяких нейрорецептов. Я уже молчу о гравипузыре, где можно свободно парить, вкушать запахи и полностью осязать пространство, благодаря каким-то наноботам, заточённым в эту громоздкую установку. Гравипузырь — пока единственный способ воистину почувствовать виртуальный мир реальным. Моя мечта.

Но сейчас меня волновало категорически другое. Мир. Без каких-либо разрешений меня пропустило. К удивлению, — всё же нет, устал сегодня удивляться, — я увидел перед собой Хомоус, точно такой, какой он есть. Правда, визуально всё казалось слегка намеренно сглаженным, мультяшным. Но это был Хомоус, чёртова червоточина! Я ожидал увидеть всё что угодно, но не эту планету. Почему так?

Я огляделся. Находился я на той же крыше, что и аватар Киры в профиле. Самой Киры нигде видно не было. Со стороны соседней высотки доносилась музыка — кто-то точно играл на гитаре.

Я открыл инвентарь. Ох, сколько ж там хлама… Благо, существовал поиск, в мгновение мысли помогший отыскать аэроботинки. Я наскоро нацепил их на ноги и встал на край плоской металлической крыши. Внизу, как всегда, витал туман. Моя квартирка, кстати, располагалась примерно на этом уровне. Туман там существовал всегда, как я себя помню. Дешёвые квартиры продаются именно на уровне тумана. Там всегда сыро, прохладно и мутно, почти нет лучей Амберна, а про соседей я и говорить не стану — с ними лучше никогда не видеться.

Я выдохнул и прыгнул вперёд, аэроботинки подбросили меня ввысь. Лететь над пропастью, глубина которой числилась в двести этажей, я скажу, было забавно, до того момента, пока аэроботинки не вышли из строя.

— Вот же ржавый кусок терастали! — помню, выпалил я тогда.

Я не упал — успел ухватиться за край этажки. Аватар у меня был мускулистый, накачанный. Не то что настоящий я…

Я подтянулся, встал на ноги, отряхнулся и пошёл дальше, будто ничего и не было. Впереди, посреди огромной космоточки, на больших контейнерах стояла она — я верил, что она, хотя и видел только тёмный силуэт.

— Так вот какая ты на самом деле, — вспоминаю свои слова.

Я пришёл под самый конец. Как я увидел Киру, проиграла последняя нота, выпущенная из её пылающей гитары — сущий огонь, из неё выплёскивались языки пламени и искрами падали на металл. Кстати, то же происходило и с волосами девушки — они медленно горели вечным огнём. Я даже не знал, что такое возможно сделать в своих мирах.

Я побежал к контейнерам. Мне вдруг понадобилось ей что-то сказать. Но она растворилась: сгорела красными объёмными цифрами и буквами. Она вышла. Она покинула «Морфей».

Концерт окончен.

На следующей день, в то же время, в маглеве, в реале, я вновь увидел Киру, без подруг, с гитарой. Она по-прежнему сидела на том же месте, как и я, и глядела в пол, сложив руки на инструмент и откинувшись на спинку кресла. Губы её слегка поддёргивались — как мне показалась, она что-то напевала.

И почему она носит гитару открытой? — на миг задался я вопросом.

Я зашёл на МГ-31, через одну остановку маглев свернул на МК-01. До моей, МК-07, совсем недалеко — четырнадцать минут, не меньше, не больше. Вагон был полупустой. Тихо, только воздух за окном шипит.

— …Подтвердит, — едва слышно промолвила Кира, тут же оглянулась, заметила мой — как из кустов, хищный, любопытный — взгляд и отвернулась, ушла в себя, спряталась за горящими копьями волос.

Я погрузился в «Морфей» и нашёл её профиль. На меня, как и вчера, смотрел аватар Киры — яркий, пылкий и какой-то мистический, полный тайн. Её мир открыт. До остановки оставалось точно больше десяти минут — время есть. Я зашёл.

Очутился на том же месте, точно таком же, как и прежде. Лишь только витали вокруг искорки огня. Я оглянулся и увидел её, прямо перед собой.

— Здравствуй, — сказала она, мило улыбнувшись.

А я не мог сказать ни слова. Я оцепенел, завис. Как же она красива, очаровательна и элегантна. Как в жизни. Нет в ней ни сомнения, ни страха. Разве что таинственность и недосказанность.

— Э-эй, ты здесь?

Я молчал. Нет. Не могу так. Вышел. Покинул «Морфей». Дурак?

Я тут же посмотрел на Киру, реальную, настоящую. Глаза её растаяли. Она села поудобнее, случайно или намеренно задев струны гитары — так мелодично, сладко. И посмотрела на меня, улыбнулась, заметив мой пристальный взгляд.

Я резко отвернулся к окну, почесал бровь и больше на неё не смотрел. Она догадалась, поняла?

МК-07. Прощай, Кира. До завтра.

Всю ночь не спал, ворочался, думал о ней. Нет, я не влюблён. Не-е-ет. Это нечто другое. Любопытство. Или понимание? Да, наверное. Этим она зацепила меня. Мы с ней похожи. Я тоже недолюбливаю шумные компании, общество незнакомых людей, но… Своим внешним видом она ударила клинком в мой разум. Она боится реальности? Реальных людей.

МГ-31. Я зашёл в первый вагон маглева. Сразу посмотрел на место, где обычно сидела она. Её нет. Нет! Я сел на прежнее место, только у края — у окна сидел, спал, дряхлый старичок. Как так? — я о своём. Нет и всё тут. Я же… я же…

МК-02. Она. Кира вошла и села у входа, как всегда. И посмотрела, посмотрела на меня! Я почувствовал, как покраснел, как меня окатило огнём.

Старик прокашлялся и дальше захрапел, уткнувшись лицом в стекло. Амберн сегодня светил особенно ярко, красно.

Кира пылала радостью, покачивала головой в стороны, шевелила губами и глядела куда-то перед собой — в себя.

Я не претендовал быть ей даже другом, но мне хотелось, чтобы жизнь её преобразилась, расцвела яркими пёстрыми перьями пламени. И не потухла никогда.

Я поднялся. Постоял, колеблясь от неуверенности, но твёрдо решил — вперёд. Я сел рядом с ней, и глазами в неё.

— Я знаю, ты играешь. — Глянул на гитару. — Сыграй. Я хочу слышать.

Она робко улыбнулась и тихонько засмеялась. Но перехватила гитару поудобнее, посмотрела мне в сознание — насквозь — и подмигнула.

— Называется: «Страх — мой друг». Дописана минуту назад. Благодаря тебе, собрат мой нерешительный.

— Я… Мне?

Она ещё раз пленительно улыбнулась и начала:

Страх бережёт, защищает, хранит.

Мы есть всецелое, он подтвердит.

Гитара разливалась музыкой, иногда мне казалось, что из неё вылетали искорки.

Страх всеминутно поблизости ходит,

След обнаружив, и кружит, и бродит.

Бар иль маглев, шелестит тот за мной,

Мчась по дорогам и между толпой.

Люди — сегодня их было особенно много — выходили из «Морфея», даже тот старик, хотя он и находился немного не в том «Морфее». Они дико, любопытно пожирали глазами Киру. Заметив на себе многие взгляды, она сбилась, но закрыла глаза, вдохнула и продолжила:

Бойче, быстрей же! — промолвлю я весть.

Клича их, брата, сестру: стыд да совесть —

Наших ближайших друзей — за собой

Страх поведёт за столь хрупкой душой.

Страх управляет везде и повсюду -

Каждый поступок поведает люду.

Стоит сказать невозможное вдруг,

Сгинет, отступит навязчивый друг.

Всякий обязан и помнить, и знать:

Чтить, уважать, подмечать, обещать:

Страх не враждебен, он вовсе полезен.

Дух бестелесен, но нравом железен.

Она смогла. Она стала смелее. Она подружилась со страхом!

Страх управляет везде и повсюду -

Каждый поступок поведает люду.

Стоит сказать невозможное вдруг,

Сгинет, отступит навязчивый друг.

Многие подпевали. Я совсем такого не ожидал. Чтобы в нашем, нынешнем обществе…

Страх управляет везде и повсюду -

Каждый поступок поведает люду.

Стоит сказать невозможное вдруг,

Сгинет, отступит навязчивый друг.

Медленно, тихо и робко:

Страх бережёт, защищает, хранит.

Мы есть всецелое, он подтвердит.

Три галактики

Ныне человечество осело в трёх галактиках: Хоса, Святая обитель и Извечная константа.

Хоса олицетворяет свободу и в то же время хаос. Чем больше у человека власти, тем меньше он подвластен. В данном случае, собственному разуму. Столицей Хосы, да и всей Вселенной в целом, служит Хомоус — планета, созданная людьми из тераматериалов (терастали, терапластика и прочего). Планета вращается вокруг красного гиганта Амберн. На Хомоусе имеется абсолютно всё: миллионы различных квартир в огромных двухсот этажных небоскрёбах; транспорт, среди которого — воздушные тракты, лифты и маглевы; коспоморты и космоточки, разбросанные по всей поверхности; скорая доставка дронами в любой уголок планеты; общественные заведения, такие как бары, клубы и рестораны; пользующиеся спросом метакузницы и имплантовые. Именно в галактике Хоса преобладает число колонистов, занявших терраформированные некогда существовавшим сверхинтеллектом «Нуль» планеты.

Святая обитель являет собой возвышенную галактику, издавна ставшую символом стабильности, технологичности, прекрасности, умиротворения и покоя. Сердцем галактики выступает Неруна, планета в братстве с белой карликовой звездой Эфионома. Все жители Святой обители обладают волосами и глазами в фиолетовых оттенках (лиловый, сливовый, пурпурный, розовый и так далее). Так с помощью генной инженерии они отделили себя от прочих. Кроме того, нерунцы достигли высот во многих областях науки, однако, как и все использовали Архив, оставленный после «Нуля». Неруна выглядит крайне необычно, и будто бы её жители помешаны на цветах. Но это не совсем так. Всё из-за Эфиономы, чьи лучи заставляют растения быть зелёными, синеватыми, фиолетовыми, красными и даже чёрными, а животных — толстокожими, с густой шерстью, с изменёнными глазами и пищеварением и ускоренным метаболизмом. А всё из-за излучения звезды. Рядом с Неруной соседствует Ринома, на которой производятся огромные объёмы терастали, поддерживающие экономику галактики на высоком уровне.

Извечная константа считается антиподом, полной противоположностью, Святой обители. Основание Извечной константы заложено на планета Мества в системе с красной звездой Рессая. Извечную константу зачастую отождествляют с Империей. Она представляет собой крупнейшее государственное образование во Вселенной. Империя играет ключевую роль в межгалактической политике, активно воздействуя на соседние галактики, такие как Хоса и Святая Обитель, с целью формирования единого монархического государства под властью Императора. В рамках своей экспансионистской политики, Империя стремится создать социальное равенство и придерживается строгих ограничений на развитие технологий, чтобы обеспечить устойчивость и гармонию во всех подвластных системах.