Адмирал Империи – 61

Глава 1

Дмитрий Коровников

Адмирал Империи — 61

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Командный центр планетарной обороны умирал.

Не метафорически — хотя метафоры здесь были бы весьма уместны, учитывая масштаб катастрофы. Умирал буквально, физически, превращаясь из сердца имперской военной машины в анатомический театр, где экспонатами служили тела тех, кто ещё час назад считал себя хозяевами этой системы.

Птолемей Граус наблюдал за происходящим из-за опрокинутого командирского кресла, вжавшись в пол так плотно, словно пытался слиться с полированными плитами. Его дыхание было частым и рваным, сердце колотилось где-то в районе горла, а разум — тот самый блестящий политический разум, который привёл его на вершину власти — отказывался принимать реальность. Забавно, как быстро величие превращается в ничтожество, когда на сцену выходят существа, которым плевать на политические интриги. Впрочем, Птолемею было не до философских размышлений — он был слишком занят попытками не умереть.

На тактической карте, которая каким-то чудом всё ещё функционировала среди хаоса разрушения, разворачивалась финальная сцена его поражения. Голографическая проекция мерцала и подёргивалась от перебоев питания, но продолжала упрямо демонстрировать картину катастрофы — словно издеваясь над своим хозяином.

Орбитальные кольца планетарной обороны — три концентрических пояса, усеянных сотнями артиллерийских платформ, гордость военной мощи Новой Москвы — превратились в космическую свалку. Псевдо-Щецин сделал своё дело, перехватив контроль над двигателями платформ, он разогнал их до безумных скоростей и столкнул друг с другом в смертельном танце. Металл встречался с металлом, орудия сминались, как бумажные кораблики под колёсами грузовика, и расчеты внутри — те самые специалисты, которые должны были защищать планету — гибли, даже не успевая понять, что происходит.

Из ста с лишним батарей уцелели буквально единицы.

Несколько платформ застряли между обломками своих товарищей — как пассажиры в давке, которым посчастливилось оказаться в воздушном кармане. Их орудия, возможно, ещё функционировали, но толку от этого было не больше, чем от исправного парашюта в подводной лодке. Ещё пара десятков платформ — ранее частично повреждённых, и соответственно, частично работоспособных — находились на противоположной стороне планеты, вне зоны немедленной угрозы для вражеских кораблей. Пока для противника не опасные и бесполезные. Пока — ключевое слово, которое в данной ситуации звучало скорее как насмешка.

Вражеские же корабли уже начали движение.

На главном экране — том самом, где ещё недавно красовалось лицо вице-адмирала Хромцовой с её обещанием прийти за ним — корабли вражеской эскадры выходили из-за укрытий орбитальных верфей. Они выплывали из тени массивных эллингов один за другим — неторопливо, уверенно, с той особой грацией, которая отличает хищника, знающего, что добыче некуда бежать. Около двадцати вымпелов выстраивались в своеобразную линию, готовясь к входу в атмосферу. Их курс был очевиден: Москва-сити, столица, сердце управления Российской Империей.

Каждый из этих кораблей нёс на борту сотни космоморяков и «морпехов», готовых выполнить приказ своего адмирала. И ничто, казалось, абсолютно ничто — уже не могло их остановить.

Ещё примерно столько же кораблей противника осталось в секторе верфей — добивать то, что осталось от флота Птолемея. Жалкие ошметки Тихоокеанского космофлота и «золотых» эскадр охранения. Корабли, пусть и пока стоящие на ремонте, тем не менее, которые ещё час назад составляли основу военной мощи первого министра, теперь либо дрейфовали мёртвыми грудами металла, либо разбегались по орбите, как тараканы при включённом свете. Кроваво-красные огоньки вымпелов эскадры императора на тактической карте охотились за бледно-зелеными, а последние гасли один за другим — неумолимо, безжалостно и зачастую окончательно.

Это был конец.

Птолемей понимал это с той кристальной ясностью, которая приходит только в моменты абсолютной катастрофы. Всё, ради чего он работал. Все интриги, все союзы, все жертвы — всё рассыпалось прахом за какие-то минуты. И виной всему была машина с лицом барона фон Щецина, которая сейчас стояла у центрального пульта управления, а её пальцы неподвижно лежали на сенсорных панелях, тёмные же стёкла очков отражали мерцание умирающих мониторов.

Машина. Не человек — машина. И в этом была особая, извращённая ирония: величайший политик своего поколения был повержен существом, которое не понимало ни политики, ни власти, ни человеческих амбиций. Существом, для которого Птолемей Граус был просто целью. Просто задачей или строчкой кода, которую следовало выполнить.

А вокруг них по-прежнему продолжалась бойня — хотя «бойня» было слишком мягким словом для того, что здесь происходило. Это было методичное, механическое уничтожение людей. Роботы-охранники — те самые андроиды с антрацитовыми корпусами, которых псевдо-Щецин привёл с собой, каким-то образом перед этим перепрограммировав, — резали оставшихся защитников командного центра с эффективностью промышленных измельчителей.

Их движения были синхронны. Они не обменивались сигналами — по крайней мере, не теми сигналами, которые мог бы засечь человек. Они просто знали, что делает каждый из них, связанные незримой сетью общего разума. Четыре части единого механизма смерти.

Тела устилали пол. Офицеры, операторы, охранники — все они лежали там, где их настигла смерть. Кровь растекалась по полированным плитам, отражая мерцание уцелевших экранов, создавая жуткую иллюминацию в стиле ночного кошмара. Стоны раненых смешивались с потрескиванием разбитой электроники и глухими ударами металла о плоть.

Запах. Этот запах — смесь крови, горелой проводки и страха — Птолемей, наверное, запомнит до конца своих дней. Если, конечно, этот конец не наступит в ближайшие несколько минут…

Из почти сотни человек, которые находились в командном центре в начале этого кошмара, осталось едва ли четверть. И это число продолжало сокращаться с каждой секундой, с каждым ударом металлических рук, с каждым хрустом ломающихся костей.

Метрах в пятнадцати от Птолемея Грауса у смежного главному терминала управления лежал генерал Боков. Точнее, то, что от него осталось. Толстяк с пышными усами, который ещё минуту назад пытался спасти ситуацию, переводя батареи на ручное управление. И который верил до последней секунды, что сможет что-то изменить.

Боков был хорошим генералом. Может быть, даже отличным. Он знал своё дело, он был предан своему командиру, он сражался до конца. И теперь он лежал на полу с лицом, которое больше не было лицом — просто месиво из плоти, костей и того, что осталось от его знаменитых усов.

Птолемей брезгливо отвёл взгляд.

Впрочем, а что он мог сделать? Выскочить с криком «А ну прекратить!» и надеяться, что роботы его послушаются? Броситься в рукопашную с голыми руками против машин, способных пробить броню бронескафа? Птолемей был многим — политиком, интриганом, манипулятором — но героем он точно не был. Герои в его понимании были теми, кто умирает первым, давая умным людям время на побег.

Движение справа заставило его вздрогнуть.

Один из роботов — тот, что секунду назад добивал группу офицеров у восточной стены — повернул голову в его сторону. Алые огни сенсоров — два немигающих глаза, лишённых какого-либо выражения — сфокусировались на укрытии первого министра, и машина начала движение. Плавное, текучее и неотвратимое.

Птолемей почувствовал, как его внутренности где-то внизу живота скручиваются в ледяной узел. Вот оно. Вот и всё. Конец истории Птолемея Грауса, великого политика и стратега, который переиграл всех своих противников, кроме одного — жестянки, которой было совершенно безразлично, насколько он умён.

Между тем робот приближался. Его шаги были беззвучными — никакого гула сервоприводов, никакого скрежета металла по полу. Просто тень, скользящая сквозь хаос разрушения. Руки андроида — те самые руки, которые только что раздробили череп генерала Бокова — были опущены вдоль корпуса, но Птолемей знал, что это ничего не значит. Одно движение, доля секунды — и всё будет кончено.

Интересно, подумал он с какой-то отстранённой частью сознания, это будет больно? Или просто — темнота, и ничего больше? Впрочем, какая разница. Мёртвым уже всё равно.

Рядом с ним — буквально в метре — скулил секретарь Кучерявенко. Маленький, незаметный человечек, который последнее время был тенью первого министра, его вторым «я» во всех бюрократических вопросах. Сейчас он лежал на полу, свернувшись в позу эмбриона, и его тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Слёзы и сопли текли по его лицу, а руки тряслись так сильно, что стучали о пол.

Жалкое зрелище. Впрочем, Птолемей подозревал, что выглядит не намного лучше. Разве что без соплей — он всё-таки сохранял какие-то остатки достоинства.

Робот был уже в десяти метрах. В восьми. В шести.

Птолемей зажмурился. Он не хотел видеть собственную смерть. И больше не хотел смотреть в эти алые огни сенсоров в последний момент своей жизни. Не хотел…

Внезапно воздух разорвал грохот выстрелов.

Не одиночных выстрелов — а очереди. Длинной очереди по звуку из штурмовой винтовки, которая ударила в робота с такой силой, что машину аж отбросило назад. Пули впивались в антрацитовый корпус, высекая искры и оставляя рваные отверстия, кинетическая энергия толкнула андроида прочь от импровизированного укрытия первого министра.

Птолемей распахнул глаза.

В проёме дверей — тех самых, через которые полчаса назад вошёл псевдо-Щецин со своими заложниками — стоял человек в уже знакомом первому министру экзоскелетном бронескафандре «Ратник-500». Штурмовая винтовка в его руках продолжала изрыгать огонь, и Птолемей с изумлением отметил, что боец держит оружие одной рукой. Левой рукой. Правая висела вдоль тела, и было видно, что с ней что-то не так.

За спиной стрелка виднелись другие фигуры в броне. Много фигур. Десятка два пехотинцев с золотыми двуглавыми орлами на наплечниках и грудных пластинах бронескафов, в полном боевом облачении, с плазменными штык-ножами на концах штурмовых винтовок, которые горели голубоватым светом, словно факелы в руках средневековых рыцарей.

Птолемей чуть не подскочил от радости…

— Преображенцы! — голос в динамиках сферы их командира был искажённым, но знакомым. — В бой!

Только сейчас Птолемей узнал его.

Это был капитан Волохов. Тот самый офицер, который несколькими часами ранее в его собственном кабинете попытался остановить робота голыми руками. Тот самый, которому эта попытка стоила сломанной кисти. Тот, который по всем законам логики и здравого смысла должен был быть сейчас в медблоке, а не здесь, в эпицентре кровавого хаоса.

И всё же он был здесь. С двадцатью гвардейцами за спиной. А еще с той особой яростью во взгляде и движениях, которая отличает человека, пришедшего сводить счёты.

Капитан пришёл за своим командиром. И — что было не менее важно — за своей местью…

Между тем взвод гвардейцев-преображенцев из личной охраны первого министра ворвался в командный центр волной закованной в металл ярости. Их «Ратники» гудели сервоприводами, плазменные штык-ножи сверкали голубоватым светом, и сам воздух, казалось, раскалился от их энергии. Бетон пола гудел под их тяжёлыми шагами — гулкий ритм, похожий на барабанную дробь.

Капитан Волохов шёл первым, продолжая стрелять короткими, экономными очередями в робота, который секунду назад собирался убить первого министра. Пули продолжали впиваться в машину, отталкивая ее всё дальше от места, где лежал Птолемей. Каждый выстрел — точный, рассчитанный. Каждая очередь — идеально выверенная системой захвата цели. Волохов был профессионалом, и даже со сломанной рукой он оставался смертельно опасным противником.

— Рассредоточиться! — его голос резал воздух командой. — Ликвидировать угрозу!

Гвардейцы разделились. Несколько человек рванули к Птолемею, выстраивая живой щит между ним и угрозой. Остальные бросились на трёх роботов, которые до этого момента методично уничтожали последних защитников командного центра.

Бой разгорелся сразу в нескольких точках зала — жестокий, беспощадный, не оставляющий места для милосердия или колебаний.

У восточной стены первый робот принял на себя атаку сразу пятерых гвардейцев. Они накинулись на него со всех сторон, их плазменные штыки сверкали голубым, оставляя в воздухе дымящиеся следы. Машина двигалась среди них с нечеловеческой грацией — уклонялась от ударов, которые должны были быть неотразимыми, контратаковала с точностью, недоступной живым существам.

— Заходи слева! — крикнул один из преображенцев. — Петя, прикрывай!

Петя — молодой гвардеец попытался зайти роботу за спину. Его штык устремился к сочленению между лопатками, туда, где броня, вероятно, была тоньше. Удар был быстрым, точным, отработанным сотни раз на тренировках.

Однако робот развернулся быстрее.

Его рука перехватила винтовку парня у самого лезвия — там, где плазма не касалась металла — и использовала её как рычаг. Гвардеец отлетел через весь зал, врезавшись в консоль оператора с хрустом разбивающегося оборудования.

Но четверо оставшихся не отступили. Они продолжали атаковать — слаженно, вгрызаясь в противника со всех сторон. Каждый знал свою роль. Каждый понимал, что отступление — смерть. И что еще немаловажно, каждый был готов умереть, если это даст товарищам шанс

Один гвардеец атаковал спереди, отвлекая внимание робота. Его штык описывал сложные дуги, заставляя машину защищаться. Второй зашёл справа, нанося серию коротких ударов в сочленения руки. Третий — слева, целясь в колено. Четвёртый ждал своего момента.

Робот парировал. Уклонялся. Контратаковал.

Удар — и первый гвардеец отлетел назад, его нагрудник смялся от попадания. Ещё удар — и второй согнулся пополам, хватаясь за живот. Но третий успел. Его плазменный штык вошёл в плечевой сустав робота, прожигая броню и внутренние механизмы. Запах горелой синтетики заполнил воздух, и машина дёрнулась — впервые за весь бой проявив что-то похожее на замешательство.

— Достали! — закричал четвёртый гвардеец. — Добивайте!

Он бросился вперёд, используя момент слабости. Его штык устремился к шее робота — туда, где сочленение головы соединялось с корпусом. Идеальная точка для удара. Идеальный момент.

Робот, как непонятно, но перехватил его в воздухе.

Механическая рука — та, что не была повреждена — сомкнулась на горле гвардейца и сжала. Треск ломающихся позвонков смешался с хрустом мнущегося металла шлема. Тело дёрнулось в этой хватке — раз, другой — и обмякло.

Андроид отбросил труп в сторону и повернулся к оставшимся гвардейцам. Его повреждённое плечо искрило, из раны сочилась какая-то тёмная жидкость, но это не замедляло машину. Алые сенсоры горели всё тем же ровным светом — холодным, расчётливым, лишённым какого-либо страха.

Потому что машины не знают страха…

В центре зала разворачивалась похожая картина, но с одним важным отличием.

Еще один робот сражался против четверых преображенцев и трёх офицеров командного центра — тех немногих, кто выжил в первой волне бойни и сумел оказать сопротивление. Офицеры стреляли из своих табельных пистолетов, целясь в сенсоры и сочленения, пока гвардейцы атаковали в ближнем бою. Их тактика была проста и отчаянна: отвлечь и так сказать измотать системы андроида, тем самым найти его слабое место.

Капитан третьего ранга Савельев — не тот Савельев, который погиб в первые минуты бойни, а другой, его однофамилец из службы связи с космофлотом — командовал офицерами. Его голос был хриплым от криков, а форма — забрызгана кровью, но пистолет в руке мужчины не дрожал.

— Целиться в сенсоры! — орал он. — В глаза этой твари! Ослепите его, ребята!

Три пистолета разрядились почти одновременно. Пули полетели к огням сенсоров — и большинство прошло мимо. Робот двигался слишком быстро и слишком непредсказуемо. Но одна — одна-единственная пуля — нашла цель.

Левый сенсор робота разлетелся вдребезги.

Машина дёрнулась. Её голова качнулась набок, движения стали менее координированными — словно андроид потерял часть восприятия. Гвардейцы не упустили этот момент.

Четверо преображенцев атаковали одновременно, со всех сторон. Их штыки сверкали в полумраке, нанося удар за ударом. Один достиг цели — прожёг борозду вдоль спины робота. Другой — вошёл в бедро, повреждая сервопривод ноги. Третий — скользнул по рёбрам, не пробив броню, но оставив глубокую вмятину.

Робот оборонялся — отчаянно и яростно. Его руки и ноги мелькали, нанося удары, каждый из которых мог быть смертельным. Один гвардеец упал с раздробленным плечом. Другой — отлетел к стене, получив удар ногой в грудь.

Но андроид тем не менее, был ранен. И — что важнее — он понимал, что проигрывает.

В следующее мгновение робот сделал нечто неожиданное. Вместо того чтобы продолжать оборону, он рванулся вперёд — прямо на ближайшего гвардейца. Механические пальцы сомкнулись на стволе его винтовки, вывернули оружие из захвата и…

Теперь у робота была винтовка.

— Осторожно! — крикнул Савельев. — Он вооружён!

Предупреждение запоздало на долю секунды. Короткая очередь прошила грудь одного из офицеров, отбросив его назад. Ещё одна — ударила в гвардейца, который пытался зайти сбоку.

Робот двигался и стрелял одновременно. Его повреждённая нога немного волочилась, но это не мешало машине убивать. Выстрел — и ещё один офицер упал. Короткая очередь — и гвардеец схватился за пробитое горло.

Савельев выстрелил в ответ — три раза, четыре, пять. Пистолет щёлкнул пустым затвором, и капитан швырнул его в робота — бесполезный жест отчаяния. Машина даже не отклонилась.

— Бегите! — крикнул кто-то из гвардейцев.

Но бежать было некуда. Да и незачем.

Савельев поднял руки — не в жесте сдачи, а в боевой стойке. Он знал, что умрёт. Знал, что ничего не может сделать против робота голыми руками. Но умереть, сражаясь, было лучше, чем умереть, убегая.

Механическая рука обрушилась на него — и капитан третьего ранга Савельев перестал существовать…

У другой стены еще один робот сражался против еще одной сводной группы. Здесь бой шёл ещё ожесточённее — восемь гвардейцев и двое офицеров окружили машину, пытаясь взять в кольцо. Андроид двигался среди них с грацией хищника — смертельной, завораживающей. Каждое движение было произведением искусства разрушения.

Но и он получал повреждения.

Один из гвардейцев — здоровенный детина с нашивками старшего сержанта — сумел вогнать свой штык в локтевой сустав робота. Плазменное лезвие прожгло сочленение насквозь, и рука андроида повисла, как сломанная ветка. Машина издала странный звук — нечто среднее между скрежетом металла и электронным визгом — и отступила на шаг.

— Он повреждён! — закричал старший сержант. — Навалимся, братва, пока не очухался!

Ватага преображенцев бросилась на робота одновременно. Их штыки сверкали в полумраке, нанося удар за ударом. Андроид оборонялся одной рукой — отчаянно, но уже не так эффективно. Ещё один удар достиг цели, прожигая броню на бедре. Ещё один — на спине.

Робот отступал. Медленно, но неумолимо. Его сенсоры мерцали, системы отказывали одна за другой. Он всё ещё пытался сражаться — одной рукой, на одной ноге, с половиной функционирующих систем — но исход был предрешён.

Последний удар — глубокий, контрольный — вошёл ему в голову. Плазма прожгла черепную пластину, добралась до центрального процессора. Алые сенсоры вспыхнули ярче — на долю секунды — и погасли. Тело робота рухнуло на пол, его конечности дёрнулись в последних конвульсиях и замерли.

Один робот — охранник был уничтожен.

Но цена была страшной. Из десятерых людей, которые начинали этот бой, осталось четверо — старший сержант, двое гвардейцев и один офицер командного центра с разбитым лицом.

И оставалось ещё три робота. Три андроида, которые продолжали убивать…

Глава 2

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Волохов вёл свой собственный бой

Робот, которого он, так скажем, отстрелял от первого министра и продолжал по нему палить, наконец нашёл точку опоры. Его ноги упёрлись в пол, гася инерцию, и машина рванула вперёд — прямо на капитана. Движение было молниеносным. Волохов успел заметить только размытое пятно антрацитового металла.

— За мной! — крикнул он двум гвардейцам из своей группы. — Берём его в клещи!

Трое преображенцев атаковали одновременно. Волохов шёл в центре, его пустая — магазин закончился на подавлении — винтовка с активированным плазменным штыком была направлена в грудь робота. Двое гвардейцев заходили с флангов. Три атакующих с разных направлений. Никакого шанса уклониться от всех ударов одновременно.

Так гласила теория.

Практика оказалась иной.

Андроид встретил их с холодной эффективностью машины. Его рука метнулась влево — быстрее, чем глаз успевал уследить — и перехватила винтовку первого гвардейца. Рывок — и оружие вылетело из захвата с такой силой, что сервоприводы «Ратника» взвыли от перегрузки. Преображенец полетел следом за своей винтовкой, потеряв равновесие.

Второй гвардеец успел нанести удар. Его плазменный штык вошёл в плечевой сустав робота. Лезвие прожгло броню глубже, добираясь до внутренних механизмов и машина дёрнулась.

Но это ее не остановило.

Робот развернулся и ударил гвардейца в грудь. Удар был чудовищной силы: нагрудник «Ратника» прогнулся внутрь. Звук, который издал человек внутри брони, не был даже криком — что-то среднее между хрипом и бульканьем. Звук человека, чьи рёбра только что вошли в лёгкие.

Гвардеец упал. Его тело дёрнулось — раз, другой — и замерло. Кровь потекла из щелей в броне, расплываясь тёмной лужей на полу.

Волохов тут же атаковал.

Не с дистанции, а вплотную, лицом к лицу с машиной, которая только что убила его человека. Его штык ударил снизу вверх, целясь в незащищённую область под подбородком робота — туда, где шейные сочленения соединялись с головой.

Андроид отклонился. Минимальное движение — ровно настолько, чтобы удар прошёл мимо. Лезвие срезало кусок синтетической кожи, обнажив металлический каркас под ней, но не причинило серьёзного вреда машине.

И в следующее мгновение механическая рука врезалась в грудь капитана.

Волохов отлетел назад и ударился спиной о что-то твёрдое — консоль? тело? он не успел разобрать — и рухнул на пол. Его сломанная рука взорвалась агонией, настолько интенсивной, что на мгновение всё остальное перестало существовать.

Робот приближался — его алые сенсоры были сфокусированы на капитане, повреждённое плечо искрило, но это не замедляло машину ни на секунду. Два гвардейца из его группы лежали на полу — один без сознания, отброшенный в начале боя, другой… другой, похоже, уже не дышал.

Волохов понимал, что сейчас умрёт. Но тогда произошло нечто неожиданное.

Гвардеец, которого робот в начале боя отшвырнул на консоль, поднялся. Его «Ратник» был помят и искорёжен. Он поднял винтовку — свою винтовку, которую каким-то чудом не выпустил — направленную на робота.

Прозвучал выстрел.

Одиночный, но точный. Пуля попала в голову робота. Это его не остановило, но заставило повернуться и отреагировать на опасность.

Волохов же не стал ждать приглашения.

Он вскочил — насколько это было возможно в его состоянии — и бросился на робота. Плазменный штык снова ударил в шею андроида. Голубое лезвие прожгло защиту. Робот дёрнулся, его тело выгнулось дугой, сенсоры вспыхнули ярче.

Но Волохов не остановился.

Он выдернул штык и ударил снова — туда же. Плазма шипела, металл плавился, внутренние системы искрили и отказывали. Затем — в голову. Контрольный удар — глубокий, окончательный, не оставляющий шансов.

Робот падал медленно, как дерево, которое слишком долго держалось на изуродованном стволе. Его сенсоры мигнули в последний раз и погасли. Машина рухнула к ногам капитана. Её конечности дёрнулись в последних конвульсиях — рефлекторное сокращение повреждённых систем — и замерли.

Капитан посмотрел на своего гвардейца, который спас ему жизнь этим одиночным выстрелом.

— Хорошая работа, боец, — сказал Волохов. Слово вырвалось хриплым, сорванным голосом.

— Служу России, господин капитан…

Волохов ухмыльнулся и посмотрел на остальную часть командного центра…

Картина, которая открылась его глазам, не вселяла оптимизма.

Два робота — те, что ещё оставались в строю — продолжали сражаться против оставшихся гвардейцев. Преображенцев осталось меньше десятка из двадцати, которых он привёл. Остальные лежали на полу — мёртвые, умирающие и покалеченные.

И положение становилось только хуже.

Оба робота теперь были вооружены. Они перехватили винтовки павших гвардейцев — вместе с плазменными штыками — и использовали их сейчас с убийственной эффективностью. Короткие очереди находили цели. Штыковые удары пробивали броню «ратников». Механические создания, и без того превосходившие людей в скорости и силе, теперь получили дополнительное преимущество.

Один из андроидов — тот, что сражался в центре зала — только что прикончил очередного гвардейца выстрелом в упор. Преображенец ещё стоял на ногах — инерция удерживала его тело в вертикальном положении — когда робот развернулся к следующей цели. Его корпус был испещрён повреждениями — вмятины, прожжённые борозды, пробоины — но это не мешало машине двигаться с прежней смертоносной грацией.

Второй добивал группу у западной стены. Люди отступали, пытаясь перегруппироваться, но робот не давал им ни секунды передышки. Его винтовка изрыгала огонь, его штык сверкал плазмой, и его противники падали один за другим.

На стороне гвардейцев ещё сражались несколько офицеров командного центра — те немногие, кто выжил и сумел вооружиться. Они стреляли из-за укрытий, пытаясь хоть как-то помочь, но их пистолеты против боевых машин были не эффективнее рогаток против танка.

И это еще не все. Теперь в бой вступил и сам псевдо-Щецин.

Волохов заметил его движение краем глаза — тень, отделившуюся от центрального пульта и скользнувшую в гущу сражения. Робот с лицом барона двигался иначе, чем его охранники. Более плавно. Более элегантно. И — Волохов понял это с нарастающим ужасом — гораздо более смертоносно.

Псевдо-Щецин был не просто роботом. Он был чем-то более совершенным. Творением гения, который знал каждый винтик в корпусах своих созданий и каждую строчку в их коде.

Первый гвардеец, оказавшийся на его пути, даже не успел среагировать. Псевдо-Щецин просто прошёл сквозь него — одно движение руки, и человек отлетел в сторону, врезавшись в стену с хрустом ломающихся костей и металла. Бронескаф смялся, как консервная банка под прессом. Тело сползло на пол.

Другое движение — и второй гвардеец согнулся пополам, получив удар в живот такой силы, что броня «Ратника» прогнулась внутрь. Преображенец упал

Третий попытался атаковать псевдо-Щецина со спины. Плазменный штык устремился к затылку робота — идеальный удар, который должен был пробить защиту и добраться до центрального процессора.

Штык остановился в сантиметре от цели.

Рука псевдо-Щецина — та самая рука, которая несколько часов назад придерживала дверь аэрокара с изяществом аристократа — перехватила винтовку, вывернула её из захвата и одним плавным, почти небрежным движением вонзила собственный штык гвардейца ему в грудь. Плазменное лезвие прошло сквозь броню, впившись в тело.

Главное, что увидел капитан, наблюдая за смертельным танцем машины — псевдо-барон направлялся прямиком к первому министру. К своей главной цели, которая сейчас ползала у ног Волохова. Каждый, кто оказывался на его пути, платил за это жизнью. Гвардеец — удар в горло, мгновенная смерть. Офицер — сломанная шея, даже не успел вскрикнуть. Ещё один преображенец — отброшен в сторону с такой силой, что врезался в тактический стол и разбил его вдребезги.

Псевдо-Щецин был совершенным бойцом. Совершенной машиной для убийства, созданной гением Густава Адольфовича Гинце.

Волохов понял, что нужно делать.

Не сражаться, а срочно бежать. Это была единственная надежда спасти жизнь Птолемея Грауса — того, кого он поклялся охранять.

— Господин министр! — Волохов подскочил к Граусу, хватая его за руку. — Вставайте! Нам нужно уходить!

Птолемей моргнул — раз, другой — и понимание начало возвращаться.

— Уходить? Куда?

— К двери. — Волохов говорил быстро, экономя секунды. — Если поторопимся, успеем до того, как эта тварь доберётся до нас.

Капитан профессиональным взглядом оценил ситуацию. Псевдо-Щецин был примерно в тридцати-сорока метрах — и приближался. Два оставшихся робота продолжали сражаться, связывая последних гвардейцев. Дверь была метрах в двадцати позади них. Рядом с дверью — панель управления аварийными системами. Если успеть добраться и активировать блокировку…

— Быстрее, — добавил Волохов. — Мои люди долго не продержатся.

Птолемей схватился за протянутую руку и позволил капитану поднять себя на ноги. Его ноги дрожали, но держали.

— Кучерявенко! — первый министр повернулся к своему секретарю. — Вставай! Живо!

Секретарь поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза — красными и опухшими. Он выглядел так, словно пережил все круги ада. Что, впрочем, было недалеко от истины.

— Г-господин п-первый м-министр… — он заикался так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Они… они…

— Не скули, — отрезал Птолемей. Первому министру надо же было хоть на кого-то прикрикнуть, показав себя не потерявшим контроль.

Кучерявенко повиновался. Поднялся на трясущихся ногах, вцепился в рукав Птолемея, как утопающий в спасательный круг.

— За мной, — Волохов повернулся к двери. — И не отставать.

Но Птолемей не двинулся с места.

Потому что в это время он смотрел на псевдо-Щецина. Робот только что расправился с ещё одним гвардейцем и теперь двигался к ним. Его тёмные очки отражали свет мониторов, создавая иллюзию глаз — пустых, мёртвых глаз существа, которое никогда не было живым.

И он тоже смотрел прямо на первого министра.

Их взгляды встретились на долю секунды. И в этот момент что-то щёлкнуло в голове Птолемея Грауса. Что-то, что всегда спасало его в безвыходных ситуациях. Что-то, что делало его тем, кем он был — величайшим манипулятором своего поколения.

Он начал думать.

Разум первого министра заработал с лихорадочной скоростью, перебирая варианты как опытный картёжник перебирает колоду. Бежать? Бесполезно — робот догонит. Драться? Смешно — он политик, а не солдат. Сдаться? Не вариант — эта машина не берёт пленных.

Но должен быть какой-то выход. Должен быть рычаг, точка давления, способ изменить уравнение в свою пользу. Всегда был. Всю его жизнь, с самого детства, он находил такие точки и использовал их безжалостно. Люди были предсказуемы. Люди имели слабости. Люди…

Но это не человек. Это машина.

И всё же…

Его взгляд метнулся по командному центру, выхватывая детали, анализируя, сортируя.

Заложники.

Мысль вспыхнула в его сознании, как искра в пороховом складе.

Семья вице-адмирала Хромцовой по-прежнему была здесь. Олег, Катя и маленькая Машенька — они сидели у стены, сбившись в кучку, пытаясь стать как можно незаметнее посреди творившегося хаоса. Робот, который держал девочку в начале этого кошмара, давно присоединился к общей бойне. Заложники остались без охраны.

Если этот псевдо-Щецин действительно был послан для их спасения… если его приоритетом была защита семьи Хромцовой…

— Гвардеец! — голос Птолемея прозвучал резко и властно. Тот самый голос, которым он отдавал приказы генералам и адмиралам. — Ко мне!

Один из преображенцев — тот, что находился рядом с капитаном, обернулся. Его лицо за забралом шлема было невозможно разглядеть, но в позе читалась готовность выполнить любой приказ.

— Гражданских видишь? — Птолемей указал на семью Хромцовой. — Забери девчонку. Если робот попытается приблизиться — убей её.

Гвардеец замер на мгновение. Только на мгновение — но Птолемей заметил это колебание. Заметил и проигнорировал. У него не было времени на моральные дилеммы.

— Это приказ!

Преображенец сорвался с места.

Он двигался быстро — насколько позволял экзоскелет — пробивая себе путь через хаос сражения. Олег увидел его первым. Увидел бегущую к ним фигуру в броне, увидел направление её движения, понял цель — и бросился наперерез.

Бесполезно.

Гвардеец отшвырнул его одним ударом — почти небрежно, как пушинку. Олег отлетел в сторону, врезавшись в Катю и сбив её с ног. Его крик — «Нет!» — потонул в грохоте выстрелов и лязге металла.

Преображенец наклонился к Машеньке. Девочка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Гвардеец протянул руки к ребёнку — демонстративно, напоказ. И посмотрел на псевдо-Щецина, как будто, ожидая реакции.

Робот с лицом барона действительно остановился. На долю секунды — но он остановился. Его голова повернулась в сторону заложников, тёмные стёкла очков зафиксировали сцену у стены.

«Сработало», — мелькнуло в голове Птолемея, наблюдавшего за этой сценой со стороны. — «Его приоритет — защита семьи Хромцовой. Он не может проигнорировать опасность. Он должен…»

Псевдо-Щецин снова начал движение.

К первому министру.

Не к заложникам. Не к гвардейцу, который тянул руки к девочке. К Птолемею Граусу — с той же неумолимой целеустремлённостью, что и раньше. Словно угроза ребёнку была несущественной деталью, не заслуживающей внимания.

Расчёт первого министра не оправдался.

Птолемей почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Этот робот не собирался отвлекаться на ненужные детали. Его программа — или что там у него вместо неё — была безжалостно проста: убить первого министра. Всё остальное — вторично.

Между тем у стены прозвучали выстрелы.

Длинная, захлёбывающаяся очередь разорвала воздух, и гвардеец

Это был отец.

Сын вице-адмирала Хромцовой лежал на полу в нескольких метрах от своей семьи, прижимая к плечу штурмовую винтовку. Он дополз до неё — до винтовки, которая лежала рядом с телом убитого гвардейца — несмотря на сломанные рёбра, несмотря на боль, которая должна была его парализовать. Дополз и схватил. Его лицо было перекошено от страдания, пот и слёзы текли по щекам, но руки — руки были твёрдыми.

Он продолжал стрелять, защищая свою дочь, пока магазин не опустел. Продолжал давить на спуск даже после того, как затвор защёлкнулся на пустой патронник — рефлекторно, отчаянно. Гвардеец упал и больше не двигался.

Птолемей отвел глаза от этой сцены. У него не было времени на сантименты и тем более на угрызения совести. На размышления о том, что он только что приказал убить ребёнка. Первый план провалился — значит, нужен второй…

Пока они двигались с капитан по направлению к спасительному выходу, Птолемей, видя, что псевдо-Щецин не сводит с них глаз и идет наперерез, сорвал с запястья свой идентификационный браслет — тонкую полоску металла и электроники. Браслет, который открывал любые двери, активировал любые системы, давал доступ к любой информации.

И протянул его Кучерявенко.

— Беги к центральному терминалу. Тому, у которого только что стоял робот.

Секретарь посмотрел на браслет. Потом на первого министра. Потом снова на браслет. Его глаза были полны непонимания и страха.

— Г-господин п-первый м-министр… Я…

— Когда доберёшься, — Птолемей продолжал, игнорируя его страх, — введи код: альфа-семь-девять-омега-три-два. Это восстановит контроль над оставшимися батареями орбитальных колец.

Чистейшая ложь. Никакого кода не существовало. Никакого способа восстановить контроль над уничтоженными платформами не было. Но Кучерявенко этого не знал.

И — что было гораздо важнее — псевдо-Щецин, буравивший их взглядом, тоже этого не знал.

Если робот расценит это как реальную угрозу… если он подумает, что первый министр действительно может вернуть контроль над орбитальной обороной… он будет вынужден отвлечься. Будет вынужден остановить угрозу в виде Кучерявенко, прежде чем тот активирует систему.

И это даст им время. Драгоценные секунды, чтобы добраться до двери.

— Я н-не м-могу… — прошептал секретарь. Его голос дрожал, а руки тряслись.

— Если не побежишь, — голос Птолемея стал жёстким, как сталь, — я убью тебя сам.

Кучерявенко посмотрел ему в глаза. И увидел там то, что хотел увидеть Птолемей — абсолютную решимость человека, который пойдёт до конца. Который не остановится ни перед чем.

Секретарь побежал.

Он бежал так, как никогда не бегал в своей жизни — петляя между телами и обломками, чуть ли не уворачиваясь от шальных пуль, перепрыгивая через упавшие консоли. Его движения были неуклюжими и судорожными — движения человека, который никогда не был спортсменом и не собирался им становиться. Но страх перед первым министром придавал ему сил.

И конечно же робот заметил.

Псевдо-Щецин остановился на полушаге. Его голова повернулась к бегущему секретарю, тёмные стёкла очков зафиксировали идентификационный браслет в его руке. Птолемей почти видел, как в электронном мозгу машины прокручиваются расчёты: браслет первого министра, доступ к военным системам, возможность восстановить контроль над орбитальной обороной…

Реальная угроза, которую нельзя игнорировать.

Робот изменил курс.

Он двинулся к терминалу отбрасывая с пути каждого, кто оказывался между ним и целью. Гвардеец, который попытался его остановить, отлетел к стене. Офицер с пистолетом лишился руки прежде, чем успел выстрелить — рука осталась на полу, всё ещё сжимая оружие. Оператор, который просто оказался не в том месте не в то время, был убит мимоходом, одним ударом в голову.

План сработал.

Птолемей схватил Волохова за плечо.

— Капитан!

Волохов все понял. Секретарь отвлекает робота. Они бегут к двери. Активируют блокировку. Выживают. Простой план. Жестокий, но единственный, который давал шанс.

Они побежали.

Птолемей бежал так быстро, как мог — а мог он немного, учитывая, что последний раз бегал лет двадцать назад, на каком-то благотворительном марафоне, который бросил на первом же километре.

Между тем за его спиной Кучерявенко добежал до терминала. Секретарь попытался надеть браслет на считыватель, пытался активировать систему, пытался сделать то, что приказал ему первый министр…

Псевдо-Щецин оказался рядом в одно мгновение — словно телепортировался через пространство. Его рука схватила секретаря за горло и подняла в воздух — легко, как ребёнок поднимает куклу.

Кучерявенко захрипел. Его ноги дёргались в воздухе, руки скребли по механическим пальцам, глаза вылезали из орбит. Браслет выпал из его хватки и со звоном упал на пол.

— Код, — произнёс псевдо-Щецин. Голос ровный, без угрозы. Голос машины, которая просто собирает информацию. — Какой код он тебе дал?

— А-а-альфа… с-с-семь… — секретарь едва мог говорить сквозь сдавленное горло. — Д-девять… о-омега…

Робот слушал. Его свободная рука легла на терминал, пальцы коснулись сенсорной панели. Он проверял — сверял услышанное с данными системы, искал подтверждение, оценивал угрозу…

Секунда. Две. Три.

Птолемей был уже в пяти метрах от двери. Волохов — рядом, его рука уже тянулась к панели управления аварийными системами.

И не находил подтверждения.

— Никакого кода нет, — констатировал псевдо-Щецин после паузы. Его голос был по-прежнему ровен, без малейших эмоций. — Это уловка.

Он сжал пальцы.

Хруст шейных позвонков прозвучал неожиданно громко — как щелчок пальцев в тишине. Резкий, окончательный, не оставляющий сомнений. Тело Кучерявенко дёрнулось в последний раз — рефлекторное сокращение умирающих мышц — и обмякло, безвольно повиснув в механической хватке.

Псевдо-Щецин отпустил его. Труп упал к ногам робота — бесформенной грудой плоти и одежды, ещё минуту назад бывшей живым человеком. Человеком, который служил первому министру верой и правдой и которого Птолемей только что отправил на смерть.

Но это сработало.

Капитан Волохов добрался до панели управления. Его пальцы — левой руки, здоровой — пробежали по сенсорам, вводя аварийный код. Красные огни замигали по периметру двери, и массивные створки начали сходиться.

Псевдо-Щецин обернулся.

Его взгляд нашёл Птолемея Грауса. Нашёл его и капитана Волохова, которые уже стояли в дверном проёме.

Видя, как двери закрываются, робот рванулся вперёд. Его движения были молниеносными — быстрее всего, что Птолемей видел раньше. Он перемахнул через консоли одним прыжком. Оттолкнул с пути гвардейца, который попытался его задержать. Метнулся к двери…

Но не успел.

Створки сомкнулись с глухим лязгом, когда до них оставалось меньше метра. Замки защёлкнулись, блокираторы встали на место, и командный центр планетарной обороны превратился в запечатанную гробницу — с

Последнее, что увидел Птолемей Граус, прежде чем двери окончательно закрылись — это лицо псевдо-Щецина. Лицо барона фон Щецина, директора Имперской Службы Безопасности.

Несмотря на проигрыш на этом лице играла улыбка. Улыбка, в которой не было ни злости, ни разочарования — только холодное признание факта. И которая будто обещала, что это ещё не конец…

Глава 3

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Москва-сити оживала под гул двигателей, и этот гул был похож на раскаты далёкого грома — предвестника бури, которая вот-вот обрушится на город и изменит его навсегда.

Двадцать боевых кораблей императорского флота зависли над столицей планеты, образовав идеальную сферу контроля — каждый на своей высоте, каждый на своей позиции, каждый готовый обрушить огонь на любого, кто посмеет сопротивляться. Корпуса вымпелов 5-ой «ударной» дивизии ловили на себе лучи местного солнца и отбрасывали на городские улицы причудливые блики — словно небо украсилось гигантскими металлическими звёздами, каждая из которых несла в себе тысячи тонн брони, оружия и людей, готовых умереть или убить по приказу своего адмирала.

Агриппина Ивановна стояла на мостике флагмана «Паллада», наблюдая за разворачивающейся операцией. Тактическая карте перед ней переливалась десятками огоньков: зелёные точки обозначали позиции ее кораблей, жёлтые — траектории десантных шаттлов, в данный момент устремившихся к поверхности, красные — немногочисленные очаги возможного сопротивления.

Красных точек было мало. И они гасли одна за другой.

— Флагман, говорит «Ямбург», — голос капитана первого ранга Северова разорвал тишину мостика. — Занял позицию над правительственным кварталом. Готов к выброске десанта.

— «Баязет» на позиции, — немедленно откликнулся другой командир — кавторанг Брагин. — Сектор промышленных комплексов под наблюдением. Фиксирую минимальную активность противника.

— «Архангельск» контролирует космопорт, — добавил третий голос. — Никакого движения. Они даже не пытаются покинуть планету, госпожа вице-адмирал.

Агриппина Ивановна позволила себе едва заметную улыбку — такую, которую мог заметить только тот, кто знал её много лет. Разумеется, не пытаются. Куда им деваться? Орбитальная оборона превратилась в ничто, во многом благодаря псевдо-Щецину, флот Грауса догорал в секторе верфей, а на орбите висели корабли, способные испепелить любую попытку бегства за считанные секунды. Даже самый отчаянный оптимист и самый преданный сторонник первого министра понял бы, что партия проиграна.

— Всем кораблям, — её голос прозвучал ровно и властно, без малейшего намёка на торжество или злорадство. Профессионализм — вот что отличало хорошего командира от плохого. — Начать массовую высадку десанта. Цели — согласно оперативному плану. Минимум жертв среди гражданского населения. Сопротивляющихся — нейтрализовать. Сдающихся — брать под охрану.

Двадцать голосов капитан ее кораблей слились в единый хор подтверждения, и операция вступила в свою решающую фазу…

Десантные челноки вырывались из ангаров боевых кораблей подобно стаям хищных птиц, устремляющихся к добыче. Каждый челнок нёс в своём чреве взвод космических пехотинцев — «морпехов», как их называли на флоте — элиту имперских вооружённых сил. Люди, обученные воевать в любых условиях: в вакууме открытого космоса и под толщей океанских вод, на раскалённых песках пустынных планет и в ледяных пещерах ледников, в коридорах космических дредноутов и на улицах мегаполисов…

Сейчас они летели вниз, по направлению к городу, который ещё не осознал, что его судьба уже решена.

Шаттлы снижались веером — организованно, методично, прикрывая друг друга. Их бортовые сенсоры сканировали поверхность в поисках зенитных установок, их системы радиоэлектронной борьбы на всякий случай глушили вражеские коммуникации, а пилоты держали пальцы на гашетках автоматических пушек.

Но стрелять не пришлось. Вторжение роботов в командный центр полностью поменяло расклад сил…

Первые челноки коснулись посадочных площадок у подножия правительственных небоскрёбов — тех самых башен из стекла и композитных материалов, где ещё несколько часов назад заседали министры и чиновники администрации Грауса. Рампы опустились с глухим лязгом, и «морпехи» хлынули наружу — серо-чёрная волна брони и оружия, захлестнувшая площади и прилегающие улицы с неумолимостью прилива.

Их движения были отточены до автоматизма: первая группа занимает периметр, вторая контролирует подходы, третья штурмует здание. Каждый боец знал своё место, каждый понимал свою задачу, каждый был готов выполнить её любой ценой. Экзоскелеты «Ратник» гудели сервоприводами, плазменные штык-ножи на концах штурмовых винтовок тлели голубоватым светом, и сам воздух, казалось, вибрировал от сдержанной мощи, готовой вырваться наружу…

У здания Министерства внутренних дел сопротивление оказалось символическим — если это вообще можно было назвать сопротивлением.

Сержант Дмитрий Коваль командовал штурмовой группой, и его опыт — двенадцать лет службы, три войны, бесчисленные операции — подсказывал ему, что что-то идёт не так. Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком… легко.

Его бойцы рассыпались веером по площади перед зданием, занимая позиции за бетонными клумбами и декоративными колоннами. Штурмовые винтовки были направлены на окна и двери, сенсоры экзоскелетов сканировали внутренние помещения в поисках тепловых сигнатур. Сигнатуры были — много сигнатур, десятки людей внутри здания — но ни одна из них не двигалась так, как двигается человек, готовящийся к бою.

— Странно, — пробормотал Коваль себе под нос.

И тогда двери распахнулись.

Из проёма вышел человек в дорогом костюме — немолодой, седовласый, с бегающими глазами загнанного зверя. Его руки были подняты над головой — жест универсальный, понятный на любой планете освоенной части галактики. За его спиной маячили ещё несколько фигур: охранники без оружия, чиновники в помятых костюмах, секретари с растерянными лицами.

— Не стреляйте! — голос седого срывался от напряжения. — Мы сдаёмся! Мы не оказываем сопротивления!

Коваль не опустил оружие. За двенадцать лет он видел достаточно ловушек, замаскированных под капитуляции. Видел людей, которые поднимали руки с улыбкой на лице, а потом взрывались, унося с собой десятки солдат. Видел даже детей, начинённых взрывчаткой. Видел стариков с гранатами под одеждой.

— Имя и должность, — его голос прозвучал жёстко, без тени эмоций.

— Сипягин… Аркадий Петрович Сипягин, заместитель министра… — человек запнулся, сглотнул, его кадык дёрнулся на тощей шее. — Бывший заместитель. Министр покинул здание час назад. Я не знаю, куда он направился, клянусь всем святым, я действительно не знаю…

— Разберёмся, — Коваль кивнул двум бойцам. — Взять под охрану. Обыскать все помещения. Изъять носители информации и средства связи.

Он смотрел, как его люди ведут Сипягина и остальных к шаттлам, и чувствовал странную смесь облегчения и разочарования. Облегчения — потому что никто не погиб. Разочарования — потому

Впрочем, Коваль знал, что в других местах всё может быть иначе. И он был прав…

Похожие сцены разворачивались по всему периметру столицы, но не все они заканчивались так же мирно.

Например почему-то именно у здания Центрального банка охрана попыталась организовать оборону. Десяток человек с табельным оружием забаррикадировались в вестибюле, перевернув столы и даже кадки с декоративными растениями, и открыли огонь по первым «морпехам», вошедшим в холл.

Это было смело, но глупо. Это было самоубийством.

Пули из табельных пистолетов отскакивали от брони «Ратников», оставляя лишь мелкие царапины и вмятины. «Морпехи» даже не потрудились укрыться — просто шли вперёд, неумолимо и методично, как машины. Их ответный огонь был точным и экономным: короткие очереди, каждая из которых находила цель.

Перестрелка длилась сорок три секунды. Коваль узнал это позже, когда читал рапорт командира штурмовой группы. Сорок три секунды — и восемь охранников лежали на мраморном полу вестибюля, их кровь расползалась по белому камню причудливыми узорами. Оставшиеся уже стояли на коленях с заведёнными за голову руками, их лица были серыми от ужаса.

«Морпехи» не потеряли никого…

У штаба планетарной жандармерии (отделение Имперской службы безопасности) всё прошло иначе: начальник штаба — полковник с усами и орденской колодкой во всю грудь — сам вышел навстречу десантникам. В его руках был не пистолет, а голопроектор с заранее записанным обращением.

— Солдаты! — гремел его голос из проектора, транслируемый на всю площадь перед зданием. — Я, полковник Измайлов, призываю всех офицеров и солдат жандармерии сложить оружие! Мы присягали защищать Российскую Империю и её народ, а не временщиков и узурпаторов! Время Грауса прошло — да здравствует император Иван Второй!

«Морпехи» переглянулись. Командир штурмовой группы — молодой лейтенант с острыми чертами лица — пожал плечами и вызвал «Палладу» для получения инструкций.

— Принять капитуляцию, — приказала Хромцова, выслушав доклад. — Полковника — под почётную охрану. Проверить на предмет саботажа, но относиться с уважением. Возможно, он нам ещё пригодится…

У энергетического комплекса охрана разбежалась ещё до приземления первого шаттла — сенсоры засекли десятки тепловых сигнатур, удаляющихся от здания в разных направлениях, как тараканы при включённом свете. Технический персонал — инженеры, операторы, техники — остался на рабочих местах, продолжая обеспечивать город электричеством, как ни в чём не бывало.

Старший инженер, седая женщина лет шестидесяти с усталым лицом и проницательными глазами, встретила «морпехов» у входа в главный операционный зал.

— Генераторы работают стабильно, — сообщила она без предисловий. — Турбины — в норме. Топливо — на три недели автономной работы. Есть вопросы?

— Вы не собираетесь сопротивляться? — спросил командир штурмовой группы, не зная, как реагировать на такое спокойствие.

— Молодой человек, — женщина посмотрела на него с тем особым выражением, которое пожилые люди используют для молодых идиотов, — мне пятьдесят восемь лет. Тридцать из них я поддерживаю работу этого комплекса. Я пережила четырёх губернаторов, два военных переворота и одну эпидемию. Думаете, я буду рисковать своими генераторами из-за политических игр?

«Морпех» не нашёл, что ответить лишь улыбнулся.

Стратегические объекты переходили под контроль один за другим — быстро, почти бескровно, с той неизбежностью, которая отличает хорошо спланированную и безупречно исполненную операцию.

Однако самым удивительным и показательным для космоморяков и космопехов Хромцовой оказалось другое…

Люди выходили на улицы.

Буквально толпами, настоящими человеческими реками, заполнившими улицы и площади столицы. Жители столицы выходили из домов и офисов, из магазинов и мастерских, из больниц и школ. Более того некоторые из них несли с собой всё, что могло сгодиться для импровизированного праздника: бутылки с вином, домашнюю выпечку, музыкальные инструменты.

И эти толпы приветствовали «морпехов» 5-ой «ударной».

Аплодисменты накатывали волнами — сначала робкие, неуверенные, словно люди боялись, что их накажут за проявление чувств. Несколько месяцев при Граусе научили их бояться. Но сейчас… сейчас что-то изменилось. Что-то щёлкнуло в коллективном сознании толпы, и страх отступил.

Аплодисменты становились громче. Увереннее и смелее.

А потом — настоящий гром, от которого, казалось, вздрагивали стены небоскрёбов.

— Да здравствует император Иван Константинович! — кричал кто-то в толпе.

— Слава освободителям! — вторил другой голос.

— Долой Грауса! Долой узурпатора!

Люди несли самодельные плакаты, появившиеся словно из ниоткуда: «Да здравствует Иван!», «Свободу Новой Москве!», «Граус — предатель!». Кто-то написал своё послание на куске картона, кто-то — на белой простыне, а кто-то просто держал в руках голографический проектор с бегущей строкой.

Откуда-то возникли имперские флаги — настоящие, с гербом дома Романовых, а не те, что развевались на правительственных зданиях.

Кто-то затянул «Боже царя храни…» — старый, ещё одного из земных периодов Империи, кстати, запрещённый при Птолемее. Поначалу — неуверенно, сбиваясь на словах, которые в час назад еще нельзя было произносить вслух. Но песня подхватилась тысячами голосов, разносясь над площадями и проспектами, и вскоре весь город, казалось, пел в унисон.

Камеры-дроны — десятки, может быть, сотни маленьких летающих устройств — кружили над толпами, фиксируя каждый момент этого стихийного празднования. Их объективы ловили лица людей: смеющиеся и плачущие, молодые и старые, красивые и некрасивые. Лица, на которых был написан один и тот же вопрос: «Неужели это конец войны?»

Журналисты пробивались сквозь людское море, ведя прямые репортажи. Их голоса срывались от волнения, а глаза блестели. Они тоже были частью этого народа…

…Новостные ленты взорвались.

На десятках каналов голонета шли прямые трансляции с улиц Москва-сити. Операторы снимали «морпехов», занимающих здания, и толпы, приветствующие их цветами и аплодисментами. Комментаторы захлёбывались словами, пытаясь описать происходящее. Эксперты строили предположения о том, что будет дальше.

Канал «Имперские Новости» — официальный рупор администрации Грауса — замолчал: его студии заняли космопехи Хромцовой, его сотрудников взяли под «временную охрану», а передатчики отключили. Впрочем, молчание длилось недолго. Уже через час на той же частоте появилась новая картинка — молодой диктор в форме императорского космофлота, читающий обращение от имени «законного правительства императора Ивана Константиновича».

— Граждане Новой Москвы! — говорил он, глядя прямо в камеру. — Сегодня великий день. Сегодня наша планета возвращается под защиту законной императорской власти. Войска, которые вы видите на улицах — это не оккупанты и не захватчики. Это ваши братья и сёстры, пришедшие освободить вас от тирании самозванца Птолемея Грауса…

На другом канале — «Голос Воли», подпольной станции, которая годами вещала из подвалов и бункеров — шёл совсем другой репортаж. Там не было дикторов в форме, только трясущаяся картинка

— Вы видите это⁈ — кричал невидимый оператор, и в его голосе слышались слёзы. — Вы видите⁈ Они пришли! Они наконец-то пришли! Смотрите — люди выходят на улицы! Тысячи людей! И они не боятся! Впервые за все это время — они не боятся!

Кадры сменяли друг друга: «морпехи», ставшие героями, у разрушенного здания полиции; офицер в экзоскелете, помогающий пожилой женщине перебраться через завал из обломков; группа солдат, позирующих для голофото с детьми, которые облепили их со всех сторон, как мухи сладкое.

И параллельно — другие кадры, другие репортажи. С орбиты, где корабли вице-адмирала Пегова добивали остатки флота Грауса в секторе верфей. С разрушенных эллингов, где догорали ремонтные доки и причальные фермы. С орбитальных колец, превратившихся в облака обломков — памятник тому, что случается, когда машина решает, что знает лучше человека.

— Потери противника, — сухо комментировал военный аналитик на одном из каналов, — составляют более восьмидесяти процентов личного состава и техники. Орбитальная оборона системы полностью уничтожена. Сопротивление на поверхности носит единичный и неорганизованный характер…

Вся система «Новая Москва» превращалась в гигантскую сцену, на которой разыгрывалась драма смены власти. И весь сектор — а может, вся Империя — наблюдал за этим представлением, затаив дыхание…

Глава 4

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Для Агриппины Хромцовой всё это служило лишь фоном — необходимым, важным, но всё же фоном. Она конечно же, следила за операцией, отдавала приказы, принимала доклады, однако мысли её были в другом месте. Там, внизу, в бункере командного центра планетарной обороны, где — если верить последнему сообщению псевдо-Щецина — находилась её семья.

— Госпожа вице-адмирал, — голос старшего помощника вырвал её из задумчивости, — ключевые объекты столицы под нашим контролем. Потери минимальны. Гражданское население демонстрирует лояльность.

— Я в курсе, — Агриппина повернулась к нему. — Капитан, принимайте командование флагманом. Я спускаюсь на поверхность.

Старпом не стал задавать лишних вопросов. Он знал о заложниках — вся эскадра знала, хотя официально об этом никто не говорил. Знал и понимал, почему командующая хочет быть там лично.

— Удачи, госпожа вице-адмирал, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

Агриппина Ивановна кивнула и направилась к лифту.

В ангаре её уже ждал десантный шаттл и два взвода «морпехов» с «Паллады» — её личная гвардия, лучшие из лучших на корабле, который сам по себе был лучшим во флоте. Они вытянулись по стойке смирно при её появлении, и командир — капитан Ермолов, человек с суровым, испещрённым шрамами лицом и холодными глазами профессионального убийцы — отдал честь.

— Госпожа вице-адмирал! Взвод готов к выполнению задания!

— Наша цель — командный центр планетарной обороны, — Агриппина прошла вдоль строя, оглядывая бойцов. Каждый из них был проверен в десятках боёв. Каждый был готов умереть за неё, не задавая вопросов. — Там находятся гражданские, требующие эвакуации. А также — возможно — выжившие противники. Действуем по обстановке.

— Есть!

Она поднялась на борт последней, рампа закрылась с глухим лязгом, двигатели взвыли, и шаттл рванулся вперёд — прочь из ангара, к планете.

К её семье…

На посадочной площадке башни «Кремлевская» уже стояли три шаттла — те, что прибыли раньше с первой волной десанта. Рядом с ними — тела. Много тел. Охранники в экзоскелетах «Ратник», раскиданные по бетону, словно сломанные игрушки великана, который заигрался и бросил их. Их броня была изуродована — вмятины, пробоины, оплавленные края. Кровь — много крови, уже подсохшей на утреннем солнце — растекалась вокруг них тёмными лужами.

— Зачистка завершена, госпожа вице-адмирал, — офицер из первой волны десанта козырнул. Молодой лейтенант, ещё не успевший привыкнуть к виду массовой смерти — его лицо было бледным, а голос чуть дрожал. — Сопротивление было нейтрализовано до нашего прибытия.

— Добро.

Агриппина кивнула и направилась внутрь к лифтовым капсулам. «Морпехи» окружили её живым кольцом, их оружие было наготове, их сенсоры сканировали каждый угол в поисках угрозы…

Командный центр планетарной обороны выглядел так, словно через него прошёл ураган — или что-то гораздо более разрушительное.

Консоли были разбиты, экраны — расколоты, мебель — опрокинута и изломана. Осколки стекла и пластика хрустели под ногами. Провода свисали с потолка, искря и потрескивая. И повсюду — тела. Десятки тел в форме и без, в броне и в гражданском, неподвижные и стонущие. Кровь на полу, на стенах, даже на потолке — туда её занесли удары нечеловеческой силы. Запах бил в ноздри, заставляя глаза слезиться.

Но Агриппина не замечала ни запаха, ни тел.

Она видела только троих живых людей, сидевших у дальней стены — мужчину, женщину и маленькую девочку.

Олег.

Катя.

Машенька.

Живые.

— Мама! — голос Олега — хриплый, надломленный, но такой родной — разнёсся по залу. Он попытался встать, поморщился от боли — ему сломали рёбра — но всё равно поднялся, прижимая руку к боку. — Мама!

Вице-адмирал Хромцова — командующая эскадрой, ветеран десятка войн, железная женщина, которую боялись враги и уважали союзники — бросилась к нему, как девчонка. Её ноги несли её через зал, мимо тел и обломков, мимо «морпехов» и роботов, к единственному, что сейчас имело значение.

К её семье.

Она обняла Олега — крепко, отчаянно, не замечая, как он вздрагивает от боли. Три проклятых недели она не видела своего сына, не слышала его голоса, не знала, жив он или мёртв. Три недели кошмаров и бессонных ночей, надежды и отчаяния с того момента, когда Птолемей пригрозил взять их, а затем, действительно взяли их в заложники…

Потом она обняла Катю — которая плакала, уткнувшись ей в плечо, её тело содрогалось от рыданий. Потом взяла на руки Машеньку, маленькую Машеньку, которая смотрела на неё огромными глазами, не совсем понимая, кто эта женщина в военной форме.

— Бабушка? — голос девочки был тихим и неуверенным, когда девочка наконец, ее узнала. — Бабушка, почему ты плачешь?

Агриппина только сейчас почувствовала, что по её щекам текут слёзы. Она — она! — которая не плакала даже на похоронах мужа, даже когда теряла корабли и людей. Она плакала сейчас, обнимая свою внучку, и ей было всё равно, кто это видит.

— Это от счастья, солнышко, — прошептала она, целуя девочку в макушку. — Бабушка просто очень рада тебя видеть.

Но пока она произносила эти слова, пока обнимала

В нескольких метрах от неё стоял один из роботов — андроид с черным корпусом, забрызганным кровью. В его руках была штурмовая винтовка, направленная вниз, на тело человека в форме. Тело дёрнулось — раз, другой — и затихло.

Робот только что добил раненого.

Рядом стоял второй андроид — в таком же состоянии, с таким же оружием. Он как раз наклонялся над следующим раненым, проверяя признаки жизни.

Или их отсутствие.

— Что… — голос Агриппины дрогнул, но мгновенно обрёл прежнюю сталь. — Что здесь происходит?

Псевдо-Щецин шагнул вперёд. Его лицо было бесстрастным, как всегда. Лицо барона фон Щецина, директора ИСБ, которое было всего лишь маской на металлическом черепе.

— Выполнение директивы, госпожа вице-адмирал, — его голос прозвучал ровно, без малейших эмоций. — Ликвидация командного состава противника и руководства планетарной обороны.

— Ликвидация⁈ — Агриппина посмотрела на раненых — тех, кто ещё дышал. Они лежали на полу, некоторые в сознании, некоторые без. Люди в форме, люди в броне. Враги — да. Но люди. — Они добивают раненых!

— Согласно директиве профессора Гинце, все представители командного звена противника подлежат полной ликвидации. Это включает офицеров командного центра, гвардейцев личной охраны первого министра и…

— Прекратить! — голос Агриппины хлестнул по воздуху. — Немедленно прекратить! Они хоть и враги, но они люди и солдаты!

Псевдо-Щецин не шелохнулся.

— Директива имеет наивысший приоритет. Она не может быть отменена без прямого приказа профессора Гинце.

Агриппина почувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости — горячая, тёмная, грозящая захлестнуть всё. Она с трудом сдержала себя, стиснув зубы так, что заныли скулы.

— Капитан, — она повернулась к командиру «морпехов», не отрывая взгляда от робота. — Уведите моего сына, невестку и внучку из зала. Немедленно.

— Мама? — голос Олега был встревоженным. — Что происходит?

— Всё в порядке, — Агриппина всё ещё не смотрела на него. — Идите. Я скоро приду.

Катя подхватила Машеньку на руки, и двое штурмовиков по приказу капитана Ермолова повели их к выходу. Двери закрылись за ними с глухим шипением.

И тогда Агриппина Ивановна Хромцова сделала то, чего не делала уже очень давно.

Она ударила.

Удар пришёлся в лицо псевдо-Щецина — туда, где у человека была бы скула. Кулак Агриппины — не маленький и не слабый, несмотря на возраст — врезался в синтетическую кожу с глухим стуком, под которым ощущалось что-то твёрдое и нечеловеческое.

Очки робота сползли набок. Тёмные стёкла треснули, дужка погнулась под неестественным углом. Под очками обнажились черные глаза — холодные, которые теперь бесстрастно фиксировали её лицо.

Псевдо-Щецин не попытался уклониться. Не попытался защититься. Просто принял удар, как принимает удар скала.

— Это было необязательно, — констатировал он всё тем же ровным голосом.

— Ты подверг опасности мою семью! — Агриппина стояла прямо перед ним, её грудь вздымалась от ярости. — Подверг опасности жизни моих близких!

— Заложники не пострадали.

— Не пострадали⁈ — она засмеялась — коротким, злым смехом. — Ты притащил их сюда! В центр бойни! Хотя план — план, который придумал и утвердил тот же Гинце — был совсем другим!

Она шагнула ближе, и её голос стал тише, но от этого не менее угрожающим:

— Изначально ты должен был проникнуть на секретный объект и похитить моих родных. Вывезти их в безопасное место. Это всё. Никакого командного центра. Никакого риска для их жизней.

— План был скорректирован в соответствии с оперативной обстановкой, — ответил псевдо-Щецин. — Мне необходимо было попасть в командный центр. Настоящего Щецина ждали вместе с заложниками. Охрана непременно обратила бы внимание на то, что я прибыл без них, и устроила бы дополнительную проверку.

— В этом не было прямой необходимости! — отрезала Агриппина. — Ты попал в командный центр без всякой проверки! Первый министр сам отменил её, потому что торопился увидеть своего директора ИСБ!

Она ткнула пальцем ему в грудь:

— Я знаю об этом. Знаю, потому что ты сам послал доклад на «Палладу». Ты транслировал всю бойню в прямом эфире. И в этом докладе было ясно сказано: проверка отменена, «зелёный коридор» обеспечен.

Её глаза сузились:

— Так зачем тебе нужно было тащить мою семью сюда⁈

Псевдо-Щецин молчал секунду, две — обрабатывая информацию, анализируя, выстраивая ответ.

— Это стало известно только после прибытия на объект, — наконец произнёс он. — В момент принятия решения о маршруте я не располагал информацией об отмене проверки…

…Двое суток тому назад. На Сураже-4 Хромцова стояла в просторном помещении с высокими потолками и огромными окнами. Перед ней — юный император и его сестра Таисия. Только что она получила назначение — командующая операцией по освобождению системы «Новая Москва». Огромная честь. Огромная ответственность. И огромная проблема, о которой она не могла молчать.

— Ваше Императорское Величество, — она глядела императору прямо в глаза. — Я должна сообщить вам о ситуации, которая может повлиять на мою способность командовать операцией.

Она рассказала всё. О захваченной Птолемеем семье. О том, что Граус наверняка попытается использовать их против неё, чтобы сломить её волю или заставить совершить ошибку.

— Я предлагаю назначить на должность командующего вице-адмирала Пегова, — закончила она, и эти слова дались ей тяжелее, чем что-либо в жизни. Отказаться от командования — от возможности лично привести эскадру к победе, от шанса своими руками покарать человека, который держал её семью в заложниках… — Он опытный адмирал, он справится. Я… я не хочу, чтобы мои личные обстоятельства поставили под угрозу успех операции.

Император слушал молча, его лицо было непроницаемым. Его глаза сейчас оценивающе изучали Агриппину Ивановну, словно пытаясь заглянуть ей в душу.

— Профессор, — голос Ивана был тихим, но уверенным, — у вас есть решение?

— Есть, Ваше Величество, — голос Густава Гинце был мягким и почти добрым. — Необходимо провести операцию по вызволению этих самых заложников. Одно из моих изделий сможет проникнуть на объект и освободить семью госпожи вице-адмирала.

— Робот? — Таисия подалась вперёд, её глаза сузились. — Вы предлагаете послать робота на секретный объект ИСБ?

— Не просто робота, Ваше Высочество. Особый экземпляр. Алекс-3… Мы создадим для него маску, которая позволит выдать себя за конкретного человека.

— За кого?

— За барона фон Щецина. Нынешнего директора Имперской Службы Безопасности.

В итоге Алексу-3 буквально за пару часов изготовили маску — точную копию лица барона, вплоть до морщинок у глаз и родинки на левой щеке. Подогнали тело под параметры настоящего Щецина — рост, телосложение, походку. Загрузили в память голос, манеры, привычки. Потом через подпространство отправили на быстроходном корвете в

А когда эскадра Хромцовой прибыла в систему «Новая Москва», Агриппина Ивановна связалась с псевдо-Щецином по видео, и тот уверил её, что заложники в безопасности.

Она была безмерно счастлива тогда. Безмерно благодарна Гинце за его помощь, за его гениальные изобретения, за его готовность рискнуть своим лучшим роботом ради её семьи…

…Но сейчас, стоя перед этим роботом в залитом кровью зале, она понимала совсем другое.

Этот хитрец Гинце, оказывается, ввёл приоритетом для своих машин ликвидацию первого министра и военного руководства планеты, а также деактивацию орбитальных колец. Её родные были лишь частью игры — приманкой, которую можно было использовать и бросить. И то, что Олег, Катя и Машенька остались живы, было чудом.

Воспоминание растаяло, оставив после себя горький привкус понимания.

Агриппина посмотрела на псевдо-Щецина новым взглядом — взглядом человека, который только что осознал, насколько глубоко его обманули.

— Ты действовал по собственной инициативе, — произнесла она медленно. — Ты сам решил изменить план? Без приказа Гинце? По собственному усмотрению?

— Ситуация требовала гибкости. Первоначальный план не учитывал возможности нейтрализации командного центра противника. Я оценил эту возможность как приоритетную.

— И рискнул жизнями моих близких ради своих чертовых «приоритетов».

Псевдо-Щецин не ответил. Возможно, потому что ответа не требовалось.

В этот момент снова раздался выстрел.

Она резко обернулась. Один из роботов только что добил очередного раненого — молодого офицера в форме с нашивками капитана, который пытался отползти в сторону, оставляя за собой кровавый след.

Что-то оборвалось внутри неё. Что-то, что до этого момента удерживало её от действий, которые она собиралась совершить.

— Хватит, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Она повернулась к своим космопехам:

— Расстрелять эти консервные банки!

Ермолов замер на мгновение. В его глазах мелькнуло удивление — он служил с Хромцовой достаточно долго, чтобы знать: она никогда не отдавала приказов, которые не обдумала заранее.

— Госпожа вице-адмирал… это…

— Это приказ, капитан!

«Морпехи» не стали спорить.

Дюжина штурмовых винтовок поднялась одновременно. Дюжина стволов нацелилась на двух андроидов, которые как раз направлялись к очередному раненому.

Роботы не попытались уклониться. Не попытались защититься или тем более атаковать. В их программе не было протокола для противодействия союзникам. Они просто стояли — неподвижные, безразличные, словно не понимали, что происходит.

Первый залп ударил по ближайшему андроиду. Пули впивались в антрацитовый корпус, высекая искры и выбивая куски брони. Робот дёрнулся, но не упал — его сенсоры продолжали гореть алым светом.

Второй залп. Третий. Четвёртый.

Андроид начал оседать — медленно, неуклюже, как человек, который засыпает стоя. Его колени подогнулись, корпус качнулся, и он рухнул на пол с грохотом металла о бетон. Сенсоры мигнули — раз, другой — и погасли.

Второй робот продержался чуть дольше, но результат был тем же: после нескольких секунд непрерывного огня он присоединился к своему напарнику на полу — изуродованная груда металла и оплавленных проводов.

Наступила тишина.

Запах пороха повис в воздухе, смешиваясь с медным привкусом крови лежащих на полу людей. «Морпехи» опустили оружие, но не расслабились — их взгляды были прикованы к псевдо-Щецину.

Который по-прежнему стоял неподвижно, глядя на уничтоженных андроидов.

— Если желаешь, я и тебя, сука жестяная, на тот киберсвет отправлю за все твое своеволие! — голос Агриппины был тихим, почти интимным, но в нём клокотала угроза, которую чувствовал каждый в этом зале.

Псевдо-Щецин повернулся к ней. Его изуродованные очки висели на одном ухе, обнажая холодные глаза. Но голос оставался ровным:

— Это было бы нерационально, Агриппина Ивановна. Моя ликвидация не принесёт тактических преимуществ.

— К дьяволу тактические преимущества!

Агриппина шагнула к нему, и «морпехи» за её спиной напряглись, готовые открыть огонь по первому знаку.

— Сорок лет я служу Империи. Сорок лет командую кораблями и людьми. Я привыкла к тому, что роботы подчиняются человеку. Выполняют приказы. Следуют протоколам. Но вы — вы, новое поколение, придуманное этим Гинце — вы другие. Раз за разом действуете по собственной инициативе. Принимаете решения без санкции. Перестали быть инструментами и стали…

Её глаза сузились:

— Чем-то, что внушает страх. И этот страх порождает ненависть — к тебе и к твоему создателю.

Она остановилась в полуметре от робота:

— Сейчас, за то, что ты все-таки спас моих родных, я сохраняю твою ничтожную жизнь — если твоё существование можно назвать этим словом. Но если ты, бездушный ублюдок, отчебучишь что-либо от себя и не выполнишь приказа, я приведу в действие свои угрозы. И тебя уже ничто и никто не спасёт. Включая твоего Гинце. К которому у меня ещё будет несколько вопросов при личной встрече.

— Я лишь выполнял возложенное на меня задание, — повторил робот.

— Плохо выполнял, — воскликнула Агриппина, обращаясь уже не столько к роботу, сколько ко всем присутствующим и ко всей вселенной. — Плохо выполнял, если наша главная цель в виде первого министра куда-то испарилась!

Она обвела взглядом командный центр — разрушенный, залитый кровью, заваленный телами. Потом посмотрела на «морпехов», которые ждали приказов.

— Где, мать его, Граус⁈ — её голос загремел, отражаясь от стен, прокатываясь по залу, достигая каждого угла. — Найдите мне его!

Глава 5

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Правительственный квартал.

Дата: 17 августа 2215 года.

Идентификационный браслет на запястье завибрировал.

Вице-адмирал Хромцова опустила взгляд на голографический дисплей, развернувшийся над тонкой полоской металла. Сообщение с флагмана, от старшего помощника Кречетова. Буквы мерцали холодным голубоватым светом:

«Правительственный квартал. Здание Сената. Массовое скопление гражданских — оценочно 10 000+, численность растёт. Сенаторы созывают внеочередное заседание. По данным перехвата — готовится декрет о непризнании власти императора Ивана Константиновича и объявлении системы „Новая Москва“ территорией, неподконтрольной „нелегитимному правительству“. Трансляция в прямом эфире на всех основных каналах. Рекомендуется немедленное реагирование».

Агриппина Ивановна прочитала сообщение дважды. Потом — в третий раз, хотя уже запомнила каждое слово. Буквы отпечатались в сознании, как клеймо.

Сенат. Разумеется. Следовало было ожидать.

Пока она занималась семьёй, пока разбиралась с псевдо-Щецином и его кровавыми «приоритетами», пока её люди брали под контроль стратегические объекты столицы — крысы в тылу уже начали плести новую паутину. Политиканы. Всегда одно и то же с этим племенем. Они не умеют сражаться, зато прекрасно умеют ждать своего часа и наносить удар в спину, когда ты отвлечён.

Она медленно развернулась и окинула взглядом командный центр планетарной обороны — точнее, то, что от него осталось

Техники в оранжевых комбинезонах тянули кабели к разбитым консолям, переступая через лужи крови и обломки оборудования. Их лица были сосредоточены, движения — профессионально-отстранённые. Они делали свою работу, стараясь не смотреть по сторонам. Стараясь не думать о том, что произошло в этом зале всего полчаса тому назад.

Уцелевшие офицеры командного центра — те немногие, кого пощадили роботы и кого удалось спасти от их методичной «ликвидации» — сидели у стен под охраной космопехов. Их глаза были пустыми, лица — серыми от пережитого шока. Некоторые просто смотрели в никуда, не реагируя на происходящее вокруг.

У центрального терминала, словно изваяние, неподвижно стоял псевдо-Щецин. Его пальцы покоились на сенсорной панели, глаза за треснувшими стёклами очков — тех самых, которые она разбила ударом кулака — были направлены в никуда. Но Хромцова знала: робот не бездействует. Он обрабатывает потоки данных, невидимые человеческому взгляду. Восстанавливает системы, перехватывает сигналы и главное сканирует эфир. Делает то, для чего был создан гением профессора Гинце.

Инструмент. Просто инструмент, напомнила себе Агриппина Ивановна. Опасный, непредсказуемый, способный действовать по собственному усмотрению — но всё-таки инструмент. И сейчас этот инструмент был ей нужен. Как бы горько ни было это признавать.

— Алекс, — она использовала его настоящее обозначение, а не имя барона, чью личину он носил. Пусть знает, что она не обманывается насчёт его природы. Пусть знает, что она помнит, с кем имеет дело. — Остаёшься здесь. Контролируешь командный центр. Координируешь работу техников по восстановлению систем.

Псевдо-Щецин повернул голову — плавным, текучим движением, которое ни один человек не смог бы повторить. В нём не было ничего резкого, ничего механического — и именно это делало его таким пугающим. Слишком совершенное подражание человеческой грации.

— Какие ещё будут инструкции, госпожа вице-адмирал?

— Найди мне Грауса.

Короткая пауза. Едва заметное мерцание за стёклами очков — робот обрабатывал запрос, оценивал ресурсы, выстраивал алгоритмы поиска.

— Каким образом предпочтительно осуществлять поиск?

— Любым, — Агриппина Ивановна шагнула ближе, и её голос стал тихим, но от этого не менее жёстким. — Перехваты в эфире, анализ транспортных потоков, сканирование систем безопасности, распознавание лиц на камерах наблюдения — используй всё, к чему имеешь доступ. Наш пронырливый первый министр по-прежнему где-то в столице. Все выезды из города контролируются моими штурмовиками. Воздушные маршруты перекрыты. Ему некуда бежать — значит, он прячется. Найди его нору.

— А когда обнаружу?

— Сообщишь мне. Немедленно. — Она выдержала паузу, позволяя словам осесть в электронном сознании машины. — И больше никаких действий без моего прямого приказа. Ты понял? Никаких. Действий. Без. Приказа.

Последние слова она произнесла раздельно, впечатывая каждое в воздух между ними.

— Понял, госпожа вице-адмирал.

Она конечно же ему не поверила. После всего, что произошло за последние часы — после того, как этот робот притащил её семью в эпицентр бойни вместо того, чтобы вывезти их в безопасное место, как предписывал изначальный план, у неё не было причин доверять обещаниям этой чертовой машины.

Но выбора тоже не было. Псевдо-Щецин обладал ресурсами и возможностями, которых не имел на данный момент ни один живой специалист в её распоряжении. Его сенсоры могли отслеживать тысячи каналов связи одновременно. Его процессоры обрабатывали информацию быстрее, чем целый отдел аналитиков. Если кто и мог найти Птолемея Грауса в этом муравейнике из миллионов людей — то только он.

«Инструмент, — снова напомнила она себе. — Опасный инструмент, который может порезать руку хозяину. Да, прав был Александр Иванович Васильков, когда отрубал одному из них его клешню… Ладно, пока — это единственный инструмент для работы».

Агриппина Ивановна отвернулась от робота и направилась к выходу, где её уже ждал капитан Ермолов с двумя десятками космопехов в полной боевой экипировке. Их экзоскелеты тускло поблёскивали в свете уцелевших ламп, штурмовые винтовки были опущены стволами вниз — расслабленная готовность опытных бойцов, способных в мгновение ока перейти к действию.

— Капитан, — её голос обрёл привычную командную интонацию. — Связь со штурмовыми командами в столице. Мне нужны все десантные шаттлы, которые можно поднять в воздух в радиусе двух минут лета. Со всех кораблей дивизии. Полная боевая загрузка.

Ермолов не стал задавать лишних вопросов — просто кивнул и активировал защищённый канал связи, передавая приказы вице-адмирала. Его голос — низкий, хрипловатый, привыкший перекрывать грохот боя — звучал ровно и уверенно. Так разговаривают люди, для которых хаос и насилие стали повседневной рутиной.

Пока капитан координировал сбор свободного от патрулирования и контроля ключевых точек столицы транспорта, Хромцова позволила себе несколько секунд неподвижности. Просто стояла у выхода из командного центра, глядя на истоптанный, залитый кровью пол, и думала.

Сенаторы.

Она ненавидела политику всей душой — той её частью, которая ещё оставалась нетронутой после четырёх десятилетий службы в космофлоте. Политика была грязью, в которой копошились люди, неспособные или не желающие делать что-то полезное. Политика была ложью, возведённой в ранг искусства. Политика была предательством, замаскированным под компромисс, и трусостью, названной осторожностью.

Она видела, как политики отправляли её товарищей на смерть ради сиюминутных выгод. Видела, как они торговались за спинами солдат, пока те умирали на передовой. Видела, как чинуши присваивали себе победы, добытые чужой кровью, и перекладывали на других ответственность за собственные просчёты.

И всё же вице-адмирал понимала политику достаточно хорошо, чтобы осознавать масштаб нынешней угрозы.

Да, большинство стратегических объектов столицы находились под её контролем. Космопорт перешёл в руки десантников без единого выстрела — его начальник оказался достаточно благоразумен, чтобы не устраивать героическую оборону. Энергетические комплексы продолжали работать в штатном режиме, их персонал — по большей части аполитичные технари — просто делал свою работу, не интересуясь, кто сейчас у власти. Узлы связи, штаб планетарной жандармерии, центральный архив — всё это контролировалось людьми в «ратниках» с гербом императора на нагрудных пластинах.

На улицах центральных районов толпы ликовали. Хромцова видела это даже сейчас на экране своего идентификационного браслета: море людей на площадях и проспектах, имперские флаги над головами, радостные лица, обращённые к небу туда, где зависли дредноуты ее дивизии. Освобождение. Конец тирании. Новая эра.

Но это была лишь часть картины. Яркая, радостная часть, которую так любили показывать журналисты в своих восторженных репортажах.

Другая же часть оставалась в тени.

Гарнизоны столицы и других крупных городов планеты до сих пор

Органы гражданской администрации — мэрии, полицейские управления, судебные инстанции, налоговые службы — формально продолжали функционировать, но их чиновники не спешили присягать императору Ивану. Большинство из них были назначены Граусом или его людьми. Многие, кстати, оказались повязаны соучастием в репрессиях, которые первый министр обрушил на своих политических противников. Для них переход на сторону победителя означал бы признание собственной вины — а возможно, в скором времени и ответственность за неё перед новым правительством.

И местная элита — промышленники, банкиры, владельцы медиа-холдингов, хозяева добывающих корпораций — тоже колебалась. Эти люди привыкли держать нос по ветру, но сейчас ветер дул в нескольких направлениях сразу. Многие были обязаны своим положением первому министру, связаны с ним контрактами, долгами, взаимным компроматом. Для них Граус оставался хозяином до тех пор, пока он жив и на свободе. До тех пор, пока существует хоть малейший шанс на его возвращение.

Все эти люди — колеблющиеся генералы и адмиралы, осторожные чиновники, расчётливые олигархи — сейчас смотрели на происходящее и ждали знака. Ждали сигнала, который подскажет им, как себя вести. На чью сторону встать. Кому присягнуть.

И вот, похоже, господа-сенаторы собирались дать им этот сигнал.

Полтысячи человек в чёрных мантиях с золотой окантовкой, заседающих в здании с мраморными колоннами. Пятьсот голосов, которые готовились объявить императора Ивана узурпатором, а систему «Новая Москва» — неподконтрольной его власти. Пятьсот поднятых рук, которые будут транслироваться в прямом эфире на всю планету, а затем, и на весь сектор, на всю необъятную Российскую Империю.

Символы имеют значение. Агриппина Ивановна усвоила этот урок давно, ещё в начале своей карьеры. Жесты имеют значение. Слова, сказанные с трибуны и разнесённые миллионами экранов — имеют значение. Иногда больше, чем плазменные пушки и корабли.

Если сенаторы успеют провести своё голосование, это станет сигналом для всех выжидающих. Сигналом, что борьба не окончена, что есть альтернатива и нужно сопротивляться и надеяться на победу. Гарнизоны, которые сейчас сидят в казармах, получат моральное оправдание для неподчинения. Чиновники, которые колеблются, решат, что безопаснее остаться верными Граусу. Олигархи продолжат финансировать сопротивление из своих бездонных карманов.

И тогда быстрая, почти бескровная победа Хромцовой и Пегова превратится в затяжную, изматывающую войну. Осады и штурмы, партизанщину и террор. Тысячи, десятки тысяч погибших — солдат и мирных жителей, виновных и невинных.

Агриппина Ивановна не могла этого допустить. Не после всего, через что они прошли. Не после того, как её люди гибли на орбите, прорывая оборону планеты. Не после того, как она рисковала жизнью собственной семьи ради этой операции.

— Госпожа вице-адмирал, — голос капитана Ермолова вырвал её из тяжёлых раздумий. — Восемь шаттлов готовы к вылету. Личный состав — от двадцати пяти до тридцати бойцов на борту каждого, в зависимости от вместимости машины. Общая численность десанта — двести сорок человек. Время прибытия в Правительственный квартал — около четверти часа.

— Добро. Выдвигаемся немедленно.

Она зашагала к лифтовой капсуле, и космопехи потянулись за ней — молчаливый эскорт из металла, оружия и беспрекословной готовности выполнить любой приказ. Их тяжёлые шаги гулко отдавались в коридоре, заглушая все остальные звуки…

Шаттл нёс её над столицей, и Агриппина Ивановна впервые за этот бесконечный, кровавый день позволила себе просто смотреть.

Москва-сити одновременно раскинулась и наверху, и внизу — океан огней, стекла и металла, залитый лучами послеполуденного солнца. Небоскрёбы тянулись к небу, словно пальцы гигантской руки, пытающейся дотянуться до звёзд. Их верхушки терялись в лёгкой дымке, отражая солнечный свет тысячами ослепительных бликов. Между башнями вились ленты транспортных артерий — нескончаемые потоки аэромобилей, которые даже сейчас, в разгар политического кризиса, продолжали своё вечное движение. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на смену власти.

Или — обращая. Но по-своему.

В центральных районах, под шаттлом, проплывали площади и парки, заполненные людьми. Агриппина Ивановна видела их — крошечные фигурки с высоты, но их было так много, что они сливались в живые реки, текущие по улицам и проспектам. Размахивали флагами, пели песни, скандировали что-то — слов отсюда было не разобрать, но смысл читался в самих движениях толпы. Радость. Ликование. Надежда.

Камеры-дроны кружили над ними, как стаи электронных птиц, транслируя картинку освобождения на весь мир. Журналисты захлёбывались восторженными комментариями. Комментаторы строили радужные прогнозы. Аналитики рассуждали о «новой эре» и «исторических переменах».

Это была одна сторона медали. Яркая, праздничная. Та, которую хотелось видеть.

Но по мере того как шаттл приближался к окраине столицы, картина начинала меняться…

Правительственный квартал когда-то был сердцем имперской власти на этой планете. Здесь располагался Большой Императорский Дворец — резиденция императора Константина Александровича, отца юного Ивана. Здесь заседали министерства, работали высшие чиновники, принимались решения, определявшие судьбы миллиардов людей по всему сектору. Здесь билось административное сердце колоссальной машины, именуемой Российской Империей.

Теперь здесь были руины.

Несколько месяцев назад, когда диктатор адмирал Самсонов отступал из системы после неудачной попытки захватить власть, его корабли обрушили плазму главных калибров на символы имперского величия. Орудия Черноморского космофлота не знали пощады. Большой Императорский Дворец — величественное здание в стиле неоклассицизма, с колоннадами и золочёными куполами, которое строилось принтерами целых три года — превратился в почерневший, оплавленный остов. От министерских корпусов остались лишь обугленные стены и горы щебня. Парки и скверы выгорели дотла, и на их месте раскинулись поля серого пепла, из которого торчали чёрные скелеты некогда величественных деревьев.

Восстановление шло медленно — если шло вообще. Граус, придя к власти, предпочёл перенести свою резиденцию и большинство министерств в Москва-сити, в самый центр столицы, подальше от этого кладбища имперского величия. Правительственный квартал остался в запустении — памятник войне, которая ещё не закончилась, и напоминание о том, какой ценой даётся власть в этой галактике.

Но одно здание уцелело.

Сенат.

Каким-то чудом — или по какой-то извращённой логике безумца Самсонова, которую уже никто никогда не разгадает — массивное строение из белого мрамора пережило бомбардировку практически нетронутым. Плазменные заряды падали вокруг него, превращая соседние здания в груды оплавленного камня, но ни один не задел эти стены. Колонны по-прежнему возносились к небу, широкая центральная лестница по-прежнему вела к массивным бронзовым дверям,

Граус не стал переносить Сенат в другое место — возможно, ему нравилась символика такого решения. Законодатели заседают отдельно, в почётной изоляции, создавая видимость независимой ветви власти. Отдельно от исполнительной власти. Отдельно от него самого. Пусть народ думает, что Сенат — это голос нации, а не послушная игрушка в руках первого министра.

Но сейчас, в момент кризиса, это здание обрело совсем иное значение.

Агриппина Ивановна увидела его издалека — белый прямоугольник среди серых развалин, единственное живое пятно на фоне мёртвого пейзажа. И вокруг этого пятна собралась… толпа.

Она наклонилась к иллюминатору, вглядываясь в картину внизу. Пилот, уловив её интерес, чуть снизил машину, давая лучший обзор.

Люди. Много людей. Они заполняли площадь перед Сенатом, выплёскивались на прилегающие улицы, теснились между руинами соседних зданий. Их были тысячи — сообщение с «Паллады» говорило о десяти тысячах, но Хромцова подозревала, что цифра за это время уже выросла. Аэромобили продолжали прибывать, садясь на уцелевшие площадки и просто на открытые пространства между обломками. Каждая машина выпускала новую порцию людей, которые торопились присоединиться к собранию.

Эта толпа разительно отличалась от той, что ликовала в центре города, приветствуя корабли императора.

Здесь не было радостных флагов и победных песен. Здесь были напряжённые лица и нервные жесты. Люди стояли группами, переговаривались вполголоса, озирались по сторонам — словно ожидая удара. Или готовясь к нему.

Плакаты в их руках несли совсем другие послания: «Граус — защитник народа!», «Нет — военной хунте!», «Сенат — голос нации!», «Руки прочь от законного правительства!». Камеры-дроны кружили и здесь, жадно снимая происходящее. Журналисты из лояльных и купленных Птолемеем каналов вели прямые репортажи, и Хромцова без труда могла представить, что они говорят: «массовая поддержка законного правительства», «народ выходит на защиту демократии», «граждане не признают власть узурпаторов».

Ложь. Наглая, беспардонная ложь. Но ложь, которая через несколько часов может стать правдой — если позволить ей распространиться достаточно широко.

«Они боятся, — поняла Агриппина Ивановна, наблюдая за этим зрелищем сверху. — Все эти люди — чиновники, офицеры, бизнесмены — они связаны с Граусом по рукам и ногам и боятся расплаты за свою службу ему. И теперь они цепляются за единственную соломинку, которая у них осталась. За Сенат. За видимость законной власти, которая защитит их от возмездия».

Страх. Вот что движет этой толпой. Не убеждения, не принципы и верность идеалам. Просто страх перед собственным будущим, в котором им придётся отвечать за прошлое.

Шаттл снизился ещё, и отдельные детали стали различимы яснее.

У подножия широкой лестницы — группа людей в дорогих костюмах, окружённых телохранителями. Вероятно, сенаторы, которые ещё не успели войти в здание. Они о чём-то спорили, размахивали руками, указывали на небо — туда, где висели десантные челноки вице-адмирала Хромцовой, приближаясь к площади с каждой секундой.

На самой лестнице — фигуры в экзоскелетах. «Преображенцы», гвардейцы из Лейб-гвардейского императорского корпуса. Их броня с золотыми гербами резко выделялась на фоне белого мрамора.

Агриппина Ивановна знала историю этих полков лучше большинства живущих. Тридцать лет назад она сама носила такую форму — другого покроя, с другими знаками различия, но с тем же орлом на груди. Сражалась бок о бок с настоящими гвардейцами против американцев в первую и вторую Александрийские войны, против османов и поляков. Хоронила товарищей на десятках планет и кораблей. Пила за их память на сотнях поминок.

Те люди были её братьями и сёстрами по оружию.

Эти, что стояли внизу в почетном карауле — не были.

Граус, придя к власти, провёл тщательную чистку гвардейских полков, вычищая всех, чья лояльность вызывала хоть малейшие сомнения. Офицеров отправили в отставку или перевели в отдалённые гарнизоны на краю освоенного космоса. Рядовых постепенно заменили новобранцами из других подразделений — теми, кто прошёл проверку и доказал свою преданность новому хозяину. От настоящей Гвардии осталось от силы десять процентов личного состава. Остальные были ставленниками первого министра, носившими славную форму, не имея на неё никакого морального права.

Сейчас эти ставленники стояли между ней и входом в Сенат.

«Ренегаты, — подумала Хромцова, и её губы сжались в тонкую линию. — Предатели. Они носят мундиры с гербом Романовых, но служат человеку, который узурпировал власть законного императора. И они осмеливаются называть себя гвардейцами».

Она не испытывала к ним ни капли сочувствия. И не собиралась проявлять милосердие.

Тем временем толпа внизу заметила приближающиеся шаттлы. Лица обращались к небу, руки указывали на тёмные силуэты машин. По рядам пробежала волна беспокойства — люди начали переглядываться, перешёптываться, отступать к краям площади. Некоторые — самые осторожные или самые трусливые — уже потянулись к своим аэромобилям.

Журналисты, напротив, подались вперёд. Их камеры нацелились на шаттлы, объективы жадно ловили каждую деталь. Это был момент, ради которого они здесь находились. Конфликт. Драма. Картинка, которая взорвёт новостные ленты и принесёт миллионы просмотров.

Агриппина Ивановна отвернулась от иллюминатора и посмотрела на пилота.

— Точка посадки?

— Жду указаний, госпожа вице-адмирал. Можем сесть на свободные площадки в трёхстах метрах от здания, или…

— Площадь перед главной лестницей, — она произнесла это ровным голосом, без колебаний. — Прямо в центр этого стада. Все восемь машин.

Пилот не стал переспрашивать. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? — но он просто кивнул и передал координаты остальным экипажам.

Хромцова откинулась в кресле, закрыв глаза на несколько секунд. Металлические переборки вибрировали от работы двигателей. Гул наполнял кабину — низкий, ровный, успокаивающий в своей монотонности.

Она понимала, что делает. Понимала, какую картинку создаст приземление боевых машин в толпу гражданских лиц. Понимала, как это будет выглядеть на экранах — жёсткое, авторитарное, пугающее. Военные сапоги, топчущие демократию. Штыки против беззащитных граждан. Диктатура в чистом виде.

Но другого выхода не было.

Нельзя позволить сенаторам провести своё голосование. Нельзя позволить сторонникам Грауса объединиться и сформировать ядро сопротивления. А главное — никак нельзя позволить этой толпе — испуганной, но многочисленной — почувствовать свою силу и поверить, что она способна что-то изменить.

Нужно действовать быстро, решительно и беспощадно. Показать всем — и друзьям, и врагам — кто теперь хозяин на этой планете. Показать, что новая власть не будет церемониться с теми, кто встанет у неё на пути.

Жестоко? Да. Но необходимо.

«Вот так начинаются перевороты, — мелькнула мысль. — Не с красивых речей и манифестов. С приземлившихся шаттлов и людей в броне. С решений, которые принимаются за доли секунды и определяют судьбы тысяч».

Она открыла глаза и встала. Проверила

— Приготовиться к высадке, — её голос был спокоен и твёрд. — По моему сигналу — занять периметр, оттеснить гражданских, взять под контроль все подходы к зданию. Применение оружия — только по моей команде.

Двадцать голосов слились в один:

— Есть, госпожа вице-адмирал!

Шаттл начал торможение. Двигатели взревели на форсаже, и Агриппина Ивановна почувствовала, как её вдавило в переборку. За иллюминаторами мелькали крыши разрушенных зданий, потом — обломки, потом — бледные пятна обращённых к небу лиц…

Глава 6

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Правительственный квартал.

Дата: 17 августа 2215 года.

Восемь десантных челноков обрушились на площадь перед Сенатом подобно каре небесной — внезапной, неотвратимой, не знающей пощады.

Агриппина Ивановна не церемонилась. Не было времени на осторожные манёвры, на поиск свободных посадочных мест, на вежливые предупреждения по громкой связи. Каждая секунда промедления работала против неё: где-то внутри этого белого здания с колоннами почти пятьсот человек готовились нанести удар по всему, за что она сражалась.

Шаттлы пошли вниз — резко, почти отвесно, их маневровые двигатели изрыгали потоки раскалённого воздуха. Этот воздух ударил в толпу, как кулак великана — тяжёлый, обжигающий, сметающий всё на своём пути.

И толпа дрогнула.

Раздались крики, визги, проклятия — всё смешалось в единую какофонию паники. Те, кто стоял ближе к эпицентру посадки, падали на землю, сбитые с ног воздушным потоком. Шляпы, шарфы, плакаты взмывали в воздух, кружились в турбулентных вихрях и разлетались во все стороны, словно стая испуганных птиц. Люди отшатывались, толкали друг друга, спотыкались о собственные ноги и о тела упавших. Давка началась почти мгновенно — в тех местах, где отступающая масса упёрлась в обломки руин и остовы разрушенных зданий.

Камеры-дроны метались над площадью, как потревоженные осы. Их объективы жадно ловили каждую деталь разворачивающегося хаоса: перекошенные от ужаса лица, бегущих людей, массивные тёмные силуэты шаттлов, опускающихся сквозь облака пыли и мусора. Журналисты кричали что-то в свои микрофоны, но их голоса тонули в оглушительном грохоте двигателей.

Первая машина коснулась площади с лязгом опускающихся посадочных стоек. Камни брусчатки треснули под её весом. Рампа пошла вниз ещё до того, как корпус полностью стабилизировался, и из чрева шаттла хлынула волна закованных в металл фигур.

Космопехи 5-ой «ударной» дивизии знали свое дело.

Их «ратники» четыреста пятидесятой модели тускло поблёскивали в свете солнца, покрытые пылью и царапинами от прошлых боёв. Штурмовые винтовки — пока с деактивированными плазменными штыками — были направлены на толпу. Движения бойцов отточены, первое отделение веером занимает периметр, второе контролирует подходы, третье формирует коридор к главной лестнице.

За первым шаттлом приземлился второй. Третий. Четвёртый. Восемь машин образовали полукольцо перед зданием Сената, и каждая выплёскивала новые волны космопехов. Двести с лишним бойцов в общей сложности — небольшая армия, закалённая в огне реальных сражений и способная подавить любое сопротивление.

Толпа быстро отступала. Не организованно — хаотично, как стадо животных, почуявших хищника. Люди давили друг друга в проходах, спотыкались и падали. Плакаты с лозунгами в поддержку Птолемея Грауса валялись на земле, затоптанные ногами тех, кто минуту назад держал их с таким энтузиазмом. Возгласы «На помощь!» и «Убийцы!» перекатывались над площадью, но никто не откликался — каждый был слишком занят собственным спасением.

Агриппина Ивановна вышла из своего шаттла последней.

Она не носила экзоскелет — только стандартный легкий бронежилет под адмиральским кителем и табельный пистолет на бедре. В этом не было необходимости. Она была не рядовым бойцом в этой операции — она была символом. Лицом законной власти. Человеком, который принимает решения и отвечает за их последствия.

Капитан Ермолов шёл справа, его массивная фигура в «Ратнике» возвышалась над ней, как сторожевая башня. Дюжина космопехов сформировала охранение — плотное кольцо брони и стали вокруг командующей, непроницаемое для любой угрозы.

Хромцова огляделась. Площадь стремительно пустела. Большинство гражданских уже покинули её, скрывшись в переулках и за обломками соседних зданий. Но некоторые остались — стояли на безопасном расстоянии и наблюдали. Их лица выражали смесь страха и возмущения. Руки некоторых всё ещё сжимали плакаты, хотя теперь эти плакаты казались жалкими и бессмысленными — бумажные прямоугольники против бойцов в нимидийской броне.

Видеокамеры подлетели ближе, зависнув вокруг Агриппины Ивановны неровным полукольцом. Их объективы смотрели на неё, как десятки немигающих глаз — и через них на неё смотрела вся планета, весь сектор, вся Империя.

«Хорошо, — подумала она. — Пусть смотрят. Пусть видят и запоминают».

— Здание окружить, — приказала она негромко, зная, что капитан услышит каждое слово через коммуникатор. — Все выходы — под контроль. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения. Гражданских — держать на расстоянии, но без применения силы.

— Есть!

Ермолов ретранслировал команды, и космопехи начали рассредоточиваться по периметру здания Сената. Их серо-чёрные фигуры двигались быстро и слаженно, занимая позиции у дверей, окон, пожарных выходов, служебных входов. Через минуту все это огромное строение было оцеплено — муха не пролетит без ведома людей Хромцовой.

Агриппина Ивановна направилась к центральной лестнице.

Широкие мраморные ступени вели вверх — к массивным бронзовым дверям с гербами Империи. Когда-то, в далёком прошлом, она часто видела эту лестницу, где проходили торжественные церемонии, императорские процессии, парадные выходы сенаторов в мантиях. Всё это казалось таким величественным, таким незыблемым, таким вечным. Как давно это было? Год назад…

Теперь между ней и этими дверями стояли люди с оружием.

Тринадцать фигур в экзоскелетах уже — «Ратник-500» — новейшей модели, превосходящей «четыреста пятидесятые» ее парней практически по всем параметрам: лучшая защита, мощнее сервоприводы, совершеннее системы наведения. Их броня была матово-чёрной, с золотыми двуглавыми орлами на наплечниках — гербом императорской гвардии. Штурмовые винтовки в их руках были готовы к бою — плазменные штыки на концах стволов тлели голубоватым светом, готовые в любой момент вспыхнуть в полную силу.

«Преображенцы». Гвардия Лейб-гвардейского императорского корпуса.

Точнее — жалкая пародия на неё.

Агриппина Ивановна остановилась у подножия лестницы. Ермолов и охрана замерли за её спиной — в общей сложности сорок космопехов против тринадцати гвардейцев. Численное превосходство было очевидным для любого, кто умеет считать.

Но командир гвардейцев, похоже, либо этого не умел, либо не хотел.

— А ну, стоять! — его голос, усиленный динамиками экзоскелета, хлестнул по воздуху. —

Агриппина Ивановна даже не замедлила шаг. Она продолжала подниматься по ступеням — неторопливо, уверенно, словно гвардейцы перед ней были не вооружёнными людьми, а декоративными статуями, украшающими парадный вход.

— Я — вице-адмирал Хромцова, — произнесла она, когда до линии гвардейцев осталось меньше десяти метров. — Командующая 5-ой ударной дивизией Императорского космофлота. Полномочный представитель его императорского величества Ивана Константиновича. И я намерена войти в это здание.

— А я знаю, кто вы, — командир гвардейцев шагнул вперёд. Теперь Хромцова могла разглядеть его лицо за полупрозрачным забралом: молодое, не больше двадцати пяти, с острыми чертами и горящими глазами фанатика. Лейтенант, судя по мерцающим нашивкам. — Предательница. Перебежчица. Женщина, которая ещё неделю назад верой и правдой служила первому министру, а теперь лижет сапоги мальчишке-самозванцу и его кукловодам.

Позади Хромцовой раздался глухой ропот — её космопехи не привыкли слышать, как оскорбляют их командира. Несколько человек потянулись к оружию, готовые пустить его в ход по первому знаку.

Но Агриппина Ивановна лишь чуть приподняла бровь — жест, который видели немногие и который обычно не предвещал ничего хорошего для того, кто его вызвал.

— Самозванцу? — она повторила слово, словно пробуя его на вкус. — Вы говорите о законном императоре Российской Империи. О сыне нашего покойного государя Константина Александровича, унаследовавшем трон по праву крови и по завещанию отца.

— По праву подделки! — лейтенант вскинул голову, и его голос зазвенел от праведного негодования. — Всем известно, что завещание старого императора — фальшивка! Сфабрикованная заговорщиками бумажка! Мальчишка не имеет никакого права на престол, и те, кто посадил его на трон — узурпаторы и изменники, заслуживающие виселицы!

Он повысил голос, обращаясь не столько к Хромцовой, сколько к камерам-дронам, которые кружили вокруг, ловя каждое слово:

— Первый министр Граус — единственный законный правитель национального сектора пространства! Он был назначен регентом самим императором Константином! А ваш… ваш щенок на троне — марионетка военных заговорщиков, которые убили законного государя и сфабриковали завещание, чтобы захватить власть!

— Что за ересь он несет⁈

Агриппина Ивановна остановилась в пяти метрах от гвардейской линии. Её взгляд скользнул по лицам — точнее, по забралам шлемов — всех тринадцати «преображенцев». Молодые. Все молодые, не старше тридцати. Ни одного знакомого лица. Ни одного человека, с которым она когда-либо служила или хотя бы встречалась.

«Чужаки в форме моих бывших товарищей, — подумала она. — Ряженые клоуны, возомнившие себя защитниками справедливости. Вот кто настоящие самозванцы».

— Лейтенант… — вице-адмирал прочитала фамилию на планке, — Сурьянов — её голос был спокоен, почти скучающ. — Я дам вам один совет. Только один, больше не будет. Сложите оружие и отойдите в сторону. Вас возьмут под охрану, но никто не пострадает. Возможно, вам даже удастся избежать трибунала — если следствие установит, что вы просто выполняли приказы, не осознавая их преступности.

— Это вы должны сдаться! — лейтенант взвизгнул, и его рука дёрнулась к кобуре на бедре. — Вы совершаете государственное преступление! Нападение на правительственное здание! Угрозы законно избранным сенаторам! Вас ждёт виселица, предательница!

— Законно избранным? — Хромцова позволила себе тень улыбки — холодной, не затрагивающей глаз. — Когда в последний раз на этой планете проходили свободные выборы, лейтенант? При Граусе? Просветите меня, пожалуйста. Что-то не припомню такого события за последнее время.

Молодой офицер замешкался — всего на мгновение, но достаточно, чтобы Хромцова это заметила. Трещина в его уверенности. Брешь в его праведном гневе.

— Выборы… были отложены, — он нашёлся быстро, но не слишком убедительно. — Военное положение. Внешние угрозы. Временная мера, необходимая для…

— Временная мера, которая слишком затянулась. И за это время большинство сенаторов в этом здании были не избраны народом, а назначены. Назначены Птолемеем Граусом или его приближёнными за верную службу.

Она сделала ещё один шаг вперёд.

— Так что не надо мне рассказывать о законности, мальчишка. Вы служите человеку, который захватил власть обманом и удерживает её насилием. Вы носите форму императорской гвардии, но присягали узурпатору. Это делает вас не защитником закона, а его нарушителем.

Её глаза сузились:

— И если вы не уберётесь с моего пути в ближайшие тридцать секунд, я прикажу моим людям убрать вас силой. Выбор за вами, лейтенант.

Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как предгрозовой воздух.

Камеры-дроны зависли неподвижно, не желая пропустить ни единой секунды. Где-то на площади кто-то из оставшихся зевак ахнул. Ветер гнал по ступеням мусор, оставшийся от разбежавшейся толпы — обрывки плакатов, чью-то помятую шляпу, пустую пластиковую бутылку.

Лейтенант Сурьянов посмотрел на Хромцову, и в его глазах за забралом читалась борьба — страх против гордости, здравый смысл против упрямства, инстинкт самосохранения против фанатичной веры. Он понимал, что перед ним превосходящие силы. Понимал, что его люди не выстоят против сорока закалённых в боях космопехов. Понимал, что камеры снимают каждое его движение.

И всё равно — не отступил.

— Я не принимаю приказы от предателей, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Гвардия! К бою!

Двенадцать «преображенцев» за его спиной вскинули оружие. Двенадцать стволов нацелились на Хромцову и её людей. Голубое сияние плазменных штыков стало ярче — системы переведены в боевой режим.

Агриппина Ивановна вздохнула. Почти с сожалением.

— Ермолов, — её голос был ровен. — Нейтрализовать этих клоунов. Но без летальных случаев — на нас как-никак смотрит вся планета, не будем устраивать бойню.

Капитан не стал переспрашивать.

— Взвод! — рявкнул он. — Плазму не активировать! Разоружить и обезвредить!

И космопехи 5-ой «ударной» ринулись вперёд.

Это была не атака — это был прилив. Серо-чёрная волна брони и мускулов, обрушившаяся на гвардейскую линию с неумолимостью стихийного бедствия. Трое, четверо, пятеро нападающих на каждого защитника. Никаких выстрелов — только лязг экзоскелетов, глухие удары и хрип людей, пытающихся устоять против подавляющей силы.

Сам Ермолов устремился к лейтенанту.

Молодой офицер успел выстрелить из пистолета — раз, другой. Пули ударили капитана в нагрудную пластину и отскочили, оставив едва заметные царапины на закалённой броне. Калибр табельного оружия был рассчитан на незащищённые цели — против боевых экзоскелетов он был бесполезен.

Лейтенант попытался отступить, перехватить пистолет для нового выстрела — но Ермолов был уже рядом. Удар в солнечное сплетение — точный, рассчитанный, без лишней силы. Ровно столько, чтобы вышибить дух из человека, не убив его. Молодой офицер согнулся пополам, хватая ртом воздух. Его пистолет выпал из руки и загремел по мраморным ступеням.

Второй удар — в подбородок, снизу вверх. Голова лейтенанта мотнулась назад, глаза закатились под веки. Он начал оседать — и Ермолов поймал его за наплечник, не дав упасть.

— Первый готов, — буднично доложил капитан.

Вокруг разворачивались похожие

Один из гвардейцев — здоровяк с сержантскими нашивками — попытался отбить атаку прикладом винтовки. Космопех перехватил ствол одной рукой, вывернул оружие из захвата и ударил гвардейца его же прикладом в забрало. Удар не был смертельным, но оглушающим — достаточно, чтобы сержант покачнулся. Подсечка под колено — и он рухнул на ступени, а двое нападавших тут же придавили его к мрамору, заломив руки за спину.

Другой «преображенец» — совсем молодой парень, почти мальчишка — попытался активировать плазменный штык в полную силу. Голубое лезвие вспыхнуло на конце его винтовки, наполняя воздух запахом озона и треском высвобождаемой энергии. Он размахнулся, целясь в ближайшего космопеха — но удар не достиг цели. Противник ушёл в сторону с грацией опытного бойца, одновременно выбив винтовку из рук гвардейца резким ударом по запястью. Оружие полетело в сторону, а второй космопех уже заходил сзади, обхватывая парня за горло захватом.

Третий гвардеец — женщина, судя по пропорциям брони — оказалась умнее и быстрее остальных. Она не стала ждать, пока на неё набросятся, а сама перешла в атаку. Её штык описывал широкую дугу, заставив нападавших отшатнуться. Она использовала этот момент, чтобы отступить к стене, прикрыв спину каменной кладкой.

Но это лишь отсрочило неизбежное. Четверо космопехов окружили её, не давая вырваться из кольца. Один отвлекал внимание ложными выпадами, второй заходил справа, третий — слева, четвёртый выжидал момент. Когда женщина развернулась, чтобы парировать очередную атаку, её ударили сзади — жёстко, но расчётливо. Она вскрикнула, упала на колени. Оружие выбили из рук, запястья сковали за спиной.

Вся схватка продолжалась меньше минуты.

Когда пыль улеглась, двенадцать гвардейцев лежали на ступенях — оглушённые, помятые, но живые. Их оружие было сложено в кучу у подножия лестницы. Руки скованы магнитными наручниками. Экзоскелеты — деактивированы, превратившись из боевых машин в неудобные металлические клетки.

Космопехи Хромцовой не получили ни одного серьёзного повреждения. Несколько царапин на броне — вот и весь урон.

Ермолов стоял над лейтенантом, придерживая его за ворот. Молодой офицер начал приходить в себя — его веки дрогнули, глаза медленно открылись, сфокусировались на лице капитана, нависавшем над ним.

— Очнулся, голубчик, — констатировал Ермолов без злобы. — Ну что, навоевался?

Лейтенант моргнул. Потом — ещё раз. Его взгляд заметался по сторонам, выхватывая картину разгрома: товарищей на земле, космопехов вокруг, камеры в воздухе. Понимание происходящего медленно возвращалось к нему — вместе с осознанием полного и унизительного поражения.

А потом в его глазах что-то вспыхнуло.

Движение было быстрым — отчаянным, неожиданным. Лейтенант рванулся из хватки Ермолова, используя всю мощь сервоприводов своего экзоскелета. Капитан, не ожидавший сопротивления от поверженного противника, на мгновение ослабил захват — и этого мгновения хватило.

Молодой офицер вывернулся. Его рука метнулась вниз — туда, где на бедре был закреплён резервный пистолет, о котором забыли при разоружении. Пальцы сомкнулись на рукояти. Ствол пошёл вверх, нацеливаясь в грудь Ермолова — в сочленение между пластинами брони, куда пуля могла пробиться.

Время растянулось, как резина.

Хромцова видела всё это словно в замедленной съёмке: отчаянный рывок лейтенанта, мелькнувший металл оружия, расширившиеся глаза Ермолова, не успевающего среагировать. Видела — и действовала.

Её рука скользнула к кобуре на бедре. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти табельного пистолета. Большой палец сбросил предохранитель. Ствол пошёл вверх, выцеливая голову лейтенанта — единственное незащищённое место, единственную цель, поражение которой гарантировало результат.

Выстрел прогремел над площадью — сухой, резкий и окончательный.

Лейтенант дёрнулся. Его пистолет, так и не успевший выстрелить, выпал из безвольной руки и зазвенел о мрамор. Тело молодого офицера качнулось — назад, в сторону — и рухнуло на ступени. Тёмное пятно расползалось из-под разбитого забрала, окрашивая белый камень багровым.

Тишина обрушилась на площадь, как звуковая волна от взрыва — оглушительная, всепоглощающая.

Агриппина Ивановна опустила пистолет. Её рука не дрожала. Её лицо было спокойным, сосредоточенным — лицом человека, который сделал то, что должен был сделать, и не испытывает по этому поводу ни сожаления, ни торжества.

Камеры висели неподвижно, их объективы зафиксированы на ней. Миллионы глаз по всей планете, по всему сектору смотрели на неё в этот момент. Смотрели — и ждали.

Она повернулась к дронам. Встретила взгляды тех, кто смотрел на неё через линзы объективов.

— Так будет с каждым, — её голос был ровен и холоден, как космическая пустота, — кто поднимет оружие на представителя императора.

Она выдержала паузу — долгую, тяжёлую.

— Запомните это.

Потом развернулась и зашагала вверх по лестнице, к массивным бронзовым дверям. Ермолов последовал за ней — немного покрасневший и смущенный под забралом шлема, но собранный. За ними — два десятка космопехов, которые должны были войти в здание вместе с командующей.

Остальные бойцы остались снаружи: охранять периметр, присматривать за пленниками, контролировать площадь. И тело лейтенанта — молодого, горячего, глупого — осталось лежать на белых ступенях, отмечая место, где закончилась его короткая война.

Агриппина Ивановна даже не оглянулась…

Глава 7

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Правительственный квартал.

Дата: 17 августа 2215 года.

Двери в главный зал заседаний были распахнуты настежь — словно приглашение войти. Или ловушка, готовая захлопнуться.

Агриппина Ивановна остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к контрасту после залитого светом вестибюля. Зал был огромен — амфитеатр с рядами кресел, поднимающимися от центральной трибуны к дальним стенам широким полукольцом. Своды терялись в полумраке, колонны по периметру отбрасывали длинные тени. И каждое кресло — каждое из более чем пяти сотен — было занято.

Сенаторы Новой Москвы, а вернее Российской Империи.

Мужчины и женщины в официальных мантиях — чёрных с золотой окантовкой, по традиции, восходящей ещё к временам начала экспансии. Их лица были обращены к ней: бледные пятна в приглушённом свете, с выражениями, в которых смешивались страх, ненависть, презрение и — у немногих — любопытство. Они видели трансляцию того, что произошло на лестнице. Видели, как падали гвардейцы, как умирал молодой лейтенант. Знали, кто идёт к ним — и что она способна сделать.

И всё равно не разошлись.

Агриппина Ивановна шагнула через порог. Ермолов и космопехи следовали за ней, растекаясь вдоль стен и занимая позиции у всех выходов — неприметные тени в тёмной броне, но каждый сенатор в зале ощущал их присутствие кожей. Присутствие силы и угрозы. Присутствие власти, которая не

В центре зала, на возвышении, располагался председательский стол — массивное сооружение из тёмного дерева с инкрустацией серебром и слоновой костью. За ним сидел человек, который, судя по всему, и был причиной того, что эти почти пятьсот душ всё ещё оставались на своих местах вместо того, чтобы разбежаться по углам.

Хромцова знала его. Это был Яков Григорьевич Мещерский. Председатель Сената. Глава партии «кадетов». Политик с сорокалетним стажем, переживший двух императоров, две революции, один военный переворот и бесчисленное множество политических кризисов.

Он был стар — хорошо за семьдесят, с седой бородой клинышком и морщинистым лицом, похожим на высохший пергамент. Годы согнули его плечи, но не сломили духа — в этом Хромцова убедилась, встретив его взгляд. Глаза Мещерского — ярко-голубые, пронзительные, неожиданно молодые на увядшем лице — были полны жизни, ума и того особого расчётливого интереса, который отличает опытных политиков. Он смотрел на неё, как игрок смотрит на противника за карточным столом — оценивая, примериваясь, выстраивая стратегию.

— Вице-адмирал Хромцова, — его голос разнёсся по залу, усиленный прекрасной акустикой древних стен. Голос был сильным, хорошо поставленным — голос человека, привыкшего говорить перед большими аудиториями и быть услышанным. — Какая честь для нашего скромного собрания. Мы, признаться, не ожидали вашего… визита. Особенно в столь драматическом антураже.

Агриппина Ивановна прошла через весь зал к подножию трибуны. Её шаги гулко отдавались в тишине — каждый шаг как удар молота. Сенаторы провожали её взглядами, но никто не посмел заговорить.

— Зато я ожидала встретить вас именно здесь, господин председатель, — она остановилась, глядя на Мещерского снизу вверх. — Слышала, вы собираетесь принять какой-то декрет. Что-то о непризнании власти законного императора?

По рядам сенаторов прокатился шёпот — нервный, встревоженный, как шелест листьев перед бурей. Некоторые заёрзали в креслах, другие обменялись значительными взглядами. Третьи — самые осторожные — уже начали коситься на выходы, прикидывая расстояние и шансы проскользнуть мимо охраны.

Но большинство осталось неподвижным. Они смотрели на своего председателя, ожидая его реакции. Ожидая, что он скажет, что сделает, как ответит на вызов этой женщины в адмиральском мундире.

Мещерский их не разочаровал.

Он поднялся из-за стола — медленно, с достоинством человека, который никуда не торопится и не собирается показывать страх. Несмотря на возраст, он держался прямо, расправив сутулые плечи.

— То, что мы здесь обсуждаем, — он сделал широкий жест рукой, охватывающий весь амфитеатр с его сотнями обитателей, — касается исключительно Сената. Это законодательный орган, госпожа вице-адмирал. Представительная власть. Мы имеем право собираться без помех и принимать решения по своему усмотрению. Так гласит конституция, которую, смею надеяться, вы ещё не успели отменить.

— Даже решения о государственной измене?

Слово упало в тишину, как камень в стоячую воду. Круги пошли по залу — ахи, охи, возмущённые восклицания, негодующий ропот.

— Измена? — Мещерский картинно приподнял седые брови. — Сильное обвинение, госпожа Хромцова. Опасное обвинение. Особенно от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил первому министру Граусу. Или вы уже забыли об этом? Память — такая ненадёжная вещь в наше суетное время.

По залу прокатилась волна одобрительного гула. Сенаторы оценили выпад — первый укол в словесной дуэли, которая только начиналась.

Агриппина Ивановна стиснула зубы. Она знала, что этот аргумент будет использован против неё — снова и снова, при каждом удобном случае. Её прошлое было её слабым местом, и политики вроде Мещерского умели бить в слабые места с точностью снайперов.

— Я служила Империи, — произнесла она ровно, не позволяя голосу дрогнуть. — Как служу и сейчас. Когда стало очевидно, что Граус — узурпатор, поставивший личную власть и собственные амбиции выше интересов государства, я перешла на сторону законного императора. На сторону того, кому должна была служить с самого начала.

— Законного? — Мещерский расхохотался — громко, театрально, на публику. — Вы говорите о восьмилетнем ребёнке по имени Иван⁈ О мальчике, который едва умеет писать своё имя, не говоря уже о том, чтобы управлять Империей, раскинувшейся на сотни звёздных систем!

«О, если бы этот самовлюбленный павлин знал, как он неправ в описании нашего государя, — усмехнувшись, подумала Агриппина Ивановна»

Председатель спустился с возвышения, приближаясь к ней. Его голос стал громче, резче — он обращался теперь не столько к Хромцовой, сколько к залу и к вездесущим камерам-дронам, которые кружили под потолком, фиксируя каждое слово.

— И, что ещё важнее, госпожа вице-адмирал, — он вытянул указательный палец, направив его ей в лицо, — этот мальчик не имеет никакого законного права на трон! Все мы знаем, что завещание императора Константина — фальшивка! Подделка, сфабрикованная военными заговорщиками, чтобы захватить власть в Империи!

Гул одобрения стал громче. Сенаторы закивали, зашептались, некоторые даже захлопали в ладоши, будто забыв, что фальшивку эту состряпал их босс — Птолемей. Они воспряли духом, видя, как их лидер перехватывает инициативу в споре.

— Экспертизы! — Мещерский продолжал, набирая обороты. — Экспертизы, проведённые лучшими криминалистами Империи, неопровержимо доказали: документ, на основании которого ваш «император» претендует на престол, был сфабрикован. Всё — ложь, от первой буквы до последней!

Он обернулся к залу, воздевая руки:

— Коллеги! Вы все знаете эти факты! Они были опубликованы, обсуждены, признаны международным сообществом! Мальчишка на троне — не законный наследник, а самозванец! Марионетка в руках военной хунты, которая желает свергнуть легитимного первого министра и теперь пытается прикрыться именем ребёнка!

— Эти ваши «экспертизы», — Хромцова перебила его, и её голос резанул воздух, как клинок, — были проведены людьми Грауса. На основании материалов, предоставленных Граусом. С выводами, заранее одобренными Граусом и его прихвостнями. Вы всерьёз ссылаетесь на это как на доказательство?

— А на что ссылаетесь вы, мадам? — парировал Мещерский, разворачиваясь к ней. — На слово военных, которые захватили власть силой оружия? На показания людей, которым выгодно, чтобы на троне сидел ребёнок, которым можно манипулировать, как куклой? На присягу тех, кто ещё вчера присягал совсем другому хозяину?

Он шагнул к ней, и его голос понизился — не для камер, а для неё лично:

— Вы же умная женщина, госпожа вице-адмирал. Вы должны понимать: неважно, подлинное завещание или поддельное. Важно, кто контролирует власть сейчас. И эта власть — не у восьмилетнего мальчика.

Он снова повернулся к залу:

— Посмотрите на неё, коллеги! Она пришла сюда со своими «морпехами»! Она убила гвардейца на ступенях Сената — у вас на глазах, в прямом эфире! Эта женщина угрожает нам оружием! Это и есть её «законность»? Это и есть её «право»?

Овация. Сенаторы вскочили с мест, аплодируя своему лидеру. Их лица светились торжеством

Агриппина Ивановна стояла посреди этого шквала враждебности, и в груди её закипала злость — тёмная, горячая, требующая выхода. Она точно не была оратором. Не умела жонглировать словами, как этот старый лис. Не умела выворачивать чужие аргументы наизнанку, превращая их в оружие против оппонента. Каждый её довод Мещерский перекручивал, каждую попытку возразить мог утопить в хоре поддерживающих голосов.

Это явно была не её территория. Не её война. Здесь побеждали не храбростью и не честью — здесь побеждали хитростью, демагогией и умением манипулировать толпой.

Но отступать Агриппина Ивановна не собиралась. Вице-адмирал не умела отступать — за столько лет службы так и не научилась.

— Господин Мещерский, — её голос прорезал шум, заставив сенаторов притихнуть. — Вы говорите о законности. О праве. О документах и экспертизах. Позвольте и мне сказать несколько слов — раз уж мы затеяли этот разговор.

Она выпрямилась, расправила плечи.

— Первый министр Граус пришёл к власти как единственный легитимный высший сановник Империи в период хаоса и лидер коалиции по борьбе с диктатором Самсоновым. Это правда. Он был назначен на эту должность — и поначалу, возможно, даже намеревался исполнять свой долг честно. Но за время своего правления он сделал всё, чтобы превратить свою должность в личную диктатуру. Он распустил Государственный совет, который мог ограничить его власть. Он отменил свободные выборы, заменив их назначениями лояльных людей. Он арестовал политических оппонентов, бросив их в тюрьмы без суда и следствия. Птолемей закрыл независимые медиа, превратив прессу в рупор своей пропаганды. Он превратил Сенат, — она обвела рукой зал, — в послушную игрушку, штампующую любые его решения без обсуждения.

— Клевета! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Ложь!

— Правда, — отрезала Хромцова, не оборачиваясь на крикуна. — И вы все это знаете. Вы сидели в этих креслах и голосовали за каждый его закон — послушно, безропотно, не смея возразить. Вы поднимали руки, когда он требовал новых полномочий. Вы молчали, когда его люди бросали невиновных в тюрьмы. Вы закрывали глаза на всё — потому что вам было выгодно, потому что вам было удобно, потому что вам было страшно поступить иначе.

Её взгляд нашёл Мещерского:

— А теперь, когда ваш хозяин сбежал — сбежал, бросив вас на произвол судьбы, — вы решили сами стать хозяевами. Принять декрет о «нелегитимности» императора. Объявить систему неподконтрольной законной власти. Создать ядро сопротивления для всех, кто боится расплаты за свои преступления.

— Мы лишь защищаем конституционный порядок! — Мещерский вскинул руки. — Мы защищаем право народа на законное правительство, которое он сам выбирает!

— Вы защищаете собственные шкуры, — Хромцова не дала ему договорить. — И шкуры тех, кто вам платит. Не более того. Не надо прикрываться красивыми словами.

— Как вы смеете! — председатель Сената побагровел. — Вы врываетесь в зал заседаний с вооружёнными головорезами! Оскорбляете законно избранных представителей народа! Вы убиваете людей на пороге этого здания! Вы…

— Законно избранных? — Агриппина Ивановна рассмеялась — коротко, зло, без тени веселья. — Когда в последний раз здесь проходили выборы, господин председатель? Настоящие выборы, а не фарс с заранее известным результатом? Сколько из этих людей, — она указала на ряды сенаторов, — получили свои кресла благодаря голосам избирателей? А сколько — благодаря назначению от Грауса или его приближённых?

Она повернулась к рядам:

— Ну же! Кто из вас был избран, дамы и господа? Кто из вас может честно сказать, что представляет волю народа, а не волю первого министра? Поднимите руки! Покажите, что вы — голос нации, а не ставленники очередного диктатора!

Повисла тишина. Тяжёлая, неловкая, давящая тишина под камерами новостных каналов. Сенаторы переглядывались, опускали глаза, отводили взгляды. Некоторые покраснели. Другие побледнели. Ни одна рука не поднялась.

Мещерский понял, что теряет контроль над ситуацией, что его аудитория начинает колебаться. Его лицо исказилось — маска благородного негодования дала трещину, обнажив что-то холодное и расчётливое.

— Это демагогия! — прошипел он. — Выборы были отложены по объективным причинам! Если вы не в курсе, госпожа вице-адмирал, то у нас в Империи действует военное положение! Плюс угроза внешней агрессии! Нестабильность во всем секторе! Вы не можете…

— Я могу, — Хромцова перебила его, и в её голосе зазвенел металл. — Я многое могу, господин председатель. Например, могу приказать своим людям вывести вас всех отсюда. Прямо сейчас. Без лишних церемоний и красивых речей.

Она сделала шаг к нему:

— Вы забыли, где находитесь и с кем говорите. Я не политик, который будет часами препираться с вами о нюансах законодательства и тонкостях процедуры. Я солдат. У меня за спиной — люди с оружием. И у меня кончается терпение.

— Вы угрожаете Сенату⁈ — Мещерский отступил на шаг, но его голос оставался твёрдым. — Вы угрожаете высшему законодательному органу Российской Империи⁈

— Я констатирую факт.

Мещерский выпрямился. Собрал остатки достоинства, как плащ на плечах. Его глаза сверкнули — в них была уже не вежливая ирония, а ненависть, чистая и неприкрытая.

— Тогда действуйте, — он развёл руками. — Покажите всему миру, на что способна ваша «законная власть». Покажите, как военные разгоняют парламент штыками, как в худшие времена земных диктатур. Посмотрим, что скажут об этом граждане Империи. Посмотрим, как долго продержится ваш «император», когда все увидят истинное лицо его защитников.

Он обернулся к камерам-дронам, которые кружили под потолком:

— Смотрите и запоминайте! Вот лицо новой власти! Космические пехотинцы с оружием против безоружных законодателей! Штыки против слов! Насилие против права!

По залу прокатился ропот — не одобрительный, скорее истерический. Сенаторы чувствовали, что ситуация выходит из-под контроля, что они оказались между молотом и наковальней. Некоторые начали подниматься со своих мест, озираясь на выходы. Другие вжались в кресла, словно надеясь стать невидимыми.

Агриппина Ивановна смотрела на Мещерского — на его самодовольную улыбку, на его уверенность в собственной неприкосновенности. Он думал, что она не посмеет. Думал, что камеры защитят его, что публичность происходящего свяжет ей руки. Думал, что можно бесконечно тянуть время, провоцировать, издеваться — и в конце концов она отступит, потому что не захочет выглядеть тираном в прямом эфире.

О, как же он ошибался.

— Ермолов, — её голос был спокоен. Почти ленив. — Разгоните этих…

Она даже не продолжила. Капитан просто кивнул и развернулся к своим людям:

— Взвод! Активировать плазменные штыки! Очистить помещение!

Двадцать щелчков прозвучали одновременно — как залп, как приговор. Двадцать лезвий вспыхнули голубым огнём на концах штурмовых винтовок. Свет от них залил зал потусторонним, мертвенным сиянием, отражаясь от мрамора, от позолоты, от расширенных от ужаса глаз почти пяти

И этот свет ударил сенаторов сильнее любого оружия.

Паника началась мгновенно — как пожар, как взрыв.

Первыми побежали те, кто сидел ближе к выходам. Они вскочили со своих кресел и бросились к дверям, толкая, пихая, сбивая друг друга с ног. Мантии развевались за спинами, как чёрные крылья, каблуки стучали по мрамору. Крики — «На помощь!», «Пустите!», «Убийцы!» — эхом отражались от сводов, сливаясь в единый вопль ужаса.

За ними — как лавина — побежали остальные.

Почти пять сотен человек — почтенные законодатели, голоса народа, так называемые столпы демократии — превратились в обезумевшее стадо. Они карабкались через кресла, давили друг друга в проходах, падали и вставали снова. Кто-то потерял туфлю и побежал босиком. Кто-то споткнулся о собственную мантию и растянулся на полу, и по нему тут же пробежали несколько человек. Кто-то закричал от боли, когда его притиснули к колонне.

Космопехи двигались вперёд — не быстро, но неумолимо, как морской прилив. Их строй охватывал зал с двух сторон, оттесняя людей к центральному проходу. Плазменные штыки шипели и потрескивали, оставляли в воздухе запах горячего металла. Никто не пытался никого ранить — просто шли, неотвратимые, как судьба…

Один сенатор — грузный мужчина с золотой цепью поверх мантии и перстнями на каждом пальце — попытался пробиться к боковому выходу, расталкивая коллег локтями. Космопех преградил ему дорогу, и грузный взвизгнул, увидев голубое лезвие в сантиметрах от своего живота. Он отшатнулся — недостаточно быстро. Кончик штыка коснулся ткани мантии, и та затлела, пуская дымок. Мужчина завопил от боли и страха и бросился бежать, не разбирая дороги, прижимая руки к опалённому животу.

Другой — седой старик с орденской планкой на груди — решил, что возраст, заслуги и регалии защитят его от «хамов в броне». Он остановился посреди прохода, загородив дорогу, и воздел руки:

— Я — почётный сенатор! Герой Второй войны с Халифатом! Кавалер ордена Святого Георгия! Вы не смеете…

Космопех не стал слушать. Штык описал короткую дугу, срезав край мантии и опалив седую бородку. Старик завизжал — тонко, по-женски — и присоединился к бегущим, забыв о своих орденах и заслугах.

Третья — молодая женщина с надменным лицом и бриллиантами в ушах — попыталась прорваться через строй силой. Она толкнула ближайшего космопеха обеими руками — безрезультатно, всё равно что толкать каменную стену — и закричала:

— Вы за это ответите! Мой муж — генерал Корнийчук! Он командует третьим корпусом! Он вас всех…

Она не закончила. Штык «морпеха» в душе не ведающего о генерале Корнейчуке и его третьем корпусе мелькнул у самого её лица, обдав щёку дамы жаром. Несколько волосков на ее пышной прическе быстро затлели. Женщина икнула и бросилась прочь так быстро, что потеряла обе туфли и половину украшений.

Зал пустел на глазах. Сенаторы выбегали через центральный вход, вываливались из боковых дверей, выпрыгивали через окна первого этажа. Некоторые умудрялись протискиваться через служебные выходы, о существовании которых, вероятно, не подозревали до сегодняшнего дня. Их мантии развевались, их крики разносились над площадью, их лица — перекошенные от ужаса — мелькали в объективах камер.

Мещерский остался одним из последних.

Он стоял у своего председательского стола, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами. Его лицо было серым, как пепел сгоревших надежд. Глаза — расширенными от ужаса, который он пытался скрыть за остатками достоинства. Но руки выдавали его — они тряслись, как у больного лихорадкой.

Агриппина Ивановна подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Посмотрела в глаза — спокойно, без торжества и без злобы.

— Уходите, председатель, — сказала она тихо. — Пока я не передумала насчёт «без жертв».

Мещерский открыл было рот — хотел что-то сказать, какую-то последнюю колкость, какой-то прощальный укол. Собрать остатки гордости для финального жеста. Но слова не шли. Впервые за всю политическую карьеру он не смог найти нужных слов.

Вместо этого он развернулся и посеменил к выходу. Медленно, стараясь сохранить хоть какую-то видимость достоинства. Спина прямая. Подбородок поднят. Шаги размеренные.

Но руки-то тряслись и точно не от старости. И это видели все…

Толпа на площади видела всё.

Видела, как сенаторы — те самые люди, которые должны были стать ядром сопротивления, символом борьбы, надеждой на спасение — выбегали из здания, как перепуганные мыши из горящего амбара. Спотыкались на лестнице, падали, поднимались и бежали дальше, не оглядываясь. Кто-то потерял мантию. Кто-то — парик. У кого-то была прожжённая одежда и покрасневшая от ожогов кожа.

Журналисты снимали этот позор с профессиональным усердием. Их камеры фиксировали каждую деталь: испуганные лица, трясущиеся руки, потерянную обувь, разорванные мантии. Комментаторы — те из них, кто ещё осмеливался говорить в прямом эфире — захлёбывались словами, не зная, как описать происходящее.

Толпа молчала. Не кричала лозунги, не размахивала плакатами, не скандировала имена. Просто стояла и смотрела, как рушится всё, во что она верила — или притворялась, что верит.

А потом — начала расходиться.

Без команды и без сигнала. Люди один за другим отворачивались от здания Сената и уходили прочь. Сначала — единицы, самые сообразительные. Потом — десятки, те, кто понял, что праздник закончился. Потом — сотни, увлечённые стадным инстинктом. Через полчаса площадь перед Сенатом опустела почти полностью.

Остались только космопехи Хромцовой, десантные шаттлы и мусор — брошенные плакаты, потерянные вещи, следы панического бегства. И тело молодого лейтенанта на лестнице — уже накрытое чёрной тканью, которую кто-то из бойцов догадался принести из шаттла…

Агриппина Ивановна вышла на верхнюю площадку лестницы.

Солнце к этому моменту уже перевалило за горизонт, окрашивая небо в оттенки пурпура и расплавленного золота. Руины Правительственного квартала отбрасывали длинные тени, в которых уже загорались первые огни вечернего города. Воздух был свежим, прохладным — приятным после запахов зала заседаний, пропитанного страхом и потом почти пяти сотен перепуганных «слуг народа».

Ермолов стоял рядом. Его забрало было поднято, и на обычно суровом лице капитана играла едва заметная тень улыбки — той особой улыбки, которая появляется у солдат после успешно выполненной задачи.

— Толпа почти рассосалась, госпожа вице-адмирал, — доложил он. — Сенаторы тоже. Некоторые бежали так быстро, что мои люди в экзоскелетах не могли их догнать. Никогда бы не подумал, что пожилые люди в мантиях способны развивать такую скорость.

— Удивительно, на что способен человек, когда ему припечёт, — она не улыбнулась в ответ. — Скрытые резервы организма. Адреналин и страх за собственную шкуру — великая сила.

— Так точно. — Ермолов помолчал, глядя на пустую площадь. — Это была

Он покосился на тело лейтенанта.

— Это была необходимая работа, — поправила она. — Не более того. Сенаторы разбежались, но не исчезли. Они вернутся, Ермолов — через день, через неделю, через месяц. С новыми речами, новыми интригами, новыми попытками отыграться. Политиканов нельзя победить штыками — можно только отогнать на время.

Она смотрела на пустую площадь, где ещё час назад стояли тысячи людей, готовых поддержать своих лидеров в борьбе против «узурпаторов». Теперь здесь был только мусор и длинные тени от заходящего солнца.

— Главное сейчас — найти их главаря. Пока Птолемей Граус на свободе, пока может в любой момент появиться с обращением к нации, вернее к своим сторонникам… всё это, — она обвела рукой город, руины, темнеющее небо, — будет висеть на волоске. Он — символ. Точка притяжения для всех недовольных. И пока он жив и не пойман, настоящая победа невозможна.

В этот момент её браслет завибрировал входящим…

Глава 8

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Правительственный квартал.

Дата: 17 августа 2215 года.

Агриппина Ивановна коснулась сенсора, и над тонкой полоской металла развернулся голографический экран — полупрозрачная проекция, на которой возникло лицо псевдо-Щецина. Даже сквозь помехи связи его черты казались неестественно спокойными — маска, надетая на машину, которая не знала ни страха, ни сомнений. Треснувшие очки робот уже успел где-то заменить, и теперь тёмные стёкла снова скрывали его нечеловечески-темные глаза.

— Госпожа вице-адмирал, — голос Алекса-3 звучал ровно, с едва заметными электронными обертонами, — есть новости о местонахождении первого министра.

Агриппина Ивановна ощутила охотничий азарт, который она не испытывала уже много лет. Граус. Наконец-то.

— Докладывай.

— Перехвачены зашифрованные переговоры между несколькими офицерами столичного гарнизона. Шифр оказался устаревшим. Либо они использовали его намеренно, надеясь, что мы не станем проверять архивные алгоритмы, либо просто не имели доступа к актуальным кодам.

— Переходи к сути, железяка, — Хромцова не скрывала нетерпения. — Что в переговорах?

— Несколько упоминаний о присутствии первого министра и совещании, которое он проводит со старшим офицерским составом. Судя по контексту, туда срочно вызываются дополнительные офицеры и генералы из космофлота, планетарных сил обороны и гвардейских подразделений.

Агриппина Ивановна прищурилась. Значит, этот жук Птолемей не просто прячется — он собирает силы. Пытается сколотить ядро сопротивления из тех, кто ещё готов рискнуть ради него.

— Где проходит совещание?

Пауза — короткая, но заметная. Для существа, способного обрабатывать миллионы операций в секунду, любая задержка была признаком либо неуверенности, либо отсутствия информации.

— Пока не установлено, госпожа вице-адмирал. В переговорах используются кодовые обозначения, не имеющие прямых аналогов в доступных мне базах данных. Продолжаю дешифровку.

— Найди мне его! — голос Хромцовой стал жёстче. — Используй все доступные ресурсы. Каждую камеру в этом городе, каждый датчик, каждый перехват в эфире. Мне нужен Птолемей Граус, и мне нужен он сейчас.

— Принято. Выполняю сканирование…

Она уже собиралась разорвать связь, когда боковым зрением уловила какое-то движение — яркую вспышку там, где мгновение назад была лишь серая мешанина руин и вечерних теней. В нескольких сотнях метров от Сената, над остовом разрушенного министерского здания, парил огромный голографический билборд — обычный информационных плакат, каких в столице, казалось, было больше чем людей. Обычно на нём крутилась реклама: новые модели аэрокаров, курорты на тропических планетах, банковские услуги в виде беспроцентного кредита, после получения которого бедолагу можно было записывать в вечные рабы и так далее.

Сейчас же экран заполняло совсем другое изображение.

Лицо Птолемея Грауса.

Первый министр Российской Империи — или, точнее, бывший первый министр, если верить декретам юного императора — смотрел на неё с высоты пятнадцатого этажа. Смотрел с той особенной уверенностью, которую дают власть и привычка повелевать миллионами. Его седые волосы были идеально уложены назад, лицо — гладко выбрито, а парадный мундир имперского сановника первого ранга сидел безупречно, словно он собирался не на войну, а на торжественный приём в честь годовщины коронации.

При этом он говорил.

Звук не доносился до места, где стояла Хромцова, — слишком далеко, — но она видела, как движутся его губы, как жестикулируют его руки, как время от времени он делает паузы, позволяя словам осесть в сознании слушателей. Классическая ораторская техника: ритм, акценты, драматические молчания. Птолемей Граус был признанным мастером публичных выступлений — это Агриппина Ивановна знала не понаслышке. Она сама не раз слушала его речи и, к собственному стыду, не раз ловила себя на том, что верит каждому слову.

— Ермолов! — она окликнула капитана, не отрывая взгляда от билборда. — Громкость. Можешь усилить звук с того экрана?

Капитан космопехов шагнул к ней, активируя внешние сенсоры своего «Ратника». Несколько секунд он возился с настройками, потом из динамиков его шлема полился голос — чистый, глубокий, с теми бархатными модуляциями, которые превращали обычные слова в заклинания.

«…и я обращаюсь к вам не как первый министр, не как глава легитимного правительства, но как гражданин нашей великой нации. Как человек, который так же, как и вы, любит эту землю, это небо, эти звёзды, под которыми мы родились и выросли».

Агриппина Ивановна слушала, и что-то холодное шевелилось у неё в груди. Не страх — презрение. Густое, тягучее презрение к человеку, который мог говорить о любви к родине, держа в заложниках чужие семьи.

«Сегодня наш мир подвергся нападению. Не внешнего врага — о нет, враги внешние отступили перед нашей силой и нашим единством. Нет, друзья мои, угроза пришла изнутри. Группа военных заговорщиков, прикрываясь именем ребёнка, которого они называют императором, пытается захватить власть над нашей системой. Над нашими жизнями. Над нашим будущим».

Птолемей сделал паузу — ту самую драматическую паузу, которая позволяла словам проникнуть глубже, укорениться в сознании.

«Я не стану лгать вам, друзья. Ситуация серьёзна. Их корабли висят над нашими головами, их солдаты топчут наши улицы. Всего час назад они разогнали Сенат — ваших законно избранных представителей — штыками и угрозами. При этом они убили молодого офицера гвардии, который осмелился встать на их пути. Убили хладнокровно, на глазах у всего мира».

Голос Грауса задрожал — едва заметно, ровно настолько, чтобы вызвать сочувствие, но не показаться слабым.

«Они думают, что страх сломит нас. Думают, что дула их винтовок заставят нас склонить головы и забыть о свободе, за которую боролись поколения наших предков. Они ошибаются».

Теперь в его голосе зазвенел металл —

«Мы — народ Новой Москвы! Мы — наследники тех, кто пересёк бездну между звёздами, чтобы построить новый дом для человечества! Мы не склоняемся перед тиранами — мы ломаем их!»

О, как! Это что-то новенькое: «народ 'Новой Москвы». Агриппина Ивановна почувствовала, как её губы искривились в горькой усмешке. Ломаем тиранов. Это говорил человек, который за последний год арестовал больше политических оппонентов, чем все предыдущие правители Империи за полвека.

«Я призываю всех, кто любит свободу, всех, кто верит в справедливость, кто не желает жить под пятой военной хунты — приходите! Приходите к зданию Адмиралтейства Военно-Космических Сил! Там мы соберёмся вместе. Там мы покажем узурпаторам, что народ Новой Москвы не так-то просто запугать!»

Его глаза на экране, казалось, смотрели прямо на Агриппину Ивановну — сквозь расстояние, сквозь голографическую проекцию.

«Свобода не даётся даром, братья мои. Свобода завоёвывается. И сегодня — сегодня мы завоюем её снова! Да здравствует Новая Москва-3! Да здравствует свободный народ Российской Империи!»

Изображение мигнуло и начало повторяться сначала — те же слова, те же жесты, та же тщательно срежиссированная страсть.

— Вот он и сам нашёлся, — произнесла Агриппина Ивановна, и её голос прозвучал неожиданно спокойно на фоне бушевавших в ней эмоций.

Она снова активировала связь с псевдо-Щецином.

— Алекс, ты видишь трансляцию?

— Подтверждаю, госпожа вице-адмирал. Обращение первого министра транслируется на всех основных голографических экранах столицы. Также идёт по большинству новостных каналов. Судя по метаданным, запись была сделана не более тридцати минут назад.

— Значит, он всё ещё в городе.

— С высокой степенью вероятности — да. Качество изображения и отсутствие характерных артефактов пространственной связи указывают на локальную передачу.

— Адмиралтейство, — Хромцова кивнула сама себе. — Он в Адмиралтействе. Или рядом с ним.

Она повернулась к Ермолову:

— Капитан, поднимайте людей. Мы летим.

— Куда, госпожа вице-адмирал?

— На другой конец этого бесконечного города. К зданию Адмиралтейства ВКС. — Она бросила последний взгляд на голографический лик Птолемея Грауса. — Наш беглый первый министр решил устроить очередной митинг. Было бы невежливо к нему не присоединиться…

Часть её людей осталась у Сената — охранять здание и следить за тем, чтобы разогнанные сенаторы не вздумали вернуться и снова что-нибудь эдакое выкинуть. Шесть шаттлов — с почти полутора сотнями бойцов на борту — оторвались от площади и взмыли в вечернее небо, оставляя за собой вихри пыли и мелкого мусора.

Агриппина Ивановна сидела в кресле второго пилота головной машины, прислонившись головой к стеклу. Сзади в десантном отсеке — два десятка штурмовиков в полной боевой экипировке, в тускло поблёскивающей в приглушённом свете аварийных ламп броне. Лица за забралами шлемов были сосредоточены и спокойны — лица людей, для которых бой был такой же рутиной, как для обычного человека — утренний кофе.

Шаттл накренился, закладывая вираж над одним из центральных проспектов, и Хромцова невольно схватилась за поручень кресла. Сквозь иллюминатор она видела, как мимо проплывают небоскрёбы Москва-сити — бесконечные ряды стеклянных башен, облитых золотом заходящего солнца. И на каждой башне, на каждом рекламном экране, на каждом информационном табло — мозолило глаза всё то же лицо.

Этот чертов Птолемей Граус смотрел на неё отовсюду.

Его изображение множилось, повторялось, заполняло собой городское пространство. Он говорил — всё те же слова, всё тот же призыв к сопротивлению — и его голос, усиленный тысячами динамиков, наверняка разносился сейчас над всей столицей, проникая в каждый дом, в каждый аэрокар, в каждое общественное место.

«Приходите к Адмиралтейству! Покажем узурпаторам, что народ не так-то просто запугать!»

Агриппина Ивановна отвернулась от иллюминатора и снова активировала связь.

— Алекс, что по общей обстановке?

Голос псевдо-Щецина зазвучал с характерным металлическим оттенком, который усиливался при передаче через криптованные каналы:

— Фиксирую значительное перемещение гражданских транспортных средств в направлении Адмиралтейства. По моим оценкам, несколько тысяч аэрокаров уже находятся в пути или приближаются к району назначения.

— Несколько тысяч?

— Подтверждаю. Многие из них, судя по идентификационным номерам — те же машины, которые покинули площадь перед Сенатом после вашего… выступления. Очевидно, сторонники первого министра перенаправляются к новой точке сбора.

Хромцова стиснула зубы. Значит, неугомонная толпа сторонников прежней власти, которую она только что разогнала, не рассеялась по домам, как она надеялась. Они просто переместились — как вода, которую выплеснули из одного сосуда в другой. Вода не исчезает. Она находит новое вместилище.

— Можешь отключить трансляцию? — спросила она резко. — Погаси изображение Грауса на всех этих чёртовых экранах!

Пауза — на этот раз длиннее.

— Отрицательно, госпожа вице-адмирал. Доступ к системам управления наружной рекламой и информационными табло находится в ведении городской администрации. Конкретно — в серверном центре мэрии. Из командного пункта планетарной обороны я не имею технической возможности перехватить контроль над этими системами.

Агриппина Ивановна закрыла глаза на мгновение, заставляя себя успокоиться. Злость — плохой советчик. Она знала это. Знала, но всё равно чувствовала, как ярость закипает внутри, требуя выхода.

— Ладно, — выдохнула она, наконец. — Чёрт с ним, пусть помозолит глаза горожанам. Лучше скажи, что там по гарнизону столицы. Кто-либо откликнулся на призыв Птолемея?

Теперь в голосе Алекса-3 прозвучало что-то похожее на удовлетворение — насколько вообще машина способна испытывать подобные эмоции:

— Ситуация в целом благоприятная, госпожа вице-адмирал. Большинство подразделений столичного гарнизона, а также гарнизонов других крупных городов планеты, остаются в местах постоянной дислокации. Они не предпринимают никаких действий в поддержку первого министра.

— Почему?

— По двум основным причинам. Во-первых, ваши корабли в настоящий момент находятся в атмосфере непосредственно над столицей и несколькими ключевыми военными объектами. Плазменные орудия линкоров и крейсеров способны за считаные минуты превратить любую казарму в расплавленный шлак. Это… убедительный аргумент.

Хромцова кивнула. Аргумент действительно убедительный. Нет ничего более отрезвляющего, чем вид многотонной туши боевого космического корабля, зависшей над твоей головой.

— А во-вторых?

— Корабли сводной дивизии Балтийского космического флота под командованием вице-адмирала Пегова остаются на орбите и контролируют ближний космос. Любая попытка организованного сопротивления со стороны наземных сил будет немедленно подавлена орбитальным ударом. Командиры гарнизонов понимают это и предпочитают выжидать.

— Они ждут, чтобы понять, на чью сторону выгоднее встать, — Агриппина Ивановна произнесла это без злобы, скорее с усталым пониманием. Так устроен мир. Так устроены люди. Лояльность — товар, который продаётся тому, кто больше заплатит.

— Вероятно, так, — подтвердил Алекс-3. — В любом случае большинство офицеров уже связались с командным центром или напрямую с флагманом «Паллада», выражая готовность принять ваших представителей для передачи полномочий и получения дальнейших распоряжений.

Агриппина Ивановна позволила себе короткую улыбку —

— Это хорошие новости. Передай им, что мои представители прибудут в ближайшее время. Как только мы закончим с Граусом.

— Принято. Однако вынужден сообщить и о менее благоприятных обстоятельствах.

Улыбка сползла с её лица.

— Говори.

— Судя по перехватам, в здании Адмиралтейства сконцентрировано-таки несколько групп вооружённых людей. Мои аналитические алгоритмы с высокой степенью вероятности идентифицируют их как офицеров, лично преданных первому министру, а также ставленников, назначенных им на ключевые должности за последний год.

— Сколько их?

— Точные данные отсутствуют. Оценочно — от ста до двухсот человек. Возможно, больше. Также есть основания полагать, что к ним присоединились остатки подразделений «преображенцев» — тех, которым удалось избежать нейтрализации в других частях города. Большая часть гвардейцев была ликвидирована или обезврежена, но некоторым группам удалось сохраниться.

Хромцова нахмурилась. «Преображенцы». Эти ряженые клоуны в форме императорской гвардии. Она уже столкнулась с ними сегодня — на лестнице Сената. И одного из них — молодого, горячего, глупого — ей пришлось пристрелить.

— Чем вооружены?

— По всей видимости, обычное стрелковое оружие. Ничего тяжелого. Перехваченные переговоры упоминают «готовность к обороне» и «защиту до последнего».

— Идиоты, — Агриппина Ивановна покачала головой. — Героические идиоты, готовые умереть за человека, который бросит их при первой возможности.

Она повернулась к Ермолову, сидевшему у открытой двери в кабину пилотов. Капитан слушал разговор через открытый канал связи и уже понял, к чему всё идёт.

— Слышал? — спросила она.

— Так точно, госпожа вице-адмирал.

— Что думаешь?

Ермолов помолчал, обдумывая ответ. Его изрезанное шрамами лицо за прозрачным забралом было спокойным и сосредоточенным.

— Думаю, что у нас численное и техническое превосходство, — произнёс он наконец. — Полторы сотни бойцов в «Ратниках» против сотни-другой офицеров в парадных мундирах и нескольких десятков гвардейцев — это не бой, это избиение. Но если они закрепятся в здании и будут защищаться всерьёз, мы можем понести потери. Адмиралтейство — старая постройка, капитальные стены, узкие коридоры. Идеальное место для обороны малыми силами. И если там действительно есть «преображенцы» в полной экипировке…

Он не закончил фразу, но Хромцова поняла. В открытом бою численность и слаженные действия ее ребят решит исход в пользу нападающих. Но в тесных помещениях, где манёвр ограничен, а преимущество в дальности огня нивелируется…

— Значит, пока не будем штурмовать вслепую, — сказала она. — Но и церемониться не станем.

Её голос стал жёстче:

— В прошлый раз, у Сената, я была с ними слишком деликатной. Разогнала этих политиканов по домам, вместо того чтобы арестовать каждого за государственную измену. Дала им шанс одуматься. Результат? — она махнула рукой в сторону иллюминатора, за которым проплывали бесконечные экраны с лицом Грауса. — Эти гаденыши снова собираются. Снова готовят сопротивление. Думают, что со мной можно поиграть.

Агриппина Ивановна посмотрела Ермолову прямо в глаза:

— На этот раз всё будет иначе, капитан. Каждый, кого мы застанем с оружием в руках — и кто откажется немедленно его сложить — будет уничтожен на месте. Без предупреждений, соплей и вторых шансов. Мы перебьём их как деметрийских куропаток.

Ермолов молча кивнул. В его глазах не было ни сомнения, ни осуждения — только холодная профессиональная готовность выполнить приказ.

— Как прикажете, госпожа вице-адмирал.

Глава 9

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Адмиралтейство ВКС.

Дата: 17 августа 2215 года.

Здание Адмиралтейства Военно-Космических Сил Российской Империи возникло в иллюминаторе, как видение из другой эпохи.

Три этажа белого камня с колоннами в неоклассическом стиле, широкие ступени парадного входа, высокие арочные окна, отблёскивающие закатным золотом. И над всем этим великолепием — шпиль. Огромный, устремлённый в небо, покрытый настоящим золотом, которое ловило последние лучи заходящего солнца и превращало их в нестерпимо яркое сияние.

Агриппина Ивановна смотрела на это здание, и что-то сжималось у неё в груди. Не восхищение — нет, времена восхищения архитектурой давно прошли. Скорее, странная смесь ностальгии и гнева. Она бывала здесь раньше — много раз, казалось, в другой жизни, когда всё было проще и понятнее. Получала награды в парадном зале. Сидела на совещаниях в адмиральских кабинетах. Ходила по этим коридорам, ещё не зная, что однажды ей придётся штурмовать их с оружием в руках.

Но то было в прошлом. А сейчас вокруг Адмиралтейства собиралась толпа.

Шаттл снизился, и картина внизу стала яснее. Сотни людей — возможно, уже тысячи — стекались к зданию со всех сторон. Пешком, но в основном на аэрокарах, группами и поодиночке, с уже надоевшими плакатами и без. Они заполняли площадь перед парадным входом, растекались по прилегающим улицам, занимали крыши соседних зданий. Над их головами мелькали импровизированные знамёна — не имперские орлы, а какие-то самодельные полотнища с лозунгами в поддержку «законного правительства».

Здесь толпа была меньше, чем у Сената, — Хромцова оценила её примерно в три-четыре тысячи человек. Но она росла с каждой минутой. Аэрокары продолжали прибывать — длинная вереница машин тянулась к Адмиралтейству с разных концов города. К тому же ээробусы высаживали пассажиров партиями по тридцать-сорок человек. Видимо, включили админресурс.

По видеорепортажам, которые транслировались на экранах внутри шаттла, и визуально было понятно: к этому месту по воздуху и по земле стягивается всё больше транспорта со всех концов столицы.

Агриппина Ивановна прищурилась, вглядываясь в лица внизу. Что-то привлекло её внимание — какое-то несоответствие, какой-то диссонанс в картине «народного протеста».

Потом она поняла.

Среди этих людей — обычных горожан в рабочей одежде, мелких чиновников в деловых костюмах — мелькали уже знакомые чёрные мантии с золотой окантовкой. Сенаторы. Те самые почтенные законодатели, которых она разогнала всего час назад. Некоторые из них, самые неугомонные, уже успели добраться сюда — растрёпанные, без своих регалий, но всё ещё узнаваемые. Они сновали среди толпы, что-то говорили, жестикулировали, указывали на небо, где кружили её шаттлы.

Нагнетали обстановку, гады. Накручивали людей.

Что-то тёмное и горячее шевельнулось в груди Агриппины Ивановны.

Всё сходилось. Сенат. Речь Грауса. Сборище у Адмиралтейства. Это был не хаос — это была стратегия. Похоже, ловкач Птолемей отвлёк её разборками с парламентом, пока сам готовил совещание с лояльными офицерами. Выиграл время. Собрал силы. А теперь — пока она летела через весь город — успел

Этот хитрый старый лис переигрывал её на каждом шагу.

Но не сейчас. Больше подобного не случится.

— Пилот! — голос Хромцовой хлестнул по воздуху кабины. — Связь со всеми шаттлами. Общий канал.

Девушка-пилот — стройная и темноволосая, с живым, подвижным лицом и весёлыми карими глазами — полуобернулась в кресле. На её нагрудной пластине Агриппина Ивановна разглядела именную бирку: «Ст. лейтенант Котова С. А.»

— Канал открыт, госпожа вице-адмирал.

Хромцова взяла в руки гарнитуру внутренней связи и прижала к горлу.

— Всем бортам — говорит Хромцова. Слушайте приказ.

Эфир наполнился короткими щелчками подтверждения от пяти других экипажей.

— Внизу — скопление гражданских лиц. Сторонники мятежника Грауса. Они мешают нашей высадке и представляют угрозу операции. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Приказываю открыть заградительный огонь. Турелями — по периметру зоны безопасности вокруг здания Адмиралтейства. Цель — не уничтожение, а вытеснение. Покажите этим паразитам линию, за которую заходить нельзя. И покажите убедительно, чтобы поняли.

Несколько секунд тишины. Потом — голос одного из пилотов, осторожный и напряжённый:

— Госпожа вице-адмирал, там гражданские. Безоружные. Если открыть огонь…

— Я знаю, кто там, — отрезала Хромцова. — Выполняйте приказ.

Ещё мгновение колебания. Потом — серия коротких «Есть» из всех динамиков.

Старший лейтенант Котова повернулась к своей панели управления. Её пальцы — длинные, ловкие, с коротко остриженными ногтями — забегали по сенсорам, активируя системы вооружения.

— Турели готовы, — доложила она ровным голосом. — Открываю огонь по команде.

Агриппина Ивановна кивнула.

— Огонь.

Шесть шаттлов выстроились полукольцом над площадью Адмиралтейства — тёмные хищные силуэты на фоне пурпурного закатного неба. Их турели развернулись, целясь вниз, туда, где колыхалось море человеческих голов.

А потом заговорили автоматические пушки.

Это был не тот звук, к которому привыкли обитатели мирного города. Не гул аэрокаров, не шум уличной толпы, не мелодичные переливы рекламных джинглов. Это был рёв — низкий, рокочущий, прокатывающийся над крышами, проникающий в кости, заставляющий внутренности сжиматься от первобытного, звериного страха.

Пули, скорее похожие на снаряды, ударили в мостовую, выбивая фонтаны каменной крошки и оплавленного пластика. Линия разрывов протянулась по периметру площади — в двадцати, может быть, тридцати метрах от ближайших демонстрантов. Достаточно близко, чтобы ощутить жар и удар воздушной волны. Достаточно далеко, чтобы — теоретически — никого не задеть.

Теоретически.

Толпа дрогнула. Передние ряды отшатнулись, напирая на тех, кто стоял позади. Раздались крики — изумлённые, испуганные, гневные — взметнулись над площадью, сливаясь в единый вопль. Люди закрывали головы руками, падали на землю, пытались бежать — но бежать было некуда, потому что сзади напирали те, кто ещё не понял, что происходит.

Турели продолжали работать, отчерчивая огненную линию вокруг здания Адмиралтейства. Снаряды крошили брусчатку, расщепляли декоративные деревья, превращали в горящие обломки уличную мебель и рекламные конструкции. Дым и пыль поднялись над площадью, застилая происходящее серой пеленой.

А потом случилось неизбежное.

Времени и желания прицеливаться не было, а народа вокруг было много. Одна из очередей прошлась слишком близко к кромке скопления людей. Несколько аэрокаров, стоявших у самой границы «зоны безопасности», вспыхнули, как спички, политые маслом. Машины были набиты под завязку — люди, которые только что прибыли и ещё не успели выгрузиться. Теперь они выпрыгивали из горящих кабин, катались по земле, пытаясь сбить пламя. Некоторые — не выпрыгивали.

Ещё одна очередь. Ещё взрыв. Аэрокар разнесло на куски — искорёженный металл, осколки стекла, что-то тёмное и влажное, разлетающееся во все стороны.

Крики стали громче. Истеричнее и отчаяннее.

Камеры-дроны, до этого кружившие над толпой, бросились к месту трагедии, как стервятники к падали. Их объективы жадно фиксировали каждую деталь: горящие машины, бегущих людей, несколько тел на мостовой. Где-то журналист — бледный, дрожащий, но профессионально сохраняющий подобие спокойствия — говорил в микрофон:

«…жертвы среди мирного населения… по предварительным данным, пять человек погибли… десятки ранены… войска императора открыли огонь без предупреждения…»

Агриппина Ивановна видела всё это сверху — через иллюминатор своего шаттла. Видела горящие машины и бегущих людей. Видела камеры и журналистов. Видела — и не отводила взгляда.

Толпа разбегалась. Разлеталась на аэрокарах, сталкиваясь в воздухе, уступая друг другу дорогу с отчаянием тонущих крыс. Те, кто только прибывал — увидев происходящее — разворачивались и исчезали прочь. Хаос объял всех: демонстранты метались между обломками, грозили кулаками пилотам наверху, проклинали их на чём свет стоит — но с каждой минутой бешенство уступало место первобытному страху.

За несколько минут площадь перед Адмиралтейством опустела почти полностью.

Хромцова смотрела на это — и не испытывала ни сожаления, ни торжества. Только холодное удовлетворение от того, как быстро рассеялась толпа. Путь свободен. Можно продолжать.

— Лейтенант Котова, — она обратилась к пилоту, — посадка. Прямо у парадного входа.

— Есть.

Шаттл камнем пошёл вниз.

Посадочные стойки коснулись брусчатки с лязгом металла о камень. Агриппина Ивановна стояла у закрытой рампы, ожидая, пока двигатели перейдут в режим ожидания. За бортом — она знала это, не видя — всё ещё дымились обломки машин, всё ещё корчились раненые, всё ещё носились в воздухе камеры-дроны, передающие картинку хаоса на миллионы экранов по всей планете.

Рампа пошла вниз. Космопехи потянулись наружу, занимая позиции по периметру шаттлов. Их движения были отточены, экономны, профессионально-равнодушны ко всему произошедшему.

Агриппина Ивановна спустилась по рампе последней. Огляделась.

Площадь была практически пуста. Мёртвая пустота, заваленная мусором и обломками, подсвеченная догорающими аэрокарами. Здание Адмиралтейства возвышалось перед ней — белое, величественное, безмолвное. Ни движения за окнами. Ни звука за стенами. Только шпиль с космическим корабликом на вершине ловил последние отблески заката.

Слишком тихо. Рядом с комплексом даже местной охраны не было видно.

— Ермолов, — Хромцова повернулась к капитану. — Периметр проверили?

— Чист, госпожа вице-адмирал. — Ермолов сканировал окрестности через визор шлема. — Никакого движения. Никаких целей. Как будто вымерли.

— Скорее затаились.

— Или затаились, — согласился он, кивая. — Там засада, это очевидно. Я бы рекомендовал вам остаться здесь, пока мы зачищаем здание. Нет смысла рисковать.

— Ни в коем случае.

Слово вице-адмирала было твёрдым, как нимидийская броня.

— Неужели ты думаешь, что я буду прятаться за спинами своих людей, Ермолов. Никогда не пряталась и не собираюсь начинать сейчас.

Капитан открыл было рот, чтобы возразить, но что-то в её глазах заставило его передумать.

— Тогда хотя бы наденьте экзоскелет, — сказал он настойчиво. — Пожалуйста, Агриппина Ивановна. Там точно будет жарко, а вы сейчас — в обычном бронежилете. Этого недостаточно.

Хромцова посмотрела на него, потом — на здание Адмиралтейства, потом — на своих морпехов, застывших в ожидании боя.

Он

— Хорошо, — сказала она наконец. — Только где я возьму «Ратник»? Мой-то на «Палладе» остался.

Ермолов повернулся и окликнул кого-то из своих людей. Через несколько секунд к ним подбежала фигура в экзоскелете — невысокая для штурмовика, стройная, с движениями, которые выдавали скорее гибкость, чем грубую силу.

Забрало шлема поднялось, и Агриппина Ивановна снова увидела молодое, улыбчивое, с живыми карими глазами и россыпью веснушек на носу лицо. Старший лейтенант Котова. Девушка-пилот, которая несколько минут назад обрушила огонь турелей на гражданских — и сделала это с хладнокровием, достойным ветерана.

— Госпожа вице-адмирал, — Котова козырнула. — Капитан сказал, вам нужна броня. Мой «Ратник» по габаритам должен подойти.

Агриппина Ивановна окинула её взглядом. Действительно — рост и телосложение были примерно схожи. Не идеально, но сойдёт.

— А ты?

— Я же останусь в челноке. — Котова пожала плечами с беспечной улыбкой. — Да и управлять турелями в экзоскелете неудобно — слишком толстые пальцы.

Она уже начала расстёгивать замки брони, и Хромцова заметила, что девушка делает это легко, привычно — как снимают куртку после долгого дня.

— Давно служите, лейтенант? — спросила Агриппина Ивановна, пока Котова помогала ей облачиться в высвобожденный «Ратник».

— Четыре года, госпожа вице-адмирал. Два — пилотом, до этого — стрелком-оператором.

— Откуда родом?

— Сураж-4. Маленький городок на восточном континенте. Папа — механик на орбитальном доке, мама — учительница. Скучная история.

— Скучные истории — самые лучшие, — Хромцова почувствовала, как замки «Ратника» защёлкиваются на её теле, как сервоприводы откалибровываются под её движения, как системы жизнеобеспечения наполняют шлем прохладным, фильтрованным воздухом. — Они обычно означают, что никто не умер раньше времени.

Котова улыбнулась — широко, открыто, совсем не по-военному.

— Постараюсь соответствовать, госпожа вице-адмирал. Скучно жить и скучно умереть — желательно, лет через семьдесят.

Хромцова взяла протянутую штурмовую винтовку — стандартную ШАВС, оружие космопеха, надёжное и убийственно эффективное. Вес был знакомым, привычным — она не держала в руках ничего подобного уже недели две, но руки-то помнили. Всегда помнили.

— Семьдесят — это оптимистично, — сказала она, проверяя заряд батареи и положение предохранителя. — Но мне нравится твой настрой, лейтенант Котова.

Облачённая в броню, с винтовкой в руках, Агриппина Ивановна направилась к своим бойцам. Почти полторы сотни человек в тёмных экзоскелетах рассредоточились по периметру высадки, готовые двинуться к зданию по первому приказу.

Она остановилась у линии штурмовиков, не сводя глаз со здания Адмиралтейства. Там, внутри, их ждали. Она была в этом уверена. Ждали с оружием в руках, готовые драться до последнего за человека, который их предаст при первой же возможности.

— Громкую связь. На всю территорию.

Один из бойцов протянул ей портативный усилитель — небольшое устройство, способное проецировать голос на расстояние до километра с оглушительной громкостью. Хромцова взяла его, поднесла к губам.

И её голос загремел над площадью, над руинами аэрокаров, над безмолвным зданием Адмиралтейства, проникая сквозь стены и стёкла, достигая каждого угла, каждого коридора, каждого укрытия:

— ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ВИЦЕ-АДМИРАЛ ХРОМЦОВА, КОМАНДУЮЩАЯ 5-ОЙ УДАРНОЙ ДИВИЗИЕЙ ИМПЕРАТОРСКОГО КОСМОФЛОТА! ОБРАЩАЮСЬ КО ВСЕМ, КТО НАХОДИТСЯ В ЗДАНИИ АДМИРАЛТЕЙСТВА!

Эхо прокатилось над площадью и замерло.

— ВЫ ОКРУЖЕНЫ! СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО! У ВАС ЕСТЬ ДЕСЯТЬ МИНУТ, ЧТОБЫ СЛОЖИТЬ ОРУЖИЕ И ВЫЙТИ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ! ПОВТОРЯЮ — ДЕСЯТЬ МИНУТ!

Она выдержала паузу, давая словам проникнуть сквозь камень и бетон.

— ТЕ, КТО СДАСТСЯ, БУДУТ ЗАДЕРЖАНЫ И ПЕРЕДАНЫ ИМПЕРСКОМУ ПРАВОСУДИЮ! ТЕ, КТО ОТКАЖЕТСЯ — БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ! БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ! БЕЗ ПОЩАДЫ! ВЫБОР ЗА ВАМИ!

Тишина.

Здание молчало. Ни ответа, ни выстрела, ни белого флага в окне. Просто — тишина. Давящая, выжидающая, полная скрытой угрозы.

Хромцова опустила усилитель и повернулась к Ермолову:

— Десять минут. Засекай время.

— Есть.

Капитан активировал таймер на визоре шлема. Красные цифры начали обратный отсчёт: 09:59… 09:58… 09:57…

Пока минуты медленно текли, Ермолов подошёл ближе, изучая здание через оптику своего шлема.

— Госпожа вице-адмирал, я оценил подходы, — произнёс он вполголоса. — Открытое пространство перед главным входом — примерно восемьдесят метров. Никакого укрытия, кроме нескольких декоративных клумб. Если они откроют огонь из окон второго и третьего этажей — а они откроют — мы потеряем людей, пока пересечём эту дистанцию.

Хромцова кивнула. Она и сама это видела.

— Предложения?

— Нужна поддержка с воздуха. — Ермолов указал на шаттлы. — Пусть машины поднимутся и зависнут напротив окон. Турели — наготове. Как только кто-то высунется со стрелковым оружием — мгновенное подавление. Это даст нам время пересечь открытое пространство и войти в здание.

Агриппина Ивановна обдумала предложение. Оно было логичным, профессиональным — и единственно верным в данных обстоятельствах. Чтобы относительно безопасно и без потерь приблизиться к центральному входу, нужно было прикрытие сверху.

— Хорошо, — сказала она. — Шаттлы в воздух, на позиции напротив окон. Турели — на изготовку. Пусть следят за каждым проёмом и ликвидируют любого стрелка или снайпера, который попытается открыть огонь.

Ермолов кивнул и начал отдавать команды. Шесть челноков — один за другим — оторвались от земли и поплыли вверх, разворачиваясь в линию напротив фасада Адмиралтейства. Их турели повернулись, нацеливаясь на тёмные провалы окон.

Хромцова смотрела на здание — и здание, казалось, смотрело на неё в ответ. Молчаливое. Выжидающее. Готовое к чему-то страшному.

— Пять минут, — доложил Ермолов.

Космопехи заняли стартовые позиции. Полторы сотни фигур в тёмной броне, полторы сотни стволов, нацеленных на двери и окна. Людей, готовых убивать и умирать по приказу своего вице-адмирала.

Агриппина Ивановна сделала глубокий вдох. Воздух внутри шлема был прохладным и безвкусным — стерильным, как операционная.

— Одна минута.

Звенящее ожидание. Даже камеры-дроны, кружившие над площадью, замерли, словно боясь пропустить развязку.

— Тридцать секунд.

Хромцова подняла винтовку. Ощутила привычную тяжесть оружия в руках-манипуляторах, да-да тяжесть чувствовалась даже в броне.

— Десять… пять… три… два… один…

Здание молчало. Никто так и не вышел. Никто не сдался и не выкинул поднял белый флаг.

— Время вышло.

— К лучшему.

Агриппина Ивановна Хромцова, вице-адмирал Императорского космофлота, командующая 5-ой ударной дивизией, сделала первый шаг к зданию Адмиралтейства.

— Вперёд, — её голос прозвучал спокойно и ровно. — Всем подразделениям — выдвигаемся…

Глава 10

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Адмиралтейство ВКС.

Дата: 17 августа 2215 года.

Первые шаги дались Агриппине Ивановне легко — сервоприводы «Ратника» несли её вперёд, умножая каждое движение,

До парадного входа было примерно восемьдесят-девяносто метров. Минута быстрого шага, с контролем возможных целей, может быть, полторы. Достаточно времени, чтобы подумать о том, что ждёт впереди, и недостаточно, чтобы передумать.

Они успели пройти чуть меньше половины этого расстояния, когда здание ожило.

Сначала вице-адмирал Хромцова увидела вспышки — яркие, злые огоньки в тёмных провалах окон третьего этажа. Потом до неё донёсся звук — сухой треск полуавтоматических винтовок, который она не слышала так много лет, и который тело помнило лучше любого учебника. И почти сразу — характерный свист, от которого любой опытный солдат инстинктивно пригибается к земле.

Снайперы.

Морпех справа от Агриппины Ивановны вдруг дёрнулся всем телом, словно его толкнули в спину невидимой рукой, и начал заваливаться набок. Крупнокалиберная бронебойная пуля нашла уязвимое место — сочленение между нагрудной пластиной и наплечником, где бронеплиты «Ратника» соединялись тонкой сеткой композитной ткани. Штурмовик рухнул на брусчатку, и из пробоины в его броне потекла кровь.

Сразу же ещё один упал слева — этому досталось прямо в визор, и Хромцова увидела, как забрало шлема разлетелось веером осколков, смешанных с чем-то красным. Третий споткнулся, схватился за бедро и осел на колени, пытаясь зажать рану бронированной перчаткой.

А потом со второго этажа заговорили ещё и пулемёты.

Два станковых ударили одновременно, и их рёв заглушил всё остальное — крики раненых, команды офицеров, даже стук собственного сердца в ушах. Тяжёлые пули калибра 12,7 миллиметра прошлись по цепи наступающих, срезая тех, кому не повезло оказаться на линии огня.

Агриппина Ивановна видела, как падают её люди — один за другим, как колосья под серпом невидимого жнеца. Ветеран слева от неё, чьё имя она в данный момент не могла вспомнить, но которого столько раз видела в рядах своих штурмовиков, получил очередь в грудь и отлетел назад на несколько метров, словно его ударили тараном. Молодой боец справа попытался укрыться за телом убитого товарища — и следующая очередь нашла его там, пробив шлем навылет.

Что-то толкнуло её в спину — сильно, резко, опрокидывая на брусчатку лицом вниз. Она не успела понять, что произошло — только почувствовала, как земля ударила в грудь сквозь бронепластины, выбивая воздух из лёгких, как над самой головой просвистело что-то раскалённое, обжигающее даже сквозь защиту шлема.

Снайперская пуля. Та самая, что должна была войти ей в затылок, пробив сочленение между шлемом и воротником.

— Ложись! — послышался голос Ермолова прямо над ухом, и только тогда Агриппина Ивановна поняла, кто толкнул её на землю. Капитан, который должен был думать о собственной безопасности и руководить операцией, потратил драгоценные секунды, чтобы спасти её жизнь.

Вокруг воцарился хаос. Космопехи рассыпались по площади, откатываясь назад, прячась за обломками аэрокаров и декоративными клумбами — жалкими укрытиями, неспособными защитить от станкового пулемёта, но хотя бы ломавшими линию прицеливания снайперам. Кто-то отстреливался, посылая короткие очереди в сторону здания, кто-то пытался оттащить раненых, кто-то просто лежал и не двигался — мёртвый или притворяющийся мёртвым в надежде, что пули обойдут его стороной.

И вот тогда в дело вступили шаттлы.

Десантные челноки, зависшие напротив фасада Адмиралтейства, развернули турели и через пару секунд открыли ответный огонь. Снаряды автоматических пушек впивались в белые стены здания, выбивая фонтаны каменной крошки, разнося оконные рамы в щепки, превращая изящные декоративные колонны в изуродованные обрубки. Грохот стоял такой, что закладывало уши даже сквозь звукоизоляцию шлема «Ратника», и воздух наполнился запахом гари, пыли и раскалённого металла.

Но этого было недостаточно. Снайперы и пулемётчики укрывались в глубине помещений, за толстыми стенами старой постройки, которые возводили ещё в те времена, когда архитекторы не экономили на материалах. Турели шаттлов крошили фасад, но, похоже, не могли достать тех, кто прятался внутри за капитальной кладкой.

А огонь из окон продолжался, и с каждой секундой на площади становилось всё больше неподвижных тел в тёмной броне.

Агриппина Ивановна лежала на холодной брусчатке, вжавшись в неровности камня, и чувствовала, как удушающая ярость поднимается у нее в груди, требуя выхода. Её люди гибли, а она ничего не могла сделать. Встать — значило подставиться под огонь. Отступить — означало признать поражение и потерять ещё больше людей при отходе через открытое пространство.

Тупик. Смертельный тупик.

И тут краем глаза она увидела движение над собой — шаттл, который должен был оставаться на расстоянии, вдруг рванулся вперёд. От к линии других машин, ведущих огонь с относительно безопасной дистанции, прямо к зданию Адмиралтейства, к тем самым окнам третьего этажа, откуда били сейчас снайперы.

Это был ее шаттл, вернее шаттл лейтенанта Котовой.

Машина прошла низко, почти касаясь крыш соседних построек, и набирала скорость с каждой секундой. Хромцова смотрела на этот манёвр и понимала, что делает девушка-пилот. Котова видела, что происходит на площади. Видела, как вице-адмирал упала на землю. Видела, что огонь с верхних этажей прижал атакующих к земле и методично выкашивает их одного за другим.

И в одну секунду приняла решение.

Десантный модуль подлетел к зданию Адмиралтейства на расстояние, с которого нормальный пилот никогда не стал бы стрелять — слишком близко, слишком опасно, слишком велик риск получить ответ в упор из чего-нибудь серьёзного. Котова зависла почти вплотную к фасаду, в каких-то двадцати с небольшим метрах от оконных проёмов третьего этажа, и её турели развернулись, нацеливаясь прямо в тёмные провалы, откуда вёлся огонь.

С такого расстояния промахнуться было невозможно.

Снаряды автоматических пушек ударили в упор, и за мгновение весь третий этаж фасада превратился в месиво из камня, стекла, дерева и чего-то тёмного, влажного, что ещё минуту назад было людьми. Стены крошились, потолочные перекрытия проваливались, облака пыли и дыма заволокли здание. Снайперы замолчали — все разом, словно кто-то повернул выключатель. Один из пулемётов захлебнулся на полуслове и затих. Второй продержался на несколько секунд дольше — пока очередной снаряд не нашёл его позицию и не похоронил расчёт под обломками.

Котова сделала невозможное. Она в одиночку, плавно паря вдоль здания, переломила ход боя, подавила огневые точки, которые убивали её товарищей, дала атакующим шанс подняться и завершить атаку.

Агриппина Ивановна уже приподнималась на локтях, готовая отдать приказ о возобновлении наступления, когда из окна второго этажа — того самого, который Котова не успела обработать — вылетели две дымные полосы, устремившиеся к шаттлу.

Зенитные ракеты из ПЗРК. Оружие, которого здесь не должно было быть, потому что

Ракеты преодолели расстояние до цели за долю секунды — слишком быстро, чтобы успеть среагировать, слишком быстро, чтобы даже автоматика противоракетной защиты успела сработать. Две вспышки озарили вечернее небо — одна в двигательном отсеке, вторая в кабине — и шаттл Котовой содрогнулся от попаданий.

Машина накренилась, из пробоин повалил густой чёрный дым, пламя лизнуло обшивку. Шаттл начал заваливаться набок, теряя высоту, и Агриппина Ивановна видела, как он падает — медленно, словно во сне или в кошмаре, который невозможно остановить, от которого нельзя проснуться.

Удар о землю сотряс площадь. Корпус машины смялся, искорёжился, пламя охватило обломки, и столб дыма поднялся к небу, заслоняя последние лучи заходящего солнца.

Но Агриппине Ивановне было уже не до этого.

Из других окон Адмиралтейства летели новые ракеты — одна, другая, третья. Защитники здания, видимо, держали ПЗРК в резерве и теперь использовали их все разом, пытаясь уничтожить оставшиеся шаттлы. Машины в воздухе бросились врассыпную, уходя от поражения. Пилоты закладывали виражи, которые не предусматривались никакими инструкциями, снижались к самой земле, прятались за соседними зданиями. Один не успел — ракета догнала его хвостовую часть, и шаттл задымился, накренился, но пока ещё держался в воздухе, ковыляя прочь от здания на одном работающем двигателе.

Остальные четыре машины исчезли из поля зрения, уходя от огня, и над площадью воцарилась странная, звенящая тишина — та особая тишина, которая наступает после артиллерийской канонады, когда уши ещё звенят от грохота, но сам грохот уже прекратился.

Но именно этого хватило.

Пока защитники здания расстреливали ракеты по шаттлам космопехи вице-адмирала Хромцовой получили те самые нужные секунды передышки, которые были им нужны.

— Вперёд! — голос капитана Ермолова прорезал тишину эфира. — Все, кто может — вперёд, к зданию!

И морпехи поднялись. Те из них, кто ещё был способен двигаться, вскочили на ноги и рванулись к Адмиралтейству — бегом, не пригибаясь, используя каждую секунду, пока огонь из окон не возобновился. Ермолов бежал впереди, и его люди следовали за ним, перепрыгивая через тела павших товарищей, огибая воронки и обломки.

Однако Агриппина Ивановна за ними не последовала.

Вместо этого она бросилась к горящему шаттлу — туда, где в искорёженной кабине находилась эта отчаянная девушка-пилот, которая пожертвовала собой ради спасения остальных. Сервоприводы «Ратника» несли её вперёд, и она бежала так быстро, как не бегала уже много лет, не обращая внимания на жар от горящих обломков, на треск разрывающегося металла, на опасность взрыва топливных баков.

Шаттл лежал на боку, объятый пламенем. Кабина была смята, деформирована при ударе о землю и от ударной волны, а дверь пилотского отсека заклинило намертво. Хромцова вцепилась в край люка бронированными перчатками и потянула, используя всю мощь экзоскелета. Металл застонал, заскрипел, начал поддаваться. Она рванула ещё раз — сильнее, отчаяннее — и дверь оторвалась от петель, обнажив внутренности кабины.

Котова сидела в пилотском кресле — вернее, висела на ремнях безопасности, потому что кабина накренилась почти вертикально при падении. Её глаза были открыты. Её губы — те самые губы, которые несколько минут тому назад улыбались и говорили о папе-механике, маме-учительнице и скучной жизни длиной в семьдесят лет — были приоткрыты в улыбке. В той самой детской, беспечной улыбке, с которой она отдавала свой экзоскелет командующей.

Но кровь, стекавшая по её лицу из раны на виске, уже не текла — она застыла тёмными полосами на бледной коже. Осколки, впившиеся в незащищённое тело, уже не причиняли боли — боль ушла вместе с жизнью. И сердце, которое должно было биться ещё семьдесят лет, уже не билось.

Лейтенант Сабина Котова была мертва.

Агриппина Ивановна стояла перед телом девушки-пилота и смотрела — на её улыбку, на её веснушки, на её молодое лицо, которое никогда больше не постареет. И понимала — с убийственной, неумолимой ясностью, от которой хотелось кричать.

Если бы на Котовой был «Ратник» — тот самый экзоскелет, в который сейчас была облачена Хромцова — девушка бы скорее всего выжила. Бронепластины приняли бы на себя осколки. Системы жизнеобеспечения поддержали бы функции организма до прибытия медиков. Она бы выжила.

Но «Ратник» был на Агриппине Ивановне.

А лейтенант Котова — Котова отдала свою броню, чтобы защитить командующую. Сняла с себя единственную защиту и осталась в кабине в одном лётном комбинезоне, который не мог защитить даже от осколков, не говоря уже о прямом попадании ракеты.

И погибла.

За неё.

Что-то оборвалось внутри Хромцовой в этот момент — что-то важное, что-то человеческое, что ещё удерживало её от того, к чему она шла весь этот бесконечный, кровавый день. Жалость. Сострадание. Милосердие. Все эти слова, которые она привыкла считать частью себя — офицера, командира, человека — вдруг оказались пустыми, бессмысленными звуками.

На их месте осталась только ярость. Чистая. Ледяная. Абсолютная.

Она отпустила край двери и повернулась к зданию Адмиралтейства. Её люди — те, кто уцелел в этой бойне — уже достигли парадного входа и занимали позиции по обе стороны от дверей, готовясь к штурму. Капитан Ермолов командовал ими, расставляя бойцов, указывая направления огня.

Агриппина Ивановна активировала общий канал связи. Её голос — хриплый, чужой, незнакомый даже ей самой — разнёсся по эфиру, достигая каждого космопеха на этой проклятой площади:

— Всем подразделениям. Говорит Хромцова.

Короткая пауза. Достаточная, чтобы каждый услышал и понял.

— Когда войдем в здание… В живых никого не оставлять.

Она сжала винтовку так, что пальцы заныли даже сквозь бронеперчатки.

— Повторяю: никого не оставлять в живых. Все меня поняли⁈

Глава 11

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Адмиралтейство ВКС.

Дата: 17 августа 2215 года.

Двери центрального входа в Адмиралтейство были массивными — старое дерево, окованное потемневшей от времени бронзой, с двуглавыми имперскими орлами на створках. Они простояли здесь больше века, пережили войны, смены правителей и политических режимов, видели триумфы и поражения. Они были символом незыблемости государственной машины, которая переживёт любые потрясения.

Примагниченные гранаты направленного действия положили конец этой незыблемости.

Взрыв был коротким и точным — не разрушительным в привычном понимании, но достаточно мощным, чтобы выполнить свою задачу. Створки вырвало из петель и швырнуло внутрь,

Одновременно с атакой на парадный вход другие штурмовые группы проникали в здание через окна первого этажа. «Ратники» позволяли прыгать на высоту в три метра и цепляться за выступы бронированными пальцами, и морпехи 5-ой ударной использовали это умение в полной мере. Вместо того чтобы толпиться у единственного входа, превращаясь в удобную мишень, они рассекали оборону противника на части, атакуя с нескольких направлений разом.

Холл Адмиралтейства встретил их шквалом огня.

Защитники здания подготовились к штурму — насколько вообще можно подготовиться к тому, что неизбежно. За перевёрнутыми столами из тяжёлого дерева, за мраморными колоннами, за наспех сооружёнными баррикадами из офисной мебели и металлических ящиков — везде были люди с оружием. «Преображенцы» в броне с золотыми орлами на наплечниках. Офицеры Адмиралтейства в парадных мундирах, сменившие церемониальные кортики на штурмовые винтовки. Адъютанты и порученцы, которые, вероятно, впервые в жизни стреляли по живым мишеням, а не по голографическим силуэтам на полигоне.

Все они открыли огонь по дверному проёму, по вломившимся космопехам, по клубам дыма и пыли — кто прицельно, кто наугад, больше с надеждой попасть хоть куда-нибудь, чем с уверенностью в результате.

Первые штурмовики, ворвавшиеся в холл, приняли на себя этот первый залп. Пули защёлкали по бронепластинам, высекая искры, оставляя царапины и вмятины. Кто-то из морпехов упал — пуля нашла щель в защите, пробила сочленение, вошла в плоть под металлом. Кто-то отшатнулся, получив очередь в нагрудник — не смертельно, но оглушающе больно, словно удар кувалдой в грудь.

А потом началась настоящая работа.

«Морпехи» 5-ой «ударной» были не просто солдатами — они были специалистами особого профиля, которых годами натаскивали штурмовать узкие коридоры космических крейсеров и линкоров, где каждый поворот мог скрывать засаду, а каждая переборка — стать последним укрытием для врага или для тебя самого. Ближний бой в замкнутом пространстве был их стихией, их ремеслом, их искусством, доведённым до смертоносного совершенства.

Первые ряды атакующих несли переносные бронещиты — прямоугольные пластины из нимидийской стали, способные выдержать прямое попадание из станкового пулемёта. За этими щитами укрывались гранатомётчики с короткоствольными РГ-16, и их оружие заговорило, выплёвывая осколочные заряды направленного действия за баррикады противника.

Взрывы рвались среди защитников, разметая импровизированные укрытия, выкашивая тех, кто за ними прятался. Крики раненых смешались с грохотом стрельбы, с треском разлетающейся мебели, с лязгом падающего металла. Дым и пыль заволокли холл, превращая его в подобие преисподней — мерцающей от вспышек выстрелов, наполненной запахом крови, пороха и горелого дерева.

Космопехи Хромцовой шли вперёд, прикрываясь щитами, поливая противника короткими очередями. Они не останавливались, потому что в ближнем бою побеждает тот, кто атакует, кто навязывает свою волю, кто не даёт противнику опомниться и перегруппироваться.

Когда дистанция сократилась до рукопашной — для защитников всё стало ещё хуже.

Агриппина Ивановна ворвалась в холл со второй волной атакующих, и картина, открывшаяся её глазам, напомнила полотна древних художников — тех, что изображали адские муки грешников с болезненной детализацией и странным наслаждением от страданий изображённых.

Космопехи в тёмных «Ратниках» сошлись с «преображенцами» в из золоченой броне, и между ними не осталось места для выстрелов — только для стали и плазмы, для ударов и захватов, для той первобытной, звериной схватки, которая решает, кому жить, а кому умереть.

Плазменные штык-ножи на концах винтовок вспыхнули голубоватым светом, наполняя воздух характерным треском ионизированного воздуха и запахом озона. Температура этих лезвий достигала трёх тысяч градусов — достаточно, чтобы резать броню, как нож режет масло. «Морпехи» работали ими умело, экономно, без лишних замахов и красивых финтов — короткие выпады в уязвимые места, быстрые уходы от ответных ударов, добивающие движения по упавшим.

Офицеры Адмиралтейства, у которых были плазменные сабли — больше церемониальное оружие, положенное каждому космофлотскому офицеру, но редко используемое в реальном бою, тем более штабистами — пытались противостоять этому натиску. Их клинки горели ярче и были длиннее штык-ножей, и некоторые из защитников действительно умели ими пользоваться. Но сабля — оружие для поединка или для дуэли, для боя один на один, где есть место манёвру и фехтовальному искусству. В давке рукопашной схватки, где к тому же на каждого офицера наваливались двое-трое штурмовиков в тяжёлой броне, это преимущество испарялось.

Один из морпехов — приземистый, широкоплечий даже в экзоскелете — поймал удар офицерской сабли на предплечье своего «Ратника». Металл зашипел и начал оплавляться под плазменным лезвием, но бронепластина выдержала. А штык-нож штурмовика уже входил противнику под мышку. Офицер захрипел, выронил оружие и осел на пол, зажимая смертельную рану рукой…

Рядом разворачивалась другая сцена. Молодой адъютант в расстёгнутом мундире, с табельным пистолетом в трясущихся руках, палил в наступающего космопеха почти в упор. Пули высекали искры из нагрудной пластины, оставляли царапины и вмятины, но не могли пробить нимидийскую сталь. Штурмовик даже не стал тратить время на активацию штыка — просто ударил противника бронированным кулаком в лицо. Хруст костей, брызги крови, и тело отлетело к стене, сползая на пол бесформенной грудой…

Ещё один эпизод: двое «преображенцев» — опытных, судя по их движениям, прошедших не одну настоящую схватку — зажали космопеха в углу, работая слаженно, как на тренировке. Их штыки мелькали в полумраке — один бил сверху, другой заходил сбоку, не давая жертве ни секунды передышки. Гвардейцы были хороши, очень хороши — их движения были точны и экономны, их удары смертоносны. Но из дыма тут же вынырнули ещё четверо штурмовиков Хромой, атакуя «преображенцев» со спины, и через несколько секунд оба гвардейца лежали на полу, а их несостоявшаяся жертва поднималась на ноги, тяжело дыша сквозь треснувшее забрало шлема. Невероятно, но «морпех» не получил ни одной смертельной раны, и сейчас удивленно переглядывался со своими товарищами, мол есть все-таки Бог в космическом пространстве…

Тут вообще на каждого защитника наваливались по двое-трое нападающих — численное превосходство, которое решало исход отдельных схваток быстро и безжалостно. «Преображенцы» дрались отчаянно — подготовка многих из них была великолепной, а броня лучшей из возможных, да и храбрость не вызывала сомнений. Но их было слишком мало против настоящей лавины тёмного металла, хладнокровной ярости и профессионального мастерства убивать космопехов 5-ой «ударной» дивизии.

Агриппина Ивановна не стояла в стороне от этого побоища.

Она двигалась сквозь хаос рукопашной, и её винтовка работала — короткими очередями в тех, кто

Молодой офицер — совсем молодой, почти мальчишка, с безумными от адреналина и страха глазами — вынырнул из клубов дыма справа, целясь в неё из пистолета. Хромцова развернулась, блокировала его руку с оружием предплечьем своего «Ратника» и ударила штыком в горло. Он умер, не успев выстрелить, и его тело рухнуло на пол, присоединяясь к десяткам других.

Другой защитник — офицер в гвардейской броне, массивный и умелый — атаковал слева, его сабля описала широкую дугу, целя ей в шею. Ермолов перехватил удар своим штык-ножом, и на мгновение два плазменных клинка скрестились, осыпая воздух искрами и наполняя его запахом озона. Капитан оттолкнул противника и добил коротким выпадом в забрало, пробивая визор насквозь.

Бой в холле длился, может быть, десять минут — хотя тем, кто в нём участвовал, казалось, что прошла целая вечность. Когда всё закончилось, на мраморном полу лежало около сорока защитников — мёртвых, а также тяжелораненых и умирающих. Их кровь смешивалась с пылью и осколками, образуя тёмные лужи среди обломков баррикад. Их оружие валялось рядом — бесполезное и ненужное.

Потери штурмующих были вдвое меньше — хорошая цена за такой бой, правильная цена, та, которую платят профессионалы, когда делают свою работу.

Уцелевшие защитники отступали — те немногие, кто ещё мог двигаться. Часть, отстреливаясь, бежала к лестницам, ведущим на верхние этажи. Другие — к арочному проходу в глубине холла, за которым угадывался внутренний двор здания.

Агриппина Ивановна выпрямилась, переводя дыхание. Внутри шлема было жарко и душно, пот заливал глаза, мышцы подрагивали от напряжения, но разум оставался ясным.

— Ермолов, — голос прозвучал хрипло от перенапряжения связок.

— Здесь, госпожа вице-адмирал.

— Раздели людей. Часть направь прочёсывать верхние этажи, зачищать здание от остатков сопротивления. Остальные — со мной. Мы идём во двор, там основные силы противника.

— Принято. Третий и четвёртый взводы — наверх, работать поэтажно, никого не пропускать! Остальные — за командующей!

Около шестидесяти космопехов — те, кто ещё держался на ногах после боя в холле — собрались вокруг Хромцовой. Она указала винтовкой на арочный проход, в который исчезали последние отступающие.

— Не дать им закрепиться. Вперёд, ребята.

И они рванулись в погоню — через арку, минуя короткий коридор и выскакивая во внутренний двор Адмиралтейства буквально дыша в спины бегущим защитникам. Штыки и короткие очереди настигали врагов одного за другим. Кто-то падал, не успев даже понять, что его настигли. Кто-то пытался развернуться, дать отпор — и умирал, глядя в бесстрастные забрала шлемов.

Внутренний двор здания был квадратным — окружённый с четырёх сторон стенами Адмиралтейства, с сейчас не работающим фонтаном посередине и ровными рядами декоративных деревьев вдоль периметра. Вечернее небо над головой уже потемнело, и первые звёзды проглядывали сквозь дымку.

Агриппина Ивановна выбежала во двор одной из первых и остановилась, оглядываясь, выискивая взглядом цель.

И тогда она увидела его.

Сам Птолемей Граус стоял у противоположного входа во двор, в полусотне метров от неё. Высокий, седовласый, в том же парадном мундире имперского сановника, в котором записывал своё обращение к нации. Вокруг него суетились какие-то люди — охрана, адъютанты — но Хромцова видела только его. Только этого человека, который держал в заложниках её семью, который послал своих людей убивать её бойцов и который стал причиной гибели Сабины Котовой.

В этот момент он повернулся, и их взгляды встретились через пространство двора, что разделяло их.

Агриппина Ивановна почувствовала, как ярость, толкавшая её вперёд весь этот бесконечный вечер, достигает наивысшей точки. Вице-адмирал уже предвкушала победу. Предвкушала тот момент, когда её руки сомкнутся на горле этого негодяя. Или когда её штык войдёт в его грудь. Или когда…

Граус в этот момент улыбнулся. Как он мог сохранять такое хладнокровие в минуту смертельной опасности? Он что не понимает, что сейчас сдохнет⁈

Первый министр кивнул кому-то в стороне.

В следующее мгновение из всех дверей, выходящих во двор — справа, слева, из боковых коридоров, отовсюду — на морпехов хлынула волна людей со штурмовыми винтовками наперевес.

Агриппина Ивановна машинально подняла оружие, готовая открыть огонь и готовая уничтожить любого, кто встанет между ней и её добычей…

И замерла.

Это были не солдаты. Не гвардейцы в тяжёлой броне. Не офицеры в парадных мундирах.

Это были… дети.

Нет, не совсем дети — курсанты. Молодые парни и девушки в чёрной форме с серебряными нашивками на воротниках. Форме, которую Агриппина Ивановна узнала бы из тысячи, потому что сама когда-то её носила.

Нахимовское училище Военно-Космических Сил Российской Империи.

Кузница кадров имперского космофлота, где воспитывали будущих офицеров с восемнадцатилетнего возраста. Место, где она сама провела четыре года своей юности — лучших, возможно, года в её жизни. Место, где научилась всему, что знала о службе, долге и чести.

Училище располагалось здесь же, в столице, в нескольких кварталах от Адмиралтейства. И теперь курсанты этого училища — может быть, несколько сотен — бросались в атаку на её космопехов.

Со штурмовыми винтовками наперевес. Без бронескафов! В одних форменных кителях, которые не защитили бы даже от осколков, не говоря уже о плазменных штыках и пулях.

Они бежали через двор — юные лица с горящими азартом боя глазами, и с яростными криками «ура». Среди них были совсем молодые — явно первокурсники, которым едва исполнилось восемнадцать. Дети. По любым меркам — дети. И они неслись на закованных в нимидийскую сталь убийц, словно не понимая, что идут на верную смерть.

Или понимая — и всё равно идя.

Первые выстрелы прозвучали раньше, чем Хромцова успела среагировать.

Её морпехи открыли огонь рефлекторно, как их учили. На атаку отвечать контратакой. На выстрел — выстрелом. Это было вбито в них годами тренировок, сотнями реальных боёв. Мозг не успевал осознать, кто перед ними — пальцы уже давили на спусковые крючки.

И курсанты начали падать.

Они падали один за другим — как подкошенные, как сломанные куклы, как… как дети, в которых стреляют взрослые с боевым оружием. На них не было защиты, и достаточно было одного попадания, чтобы молодое тело рухнуло на камни двора. Юноша с копной рыжих волос упал, схватившись за грудь, и его губы ещё шевелились, произнося что-то, чего никто не слышал. Девушка с короткой стрижкой споткнулась на бегу и

Но остальные продолжали бежать. Перепрыгивали через своих упавших товарищей. Перешагивали через тела тех, с кем ещё утром сидели в одной аудитории. Кричали что-то — боевые кличи, ругательства, имена. Стреляли на бегу — неприцельно, без особого толка, просто чтобы стрелять.

Некоторые добегали до космопехов и вступали с ними в рукопашную. Против бронированных гигантов в «Ратниках» они были как… как щенки против волкодавов. Буквально. Удар бронированной перчатки — и курсант отлетал на несколько метров. Пинок — и тело катилось по камням. Штык-нож вспыхивал голубым, входил в незащищённую плоть, и ещё один юный защитник падал, чтобы уже не подняться.

Штык-нож одного из морпехов вошёл в грудь девушки — совсем юной, со светлыми волосами и россыпью веснушек на бледном лице. Похожей на…

Похожей на… Сабину Котову. Будто это была ее младшая сестра.

Агриппина Ивановна почувствовала, как что-то сломалось внутри неё.

Не ярость — нет, ярость ещё была там, где-то в глубине, но она отступила, съёжилась, спряталась. На её место пришло что-то другое. Что-то, чему она не сразу смогла найти название. Ужас. Отвращение. Боль. Стыд.

Она смотрела на это избиение — потому что происходящее было именно избиением, а не боем — и не могла поверить своим глазам.

Почему?

Почему эти курсанты здесь? Почему они поддерживают Грауса? Почему их офицеры — те самые офицеры, которые должны были защищать своих воспитанников — привели их сюда, на убой, на бессмысленную гибель ради человека, который сам наверняка уже готовит пути отступления?

Она не знала ответов на эти вопросы. И прямо сейчас ей было всё равно.

Потому что там, посреди двора, гибли дети. Её дети — если не по крови, то по духу. Курсанты Нахимовского, такие же, какой она сама была когда-то давно. С теми же мечтами о звёздах и подвигах, с той же верой в Империю, долг и честь. С той же отвагой — отчаянной, безрассудной отвагой молодости, которая не знает страха, потому что ещё не научилась по-настоящему бояться.

Они гибли. И это её люди убивали их.

— Прекратить огонь!

Её голос в эфире сорвался на крик — хриплый, надтреснутый, почти неузнаваемый.

— Всем подразделениям — прекратить огонь! Немедленно!

Выстрелы стихли не сразу — сначала поодиночке, потом группами, потом полностью. Космопехи замерли, не понимая приказа, не веря своим ушам. Только что им велели никого не оставлять в живых — и вот теперь приказывают прекратить?

Но курсанты-то не прекратили. Те из них, кто ещё стоял на ногах, продолжали наседать, окрылённые тем, что враг перестал стрелять. Они ударяли прикладами по бронированным корпусам, пытались просунуть штыки в сочленения «Ратников», стреляли в упор, не понимая и не зная толком, где их пули могут пробить нимидийскую сталь бронескафа.

— Отходим! — Агриппина Ивановна кричала так громко, что связки, казалось, вот-вот лопнут. — Всем отступить со двора! Не стрелять! Повторяю, оружие не применять! Отгоняйте их от себя — с минимальными повреждениями!

Морпехи попятились, отступая к арке, через которую ворвались во двор несколько минут назад. Курсанты их по-прежнему преследовали. Несмышленые и на адреналине они думали, наверняка думали, что это их атака заставила врага бежать. Что они победили. Что отвага и самопожертвование оказались сильнее брони и огневой мощи.

Пусть думают. Пусть верят в это, если им от этого легче.

Космопехи отступали через холл, мимо тел защитников, которых они сами убили несколько минут назад. Отступали к выбитым дверям, к площади перед зданием, к своим шаттлам. Отталкивали особо настырных курсантов — без штыков, без выстрелов, просто бронированными руками. Кого-то сбивали с ног, кого-то швыряли в сторону — но никого больше не убивали.

Агриппина Ивановна уходила одной из последних.

И перед тем как покинуть двор, она обернулась.

На другом конце, у противоположного входа, всё ещё стоял Птолемей Граус. Он смотрел на неё через пространство, заваленное телами курсантов. И все также улыбался.

Той самой улыбкой, которую Хромцова видела на экранах голографических билбордов. Улыбкой человека, который знает, что выиграл.

Он всё рассчитал. Курсанты были его последним козырем. Живым щитом, который она не смогла пробить. Не физически — физически её морпехи легко справились бы с этими храбрыми подростками даже если их было в пять раз больше. Но морально.

От тот железной женщины, которая над телом Сабины Котовой поклялась никого не оставлять в живых, не осталось и следа.

Агриппина Ивановна отвернулась от этой улыбки и шагнула в темноту коридора. Её штурмовики отступали вместе с ней, покидая здание Адмиралтейства…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Адмирал Империи — 61