Ставка на невинность

Глава 1. Случайно услышанная тайна

Анастасия Сумеркина

Ставка на невинность

Россия, 1990-е годы

Запах больницы въелся в меня насквозь.

Я чувствовала его даже здесь, на лестничной клетке родной девятиэтажки. Смесь хлорки, лекарств и чужой боли — кажется, он пропитал каждую клетку моего тела за те двенадцать часов, что я таскала утки и мыла полы в хирургическом отделении. Там, в палатах, пахло иначе — страхом. Страхом перед завтрашним днём, перед болью, перед смертью. Здесь, в подъезде, к этому запаху примешивалась вонь дешёвых сигарет «Прима» и кошачьей мочи, которую годами не могли вывести.

Часы показывали половину первого ночи.

Я прислонилась лбом к холодной стене, обшарпанной, с облупившейся краской цвета «младенческий сюрприз». Ноги гудели так, будто я пробежала марафон. В кармане куртки лежали смятые тридцать тысяч рублей — моя зарплата за месяц. Тридцать тысяч в 96-ом году. Инфляция съедала эти деньги быстрее, чем я успевала их заработать. В прошлом месяце на них можно было купить три буханки хлеба, пакет молока и пачку дешёвых макарон. В этом — уже только две. А в следующем, говорят, цены опять поднимут. Страна сходила с ума.

По радио и телевизору только и говорили, что о реформах, о приватизации, о том, что скоро заживём. А в очередях за хлебом стояли те же уставшие женщины, те же старики, которые считали копейки. На рынках бабушки продавали последние вещи — старые сервизы, вышитые рушники, ордена дедов. Кому это нужно? Новым русским? У них свои магазины, свои иномарки. А у нас — пустые прилавки и обещания, что завтра будет лучше. Только завтра никогда не наступало.

Я каждый день ходила по улицам своего города и видела, как закрываются заводы, как увольняют целыми цехами, как мужики спиваются от безысходности. Отец был не один такой — вокруг полно таких же. И их жёны, как моя мать, тянули лямку, работали за копейки, не спали ночами. А по телеку — пьяный президент, который обещает светлое будущее. Будущее… Для кого? Для тех, кто уже сейчас не знает, чем кормить детей?

По телевизору у соседей бубнил ящик — даже сквозь стены было слышно. Там, кажется, опять показывали новости. Что-то про выборы, про то, что Ельцин обещает всем светлое будущее. Я представила, как соседка баба Шура сидит перед своим допотопным «Рекордом», крестится и причитает. Она каждый раз крестилась, когда показывали Ельцина. Говорила: «Антихрист, чистой воды антихрист, развалил страну, а теперь на сцене пляшет, бесстыжий».

За дверью квартиры номер сорок семь было шумно.

Я замерла, не донеся ключ до замочной скважины. Сквозь тонкую фанеру, которую отец так и не собрался заменить нормальной дверью, было слышно каждое слово. Соседи, наверное, тоже всё слышали, но уже привыкли. В нашем районе семейные скандалы были нормой. Как очереди за хлебом, пустые прилавки и вечно пьяные мужики у ларьков с палёной водкой.

— …ты думаешь, я не устала?! — голос матери срывался на визг, тот самый, который бывает, когда человек стоит на краю пропасти. — Я смены в поликлинике не бросаю, хотя меня уже тошнит от этих вечных очередей и злых людей, которые ненавидят врачей, потому что у них денег нет на лекарства! Я ночами не сплю, слушаю Ванино дыхание! А ты?! Ты притащился под утро, весь день продрых, от тебя разит перегаром, и ты мне говоришь про деньги?!

— Заткнись! — рявкнул отец. Голос у него был густой, пьяный, с хрипотцой, которую я научилась узнавать с детства. Я представила, как он стоит посреди комнаты, покачиваясь, с красными глазами и трясущимися руками. Рубашка навыпуск, мятая, пуговицы расстёгнуты. Таким я его видела слишком часто. — Заткнись, я сказал! Думаешь, я не хочу, чтобы Ванька поправился? Думаешь, я не переживаю?

— Ты? Переживаешь? — мать засмеялась, и этот смех был страшнее любых криков. Так смеются люди, у которых внутри уже всё сломалось. — Ты переживаешь только о том, где достать на бутылку и как проникнуть в свой долбаный зал игровых автоматов! Ване операция нужна, Коля! Триста… — её голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Три тысячи долларов! Врачи сказали, если в ближайшие два месяца не сделать, может быть поздно. У него сердце останавливается по ночам, ты понимаешь?! ТВОЙ СЫН МОЖЕТ УМЕРЕТЬ!

В груди что-то оборвалось. Я зажмурилась, вцепившись в холодные перила. В горле встал ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть.

Ваня. Мой маленький Ванька.

Когда он родился, мне было восемь. Я помню, как мама впервые положила мне его на руки — крошечный свёрток, из которого торчало сморщенное красное личико. «Смотри, Алина, — сказала она тогда, улыбаясь сквозь слёзы. — Это твой братик. Вы теперь должны друг за друга держаться».

Я и держалась.

Я кормила его с ложечки, когда мать была на работе. Я читала ему сказки на ночь, когда отец валялся пьяный в коридоре, и нам приходилось перекрикивать его храп. Я научила его завязывать шнурки, решать задачки и не бояться темноты. Я забирала его из школы, когда у матери не было сил, и дралась с пацанами, которые дразнили его «доходягой». Я сидела с ним в больницах, когда у него случались приступы и он синел прямо на глазах, а врачи разводили руками: мол, денег нет на нормальное лечение, терпите.

Ваня был единственным светлым пятном в этой чёртовой жизни. Тихий, талантливый мальчик, который рисовал удивительные картины — у него получались такие живые люди, такие настоящие глаза, что учительница рисования ахала. Он мечтал стать художником, поступить в училище имени Грекова. Он никогда не жаловался, даже когда ему было очень плохо, но по ночам, думая, что я сплю, тихонько плакал от боли, закусывая губу, чтобы не разбудить меня.

А теперь он мог умереть.

— Деньги? — голос отца вдруг стал тихим, вкрадчивым. Таким тоном он обычно просил у матери на бутылку, когда понимал, что криком ничего не добьёшься. — Хочешь денег?

На секунду повисла тишина. Я даже перестала дышать, прижимаясь ухом к холодному металлу двери.

— Иди на панель, — отчётливо, по слогам произнёс отец. — Вон их сколько сейчас, этих новых русских, с жирными кошельками. По телеку каждый день показывают: вон в Москве вообще проститутки валюту берут, долларами. Час работы — и есть три штуки баксов. А ты у нас всё ещё ничего, мужики на тебя заглядываются. Раздвинула ноги — и готово. Но

— Коля… — голос матери звучал так, будто её ударили в живот. — Коля, что ты несёшь? Ты… ты в своём уме?

— А что такое? — отец, кажется, вошёл в раж. Слышно было, как он ходит по комнате, шаркая тапками, задевая мебель. — Я правду говорю! Вон у тебя дочка вымахала, тоже гордая, в медицинский поступила, хирургом мечтает стать! А сама в больнице полы моет за копейки, которые через месяц ничего не стоят! Или тоже ждёт, когда богатый принц приедет и заберет её вместе со старыми кастрюлями? Нет, мать, жизнь — она простая штука. Вон по телевизору каждый день показывают: кто сейчас рулит? Те, у кого бабло есть! А у кого нет — те никто, и звать их никак. Скоро таких, как мы, вообще за людей считать не будут. Бомжи, отребье — вот кто мы.

Что-то тяжёлое ударилось об стену. Наверное, табуретка, которой мать швырнула в отца.

— Убирайся, — тихо сказала мать. — Убирайся вон из моего дома. Пока я тебя сама не убила.

— Ага, сейчас. — Отец, видимо, двинулся к выходу из комнаты. — Только учти: если что с Ваней случится, это ты виновата. Это ты денег не нашла. Это ты у нас гордая. И дочка твоя такая же. Подохнет ваш Ванька, и будете знать. Всю жизнь себе в укор ставить.

Хлопнула дверь в комнату, где спал брат. Мать, наверное, ушла к нему — проверять, не разбудили ли его крики, не стало ли ему хуже.

Я стояла на лестничной клетке, вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев. Внутри всё кипело от злости, от обиды, от бессильной ярости. Перед глазами плыли красные круги. Я хотела ворваться в квартиру, закричать на отца, ударить его, выцарапать глаза за эти слова. Но ноги не слушались.

Отец сам был во всём виноват.

Раньше, когда отец ещё не пил, мы иногда выбирались на природу. Мама брала выходной, отец доставал старый плед, и мы ехали на электричке за город. Там была поляна у речки, где пахло нагретой травой и речной водой. Ваня тогда был совсем маленький, бегал за бабочками, падал, смеялся. Отец жарил шашлык — у него здорово получалось, мясо получалось сочным, с дымком. Мама сидела на пледе, молодая, красивая, без вечной усталости в глазах, и улыбалась. А я смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Обычное, простое, настоящее.

Теперь от того счастья остались только фотографии в старом альбоме, который мать прячет на антресолях. И запах — иногда весной, когда открывают окна, откуда-то тянет дымом, и я замираю, потому что на секунду кажется, что всё ещё можно вернуть. Но нельзя. Отец продал шампуры и мангал давно, ещё за год до того, как проиграл свадебный сервиз.

Он проиграл всё, что можно было проиграть. Сначала заводские премии, которые ещё платили до того, как завод встал и всех разогнали. Потом зарплату, которую перестали платить вовремя, а потом и вовсе перестали платить. Потом вещи из дома — мамин сервиз «Золотая роза», подарок на свадьбу, бабушкино покрывало ручной работы, даже мои золотые серёжки, подарок к шестнадцатилетию. Мать сняла с себя последнее — бабушкино обручальное кольцо, единственную память — чтобы отдать его долги каким-то бандитам, которые приходили и угрожали. А он опять пошёл играть, пообещав, что это в последний раз и он обязательно отыграется.

Я вспомнила тот разговор, что случился недели три назад. Тогда мать тоже кричала. Я как раз пришла из училища, застала конец скандала. Отец орал, что должен какому-то «Клыку» пятьсот баксов, и что если не отдаст в срок, то ему «пересчитают кости». Мать тогда разрыдалась, просила его завязать, закодироваться, уехать куда-нибудь подальше от этого города, от этих людей. А он только отмахнулся: «Не учи учёного, это бизнес, скоро я сорву куш и всем вам нос утру. Там, в казино, такие деньги крутятся — вам и не снилось. Там люди за вечер тысячи долларов проигрывают и глазом не моргнут».

Куш он не сорвал. И не сорвёт никогда.

Игромания — это болезнь. Я это знала по учебникам. Но одно дело — читать про это в книжках, и совсем другое — видеть, как болезнь пожирает твоего собственного отца, превращая его в чужого, озлобленного человека. А заодно пожирает и всю семью.

Я медленно сползла по стене на грязный бетонный пол. От цемента тянуло холодом, но я почти не чувствовала. На площадке воняло сигаретами и дешёвым портвейном — местные алкаши любили здесь тусоваться, пока соседи не прогоняли.

Три тысячи долларов.

Для кого-то — сумма, которую спускают за один вечер в ресторане «Прага» или в ночном клубе с проститутками. Для нас — цена жизни Вани. Если перевести на рубли по нынешнему курсу — почти двадцать миллионов. Для нас это была космическая цифра.

Я представила его лицо. Худенький, бледный, с огромными глазами, в которых всегда светилась какая-то тихая грусть. Ему шестнадцать, а выглядит на двенадцать. Он не играет в футбол, не бегает с пацанами, не ходит на свиданки. Он лежит на диване с книжкой или рисует свои картинки. Учительница рисования говорила, что ему нужно учиться, что его работы — это уровень художественного училища. Она даже показывала кому-то из знакомых художников, те обещали помочь с поступлением.

Какое училище, если он может не дожить до лета?

В голове завертелись обрывки мыслей. Работа. Я работаю в больнице санитаркой, учусь на дневном в мединституте, получаю стипендию, которую не платят уже третий месяц. Мать тянет двоих, у неё нет сил даже на копеечную подработку — она после своих смен в поликлинике еле до дома доползает. Отец… от него помощи не будет, только долги и новые проблемы. Скоро эти бандиты, которым он должен, придут уже не к нему, а к нам.

Но ведь есть же люди, которые дают в долг. Ростовщики.

Люди боялись ростовщиков, но все равно шли к ним. Верили, что отдадут, что выкрутятся, что чудо случится. Только чудес не бывает. Я это знала лучше других. Если бы чудеса были, Ваня бы не болел, отец бы не пил, мать бы не плакала по ночам. Но чудес нет. Есть только деньги. Или их отсутствие. И люди, которые готовы дать их под чудовищные проценты, потому что знают — ты никуда не денешься. Ты в ловушке.

Отец что-то говорил про этого Клыка. Про

Это был риск. Смертельный риск.

Но выбора у меня не было.

Я встала, размяла затёкшие ноги. За дверью было тихо. Мать, наверное, уснула в Ваниной комнате, прижимая его к себе, как в детстве, как делала всегда, когда ей было особенно страшно. Отец, скорее всего, дрых на кухне, уронив голову на стол, и храпел так, что слышно было даже здесь.

Я бесшумно открыла дверь своим ключом, прошмыгнула в коридор. В комнату к матери заходить не стала — не могла на неё сейчас смотреть. Видеть эту вечную усталость, эту загнанность, эту надежду, которая давно уже умерла, а она всё держится за призраки, за то, что когда-то было.

Завтра я всё сделаю.

Я зашла в свою комнату — маленькую, заваленную книгами по анатомии и конспектами, которые я писала от руки, потому что на ксерокс в институте денег не было — и достала из шкафа единственное приличное платье. Синее, легкое, мать купила мне его на выпускной три года назад, когда ещё были какие-то деньги, когда отец ещё работал, когда всё казалось не таким безнадёжным. Я похудела с тех пор, но платье сидело даже лучше, чем тогда. Только выглядело немного старомодно — фасон уже не тот, вон модели в каких нарядах ходят, по телеку показывали.

Потом открыла ящик стола и вынула паспорт.

Красная корочка с гербом СССР. Вот странно, страны уже нет, а паспорт действует. Фотография, где я выгляжу испуганной девчонкой с огромными глазами. Прописка. Моя единственная ценность — кроме Вани. И ещё старая бабушкина квартира в Ростове, о которой мать говорила: «Это на чёрный день». Кажется, чёрный день наступил. Правда никто эту квартиру не купит, денег у народа нет, а тем, у кого деньги есть, такая квартира не нужна.

Я села на продавленную кровать и уставилась в окно. За тонкой занавеской виднелась серая панельная стена соседнего дома, вся в пятнах и трещинах, с облупившейся штукатуркой. Где-то лаяла собака. Вдалеке проехала милицейская машина с включённой сиреной — обычное дело для нашего района, тут каждую ночь кого-то режут или грабят.

В голове было пусто и страшно.

Где-то далеко, в центре города, горели неоновые огни. Я видела их однажды, когда ездила с подругой «погулять» на проспект. Там была другая жизнь. Сверкающие вывески казино «Королевская игра» и «Шангри-Ла», дорогие иномарки у тротуаров, женщины в мехах и бриллиантах, мужчины в малиновых пиджаках и с золотыми цепями на шеях. Рестораны с вывесками на английском, ночные клубы, откуда доносилась громкая музыка. Там деньги текли рекой, и никто не думал о том, что где-то на окраинах, в этих серых панельных пятиэтажках, дети умирают от голода.

Я ненавидела этот мир. Чужой, блестящий, равнодушный мир, который жил по своим законам, где всё решали деньги и связи. Но именно туда мне предстояло пойти.

Я подошла к маленькому чёрно-белому телевизору «Юность», который стоял на тумбочке, и включила его, убавив звук до минимума, чтобы не разбудить мать. По экрану бежали помехи, но картинка проявилась — какой-то концерт, судя по всему, предвыборный. На сцене, под музыку, которую я почти не слышала, двигалась знакомая фигура. Ельцин. Он танцевал — неуклюже, размахивая руками, явно нетрезвый, с глупой улыбкой на лице. Зал, судя по всему, аплодировал.

Я смотрела на это и чувствовала только пустоту.

Человек, который управляет страной, танцует пьяный на сцене. А где-то в этой стране мой брат умирает, потому что у нас нет трёх тысяч долларов.

Я усмехнулась, выключила телевизор и посмотрела на паспорт в руке.

«Голосуй сердцем», — призывали предвыборные плакаты Бориса Николаевича.

Сердцем.

У Вани больное сердце. И ему плевать на все эти выборы, на этого танцующего президента, на всю эту страну, которая разваливается на куски. Ему нужна операция. Ему нужна жизнь.

Я сжала паспорт в руке до хруста.

Светлое будущее.

У нас с Ваней нет будущего. Но я сделаю всё, чтобы оно у него появилось.

Даже если для этого придётся продать душу.

Глава 2. Чёрный вход

Я плохо спала эту ночь.

Ворочалась на продавленном диване, вслушиваясь в тишину квартиры. Где-то за стеной покашливал Ваня — этот сухой, надсадный кашель я узнала бы из тысячи. Мать возилась на кухне с раннего утра, гремела кастрюлями, хотя готовить было не из чего. Отец уполз на работу — если можно назвать работой его шатания по городу в поисках случайного заработка, который он проиграет или пропьет.

К вечеру я приняла решение.

Надела то самое синее платье, которое вчера достала из шкафа. Оно было тесновато в груди и свободно в талии — сказалось недоедание последних месяцев. Волосы распустила, чтобы выглядеть старше и увереннее. Посмотрела на себя в мутное трюмо, доставшееся от бабушки.

Из зеркала на меня смотрела бледная девушка с огромными глазами, в которых застыла решимость пополам со страхом. Глубокие тени под глазами — от недосыпа. Обкусанные губы — от нервов. Никакой косметики, кроме дешёвой помады, которую я купила ещё в прошлом году на рынке.

— Сойдёт, — сказала я своему отражению.

Паспорт положила во внутренний карман куртки — той самой, старой, драповой, которую мать когда-то купила на толкучке. Куртка совсем не сочеталась с платьем, но платье было слишком тонким для марта, а ехать предстояло далеко.

Мать проводила меня подозрительным взглядом, когда я сказала, что иду в институт на вечерний факультатив.

— А чего нарядная такая? — спросила она, вытирая руки о застиранный фартук. Лицо у неё было серое, осунувшееся после бессонной ночи.

— Доклад сегодня, — соврала я на удивление спокойно. — Надо быть прилично одетой.

Мать кивнула, но в глазах её я увидела недоверие. Она всегда чувствовала, когда я вру. Но сил спорить у неё не было.

— Возвращайся пораньше, — только и сказала она.

Я чмокнула её в щеку — колючую от сухости пахнущую больничными дезинфекторами — и выскользнула за дверь.

Город встретил меня серым мартовским небом и противным моросящим дождём.

Я села в троллейбус, идущий до центра и насквозь пропахший сыростью и перегаром.

Рядом со мной примостилась старушка с авоськой, в которой лежала буханка чёрного хлеба

Две тётке сзади обсуждали цены:

— …а масло подорожало, ты представляешь? Вчера ещё восемь тысяч было, а сегодня уже девять с половиной!

— Господи, и как жить? Дочка в школу собралась, форму купить не на что…

— Займи у кого-нибудь!

— Да у кого ж займёшь? Все сами без денег сидят.

Я слушала и сжимала в кармане тридцать тысяч. Месяц работы. На них даже форму не купишь, если так дальше пойдёт.

Кондукторша — грузная тётка с пергидрольными волосами — долго вглядывалась в мои мятые тридцать тысяч, потом махнула рукой: «Проходи уж, красавица». Я поймала её взгляд — оценивающий, бывалый. Такие взгляды я видела часто в больнице. В них читалось: «Шляется нарядная с вечера, не иначе к мужика поехала искать». Она не знала, не могла знать, что я еду к ростовщику, что у меня брат при смерти, что я готова на всё. Для неё я была просто очередной девкой, которая нацепила лучшее платье и куда-то покатила. Мне стало обидно. И тут же стыдно за эту обиду. Какая разница, что она думает? Главное — Ваня.

Я отвернулась к окну, чтобы не видеть её взгляда.

Троллейбус тащился по разбитым дорогам, подпрыгивая на ямах, которых здесь было больше, чем асфальта. За окном проплывали серые коробки хрущёвок, пустыри с торчащей из земли арматурой, ларьки с яркими вывесками «Соки-воды» и вездесущие палатки с надписью «24 часа». Возле одной из таких палаток двое кавказцев грузили ящики с чем-то, накрытым брезентом. Рядом крутились подозрительные личности в спортивных костюмах.

Чем ближе к центру, тем заметнее становились перемены. Хрущёвки сменились сталинскими домами с лепниной, пустыри — витринами магазинов, где на манекенах красовались импортные шубы. Возле гостиницы «Интурист» было море иномарок — блестящие, чёрные, с тонированными стёклами. Из одной такой вышел мужчина в кожаном пиджаке и с золотой цепью на бычьей шее, хлопнул дверцей нового «Мерседеса» и, не глядя по сторонам, направился ко входу.

Я смотрела на это как на инопланетную жизнь. Люди, для которых три тысячи долларов — не цена жизни ребёнка, а сумма, которую можно проиграть за вечер в казино, даже не поморщившись.

Три тысячи долларов. Я представила, сколько это в рублях по нынешнему курсу. Почти двадцать миллионов. На такие деньги можно было бы купить всё — новую квартиру, машину, шубу матери. Можно было бы вылечить Ваню и ещё осталось бы. А они здесь проигрывают такие суммы за вечер, не моргнув глазом. Для них это развлечение, адреналин. Для нас — жизнь или смерть.

Я вдруг остро, до зубной боли, захотела, чтобы кто-то из этих богатых, счастливых, равнодушных людей хоть раз почувствовал то, что чувствую я. Чтобы у них тоже заболел кто-то близкий, чтобы они тоже стояли перед выбором — долги или смерть. Но тут же испугалась своих мыслей. Нельзя желать зла другим. Даже если они живут в другом мире.

Троллейбус остановился на конечной. Дальше нужно было идти пешком.

Я достала из кармана клочок бумаги, где записан адрес, который когда-то обронил отец. «Казино „Королевская игра“, проспект Мира, 17». Он говорил, что вход для «своих» — со двора, через служебные двери. Что охрана там злая, но, если сказать, что ты к Клыку, могут пропустить.

Я шла по центральным улицам, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не выдать свою растерянность. Всё здесь было чужое: эти вывески на иностранный манер, эти дорогие машины, эти женщины в норковых шубах, спешащие по своим делам. Я ловила на себе косые взгляды прохожих — слишком дешёвая куртка, слишком старомодное платье, слишком испуганный вид.

Возле огромного здания с колоннами я остановилась.

«Казино „Королевская игра“» — гласила неоновая вывеска, которая даже вечером горела тусклым красным светом. Над входом висела какая-то замысловатая конструкция с игральными картами и рулеткой. Швейцар в ливрее стоял у дверей, равнодушно оглядывая прохожих. К нему подкатил джип с тонированными стёклами, из которого высыпала компания мужчин в дорогих пальто.

Я обошла здание стороной, как учил отец. Нырнула в арку, потом во двор, заставленный машинами. Здесь пахло бензином и мусорными баками. Нашла неприметную железную дверь с табличкой «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён».

Сердце колотилось где-то в горле. Если я сейчас войду, обратной дороги не будет. Клык — это не сберкасса, где можно взять ссуду и спокойно выплачивать. Это кабала. Но другого выхода нет. И я толкнула дверь — заперто.

Я постояла, прислушиваясь к себе. Ещё не поздно повернуть назад. Ещё можно сказать себе: «Я пыталась, но не получилось». Вернуться домой, лечь на свой продавленный диван, притвориться, что ничего не было. А через два месяца хоронить Ваню.

Нет.

Я постучала. Сначала робко, потом сильнее.

Каждый удар отдавался в висках. Я думала о том, что за этой дверью — другие люди, другая жизнь, другие законы. Там нет места жалости, там только деньги. Но мне и не нужна жалость. Мне нужны деньги. Только деньги.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Я сжала кулаки, заставила себя дышать ровнее. Если я сейчас покажу страх, они сожрут меня. Надо держаться. Надо быть твёрдой. Хотя бы казаться.

Дверь распахнулась резко, так что я отшатнулась.

Тогда постучала. Сначала робко, потом сильнее.

Дверь распахнулась резко, так что я отшатнулась. На пороге стояли двое. Типичные «мордовороты», как их называли в народе: широкие, как шкафы, в чёрных пиджаках, с бритыми затылками. У одного на лице красовался шрам через всю бровь, у второго — золотая фикса во рту, которая блеснула, когда он осклабился.

— Чего надо? — спросил тот, со шрамом, оглядывая меня с ног до головы. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий. Таким взглядом мясники смотрят на тушу.

— Мне… — голос дрогнул, пришлось откашляться. — Мне нужны люди, которые дают деньги.

— Какие люди? — фикса снова блеснула. — Здесь казино, детка. Играть пришла?

— Я пришла по делу. — Я постаралась, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Мне сказали, здесь можно взять деньги в долг.

Охранники переглянулись.

— У Клыка? — уточнил тот, со шрамом.

— Да. Мне сказали, он здесь даёт

— Кто сказал?

— Отец. Он… он должен Клыку. Сказал, что здесь можно договориться.

Они снова переглянулись. Потом тот, что со шрамом, кивнул напарнику и скрылся внутри. Вернулся через минуту, кивнул:

— Заходи. По коридору налево, третья дверь. Жди.

Я шагнула внутрь, и дверь за мной захлопнулась с тяжёлым металлическим лязгом.

Внутри пахло табаком — дорогим, не чета нашей «Приме» — и ещё чем-то сладковатым, приторным. Кажется, так пахнут деньги. Или опасность.

Коридор оказался длинным, тускло освещённым. Стены обиты тёмными деревянными панелями, пол застелен ковровой дорожкой — не то, что наша лестничная клетка с её запахами. Где-то вдалеке слышалась приглушённая музыка, звон бокалов, женский смех — там была жизнь, праздник, который мне был заказан.

Я пошла по коридору, считая двери. Мимо проплывали какие-то люди в форме — официанты, охранники, — но никто не обращал на меня внимания. Здесь я была просто тенью, очередной просительницей, которых, видимо, ходит немало.

Третья дверь. Обычная, деревянная, без таблички.

Я остановилась перед ней. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём коридоре.

Подняла руку. Постучала.

И замерла в ожидании.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина. Дорогой костюм, идеально сидящий на широких плечах. Белая рубашка, тёмный галстук, золотая печатка на пальце. Короткая стрижка, тяжёлый взгляд, жёсткие черты лица. Человек, который умеет ломать кости. Это читалось во всём — в осанке, в прищуре, в том, как он держал руки.

Он оглядел меня с ног до головы. Медленно, внимательно. Задержался взглядом на лице, на дешёвой куртке, на старомодном платье, которое виднелось из-под неё.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Страх сковал всё тело.

— Заходи, красавица, — сказал он, и голос у него был низкий, спокойный, без намёка на эмоции. — Поговорим.

Он отступил в сторону, пропуская меня в полумрак комнаты.

Я шагнула через порог.

Дверь за моей спиной закрылась.

Глава 3. Ростовщик

Дверь открыл мужчина в дорогом костюме, но с лицом человека, который умеет ломать кости. Короткая стрижка, тяжёлый взгляд, золотая печатка на пальце. Он оглядел меня с ног до головы, задержался на лице, потом кивнул:

— Заходи, красавица. Поговорим.

Я шагнула внутрь. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась держаться прямо. Не показывать страх.

Пока мы шли, я старалась запомнить дорогу — на всякий случай. Но коридоры петляли, сворачивали, терялись в полумраке. Где-то за стеной гудел вентилятор, где-то капала вода. Пахло сыростью и дешёвым табаком — не чета тому дорогому аромату, что витал у входа. Здесь была изнанка красивой жизни. Грязная, пропахшая потом и страхом.

Охранник со шрамом шёл впереди, не оборачиваясь. Я смотрела на его широкую спину, на бритый затылок с глубокими складками, и думала: сколько таких, как я, прошло этим коридором? Сколько уходило отсюда с долгами, а сколько — вообще не уходило?

От этой мысли стало холодно.

Коридор привёл в небольшую комнату, больше похожую на допросную, чем на кабинет. Голые стены, стол, два стула. За столом сидел ещё один — лысый, с мясистым лицом и золотыми зубами, которые блестели при свете настольной лампы. Когда он улыбнулся, я увидела, что золота во рту много — не один, не два зуба, а целый ряд. Фиксы блестели, как у хищника, который только что разорвал добычу и теперь довольно скалится. На мясистых пальцах — перстни, дешёвые, с красными камнями, похожими на засохшую кровь. Пиджак на нём сидел мешком, под мышками — тёмные пятна пота, был мятый, рубашка расстёгнута на две пуговицы, открывая волосатую грудь с золотой цепочкой.

Он был отвратителен. Но я заставила себя смотреть ему в глаза и не отворачиваться.

Возле стены стоял тот самый охранник со шрамом, который открыл мне дверь. Когда он успел зайти?

— Садись, — лысый кивнул на стул напротив. — Клыком меня кличут. Сказывай, зачем пришла.

Я села, стараясь не трястись. Под столом сцепила пальцы в замок так, что ногти впились в ладони. С каждой секундой я понимала, что совершаю ошибку. Что эти люди — не те, к кому можно прийти за помощью. Что они сожрут меня, мою семью, мою жизнь, и даже не подавятся. Но другого выхода не было. Ваня. Ради Вани я была готова на всё. Даже на это.

Клык смотрел на меня своими маленькими, заплывшими глазками, и я чувствовала себя мухой, попавшей в паутину. Паук не спешит. Он рассматривает добычу, прикидывает, сколько в ней мяса.

— Мне нужны деньги. Три тысячи долларов.

Клык присвистнул, переглянулся с охранником.

— Ого, запросы у девушки. А сколько тебе лет, красавица?

— Двадцать два.

— И на что тебе такая сумма? — он прищурился, разглядывая меня. Взгляд у него был липкий, противный — так смотрят на товар, а не на человека.

— Брату нужна операция. Сердце. — Я сглотнула. — Врачи сказали, если не сделать в ближайшие два месяца, он умрёт.

Клык хмыкнул, почесал лысину.

— Трогательно. Документы принесла?

Я достала из кармана паспорт, протянула ему. Он полистал, изучая страницы, потом отложил в сторону.

— Кем работаешь? Есть недвижимость?

— Я санитарка в городской больнице. Есть старая однокомнатная квартира в Ростове, от бабушки осталась.

— Ха! — он хлопнул ладонью по столу. — Санитарка! И с таким залогом? — Он покрутил в пальцах мой паспорт. — Квартира в Ростове — это не здесь, красавица. Далеко. Максимум, что могу дать — тысячу баксов. И то под проценты.

— Мне нужно три. — Я старалась, чтобы голос звучал твёрдо. — Операция стоит три тысячи.

— Тысяча, — отрезал он. — И проценты — двадцать в месяц. Через три месяца отдашь две. Не отдашь — квартира наша. И ты отрабатываешь. — Он плотоядно улыбнулся, и я поняла, что значит «отрабатываешь». От этого взгляда меня передёрнуло.

Перед глазами потемнело.

Двадцать процентов в месяц. Это кабала, из которой не выбраться. Через три месяца я должна буду две тысячи, через полгода — все четыре. Квартира, единственное, что у нас есть, отойдёт этим бандитам. А я сама стану их вещью.

Но другого выхода не было. Ваня умрёт. Врачи не врали.

— Я согласна, — выдавила я из себя.

Клык довольно кивнул, полез в ящик стола, достал бумаги, отпечатанные мелким, бисерным шрифтом. Протянул мне ручку — дешёвую, пластиковую.

— Подписывай. Здесь и здесь.

Я взяла ручку. Пальцы дрожали. Буквы прыгали перед глазами, расплывались. Я не читала договор — какой смысл? Всё равно ничего не понимаю в этих юридических формулировках. Да и выбирать не приходится.

Ручка коснулась бумаги.

Чёрная, дешёвая, с логотипом гостиницы — наверное, кто-то забыл, а

На секунду захотелось отбросить ручку, вскочить и убежать. Плевать на всё. Но перед глазами встало лицо Вани — бледное, с огромными глазами, в которых всегда светилась тихая грусть. И я нажала.

Ручка скользнула по бумаге, оставляя кривую линию. Я даже не успела дописать букву, как дверь распахнулась с такой силой, что ударилась об стену.

В комнату ворвались трое. Все в чёрном, с короткими стрижками, с холодными глазами. Один схватил охранника со шрамом, заломил ему руку за спину, прижал лицом к стене. Второй навис над Клыком, который побледнел и вжался в кресло.

Третий — высокий, с жёстким лицом и внимательными глазами — остановился напротив меня.

— Клык, ты идиот? — процедил он сквозь зубы. — Она же с ментами!

— Я не… — начал Клык, но договорить не успел — его схватили за грудки и выдернули из-за стола.

— Она зашла через чёрный вход, озиралась по сторонам, отказалась играть, сразу пошла к тебе. Кто так ведёт себя, если не подстава? — Голос у говорившего был ледяной, безжалостный. — Игорь Сергеевич велел разобраться.

— Я не из милиции! — закричала я, вскакивая. Ручка упала на пол, покатилась под стол. — Я студентка! Мне правда нужны деньги! Спросите у отца, он у вас играет, он должен Клыку, он…

Меня схватили за руки. Выкрутили так, что в глазах потемнело от боли.

— Проверим, — коротко бросил тот, с жёстким лицом. — Обыщите её.

Чьи-то руки зашарили по моему телу, бесцеремонно, грубо, не стесняясь. Я закричала, дёрнулась, но меня держали крепко. Нашли паспорт в кармане куртки. Мелочь на проезд. Смятый носовой платок.

— Чисто, — сказал тот, кто меня обыскивал.

— Чисто не бывает. — Жёсткий взял мой паспорт, пролистал. — Алина… Позже разберёмся. А пока — наверх. К Игорю Сергеевичу. Пусть сам решает.

Меня поволокли к двери. Я упиралась, кричала, что я не виновата, что я просто пришла за деньгами, что брат умрёт. Меня не слушали.

В коридоре я успела заметить перекошенное лицо Клыка, которого держали двое. Он смотрел на меня с ненавистью, будто я была во всём виновата.

— Сука, — выплюнул он мне вслед. — Подослали суку…

А потом меня втолкнули в лифт, и двери закрылись, отрезая меня от всего мира.

Я осталась одна в тесной кабине с тремя мужчинами, от которых пахло потом, табаком и опасностью. И поняла, что сейчас решится моя судьба.

Лифт пополз вверх.

Глава 4. Кабинет Хозяина

Лифт поднимался медленно, с противным скрежетом.

Я ненавидела лифты. С детства, после того как застряла в нашем старом, раздолбанном, и просидела там два часа, пока соседи не вызвали лифтёра. Тогда я накричалась, нарыдалась вдоволь. С тех пор всегда ходила пешком, даже на девятый этаж. Но здесь выбора не было.

Кабина была тесной. Меня прижали к стене два амбала, спереди стоял тот, с жёстким лицом. Я чувствовала запах их тел, слышала дыхание. Казалось, воздуха в лифте почти нет. Цифры над дверями мигали неумолимо. Третий этаж. Четвертый. Пятый. Каждый щелчок отдавался в висках.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Не получалось. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая мысли. Я пыталась придумать, что скажу, как объясню, но в голове было пусто — только страх, липкий и холодный, заполнял всё изнутри.

— Пожалуйста, — прошептала я, обращаясь то ли к ним, то ли в пустоту. — Я не мошенница. Я не подставная. Я просто пришла за деньгами…

— Заткнись, — бросил тот, с жёстким лицом. — Наверху расскажешь.

Лифт остановился. Двери разъехались, открывая длинный коридор, устланный толстой ковровой дорожкой, с тяжёлыми дверями по обе стороны. Меня повели по нему, и я уже не сопротивлялась — сил не осталось.

Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева. Один из сопровождающих постучал — коротко, два раза.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Дверь открылась.

Кабинет, в который меня втолкнули, оказался огромным. Я никогда не видела таких кабинетов — разве что в кино про иностранцев. Панорамные окна во всю стену выходили на ночной город, и огни внизу казались россыпью бриллиантов. Тяжёлые портьеры, тёмная мебель, кожаный диван у стены. На стене — картина в массивной раме, какая-то охота, кони, собаки.

Посреди всего этого великолепия стоял огромный стол из красного дерева, а за столом, спиной ко мне, в высоком кожаном кресле сидел мужчина. Он смотрел в окно, на город, и даже не обернулся, когда мы вошли.

— Игорь Сергеевич, — начал тот, с жёстким лицом. — Поймали эту у Клыка. Она зашла через чёрный вход, ребята из охраны сказали — странно себя вела, постоянно озиралась, играть отказалась, сразу пошла к ростовщику. Мы думаем, она из прокуратуры или из милиции.

Кресло медленно развернулось.

И я увидела ЕГО.

Красивое лицо. Холодное, резкое, будто вырезанное из камня. Тёмные волосы, зачёсанные назад, с ранней сединой на висках. Серые глаза — такие светлые, почти прозрачные, что казались ледяными. И в этих глазах не было ничего — ни злости, ни интереса, ни даже скуки. Пустота.

Он смотрел на меня, как на букашку, случайно залетевшую в окно.

— Осмотрите её, — коротко бросил он.

Охранник шагнул ко мне. Я дёрнулась, закричала, но меня уже держали. Чьи-то руки зашарили по моему телу — грубо, бесцеремонно, не стесняясь. Я зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться.

Руки были везде — по бокам, под мышками, по ногам. Один из охранников — кажется, тот, со шрамом — провёл ладонью по моей груди, задержался на секунду дольше, чем нужно. Я дёрнулась, но меня держали крепко.

— Не дергайся, — прошипели над ухом.

Я не открывала глаза. Боялась, что если увижу их лица, то сорвусь, закричу, начну вырываться, и тогда всё станет только хуже. Я считала про себя: раз, два, три, четыре… Сто. Двести. Когда счёт перевалил за триста, руки исчезли.

— Чисто, — сказал кто-то.

Я открыла глаза. Охранники стояли на своих местах, будто ничего не произошло. Будто не они только что лапали меня, будто я не человек, а мебель, которую обыскивают на предмет взрывчатки.

Увы, ничего нового они не нашли, все тот же паспорт в кармане куртки, мелочь на проезд, смятый платок.

— Чисто, — сказал охранник, отступая.

Меня отпустили. Я стояла, тяжело дыша, и слёзы уже текли по щекам. Я не могла их остановить — страх,

— Пожалуйста, — всхлипнула я, глядя на Игоря. — Пожалуйста, отпустите меня. Я не из милиции. Я всего лишь хотела занять денег. У меня брат болен, ему операция нужна, которая стоит три тысячи долларов… Врачи сказали — если не сделать, он умрёт… Я не мошенница, я не подставная, я просто пришла к Клыку, потому что отец сказал, что здесь можно взять в долг…

Я говорила и говорила, захлёбываясь словами, а слёзы капали на ковёр. Я не могла остановиться.

Игорь смотрел на меня молча.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только глаза — эти ледяные глаза — слегка прищурились. Потом он перевёл взгляд на охранников и коротко кивнул.

Меня отпустили. Я, не удержавшись на ногах, рухнула на колени прямо на пушистый ковёр. Всхлипывала, размазывая слёзы по лицу, и не могла остановиться.

Ковёр был мягким, очень мягким. Я никогда не стояла на таких коврах. Дома у нас был старый, вытертый, с проплешинами, который мать когда-то купила на рынке за копейки. А этот, кажется, был персидским или ещё каким-то дорогим. Я смотрела на его узоры, размазывая по лицу слёзы, и думала: сколько же он стоит? Наверное, больше, чем моя зарплата за год. Больше, чем нужно на операцию Ване. А я стою на нём коленями и плачу, как последняя дура.

Где-то надо мной стоял Игорь. Я не видела его лица, только чувствовала взгляд — тяжёлый, холодный. Он смотрел на меня сверху вниз, как на пустое место. Или как на букашку, которую можно раздавить.

— Кто тебя послал? — спросил Игорь. Голос ровный, без интонаций. — Вера?

— Я не знаю никакой Веры! — Я подняла на него заплаканное лицо. — Клянусь вам! Меня зовут Алина, я студентка-медик, у меня брат Ваня, ему шестнадцать, у него порок сердца… Мне нужен был Клык, чтобы просто взять в долг.

Он поднял бровь. Чуть заметно, но я увидела.

— Клык уже уехал лечиться, — равнодушно сказал он. — Надолго. А ты… — Он помолчал, разглядывая меня. — Ты мне не интересна.

Я замерла, не понимая, что это значит. Угроза?

Игорь перевёл взгляд на охранников.

— Отдайте её ребятам в низу на забаву, — коротко бросил он. — Пусть развлекутся.

У меня кровь застыла в жилах.

Охранники переглянулись. Тот, со шрамом, плотоядно усмехнулся. Второй — с золотой фиксой — облизнулся, глядя на меня сальным взглядом. Они шагнули ко мне.

— Нет! — закричала я, вскидывая руки. — Нет! Пожалуйста! Не надо! Я невинна! Я ни с кем никогда не была! Пожалуйста!

Я кричала это, уже не соображая, что говорю, захлёбываясь слезами и ужасом. Охранники замерли на мгновение, глядя на Игоря.

Игорь поднял руку.

Они остановились.

В кабинете повисла тишина. Только мои всхлипы нарушали её.

Игорь медленно поднялся из кресла. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой человека, привыкшего повелевать. Подошёл ко мне, остановился в полуметре.

Я смотрела на его дорогие ботинки и боялась поднять глаза.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я подняла голову.

Он протянул руку, взял меня за подбородок. Пальцы у него были холодные, но прикосновение — уверенное, без лишней грубости. Он заставил меня смотреть ему в глаза.

— Врёшь ты или нет, — сказал он тихо, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор, — я узнаю.

Я смотрела в эти ледяные глаза и не могла вымолвить ни слова. Только слёзы катились по щекам, падая на его руку.

Он отпустил мой подбородок. Выпрямился.

— Уведите и закройте в номере. Одну! — бросил он охранникам. — Завтра решу, что с ней делать.

Меня подхватили под руки, поволокли к двери. На пороге я обернулась.

Игорь уже стоял у окна, спиной ко мне, глядя на ночной город.

Дверь закрылась, отрезая меня от него, от этого кабинета, от всего.

Я осталась в руках людей, которые только что готовы были сделать со мной что угодно.

И не знала, что ждёт меня дальше.

Дверь закрылась, и я осталась одна в коридоре с двумя охранниками. Они стояли по бокам, молчаливые, как статуи. Я не знала, куда меня поведут, что со мной будет. Мысли путались, в голове было пусто и шумно одновременно.

Они повели меня по коридору. Я шла, не чувствуя ног. Казалось, всё это происходит не со мной. Сейчас я проснусь — и окажусь дома, на своём продавленном диване, а мать будет греметь кастрюлями на кухне. Но это был не сон. Ковёр под ногами был слишком мягким, стены слишком дорогими, а люди слишком реальными.

Я пыталась запомнить дорогу, но коридоры петляли, сворачивали, терялись. Я поняла, что, если даже захочу сбежать — не смогу. Это лабиринт. Ловушка. И я уже внутри.

Глава 5. Выбора нет

Я не помню, как добралась до номера.

Кажется, меня вели по коридорам, потом лифт, потом снова коридор. Я шла механически, не чувствуя ног. В голове было пусто — только звон в ушах и противная дрожь во всём теле.

Дмитрий — так, кажется, звали того, с жёстким лицом — открыл передо мной дверь, втолкнул внутрь.

— Заходи, — бросил он.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Я осталась одна.

Номер оказался роскошным. Огромная кровать с белоснежным бельём, пушистый ковёр на полу, тяжёлые шторы на окнах, кожаное кресло. Я села на пол, прямо у двери, обхватила колени руками и уставилась в одну точку.

Что это было? Почему он остановил их? Что значит «завтра решу»?

Я просидела так, кажется, целую вечность. Потом встала, подошла к окну. За толстым стеклом горел ночной город — огни, машины, чужая жизнь. Где-то там, в спальном районе, моя мать, наверное, уже легла спать, думая, что я из института убежала в ночную смену. Ваня, может быть, кашляет во сне. А я здесь, в клетке, и не знаю, что будет через несколько часов.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Свет не выключила — боялась темноты. Боялась, что как только погаснет свет, они войдут. Те, со шрамом и фиксой. Я смотрела на дверь и ждала, что ручка сейчас дрогнет, повернётся, и на пороге появятся их уродливые лица.

Каждая минута длилась вечность. Я считала удары сердца, но сбивалась. За окном проезжали машины — далеко, еле слышно. Город жил своей ночной жизнью, а я лежала в роскошном номере и боялась пошевелиться.

Вспомнила мать. Она сейчас, наверное, спит. Или не спит, переживает, ждёт моего звонка. А Ваня? Может, у него опять приступ? Может, он звал меня, а меня нет?

Я зарылась

Уснуть не могла — ворочалась, вслушивалась в каждый шорох. Боялась, что дверь откроется и войдут те, со шрамом и фиксой.

Но никто не вошёл.

Под утро я провалилась в тяжёлый, тревожный сон.

Разбудил меня стук в дверь.

Я вскочила, не сразу сообразив, где нахожусь. Солнце било в окно — значит, утро. Белый потолок, мягкая кровать, тишина — и вдруг ударом нахлынуло воспоминание. Казино. Клык. Игорь. Номер.

Стук повторился — настойчивый, громкий.

— Выходи!

Я посмотрела на себя в зеркало напротив кровати. Увидела растрёпанные волосы, опухшее от слёз лицо, мятое платье. Боже, на кого я похожа. Быстро пригладила волосы руками, умылась водой из графина, который стоял на тумбочке. Вода была тёплой и противной на вкус.

— Иду, — крикнула я и открыла дверь.

Я подошла, и дверь открылась сама. На пороге стоял Дмитрий.

— За мной, — коротко бросил он.

— Куда?

— К Игорю Сергеевичу. Он хочет тебя видеть.

Сердце ухнуло вниз.

Я пошла за ним. Снова коридоры, лифт, знакомый путь. Только теперь всё выглядело иначе — при дневном свете, без вчерашнего ужаса. Но страх оставался.

Я думала о том, что он скажет. Выгонит? Накажет? Отдаст тем охранникам, от которых вчера спас? Или, может, поверит? В голове крутились сотни вариантов, один страшнее другого. Я сжимала кулаки, чтобы не выдать дрожь.

Дмитрий шёл впереди, молчаливый и непроницаемый. Я смотрела на его спину и пыталась угадать, что у него на уме. Но он был как стена — не прочитать, не понять.

Лифт остановился. Двери открылись. Мы подошли к той самой массивной двери. Дмитрий постучал, приоткрыл:

— Привёл.

— Пусть заходит, — раздалось изнутри.

Дмитрий пропустил меня внутрь и закрыл дверь.

Игорь сидел за столом. При дневном свете он выглядел иначе — не таким пугающим, но всё таким же холодным. Белая рубашка, рукава закатаны, на правой руке — шрам у основания большого пальца. Он читал какие-то бумаги, даже не взглянул на меня.

Я стояла посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Молчание затягивалось.

Наконец он поднял голову.

— Садись, — кивнул на стул напротив стола.

Я села. Прямо, на самый край, готовая вскочить в любую минуту.

Он отложил бумаги, сложил руки на столе.

— Я проверил твою историю, — сказал он спокойно. — Брат действительно болен. Врачи говорят, операция нужна срочно. Твоя мать работает в поликлинике, отец — игроман и должен не только Клыку. Сама ты учишься в мединституте и подрабатываешь санитаркой. Всё сходится.

Я смотрела на него, боясь дышать.

— Ты не врёшь, — закончил он. — Это хорошо. Я не люблю, когда мне врут.

Он помолчал, разглядывая меня. Я чувствовала этот взгляд — спокойный, изучающий, будто я была не человеком, а задачей, которую нужно решить.

— Ты хочешь денег, — продолжил он. — Я могу дать тебе шанс их заработать.

— Каким образом? — вырвалось у меня.

— У нас в холле стоят живые статуи. Девушки в античных платьях. Красивые, неподвижные. Гости любят фотографироваться. — Он говорил ровно, будто обсуждал погоду. — Будешь стоять месяц. Каждый вечер, с шести до закрытия. Получишь пятьсот долларов.

Я смотрела на него и не верила.

— Пятьсот долларов? — переспросила я. — Просто стоять?

— Просто стоять, — кивнул он. — И улыбаться. Ты будешь моей живой статуей. А через месяц я предложу тебе сделку, от которой ты не сможешь отказаться.

Последние слова он произнёс с какой-то странной интонацией — будто знал что-то, чего не знала я.

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Откажешься — пеняй на себя. — Он пожал плечами. — Ты свободна. Можешь уйти прямо сейчас. Мы проводим тебя до выхода, и ты пойдёшь домой. К своему больному брату. Без денег, без надежды. А через два месяца, когда он умрёт, ты вспомнишь этот разговор.

У меня перехватило дыхание.

— Это шантаж.

— Это бизнес, — поправил он. — Я даю тебе шанс. Ты его принимаешь или нет. Выбор за тобой.

Выбор.

Я смотрела на него и понимала, что выбора у меня нет. Совсем. Если я откажусь — меня вышвырнут на улицу, и всё. Ваня умрёт. Если соглашусь — месяц унижений, непонятно какой работы, но пятьсот долларов. Это не три тысячи, но уже что-то. И он сказал про какую-то сделку через месяц...

— Я согласна, — сказала я, и голос прозвучал глухо, будто не мой.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Дмитрий проводит тебя в номер. Живи там, пока отрабатываешь. Завтра в двенадцать — в гримёрку. Форму выдадут. — Он уже снова смотрел в бумаги, разговор был окончен.

Я встала, пошла к двери. На пороге обернулась.

— Игорь Сергеевич...

Он поднял голову.

— Можно позвонить маме? И спасибо, — сказала я тихо. — За то, что не отдали... им.

Он усмехнулся — криво, без веселья.

— Иди, Алина. С твоей мамой свяжутся. И помни: если попробуешь сбежать — найду. Если окажется, что ты всё-таки связана с Верой — найду и накажу. А пока — отрабатывай.

Я вышла.

В номере я пробыла недолго. Через час принесли обед — суп, мясо, сок. Я ела механически, не чувствуя вкуса. Думала о Ване, о матери, о том, что теперь будет.

Ближе к вечеру в дверь постучали.

Я вздрогнула, вскочила. Вошёл молодой парень в форме официанта с подносом, поставил его на столик у окна и молча вышел.

На подносе был ужин. И конверт, лежащий рядом с салфеткой.

Дрожащими руками я взяла его, открыла.

Внутри была справка. Больничная справка с печатью и подписью врача. Диагноз Вани — всё точно, до последней буквы.

Я смотрела на неё и не верила глазам. Больничный бланк, печать, подпись врача. Диагноз Вани. Я перечитывала раз за разом, будто надеялась, что буквы сложатся в другое слово. Но нет. Всё правильно. Это наш Ваня. Это его история болезни.

И приписка от руки: «Лекарства доставлены матери. Операция назначена на следующий месяц».

Как? Когда? Он же только вчера... Или не вчера? Я потеряла счёт времени. Но главное — лекарства уже у мамы. Операция назначена. Ваню спасут.

Я сжала справку в кулаке, прижала к груди, туда, где бешено колотилось сердце. И заплакала. В который раз за эти дни. Но теперь — от облегчения, от благодарности, от странной, щемящей надежды.

Я смотрела на эту бумагу, и не верила, руки дрожали. А как же работа?

Он уже всё устроил. Пока меня таскали по кабинетам, пока он говорил со мной — кто-то уже нашёл мою мать, нашёл Ваню, привёз лекарства, назначил операцию.

Я сжала

Кто ты такой, Игорь Сергеевич?

И почему ты это делаешь?

Глава 6. Пьедестал

Новое утро началось с того, что в дверь забарабанили.

Я вскочила, не сразу сообразив, где нахожусь. Белый потолок, дорогая мебель, тяжёлые шторы — номер в казино. Вчерашний разговор с Игорем. Справка о Ване, которая до сих пор лежит под подушкой.

— Вставай! — рявкнули из-за двери. — Через час в гримёрке!

Я метнулась в ванную. Умылась холодной водой, кое-как причесалась. Оделась в то же синее платье — другого у меня нет. Паспорт и справку спрятала под матрас.

Ровно через час за мной пришли.

Двое охранников — те самые, со шрамом и фиксой. Я вздрогнула, когда их увидела, но они вели себя буднично, без намёка на позавчерашнее. Молча повели по коридорам, потом вниз на лифте.

В гримёрку была очередь. Несколько девушек стояли в коридоре, курили, болтали. Они проводили меня взглядами — равнодушными, скользящими. Для них я была просто новой, одной из многих. Очередная девка, которая будет стоять на постаменте, пока не сломается или не отработает своё.

Я прислонилась к стене, стараясь не встречаться ни с кем глазами. В груди колотилось сердце, но я заставляла себя дышать ровно. Скоро всё начнётся. Скоро я узнаю, что это за работа.

Гримёрка оказалась большой комнатой с ярким светом и огромными зеркалами. Там уже сидели несколько девушек — им наносили грим, укладывали волосы. Все голые, прикрытые халатами нараспашку. Красивые, ухоженные, с идеальными фигурами.

Женщина лет сорока, с ярким макияжем и сигаретой в зубах, окинула меня взглядом.

— Новая, что ли? — спросила она, выпуская дым. — Раздевайся догола, садись в кресло.

Я замерла.

— В смысле — догола?

— В прямом. — Женщина закатила глаза. — Краска на тело наносится, понятия не имеешь? Первый раз?

— Первый, — выдавила я.

— Ладно, не дрейфь, девочка. — Она усмехнулась, но без злости. — Серебром покроем, волосы уложим, будешь как картинка. А платье сверху дадут, не совсем же голая. Ну, почти.

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Раздеться догола. При всех. Чтобы меня красили какой-то краской, а потом выставили на всеобщее обозрение.

Вспомнила Ваню. Пятьсот долларов, которые теперь могут пригодиться на реабилитацию. Операцию, которая уже назначена.

Начала раздеваться.

Пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Стащила платье через голову, осталась в старом лифчике и трусах. Бельё было не первой свежести — мне стало стыдно.

— Это тоже снимай, — кивнула женщина. — Краска испортит.

Я сняла. Прикрылась руками, стараясь не смотреть на других девушек. Они уже были покрыты краской — серебристой, блестящей, и выглядели как настоящие статуи. Но при этом голые, только прикрытые кусочками ткани, которые ничего не скрывали.

— Садись, — велела женщина.

Я села в кресло. И началось.

Краска оказалась холодной и липкой. Её наносили кистями — на руки, ноги, живот, грудь. Я замерла, стараясь не дышать. Кисть щекотала кожу, оставляя за собой влажный, холодный след. Пахло химией, резко и неприятно. Я закрыла глаза и представляла, что это не краска, а вода. Что я на море, о котором мечтал Ваня. Что волны ласкают моё тело, а не чужие кисти.

Но море не пахнет химией. И волны не бывают такими липкими.

Когда краска покрыла всё тело, Зина велела мне встать и подождать, пока подсохнет. Я стояла посреди гримёрки, голая, серебряная, и чувствовала, как краска стягивает кожу, как она застывает, превращая меня в статую. В неживую.

Потом её стали наносить на лицо, осторожно, не задевая глаза и губы, их красили косметикой отдельно. После волосы собрали в высокую причёску, как у греческих богинь, и тоже покрыли серебром.

Я сидела и смотрела на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрела чужая девушка. Красивая, блестящая, как новогодняя игрушка. Серебряная кукла.

Я подошла ближе к зеркалу, вгляделась в своё лицо. Губы накрашены ярко-красной помадой, глаза подведены чёрным, брови выщипаны в тонкую нитку. Волосы уложены в высокую причёску, которая делала меня старше, элегантнее. И всё это — серебряное, блестящее, неживое.

Я улыбнулась. Из зеркала мне ответила серебряная статуя. Чужая, красивая, пустая.

— Кто ты? — прошептала я. Но ответа не было.

— Готово, — объявила женщина, когда краска подсохла. — Одевайте.

Мне выдали что-то невесомое — длинное, тюлевое, полупрозрачное. Платье античной богини, как объяснили. Оно ничего не скрывало — сквозь ткань просвечивало покрытое серебром тело. И специальные трусы — узкие, высокие, но такие же полупрозрачные.

— А бюстгальтер? — спросила я робко.

Женщина рассмеялась.

— Какой бюстгальтер, милая? Ты статуя. У статуй грудь голая. Не бойся, краска скроет, что надо. Ну, почти.

Меня затрясло. Я хотела сбежать, но вместо этого стояла и смотрела, как другие девушки поправляют причёски.

В гримёрку зашёл Дмитрий.

— Готова? — спросил он, глядя куда-то поверх моей головы.

— Да, — ответила за меня женщина. — Проводи.

Дмитрий кивнул и жестом показал следовать за ним. Я пошла, стараясь не смотреть на себя в зеркалах.

Мы шли по коридорам, потом через служебную дверь вышли в холл.

И я замерла.

Холл казино был огромен. Высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, мраморные колонны. Повсюду столы для игры — зелёное сукно, горки фишек, карты, рулетки. Вдоль стен — сверкающие огнями автоматы, «однорукие бандиты».

И люди. Много людей. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях и бриллиантах. Смех, звон бокалов, музыка, стук шарика рулетки.

Я попала в другой мир.

— Сюда, — Дмитрий подвёл меня к небольшому постаменту в центре холла, рядом с колонной.

На соседних постаментах уже стояли другие «статуи» — девушки в таких же полупрозрачных одеждах, покрытые серебром или бронзой. Они застыли в причудливых позах, глядя прямо перед собой, не реагируя на проходящих мимо гостей.

— Задача простая, — сказал Дмитрий, впервые глядя мне в глаза. — Замри и не двигайся. Часами. Раз в час можешь незаметно поменять позу. Гости будут подходить, фотографироваться, иногда пытаться рассмешить. Если кто-то полезет руками — охрана рядом, зови. Но постарайся не реагировать. Ты статуя. Поняла?

Я кивнула.

— Встань на постамент.

Я забралась на небольшое возвышение. Ноги в туфлях на каблуках — выдали тоже — стояли неуверенно. Я выпрямилась, замерла.

— Улыбайся, — напомнил Дмитрий. — Ты красивая статуя, а не злая.

Я попыталась изобразить улыбку. Получилось жалко.

— Сойдёт, — вздохнул он и отошёл.

И началось.

Я стояла, стараясь не дышать. Мимо шли люди — пара за парой, группа за группой. Они смотрели на меня, некоторые останавливались, щёлкали фотоаппаратами. Я слышала их голоса:

— Смотри, какая красивая! Настоящая, что ли?

— Да это девка накрашенная. Видел я таких.

— А

Кто-то пытался помахать рукой перед лицом, чтобы я моргнула. Кто-то шептал комплименты, кто-то — пошлости. Один мужчина, пьяный, попытался ущипнуть меня за ногу, но тут же подскочил охранник и увёл его. Я закусила губу, чтобы не ответить, не закричать, не убежать. Стоять. Я должна стоять.

Ноги начали затекать уже через полчаса. Я переносила вес с одной на другую, стараясь делать это незаметно. Глаза слезились от яркого света, но я не могла их протереть. Казалось, прошла вечность, а Дмитрий сказал, что стоять до трёх ночи.

Я смотрела прямо перед собой, ни на кого не глядя. И считала минуты.

Я стояла. Час. Два. Три.

Ноги затекали, спина ныла, глаза слезились от яркого света. Но я стояла. Думала о Ване. О матери. О пятистах долларах. О том, что этот месяц когда-нибудь закончится.

Позже я начал смотреть по сторонам, чтобы не рухнуть от усталости. Смотрела на этот новый, чужой мир.

Вот за покерным столом сидят четверо мужчин. Лица у них каменные, только глаза выдают напряжение. Один из них, лысый, в дорогом пиджаке, ставит на кон целую гору фишек. Проигрывает. Даже не морщится. Достаёт из кармана пачку долларов, бросает на стол. Для него это игра. Для меня — жизнь.

Вот у рулетки молодая женщина в бриллиантах. Она смеётся, когда шарик падает на её номер, обнимает своего спутника. Она красивая, счастливая, пьяная от вина и удачи. Я смотрела на неё и думала: знает ли она, что где-то дети умирают от того, что у родителей нет трёх тысяч долларов? Наверное, нет. Зачем ей это знать?

А в углу, у автоматов, те, кто пришёл через чёрный вход. Мужик в мятом пиджаке, похожий на отца, кидает жетон за жетоном. Лицо у него серое, руки трясутся. Он надеется. Верит в чудо. Но чуда не будет.

Чуда не бывает. Я это знала лучше других.

Ближе к утру ноги перестали чувствовать постамент. Я словно онемела вся — от холода, от усталости, от всего. Гости почти разошлись, только в дальнем конце зала ещё играли самые отчаянные.

И тут я пошатнулась.

Просто потеряла равновесие — ноги подкосились, и я начала падать. Вниз, на мраморный пол, который наверняка разбил бы мне голову.

Ноги перестали слушаться. Я чувствовала, что падаю, но не могла ничего сделать — тело онемело, отказывалось подчиняться. В голове пронеслось: «Ваня, прости...» — и я полетела вниз.

Удар был не о пол, а о чьи-то руки. Сильные, уверенные, они подхватили меня, прижали к себе, не давая упасть. Я открыла глаза — и встретилась с его взглядом.

Игорь.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его ледяных глазах впервые мелькнуло что-то человеческое. Что-то, чему я не могла найти названия.

— Устала? — спросил он тихо.

Я не могла ответить — только кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Не от боли, не от страха. От странного, незнакомого чувства, что я не одна. Что меня поймали. Что меня держат.

Он подхватил меня на руки и понёс. Куда — я не понимала. А я прижималась к его груди и слушала, как бьётся его сердце. Ритмично, спокойно, надёжно.

И впервые за этот день мне стало спокойно.

Он нёс меня через холл, мимо удивлённых охранников, мимо последних гостей. Нёс, не говоря ни слова.

И я молчала.

Потому что боялась, что если открою рот — разревусь.

Или спрошу то, чего спрашивать нельзя.

Почему ты это делаешь, Игорь Сергеевич?

Глава 7. Ужин для двоих

Я проснулась от того, что кто-то сидел в кресле напротив моей кровати.

Открыла глаза — и замерла. Игорь. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на меня. В руках держал поднос с едой.

— Доброе утро, — сказал он спокойно.

Я села, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. Вчерашнее платье валялось на стуле — я быстро скинула его вчера, смыла краску в ванной и рухнула в кровать.

— Что вы здесь делаете? — Голос сел, пришлось откашляться.

— Еду принёс. — Он поставил поднос на тумбочку. — Ешь. Сегодня будет легче.

— С чего бы это? — Я старалась говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я не просила вашей жалости.

— Это не жалость. — Он усмехнулся краем губ. — Я просто не хочу, чтобы моя собственность сломалась на второй день.

— Я не собственность. — Меня затрясло от злости. — Я отрабатываю вашу прихоть, потому что вы мне не поверили.

— Мою прихоть? — Он поднял бровь. — Ты пришла к ростовщикам в моём казино. Ты могла попасть в рабство, в бордель или просто исчезнуть. Клык бы тебя не пожалел. Я дал тебе шанс. А ты злишься.

Я замолчала.

Он был прав. Клык бы не пожалел. И те, со шрамом и фиксой, если бы Игорь не остановил их... Я содрогнулась, отгоняя эту мысль.

— Почему вы помогли? — спросила я тихо.

— Потому что я ненавижу, когда слабых топчут. — Он встал. — Ешь. Сегодня позже начинаем — в восемь вечера. У тебя есть время отдохнуть.

Он направился к двери, но на пороге обернулся:

— И да. Твоего брата положили в больницу на предоперационное обследование. Я распорядился. И маме твоей сообщили, что ты уехала на заработки. Завтра сможешь ей позвонить.

Дверь закрылась.

Я сидела, глядя на поднос. Свежие булочки, масло, джем, кофе. И записка, прижатая салфеткой.

Я взяла её, развернула дрожащими пальцами. «Ешь. Вечером зайду проведаю». Всего несколько слов, написанных твёрдым, размашистым почерком. Буквы крупные, уверенные — такие же, как он сам.

Я перечитала записку три раза. Зачем он её оставил? Забыл убрать? Или специально хотел, чтобы я нашла? И что значит «проведаю»? Придёт вечером в номер? Или на постамент?

Странное чувство шевельнулось в груди. Тёплое, тревожное. Я сжала записку в кулаке, потом расправила и спрятала в карман куртки. Рядом со справкой Вани.

Почему-то захотелось сохранить.

Я взяла булочку, откусила. И вдруг расплакалась.

Сама не знала от чего — от усталости, от страха, от этой странной заботы, которая была похожа на тюрьму, но почему-то обнадеживала.

Вечером, ровно в восемь, я снова стояла на постаменте.

Вторая ночь оказалась легче. Я уже знала, чего ждать, как стоять, как дышать. Другие статуи косились на меня с любопытством, но молчали. Гости щёлкали фото, некоторые бросали в специальную вазочку доллары — «чаевые», как потом объяснила Зина, наша гримерша.

Игорь появлялся несколько раз.

Я научилась узнавать его походку ещё до того, как он входил в холл.

В первый раз он прошёл мимо, даже не взглянув. Я замерла, стараясь не дышать. Но краем глаза видела, как он задержался на секунду, будто что-то вспомнил, и пошёл дальше.

Во второй раз он остановился поговорить с крупье у рулетки. Я смотрела на его профиль, на то, как он жестикулирует, как хмурится, как улыбается уголками губ. Красивый. Опасный. Чужой.

В третий раз наши взгляды встретились. Всего на миг — он посмотрел на меня, я на него. И в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. А потом он отвернулся и ушёл.

Я стояла, чувствуя, как колотится сердце, и думала: что это было?

В перерыве, когда разрешили пять минут посидеть в подсобке, ко мне подошла одна из девушек — высокая блондинка с бронзовым покрытием.

— Ты новенькая? — спросила она.

Я кивнула.

Мы сидели в подсобке на ящиках из-под напитков. Лена курила, стряхивая пепел в пустую банку. Бронзовая краска на её руках блестела в тусклом свете.

— А ты как сюда попала? — спросила она, щурясь от дыма.

— Долгая история, — ответила я привычное.

— У всех долгая. — Она усмехнулась. — Меня подруга привела. Сказала, что здесь можно заработать за месяц как за полгода на нормальной работе. Я думала — постою, попозирую, ничего сложного. А оно вон как...

— Что?

— Да морально тяжело. Когда эти козлы руками лезут. Когда смотрят как на кусок мяса. — Она затянулась глубоко, выпустила дым. — Но терпишь. Ради денег всё терпишь. А некоторые девки, как увидят шальные деньги, так еще и после смены бегут в зал, приторговывать собой. Проститутки!

Я кивнула. Понимала её как никто.

— А ты давно здесь?

— Третий месяц. — Она поморщилась. — Ещё две недели и модельный контракт закончится, а дальше свобода. Надеюсь.

— А что потом? — спросила я.

— Потом? — Она пожала плечами. — Кто знает. Домой, наверное, передохнуть хочется.

Я не стала расспрашивать. Чужая жизнь, чужие проблемы. У меня своих хватало.

Но когда Лена ушла, я всё думала о ней. Сколько ей лет? Двадцать пять, наверное. Красивая, ухоженная, но глаза... глаза у неё были такие же, как у меня. Уставшие. Затравленные. Она говорила про модельный контракт, про свободу, но я видела: она тоже в ловушке. Может, не такой, как я, но в ловушке.

Интересно, у неё есть кто-то, кто ждёт? Мать, сестра, парень? Или она одна, как я? И что она будет делать, когда контракт закончится? Пойдёт домой? А есть ли у неё дом?

Я поймала себя на том, что думаю о ней с жалостью. И тут же одёрнула: себя жалей. Тебе здесь не лучше.

В пять утра, когда смена закончилась, я еле доползла до номера. Смыла краску, рухнула в кровать и уснула мгновенно.

Утром снова принесли завтрак. И снова пришёл Игорь.

— Как прошла ночь? — спросил он, садясь в кресло.

— Нормально, — ответила я осторожно.

— Привыкаешь?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Стараюсь не думать.

Он кивнул, будто одобряя.

— Твой брат чувствует себя лучше. Лекарства, которые ранее назначили, помогают. Мать передавала привет и просила беречь себя.

Я смотрела на него и не верила.

— Вы... вы говорили с ней?

— Мои люди говорили. — Он поправился. — Сказали, что ты устроилась на хорошую работу в другом городе, что у тебя всё отлично. Она просила передать, чтобы ты ела горячее и не забывала надевать шапку.

У меня защипало в глазах. Мама. Моя мама, с её вечной заботой, с её "надень шапку", с её любовью, которую она выражала только через такие мелочи.

Я представила эту картину. Мать стоит у телефона в коридоре, прижимает трубку к уху и слушает чужой голос. Голос, который говорит ей, что я жива, здорова, у меня всё хорошо. Она, наверное, плакала. Она всегда плачет, когда волнуется. А потом спросила: «Там холодно? А шапку она носит?» Она всегда спрашивает про шапку, теплой осенью.

У меня защипало в глазах. Я представила, как она стоит у окна после звонка, смотрит на серую стену соседнего дома и молится. Она всегда молилась, хотя в бога не верила. Просто шептала: «Господи, сохрани».

Я кивнула, боясь расплакаться. Мама. Моя мама.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Он встал. — Сегодня начинаешь в шесть. Отдыхай.

У двери он остановился.

— И да, Алина. Если захочешь поговорить — я всегда в кабинете.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Надкусила булочку, запила кофе. Еда казалась безвкусной. Я смотрела в окно на город, на серое небо, на редкие машины внизу, и думала о его словах.

«Если захочешь поговорить — я всегда в кабинете.»

Зачем мне с ним говорить? Что я ему скажу? Спасибо? Я уже сказала. О чём ещё?

Но внутри что-то шевелилось. Какое-то глупое, детское желание — прийти, сесть напротив, смотреть в его глаза и просто молчать. Чтобы он был рядом. Чтобы не одной.

Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Глупости. Он — хозяин казино. Я — девка, которая стоит на постаменте за деньги. Между нами ничего нет и быть не может.

Но губы всё ещё помнили его поцелуй. И это было сильнее любых доводов.

Я сидела на кровати, сжимая в руках тёплую булочку, и пыталась понять, что происходит.

И зачем мне с ним говорить?

Глава 8. Две стороны одной медали

Прошло две недели.

Я привыкла к новой жизни. Просыпалась в полдень, завтракала в номере, в шесть вечера спускалась в гримёрку, в восемь выходила на пост. Стояла до трёх-четырёх утра, потом отмокала в ванной, смывая серебро, и засыпала.

Тело привыкло к нагрузке. Ноги больше не затекали так сильно, спина не ныла. Я научилась отключаться, уходить в себя, не замечать проходящих мимо людей. Только краем глаза следила за охраной — на случай, если кто-то слишком настойчивый полезет руками.

За две недели таких случаев было три. Охрана срабатывала мгновенно — подлетали, вежливо, но твёрдо уводили разгорячённых гостей. Один раз я заметила среди охранников Дмитрия — он стоял в стороне, наблюдал, и когда пьяный мужчина слишком откровенно схватил меня за ягодицу, Дмитрий появился из ниоткуда и буквально испарил его.

Игоря я видела почти каждый вечер. Он проходил через холл, иногда останавливался поговорить с гостями, иногда просто наблюдал. Несколько раз наши взгляды встречались — он смотрел на меня, и я не могла понять, что в его глазах. Интерес?

Мы больше не разговаривали наедине. Только эти короткие встречи взглядами.

Я начала замечать детали. Как устроено казино, кто приходит, кто уходит. Какие гости считаются важными, кого провожают в отдельные кабинеты. Как текут деньги, как меняется настроение зала.

И ещё я заметила тех, кто приходит через чёрный вход.

В углу, у «одноруких бандитов», всегда толпились люди попроще. Мужчины в мятых пиджаках, женщины с усталыми лицами, молодые парни с нервными глазами. Они стояли у автоматов, кидали жетоны и смотрели, как крутятся барабаны, надеясь на чудо.

Я смотрела на них и видела отца. Он мог быть здесь, среди них. Проигрывать последние деньги, надеяться, злиться, снова надеяться.

Я не знала, где он сейчас. После того разговора, когда мать выгнала его, он исчез. Мать, когда мы созванивались неделю назад, сказала, что он звонил раз, пьяный, просил прощения и говорил, что должен такие деньги, что век не расплатится.

Я слушала её голос в трубке — уставший, но какой-то новый, с теплотой, которой раньше не было. Она рассказывала, что Ваня хорошо ест, что лекарства помогают, что соседка заходила, удивлялась, откуда такие деньги. А потом замолчала и спросила тихо:

— Дочка, ты только скажи... у тебя всё хорошо? Ты не вляпалась ни во что? Я поверила тем, кто звонил, потому что они помогли Ване, но…

Я зажмурилась, прижав трубку к уху. Вляпалась. Ещё как вляпалась. Но разве я могла ей сказать? Поэтому, не дав ей договорить, ответила

— Всё хорошо, мам. Правда. Работа тяжёлая, но платят хорошо.

— А этот... который лекарства привозил... он кто?

— Хозяин казино, — вырвалось у меня. И я испугалась.

Но мать только вздохнула:

— Ты смотри, дочка. Такие люди... они не наши. Будь осторожна.

Я обещала. Положила трубку и долго сидела, глядя на телефон. Не наши. А кто теперь свои?

Я не хотела видеть отца. Не могла простить. Но иногда, глядя на этих людей у автоматов, я чувствовала странную жалость. Они не враги. Они жертвы. Как мой отец.

В тот вечер в холле появилась женщина, которая сразу привлекла моё внимание.

Высокая, стройная, в элегантном черном брючном костюме, с короткой стрижкой, как у Линды Евангилисты (девочки в гримерке приучили меня читать модные журналы от скуки) и умными глазами. Она не была похожа на обычных посетительниц — ни мехов, ни бриллиантов, ни спутника. Шла одна, уверенно, не оглядываясь по сторонам.

Она остановилась возле моего постамента.

Я замерла, стараясь не шевелиться.

— Ты новенькая? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

Я чуть заметно кивнула — разговаривать статуям не положено.

— Хм. — Она прищурилась. — Не помню тебя в списках модельного агентства. Как тебя сюда занесло?

Я оглянулась — охрана была далеко. Шепнула в ответ:

— Долгая история.

— Они все долгие. — Женщина усмехнулась. Достала из сумочки визитку, незаметно сунула мне в руку. — Меня Вера зовут. Если захочешь узнать правду или нужна будет помощь — звони.

Она отошла так же незаметно, как появилась. Растворилась в толпе гостей.

Я сжала визитку в кулаке.

Вера.

То самое имя, которое упоминал Игорь в первый вечер. «Кто тебя послал? Вера?»

Я спрятала визитку в складках платья — там был небольшой кармашек, куда я клала платок. Сердце колотилось.

Всю оставшуюся ночь я думала о ней. Кто она? Зачем дала визитку? Что значит «правда»?

Утром, отмываясь от краски, я разглядывала визитку. Простая, без изысков: «Вера Соколова, следователь прокуратуры». И номер телефона.

После завтрака я осторожно спросила у Зины, той самой женщины из гримёрки:

— А вы не знаете, кто такая Вера?

Зина выпустила дым колечком, усмехнулась:

— Вера-то? А ты откуда про неё знаешь?

— Слышала в разговорах.

— Ну, слушай дальше. — Зина понизила голос. — Это та ещё штучка. Следователь из прокуратуры. Уже год пытается казино закрыть. Говорят, у неё на Игоря Сергеевича зуб — то ли из-за бывшего жениха, который здесь всё проиграл, то ли ещё из-за чего. Приходит иногда, проверки устраивает. Но пока без толку — казино крышуют серьёзные люди.

Я кивнула, делая вид, что мне не очень интересно.

Но внутри всё переворачивалось.

Вера — враг Игоря. А я прячу её визитку. Не обернется ли это для меня последствиями?

Вечером, на постаменте, я прокручивала в голове всё, что знала.

Игорь, который помог моему брату. Который приносит мне завтрак. Который остановил охранников, когда они хотели надо мной надругаться. Который смотрит на меня странным взглядом.

И Вера, которая предлагает «правду».

Какая правда? В чём?

Я смотрела в складку платья, где до этого прятала визитку от Веры, и чувствовала, что стою на распутье.

Две стороны одной медали.

И я пока не знаю, какая из них правильная.

Визитка лежала там же, где и вчера, и позавчера — в куртке. Я трогала её пальцами каждый вечер, когда переодевалась. Картон был плотным, дорогим — не то, что дешёвые визитки, которые расслаиваются через день. На нём было тиснение, номер телефона, имя.

Я представляла, как звоню. Что я скажу? «Здравствуйте, я та девушка-статуя, вы мне дали визитку. Что значит правда?» А она ответит: «Игорь — преступник, он убивал, он должен сидеть в тюрьме». И что тогда? Поверю ли я ей? Смогу ли после всего, что он для меня сделал, повернуть против него?

Нет. Не смогу. Пусть лежит. Но звонить я не буду.

В глубине зала мелькнула знакомая фигура. Игорь. Сегодня он был в тёмном костюме, безупречный, холодный. Разговаривал с какими-то важными гостями, жестикулировал.

Поймал мой взгляд — я смотрела на него, забыв, что должна изображать статую.

Нахмурился.

Я отвела глаза.

Но краем глаза видела — он ещё долго смотрел в мою сторону.

Что он видел? Девушку на постаменте, серебряную куклу? Или ту Алину, которая плакала у него на плече, которая ела булочку с джемом и благодарила за заботу? Я не знала. Но чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, будто он пытался прочитать мои мысли.

Я застыла, стараясь не двигаться. Только внутри всё колотилось. Почему он смотрит? Что ему нужно?

А потом он ушёл. Растворился в толпе гостей, будто его и не было. А я осталась стоять, гадая, что будет дальше.

О чём он думал? О чём думала я?

Я не знала.

Но знала одно — этот месяц изменит всё.

Глава 9. Сцена ревности

Игорь

Утром я проснулся с мыслью о ней.

Это было странно — обычно я не думал о женщинах

Я сел на кровати, потёр лицо. Чёрт. Это была ошибка. Нельзя смешивать работу и личное. Нельзя привязываться к тем, кто от тебя зависит. Я знал это правило с детства. Но правила, как оказалось, работают не всегда.

Всё утро я пытался заниматься делами, но мысли возвращались к ней. И к вечеру я снова пошёл в холл. Просто проверить, как она. Убедиться, что всё в порядке. Себя я уговаривал, что это забота о сотруднице.

Но кто я обманывал?

Я не должен был приходить в холл сегодня.

У меня была куча бумаг, встречи, звонки. Обычная рабочая суета. Но ноги сами принесли меня сюда — взглянуть, как там моя серебряная статуя.

Алина стояла на постаменте, как всегда — неподвижная, красивая, чужая. Серебряная краска блестела в свете софитов, полупрозрачное платье ничего не скрывало, но она держалась с таким достоинством, будто на ней вечернее платье от кутюр. За две недели она научилась этому — исчезать, превращаться в статую, в предмет интерьера. Но я знал, что под этой оболочкой — живая, дрожащая девчонка, которая еще 2 недели назад плакала над булочкой с джемом.

Я отошёл в тень колонны, откуда мог наблюдать незаметно. Дмитрий стоял у входа, как всегда, сканировал взглядом зал. Мы работали вместе давно, он понимал меня без слов.

Я стоял в тени и смотрел, как этот щенок трогает её.

Руки сжались в кулаки сами собой. Я знал этот тип — папаша наворовал, сынок прожигает жизнь, уверен, что ему всё сойдёт с рук. Такие не понимают по-хорошему. Таких надо ставить на место жёстко, чтобы запомнили.

Алина стояла неподвижно, но я видел, как дрожит её рука, как она закусила губу. Она боялась, но держалась. Гордо. Как тогда, в кабинете, когда упала на колени, но в глазах была не покорность, а вызов.

Я шагнул было вперёд, но Дмитрий меня опередил. Увидел его взгляд и понял: он справится. А я подойду позже. Когда понадоблюсь.

Она ведь не знала, что я здесь. Не знала, что я вижу всё. Но когда наши взгляды встретились, в её глазах мелькнуло что-то... Облегчение? Надежда? Я не понял. Но это заставило меня подойти.

В казино было шумно — субботний вечер, много гостей. За столами для покера сидели постоянные игроки, у рулетки толпились дамы в бриллиантах. В углу, у «одноруких бандитов», переминались с ноги на ногу местные алкаши и неудачники.

Всё как обычно.

Пока не появились ОНИ.

Группа молодых людей — трое, разодетых в дорогие пиджаки, с золотыми цепями на шеях. Типичные «новые русские», которые с утра не знают, куда деть бабло. Я таких навидался — шумные, наглые, уверенные, что им всё позволено.

Они прошли к рулетке, сделали несколько ставок, проиграли пару тысяч и, судя по всему, только разогрелись. Потом один из них — самый молодой, с наглой рожей и масляными глазками — заметил Алину.

Я увидел, как изменилось его лицо. Как он толкнул друзей локтем, как они заулыбались, зашептались.

— О, смотрите, какая цаца! — донеслось до меня. — Настоящая, что ли?

— А давай проверим!

Он направился к ней.

Я сжал кулаки. Дмитрий перехватил мой взгляд, вопросительно поднял бровь. Я покачал головой — пока рано.

Молодой подошёл к постаменту, остановился, разглядывая Алину. Она стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Красивая, как статуя. Слишком красивая.

— Эй, красавица, — позвал он, помахав рукой перед её лицом. — Ты живая или как?

Алина не реагировала. Молодец.

— А ну, пошевелись, — он протянул руку и дотронулся до её плеча. — Слышь, я с тобой разговариваю!

Я сделал шаг вперёд, но остановился — рядом с ним уже стоял охранник, вежливо улыбаясь.

— Уважаемый гость, прошу не трогать экспонаты.

— А ты кто такой? — Молодой набычился. — Я плачу здесь, между прочим! Имею право!

— Право имеете играть, — охранник не терял спокойствия. — А статуи трогать не положено.

Молодой что-то буркнул, отошёл. Я выдохнул.

Но через полчаса он вернулся. Пьяный уже сильнее, с компанией друзей, которые подначивали его.

— Слабо, говорю, снять эту цацу с пьедестала? — услышал я. — Да она ненастоящая! Или ты боишься?

— Я? Боюсь? — Молодой шагнул к Алине, схватил её за руку, дёрнул. — Слезай, кому говорят! Пошли с нами, повеселимся!

Я рванул вперёд, но Дмитрий опередил меня на секунду — подлетел, взял молодого за плечо.

— Отпустите девушку, — сказал он тихо, но так, что я услышал сталь в голосе.

— Пошел на*ер! — Молодой дёрнулся, но Дмитрий держал крепко. Тогда парень размахнулся и ударил его свободной рукой.

Дмитрий даже не покачнулся.

Я подошёл.

Молодой увидел меня, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли узнавание, то ли страх.

— В чём дело? — спросил я спокойно. — Какие-то проблемы?

— Да твой... этот... — заплетающимся языком начал молодой. — Девку не даёт тронуть!

— Это моя девушка, — сказал я, и сам удивился своим словам. — А ты сейчас уйдёшь по-хорошему, или тебя выведут и не найдут?

Молодой замер, переваривая. Потом его лицо вытянулось.

— Ваша? Извините, не знал. — Он отпустил Алину, отступил. — Мы пойдём, да?

— Идите, — разрешил я. — И больше не возвращайтесь.

Они ушли. Дмитрий проводил их взглядом, потом посмотрел на меня.

— Игорь Сергеевич...

— Потом, — оборвал я.

Я смотрел на Алину. Она стояла на постаменте, бледная под серебряной краской, и по щекам её текли слёзы, разъедая краску.

— Снимите её, — бросил я охранникам. — Пойдем в подсобку.

В подсобке было темно и тесно — какие-то ящики, стулья, старые афиши. Я втолкнул Алину внутрь, закрыл дверь.

— Почему ты не позвала охрану? — спросил я, стараясь сдерживать ярость.

— Я не имею права разговаривать, — ответила она, вытирая слёзы рукой.

— Ты имеешь право не быть игрушкой для пьяных идиотов! — рявкнул я. — Ты имеешь право защищаться! Они могли сделать с тобой что угодно!

— А вы бы пришли? — вдруг спросила она, глядя мне в глаза. — Пришли бы спасать?

— Я пришёл, — выдохнул я.

Она смотрела на меня, и в её глазах было столько всего — страх, обида, благодарность, и ещё что-то, чему я не мог найти названия.

А потом я поцеловал её.

Грубо, требовательно, властно. Вжал в стену, сжал её лицо в ладонях, впился в губы, которые пахли краской и слезами. Она замерла на секунду, а потом ответила.

Её руки вцепились в мою

Я оторвался первый.

— Это была ошибка.

— Тогда зачем ты это сделал? — спросила она, тяжело дыша.

— Не знаю.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью, прислонился к стене.

Сердце колотилось как у пацана. Руки дрожали. Я сжал их в кулаки, заставил себя дышать ровно.

Она не оттолкнула. Ответила. Её губы... Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Нельзя. Нельзя.

— Игорь Сергеевич? — Дмитрий стоял рядом, смотрел вопросительно. — Всё в порядке?

— Да, — ответил я хрипло. — Проследи, чтобы её проводили в номер.

Он кивнул и ушёл. А я остался стоять в коридоре, пытаясь понять, что со мной происходит.

Что это было? Зачем я это сделал?

Я не знал.

Но знал одно — через три дня заканчивается её месяц.

И я не хочу её отпускать.

Алина

Он ушёл, хлопнув дверью. А я осталась в подсобке, прижимая пальцы к губам.

Губы горели. Всё тело горело. Я не понимала, что случилось, но внутри что-то изменилось. Будто щёлкнул замок, который я считала навсегда заржавевшим.

Зачем он это сделал? Не знаю. Но я знала другое: я хотела, чтобы он это сделал. Хотела с того самого момента, как увидела его впервые. И этот поцелуй... он был не про унижение, не про власть. Он был про что-то другое. Про то, что мы оба чувствуем, но боимся признать.

Я вышла из подсобки. Дмитрий ждал в коридоре.

— Проводить? — спросил он.

Я кивнула. По дороге в номер молчала, но внутри всё пело. И плакало одновременно.

Глава 10. Окончание контракта

Последний день.

Я стояла на постаменте в последний раз. Гости шли мимо, щёлкали фото, бросали доллары в вазочку. В голове крутилось одно: сегодня всё закончится. Месяц унижений, боли, страха. И тот поцелуй, который разделил жизнь на «до» и «после».

Я смотрела на люстры, на мраморные колонны, на лица людей. За этот месяц они стали почти родными. Я знала, в каком углу стоит охрана, какие гости приходят по пятницам, у какого крупье трясутся руки, когда ставки высоки. Это место стало моей тюрьмой. И вдруг я поняла, что не хочу уходить.

Странное чувство. Я должна ненавидеть это место. Должна бежать отсюда без оглядки. Но здесь случилось то, что изменило меня. Здесь я встретила его.

Три дня прошло с той ночи в подсобке. Три дня, за которые я почти не спала. Каждую ночь я видела его лицо, чувствовала его губы на своих губах, его руки на своей талии.

Игорь не приходил в холл эти три дня. Ни разу. Я видела только Дмитрия, который мелькал в толпе, и охрану, которая следила за порядком.

Он избегал меня.

Или я избегала его? Я не знала.

Знаю только, что мысли о нём не отпускали ни на минуту. О том, как он смотрел на меня, как сказал тем пьяным "это моя девушка", как целовал — грубо, жадно, будто хотел съесть.

Я злилась на себя за эти мысли. Он — враг? Он — спаситель? Я не могла разобраться.

К трем часам ночи гости разошлись. Последние игроки допивали шампанское, последние парочки покидали зал. Я стояла, застыв в красивой позе, и ждала, когда меня снимут.

Подошёл Дмитрий.

— Смена закончена. Игорь Сергеевич ждёт тебя в кабинете.

Сердце ухнуло вниз.

— Зачем?

— Рассчитать тебя. — Он отвернулся. — Иди, пока в номере, переоденься.

Я смыла краску в номере, переоделась в своё старое платье. Посмотрела на себя в зеркало. За месяц я изменилась — похудела ещё сильнее, но в глазах появилось что-то новое. Что-то, чему я не могла найти названия.

Дмитрий ждал в коридоре. Молча повёл к лифту, потом по знакомому пути — к той самой двери из тёмного дерева.

Постучал, приоткрыл:

— Привёл.

— Заходи, — раздалось изнутри.

Я вошла.

Игорь сидел за столом, как в первый раз. Только теперь на нём не было пиджака, рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны. Он выглядел усталым — под глазами тени, на лице тень небритости.

— Садись, — кивнул на стул.

Я села.

— Твой месяц истёк, — сказал он официально. — Вот твои пятьсот долларов. Ты свободна.

Он протянул мне конверт.

Я взяла, заглянула внутрь. Там были доллары — пятьсот. И банковская карта.

Я смотрела на неё и не понимала. Пластик, блестящий, с моим именем, выбитым золотыми буквами. Я никогда не держала в руках таких карт. Даже не видела вблизи. В магазинах у нас все платили наличкой — кто чем, кто рублями, кто долларами, кто бартером. А это было что-то из другого мира.

Я подняла на него глаза.

— Это что?

— Карта на твоё имя. — Он говорил спокойно, но в глазах что-то мелькнуло. — Счёт открыт в банке "Империал". Можешь пользоваться.

— Зачем?

Я сжала карту в пальцах. Она была тёплой, как живая. И вдруг мне стало страшно. Не от того, что он дал мне деньги. А от того, что это значило.

Он не отпускал меня. Он привязывал. И я не знала, радоваться этому или бояться.

Я ждала другого. Чего — сама не знала. Объяснений? Извинений? Ещё одного поцелуя?

Игорь встал из-за стола. Подошёл к окну, встал спиной ко мне, глядя на ночной город. Так же, как в первую нашу встречу.

— Операция твоего брата стоит три тысячи долларов. Плюс реабилитация — ещё столько же. Твоих пятисот не хватит даже на половину.

— Я знаю, — прошептала я. — Но ты же оплатил её...

— Оплатил — Он обернулся. — Но впереди еще реабилитация, которая стоит еще больше. Клык — единственный ростовщик в этом городе, который даёт таким, как ты. А с Клыком я договорился: тебе никто не даст ни копейки.

Я похолодела.

— Это шантаж?

— Это защита. — Он шагнул ко мне. — Я не хочу, чтобы ты снова влезла в долги и сдохла где-нибудь в подворотне.

— Тогда зачем ты это говоришь?

— Затем, что я предлагаю тебе сделку. — Он остановился напротив. — Ты отдаёшь мне свою невинность и становишься моей любовницей. На три месяца. За это я оплачиваю операцию и полную реабилитацию твоего брата. И эту карту, которую буду пополнять, чтобы вы ни в чём не нуждались.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Ты предлагаешь мне продаться?

— Я предлагаю тебе выбор. — Его голос был твёрд. — Ты можешь уйти сейчас с пятьюстами долларами, и твой брат... ну, ты знаешь его шансы. Или ты остаёшься, и он

— А что получу я?

— Ты? — Он криво усмехнулся. — Важно, что я получу тебя. На три месяца. А потом... потом ты будешь свободна и обеспечена.

Я смотрела в его глаза. Ледяные, спокойные, но в глубине — что-то, что я не могла прочесть.

В голове проносились мысли. Ваня, которого по ночам уже не останавливается сердце от лекарств. Мать, которая перестала плакать по ночам. Деньги, которые нужны на реабилитацию. И этот человек, который целовал меня три дня назад так, будто я — воздух, без которого он задохнётся.

Продаться? Да. Но разве я не продавалась уже? Стоя на постаменте, я продавала своё тело, свою стыдливость, свою гордость. А теперь он предлагал продать то единственное, что у меня ещё оставалось из добродетели — невинность.

Но если подумать... что оставалось? Страх? Гордость? Они не спасут Ваню.

— Если ты сделаешь это, — сказала я медленно, — если ты выполнишь обещание, вылечишь брата... клянусь, я буду с тобой три месяца. Но если ты обманешь, если Ваня не получит помощь — я убью тебя. Клянусь.

Я сказала это и замерла. А он смотрел на меня долго, не мигая.

— Договорились.

И в этом слове было столько всего, что я не могла разобрать. Но выбора у меня всё равно не было.

Оказывается, этот месяц был только началом.

Глава 11. Условия сделки

Она ушла.

Я смотрел, как закрывается дверь, и чувствовал странную пустоту внутри. Алина. Девчонка, которую я мог сломать одним словом, одним взглядом. Которая дрожала передо мной, падала на колени, плакала. И которая сейчас стояла передо мной и говорила: "Я убью тебя, если обманешь".

В её глазах не было страха. Только решимость.

Я усмехнулся. Сам не знал, чему — её наивности или своей собственной глупости.

Подошёл к окну, достал сигарету. Закурил, глядя на ночной город. Огни, машины, чужая жизнь. Моя жизнь.

Тридцать два года. Управляющий казино. Правая рука Бориса. Человек, которого боятся, уважают, ненавидят. У меня есть всё — деньги, власть, связи. Любая женщина ляжет под меня за один взгляд. Так было всегда.

Я закрыл глаза и вдруг увидел себя мальчишкой в детдоме. Холодная спальня на двадцать коек, сквозняки из окон, вечный недосып. Мы дрались за еду, за одеяло, за место у батареи. Я был самым мелким, но самым злым — меня боялись даже старшие. Потому что я не умел проигрывать. Не умел отступать.

Тогда я поклялся, что выберусь. Что буду иметь всё — деньги, власть, уважение. Что никто и никогда не посмеет смотреть на меня свысока.

Я выкарабкался. Стал тем, кто есть. И вот теперь стою и думаю о девчонке, у которой нет ничего, кроме больного брата и старого платья. Ирония.

Так почему я предлагаю сделку этой нищей девочке?

Я выдохнул дым, прищурился.

Потому что она не такая.

Она не ляжет просто так. Не улыбнётся фальшиво. Не будет строить глазки в надежде на бриллианты. Она пришла за деньгами для брата. Она терпела унижения, стояла полуголая на постаменте, не жаловалась. Она даже не взяла чаевые — я проверял.

А когда я поцеловал её в подсобке... чёрт.

Она ответила. Не как жертва, не как должница. Как равная. Как будто я был ей нужен не меньше, чем она мне.

Я затушил сигарету.

Три месяца. Я даю ей три месяца. За это время она узнает меня настоящего. Или сбежит. Или я сам отпущу, когда надоест.

Но что-то подсказывало — не надоест.

На следующее утро я зашёл к ней в номер.

Она сидела на кровати, сжимая в руках конверт с деньгами. Увидела меня — вздрогнула, но глаз не отвела.

— Я думала, ты передумал, — сказала тихо.

— Я никогда не передумываю, — ответил я, садясь в кресло. — Нам надо обговорить детали.

— Какие детали?

— Условия сделки. — Я сложил руки на груди. — Три месяца. Ты живёшь у меня. Делаешь то, что я скажу. Но учти: насилия не будет. Если ты не захочешь — я не трону. Но если согласишься, то по-настоящему.

Она смотрела на меня, и я видел, как она обдумывает каждое слово.

— А если я захочу уйти раньше?

— Захочешь — уйдёшь. — Я пожал плечами. — Но тогда уговор теряет силу. Деньги за реабилитацию я перестану платить. Операция уже сделана, это не вернёшь. Остальное — за тобой.

— Значит, я в ловушке.

— Ты в выборе. — Я подался вперёд. — Слушай, Алина. Я не монстр. Я просто человек, которому надоело одиночество. Ты мне интересна. Я хочу узнать тебя. Всё остальное — деньги, брат, реабилитация — это просто способ удержать тебя рядом. Грубо? Да. Цинично? Возможно. Но честно.

Она молчала долго. Потом спросила:

— А если за эти три месяца ты поймёшь, что я тебе не нужна?

— Тогда ты уйдёшь с деньгами и свободой. И я не буду тебя искать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула, будто принимая решение.

— Хорошо. Я согласна. Но запомни: если ты тронешь мою семью, если с Ваней что-то случится по твоей вине... я сделаю всё, чтобы ты пожалел.

Я усмехнулся.

— Договорились.

Через час мы поехали к ней домой.

Я сидел в машине, пока она забегала к матери. Обычная семья, обычная боль, обычная нищета. И в этом всём — она, чистая, светлая, не сломленная.

Когда она вернулась, в глазах блестели слёзы.

— Мама плакала. — Она села рядом, не глядя на меня. — Говорила, что я похорошела, что работа пошла на пользу. Спрашивала, когда вернусь.

— И что ты ответила?

— Что вернусь через три месяца. Что у меня всё хорошо. — Она повернулась ко мне. — Ты ведь не заставишь меня врать ей вечно?

— Не заставлю. — Я тронул машину. — Через три месяца решишь сама.

Мы ехали молча. Я смотрел на дорогу, краем глаза видел её профиль. Она кусала губы, сжимала руки в кулаки.

— Игорь, — сказала она вдруг.

— Что?

— Спасибо. За всё. За то, что помог Ване. Даже за этот... твой странный способ заботиться.

Я промолчал. Не знал, что ответить.

Мы подъехали к моему дому. Не к казино — к настоящему дому, где я жил. Квартира в сталинке в центре, с видом на город. Я никогда не приводил сюда женщин.

— Заходи, — сказал я, открывая дверь.

Она вошла, огляделась. В глазах — удивление, восхищение, страх.

Паркет блестел, как зеркало. На стене висело огромное зеркало в резной раме, в нём отражалась она — маленькая, испуганная, в своём старом пальто, которое сменила дома.

— Проходи, — сказал я, снимая куртку.

Она сделала шаг, потом другой. Гостиная была огромной — диван, кресла, журнальный столик на резных ножках, книжные шкафы до потолка. На стенах — картины в тяжёлых рамах, не репродукции, настоящие масляные. Она разглядывала их будто музейные экспонаты, потом повернула голову, глаза были огромными, и спросила:

— Ты здесь живёшь? Один?

— Один.

— И тебе не страшно?

— Страшно? — Я рассмеялся. — Чего мне бояться?

— Одиночества.

Я замер.

Она смотрела на меня серьёзно, без тени насмешки.

— Ты боишься одиночества, Игорь. Поэтому и придумал эту сделку. Чтобы кто-то был рядом. Даже за деньги.

Я хотел возразить, но не мог. Потому что она была права.

— Иди в свою комнату, — сказал я глухо. — Завтра познакомлю тебя с врачами брата.

Она кивнула и ушла.

А я остался в гостиной, глядя на ночной город, и думал о том, что эта девчонка видит меня насквозь.

И почему-то это не пугало.

Глава 12. Первая ночь

Месяц пролетел как один день.

Я не заметила, как он прошёл. Может, потому что я была счастлива. Впервые в жизни — по-настоящему счастлива.

Всё началось с того, что Игорь сдержал слово. На следующее утро после нашего разговора он отвёз меня в лучшую клинику города. Там, в отдельной палате, лежал Ваня. Бледный, но улыбающийся. Рядом сидела мать — тоже какая-то другая, посвежевшая, с блеском в глазах.

— Алина! — Ваня протянул ко мне руки. — Мне сказали, через неделю еще одна операция! Самые лучшие врачи! Всё бесплатно!

— Не бесплатно, — улыбнулась я, обнимая его. — Я работаю.

— Твой жених? — Мать смотрела на меня с надеждой. — Он такой... такой... кто он?

— Просто хороший человек, мам. — Я поцеловала её в щёку. — Не задавай вопросов.

Она кивнула. В её глазах я видела — она догадывается. Но молчит. Потому что Ваня жив. Потому что у нас есть надежда.

После клиники мы поехали обратно. Игорь молчал всю дорогу, только иногда бросал на меня быстрые взгляды.

— Спасибо, — сказала я, когда мы вошли в квартиру.

— Ты уже говорила.

— Я ещё раз говорю.

Он остановился, повернулся ко мне.

— Алина. Я делаю это не из благотворительности. Ты знаешь условия.

— Знаю. — Я смотрела ему в глаза. — Но это не отменяет благодарности.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Прошёл в гостиную, сел на диван.

— Иди отдыхай. Завтра тяжёлый день.

Я кивнула и ушла в свою комнату.

Но уснуть не могла.

Думала о нём. О его глазах, которые иногда становились тёплыми. О его руках, которые однажды уже касались меня. О его словах про одиночество.

Повторная операция прошла блестяще.

Я сидела в приёмном покое, сжимая руки, и молилась всем богам, в которых не верила.

Рядом стоял Игорь. Он не говорил ни слова, но его присутствие было как стена — надёжная, крепкая. Я то и дело ловила себя на том, что смотрю на его руки, на шрам у основания большого пальца, на часы, которые тикали слишком громко в этой тишине.

— Долго ещё? — спросила я в сотый раз.

— Скоро, — ответил он спокойно.

В коридоре загремела тележка, где-то заплакал ребёнок. Обычная больничная жизнь. А для меня здесь решалась судьба Вани.

Я закрыла глаза и представила его лицо. Как он улыбнётся, когда проснётся. Как скажет: «Линка, я есть хочу». Как будет рисовать свои картинки.

— Выкарабкается, — вдруг сказал Игорь.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрел прямо перед собой, но я знала — это он мне.

Когда вышел врач и сказал: "Всё хорошо, он будет жить долго и счастливо", — я разрыдалась.

Игорь обнял меня. Просто обнял, прижал к себе, погладил по голове. Я уткнулась лицом в его свитер и плакала, не стесняясь. Слёзы текли ручьём, пачкали дорогую ткань, но он не отпускал. Только гладил по спине и молчал.

— Тише, — сказал он наконец. — Всё позади.

Я подняла на него глаза. В его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Тепло. Настоящее, человеческое тепло.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что.

Но я знала — есть за что. За всё.

Я плакала в его плечо и чувствовала, как рушатся все мои барьеры.

Ваню перевели в реабилитационное отделение. Мать дежурила у его постели. А мы вернулись домой.

В тот вечер я сама подошла к Игорю.

Он сидел в своём кабинете, читал какие-то бумаги. Увидел меня — отложил. На столе горела настольная лампа, отбрасывая тёплый свет на его лицо. Он выглядел усталым — под глазами тени, на лбу складка. Но когда увидел меня, лицо изменилось. Стало мягче.

— Что-то случилось? — спросил он, откладывая бумаги.

Я села напротив. Секунду молчала, собираясь с мыслями. А потом выпалила:

— Я хочу понять, почему я? У тебя могут быть любые женщины. Богатые, красивые, опытные. Зачем тебе я?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала жалеть, что спросила. Потом встал, подошёл ко мне. Протянул руку, коснулся моего лица. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми.

— Потому что ты другая, — сказал он тихо.

И я поверила.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты — единственная, кто пришёл к Клыку не ради наркотиков и не ради шуб. Ты пришла ради брата. Ты не сломалась, не предала, не продалась за копейки. Ты стояла на этом постаменте и смотрела на всех с таким достоинством, будто ты королева. Это стоит дороже, чем все женщины мира.

— Это всё?

— Нет. — Он встал, подошёл ко мне. — Мне надоело быть одному. Три месяца — это испытательный срок. Для нас обоих.

Он протянул руку, коснулся моего лица. Я замерла.

— Если ты не хочешь — я не трону. Ты знаешь.

Я смотрела в его глаза. Ледяные, но сейчас в них было тепло. Настоящее тепло.

Я взяла его руку, прижалась щекой к ладони.

— Хочу.

Он наклонился и поцеловал меня.

В этот раз не грубо, не требовательно. Нежно, осторожно, будто боялся разбить. Я ответила, обвила руками его шею, прижалась всем телом.

Он подхватил меня на руки и понёс в спальню.

Та ночь была первой в моей жизни.

Я не знала, чего ждать, боялась, но он был так бережен, так нежен, что страх ушёл. Его руки гладили мою кожу, губы целовали каждый сантиметр тела. Он шептал что-то ласковое, глупое, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно.

А потом была боль — короткая, острая, и сразу забытая. Потому что следом пришло что-то другое.

Когда всё закончилось, я лежала в его объятиях, уткнувшись носом в его грудь. Он гладил меня по волосам, молчал.

— Игорь, — прошептала я.

— М?

— Я не знаю, что будет через три месяца. Но сейчас... сейчас я хочу быть с тобой.

Он поцеловал меня в макушку.

— Я тоже.

Мы уснули, переплетясь руками и ногами.

Утром я проснулась от того, что солнце светило в окно. Сначала не поняла, где я. Потом увидела Игоря рядом — он спал, положив руку мне на талию. Во сне лицо у него было совсем другим — не холодным, не надменным. Обычным, даже немного беззащитным.

Я смотрела на него и не верила, что это происходит со мной. Ещё месяц назад я стояла на постаменте, униженная, раздавленная. А теперь лежу в его постели, чувствую его дыхание на своей коже.

Осторожно, чтобы не разбудить, я коснулась пальцами его щеки. Колючая, небритая. Он вздохнул во сне, крепче прижал меня к себе. И мне стало так хорошо, так спокойно, что захотелось заплакать снова.

Я дома.

Даже если этот дом — временный.

Даже если через два месяца всё закончится.

Сейчас я здесь. С ним. И это главное.

Глава 13. Идиллия

Два месяца пролетели как один счастливый сон.

Я просыпалась каждое утро в его объятиях после ночи любви, вдыхала запах его кожи, слушала ровное биение сердца. Игорь ещё спал, а я уже не могла оторвать от него глаз — рассматривала его лицо, такое спокойное во сне, без обычной маски холода и надменности.

Потом он просыпался, целовал меня в макушку, и начинался новый день.

Мы завтракали вместе. Он читал газеты, я пила кофе и смотрела в окно на город, который теперь казался мне почти родным. Потом он уезжал в казино, а я — в клинику, к Ване.

Операции прошли блестяще. Врачи говорили, что реабилитация займёт ещё месяца два, но главное позади. Ваня уже ходил по палате, рисовал свои картинки и мечтал, как поступит в училище имени Грекова.

Сегодня он показывал мне новый рисунок — портрет матери. Она получилась уставшей, но улыбающейся, с лучиками морщин у глаз. Я смотрела и удивлялась, как точно он передаёт её выражение — ту самую смесь надежды и усталости, которая всегда была у мамы.

— Линка, а твой жених придёт? — спросил Ваня, откладывая карандаш.

— Почему ты думаешь, что он жених?

— А кто же? — Ваня пожал плечами. — Он за всё заплатил, ты у него живёшь... Значит, жених.

Я улыбнулась и потрепала его по голове.

— Скоро узнаешь.

Он кивнул и снова взялся за карандаш. А я смотрела на него и думала: как хорошо, что он не знает правды. Что для него я просто сестра, которая устроилась на хорошую работу и встретила хорошего человека.

Пусть так и будет.

Мать сияла от счастья, хотя в глазах её всё ещё жил вопрос: "Откуда у тебя такие деньги, дочка?".

Я не отвечала. Просто обнимала её и говорила, что всё хорошо. А она и не спрашивала, хотя и понимал, что Игорь явно не простой человек.

Игорь договорился об индивидуальном графике в институте. Я сдавала экзамены досрочно, преподаватели смотрели на меня с удивлением, но вопросы не задавали. Видимо, деньги решали всё — даже в медицине.

Вечерами мы ужинали вместе. Иногда дома, иногда в ресторанах, куда он меня водил. Я училась есть устриц, разбираться в винах, не краснеть, когда официанты называют меня "мадам". Игорь был терпелив, хотя иногда посмеивался над моей неуклюжестью.

А потом была ночь. Каждая ночь — новая, разная, но всегда с ним. Его руки, его губы, его шёпот. Я таяла в его объятиях и думала, что это и есть счастье.

Но была одна странность.

Я замечала, что за мной следят. Тот самый Дмитрий — начальник службы безопасности — постоянно оказывался рядом. В клинике, в институте, даже в магазине, куда я заходила за продуктами. Он не подходил, просто наблюдал издалека.

— Игорь, — спросила я однажды вечером. — Почему за мной везде ходит Дмитрий?

Он нахмурился, отложил газету.

— Заметила?

— Трудно не заметить.

— Это для твоей безопасности, — сказал он серьёзно. — У меня много врагов. Очень много. И если кто-то захочет добраться до меня через тебя...

Я посмотрела в его глаза. В них было беспокойство — настоящее, не наигранное.

— А что, есть причины бояться? — спросила я.

— Всегда есть причины. — Он помолчал. — Дмитрий не просто так ходит за тобой. Он мой друг, я ему доверяю как себе. Если случится что-то — он первый придёт на помощь.

— А если случится с тобой?

Он усмехнулся, но как-то криво.

— Со мной ничего не случится. Я слишком живучий.

Я хотела возразить, но промолчала. Только прижалась к нему крепче.

— Ты теперь моя женщина. — Он взял меня за руку. — Это делает тебя уязвимой.

Я смотрела в его глаза и видела в них беспокойство. Настоящее, не наигранное.

— Какие у тебя враги? — спросила я.

— Например, Вера. — Он поморщился. — Она не успокоится, пока не посадит меня или не убьет. Ищет любой повод, любую зацепку.

Я вспомнила ту женщину в холле. Вспомнила визитку, которую до сих пор прятала в старой куртке. Имя — Вера. Та самая.

Я не позвонила ей. И сейчас понимала — не позвоню.

— Я не боюсь, — сказала я твёрдо.

— А я боюсь. — Он притянул меня к себе. — За тебя.

Мы долго сидели, обнявшись, глядя на ночной город. Я чувствовала его тепло и думала о том, что впервые в жизни я кому-то нужна. Не как сестра, не как дочь, не как санитарка. Как женщина.

Вечером Игорь уехал на важную встречу. Сказал, что вернётся поздно, просил не ждать и ложиться спать.

Я осталась одна.

Впервые за долгое время — одна в этой большой квартире. Я ходила по комнатам, трогала вещи, рассматривала книги на полках. Всё здесь было Игорем — его вкус, его стиль, его жизнь.

В дверь позвонили.

Я вздрогнула. Игорь бы не стал звонить — у него ключи. Дмитрий? Может, что-то случилось?

Подошла к двери, посмотрела в глазок.

И отшатнулась.

На пороге стоял отец.

Пьяный, грязный, в мятом пальто, с безумными глазами. Он шатался и еле держался на ногах.

Я открыла дверь.

— Папа? — Голос дрогнул. — Ты как... как ты здесь?

— Дочка! — Он шагнул ко мне, едва не упав. — Дочка, спаси! Только ты можешь помочь!

Я впустила его.

Он прошёл в гостиную, огляделся мутными глазами.

— Ничего себе хата... — пробормотал он. — Богато живёшь, дочка. Богато...

Плюхнулся в кресло. Пальто на нём было грязным, в пятнах, рубашка мятая, пахло от него перегаром и дешёвым табаком. Я стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на него. На человека, которого когда-то любила. Который носил меня на руках и называл зайчиком.

— Красиво живёшь, — пробормотал он, оглядывая комнату. — Богато.

— Как ты меня нашёл?

— Мать адрес дала. — Он икнул. — Я к ней приходил, хотел Ваньку увидеть. А она не пустила. Сказала, что ты тут у своего хахаля живёшь.

— И ты пришёл.

— А куда мне идти? — Он вдруг заплакал. Пьяно, некрасиво. — Дочка, я пропал! Я этому твоему должен двести тысяч! Долларов!

Я похолодела. Смотрела на его слёзы и не чувствовала ничего. Пустота внутри. Только где-то далеко, в самой глубине, шевельнулась жалость. И сразу умерла.

— Что значит — должен? Откуда?

Он заговорил сбивчиво, захлёбываясь словами. Рассказал, как Игорь сам пригласил его в казино, сам дал денег в долг, сам усадил за стол. Как отец играл и проигрывал, снова брал в долг и снова проигрывал. Как за один вечер налетело двести тысяч.

— Он специально это сделал! — вопил отец. — Он хотел, чтобы я у него на крючке был! Чтобы ты не могла уйти! Он тебя купил, дочка, а меня — в рабство!

Я слушала и не верила.

Не могла поверить.

Игорь? Тот, кто держал меня в объятиях каждую ночь? Тот, кто спас Ваню? Тот, кто говорил, что боится за меня?

— Врёшь, — сказала я твёрдо. — Он не такой.

— А ты спроси! — Отец вскочил, зашатался. — Спроси у него! Только не говори, что я приходил, а то он меня убьёт!

Он убежал, хлопнув дверью.

А я стояла посреди комнаты и смотрела на телефон.

Надо позвонить Игорю. Спросить. Узнать правду.

Но вдруг эта правда окажется страшнее, чем ложь?

Глава 14. Правда

Я не спала всю ночь. А Игорь, как назло, все не ехал домой.

Сидела в кресле, глядя в одну точку, и перебирала в голове слова отца. Каждое слово врезалось в память, жгло, не отпускало.

Двести тысяч долларов. Долг. Ловушка.

Шторы были задёрнуты, в гостиной горел только торшер в углу. Я подошла к окну, отдёрнула край шторы — внизу горели огни, ехали машины, люди спешили по своим делам. Обычная жизнь ночная жизнь в центре. А у меня сейчас рушился мир.

Я думала об отце. О том, как он сидел в этом кресле, размазывал слёзы по лицу и врал. Или не врал? А если правда? Если Игорь действительно заманил его, подставил, использовал?

Я вспомнила его руки, его глаза, его шёпот. Вспоминала, как он обнимал меня после операции Вани. Как сказал: "Я боюсь за тебя". Неужели всё это была ложь?

Неужели всё это была ложь?

Слёзы потекли сами собой. Я вытерла их рукой и посмотрела на телефон, стоящий на комоде. Надо позвонить. Надо спросить.

Но рука не поднималась.

Неужели Игорь способен на такое?

Под утро я приняла решение. Надо спросить. Прямо в глаза.

В восемь утра я позвонила ему на рабочий в казино.

— Алина? — Он удивился. — Что-то случилось? Я думал, ты ещё спишь.

— Приезжай, — сказала я коротко. — Надо поговорить.

— Что-то с Ваней?

— Нет. Приезжай.

Я положила трубку.

Через час он был дома.

Вошёл, увидел моё лицо — и сразу всё понял. Такие люди, как он, читают людей мгновенно.

— Что случилось? — спросил он спокойно. Слишком спокойно.

— Отец приходил, — сказала я, глядя ему в глаза. — Рассказал про долг. Двести тысяч. Ты специально заманил его в казино, чтобы он проиграл.

Игорь помолчал. Потом кивнул.

— Правда.

У меня потемнело в глазах.

— Ты... — Голос сорвался. — Ты специально это сделал? Чтобы он у тебя на крючке был? Чтобы я не могла уйти?

— Да.

Он не оправдывался, не врал. Стоял и смотрел мне в глаза.

Я задохнулась от ярости.

Вскочила, подошла к нему вплотную. В глаза его смотрела — в эти ледяные, спокойные глаза, в которых сейчас плескалась боль.

— Как ты мог?! — закричала я. — Как ты мог так поступить с моей семьёй? С моим отцом?

— С твоим отцом? — Он вдруг усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты называешь отцом эту мразь, которая чуть не угробила твоего брата? Которая пропивала и проигрывала деньги на его лечение? Которая оставила вас без всего?

— Он мой отец!

— Он никто! — рявкнул Игорь. — Он ничтожество, которое не заслуживает называться отцом! Я сделал то, что должна была сделать ты давно — я убрал его из вашей жизни!

Я замахнулась, чтобы ударить его. Он перехватил мою руку, притянул к себе.

— Ударь, — сказал он тихо. — Если легче станет.

Я вырвалась, отошла к окну. Спиной к нему, чтобы не видеть.

— Ты не имел права.

— Имел. Потому что люблю тебя.

— Ты играл с моей семьёй! Ты использовал моего отца, чтобы...

— Чтобы защитить тебя, — перебил он. Тоже повысил голос. — Чтобы защитить твою мать и твоего брата от этого ничтожества!

— Защитить? — Я не верила своим ушам. — Ты сделал его должником! Ты...

— Я дал ему выбор, — рявкнул Игорь. — Либо он играет со мной и проигрывает, либо я отдаю его Клыку. Ты знаешь, что Клык делает с должниками? Ты знаешь, что он бы с ним сделал? Я дал ему шанс остаться в живых!

— Шанс? Проиграть двести тысяч — это шанс?

— А ты хотела, чтобы я его пожалел? — Игорь шагнул ко мне. — Твоего отца, который пропивал деньги на операцию? Который проигрывал последнее? Который чуть не угробил твоего брата своим бездействием? Я сделал то, что ты сама не могла сделать — я убрал его из вашей жизни!

— Я не просила!

— Ты и не просила бы! — Он схватил меня за плечи. — Ты бы жалела его, тащила на себе, отдавала последние копейки, пока он не добил бы тебя и Ваню окончательно! Я избавил тебя от этого!

— А себя — обеспечил заложником, да? — Я вырвалась. — Чтобы я не могла уйти, чтобы была привязана!

— Дура! — Он ударил кулаком по стене. Я вздрогнула. — Ты можешь уйти хоть сейчас! Долг отца тебя не касается! Это его долг, не твой! Я никогда не требовал, чтобы ты его отрабатывала! Я вообще ему сказал: деньги мне не нужны, мне нужно, чтобы ты не приближался к

Я замерла.

— Что?

— То. — Он тяжело дышал. — Я сказал ему: либо ты играешь и проигрываешь, либо я отдаю тебя Клыку. Он выбрал игру. Проиграл. И теперь должен мне. Но я не требую денег. Я требую, чтобы он не подходил к вам. Никогда. Это условие. Если он нарушит — я его убью. Но деньги мне не нужны.

Я смотрела на него и не понимала.

— Ты... ты сделал это, чтобы он держался подальше?

— Да. — Он провёл рукой по лицу. — Я знаю таких, как он. Они не остановятся, пока не уничтожат всё вокруг. Твоя мать, ты, Ваня — вы бы тащили его до конца, пока он не добил бы вас. Я поставил барьер. Жёстко, цинично, но эффективно.

Я села на диван. Ноги не держали.

В голове всё перемешалось. Ярость, обида, непонимание... и где-то глубоко — благодарность. Потому что он был прав. Отец бы не остановился.

— Почему ты не сказал мне? — спросила я тихо.

— Потому что ты бы не поняла. — Он сел рядом. — Ты бы начала спорить, жалеть его, просить дать ещё шанс. Я не хотел, чтобы ты проходила через это. Я хотел, чтобы ты была свободна от него.

— Но ты не имел права решать за меня!

— Имел. — Он повернулся ко мне. — Потому что я люблю тебя, Алина.

Я замерла.

Он сказал это. Впервые. Люблю.

— Я люблю тебя, — повторил он. — И я не мог смотреть, как этот кусок дерьма разрушает твою жизнь и жизнь твоей матери и брата. Да, я поступил подло. Да, я манипулировал. Но я сделал это ради тебя. И если ты сейчас встанешь и уйдёшь — я пойму. Но знать буду: я пытался тебя спасти.

Я смотрела в его глаза. Ледяные, но сейчас в них была боль. Настоящая, живая боль.

— Ты... — Я не знала, что сказать.

— Прости. — Он взял мою руку. — За то, что не сказал. За то, что решил за тебя. За то, что поставил перед фактом. Но за то, что сделал, — не прошу прощения. Потому что это было правильно.

Я молчала долго. Минуту, две, пять.

Потом встала.

— Я ухожу, — сказала я. — Я не хочу тебя видеть.

Он посмотрел на меня, кивнул. Поднялся, пошёл к двери.

— Игорь, — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За Ваню. За это... не знаю, как назвать. Но сейчас — я уйду, мне нужно время.

Он вышел из квартиры, давая мне пространство.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

И разрыдалась.

От обиды, от боли, от любви, от всего сразу.

Глава 15. Выбор

Я ушла.

Собрала свои вещи — старую куртку, синее платье, паспорт и справку Вани, которая уже не имела значения. Всё остальное — подаренное Игорем — оставила. Не хотела брать ничего, что напоминало бы о нём.

Дмитрий ждал внизу. Увидел меня с сумкой — нахмурился.

— Алина...

— Отвези меня в клинику, — сказала я твёрдо. — Пожалуйста.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, но спорить не стал. Кивнул, открыл дверь машины.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела в окно на город, который за два месяца стал почти любимым, и чувствовала, как внутри всё разрывается на части.

В клинике Ваня обрадовался мне. Сидел на кровати, рисовал очередной шедевр — на этот раз море, чаек, солнце.

— Линка! — закричал он. — Смотри, что я нарисовал! Это мы летом поедем на море, да?

— Обязательно, — улыбнулась я, хотя на глаза наворачивались слёзы. — Собирайся, Вань. Мы уезжаем.

— Куда?

— Домой. К маме.

Он посмотрел на меня удивлённо, но вопросов задавать не стал. Послушно сложил свои рисунки, книжки, одежду.

Через час мы были у мамы.

Она встретила нас на пороге, всплеснула руками:

— Алина! Ваня! Что случилось? Вы чего так рано? Я думала, вы ещё в клинике будете дня 3...

— Мы домой, мам. — Я обняла её. — Насовсем.

Мать смотрела на меня, и в глазах её я читала всё — вопросы, тревогу, догадки. Но она молчала. Только погладила по голове и сказала:

— Проходите. Я суп сварила.

Я зашла в квартиру. Всё здесь было родным — старый сервант с посудой, вытертый диван, запах борща и хлорки из больницы, который мать приносила на одежде. Я вдыхала этот запах и чувствовала, как отпускает.

Дома.

Ваня сразу побежал в свою комнату, показывать новые рисунки. А мать взяла меня за руку и заглянула в глаза.

— Дочка, что случилось?

— Потом, мам. Всё потом.

Она кивнула. Больше не спросила.

Неделя прошла как в тумане.

Я устроилась обратно в больницу санитаркой. Днём мыла полы, таскала утки, слушала стоны больных. Ночью лежала на продавленном диване, смотрела в потолок и думала о Нём.

Игорь не искал меня.

Ни звонка, ни сообщения, ни даже весточки через Дмитрия. Он просто исчез из моей жизни, будто его и не было. Будто трех месяцев счастья не случилось.

Я злилась на него. На себя. На отца, который разрушил всё. На мать, которая молчала и не спрашивала. На весь мир.

Ваня поправлялся. Рисовал, мечтал о море, спрашивал, когда поедем. Я обещала, что скоро. А сама не знала, на что жить дальше. Деньги, что дал Игорь, я отдала матери на реабилитацию Вани. Нам хватит на полгода, если экономить. А дальше — неизвестность.

Иногда я ловила себя на мысли, что хочу позвонить ему. Сказать, что я дура, что не злюсь, что люблю. Но гордость не позволяла. Он манипулировал мной. Он решил за меня. Он не имел права.

А в глубине души я знала — он хотел как лучше. Просто не умел иначе.

На седьмой день, когда я пришла с ночной смены, у подъезда стояла знакомая машина.

Чёрная Мерседес. Дмитрий.

Он вышел, как только увидел меня.

— Алина, — сказал он без предисловий. — Игорь в реанимации.

У меня подкосились ноги. Я схватилась за стену.

— Что?

— Покушение. — Дмитрий подошёл ближе. — Стреляли, когда выходил из машины. Пуля прошла рядом с сердцем. Он в себя не приходит неделю, но зовет тебя.

— Врёшь, — прошептала я.

— Хочешь — не верь. — Он развернулся к машине. — Я сказал.

Я смотрела, как он садится, заводит мотор. Смотрела, как машина отъезжает.

И вдруг сорвалась с места.

— Стой! — закричала я. — Подожди!

Дмитрий затормозил. Я влетела в салон, тяжело дыша.

— Вези.

В реанимацию меня не пускали.

Я сидела в коридоре на жёстком стуле, сжимая в руках край куртки. Мимо проходили врачи, медсёстры, какие-то люди в форме. Я никого не видела.

Только считала минуты. Час.

Дмитрий стоял у окна, курил в форточку. Лицо у него было каменное, но я видела — он переживает. Игорь был ему не просто начальником.

— Кто? — спросила я.

— Не знаем. — Он затянулся. — Расследование идёт. Думаем, Вера или её люди.

— Вера...

— Она давно охотится за Игорем. Говорят, нашла какие-то доказательства, но не те, что могли бы посадить Игоря. Может, решила его убрать, чтобы не искать больше.

Я закрыла глаза.

Если Игорь умрёт... Нет. Я не могла даже думать об этом.

В конце коридора открылась дверь. Вышел врач — уставший, в заляпанном халате.

— Родственники Игоря Сергеевича?

Я вскочила.

— Я.

— Он пришёл в себя. Спрашивает, здесь ли Алина.

У меня подкосились ноги. Дмитрий поддержал под локоть.

— Можно к нему?

— Пять минут. — Врач кивнул. — Он очень слаб.

Я вошла в палату.

Белое, стерильное, пахнет лекарствами. Игорь лежал на кровати, бледный, перевязанный, с трубками в руках. Глаза закрыты.

Я подошла, села на стул рядом. Взяла его руку — прохладную, слабую.

— Игорь, — позвала тихо.

Он открыл глаза.

Медленно, с трудом. Увидел меня — и на губах появилась тень улыбки.

— Пришла... — прошептал он. — Посмотреть, как умирает твой враг?

— Дурак, — всхлипнула я. — Какой же ты дурак.

Он сжал мои пальцы — еле-еле, но я почувствовала.

— Жить буду, — сказал он. — Врачи сказали.

— Конечно, будешь. — Я гладила его руку, боясь причинить боль. — Ты должен жить. Ты мне должен три месяца.

— Уже... почти прошли.

— Я помню. — Я наклонилась, поцеловала его в лоб. — Но я уже решила. Я останусь. Не по контракту. По любви. Если ты сам хочешь.

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.

— Прости меня, — прошептал он. — За отца, за всё. Я не должен был решать за тебя.

— Не должен. — Я вытерла его слезу. — Но я понимаю, почему ты это сделал. Только больше никогда. Слышишь? Никогда не играй в мою жизнь.

— Обещаю.

Мы молчали, глядя друг на друга. Два человека, которые прошли через ад и остались живы.

В дверь постучали. Медсестра:

— Время вышло.

— Я ещё приду, — сказала я. — Я теперь всегда буду приходить.

Игорь кивнул. В глазах его была благодарность. И любовь.

Настоящая.

Глава 16. Три месяца — это только начало

Месяц в больнице.

Я ненавидел больницы. Запах лекарств, белые стены, белые халаты, белые лица. Всё это напоминало о детдоме, где я провёл слишком много времени.

Но теперь здесь была Алина.

Она приходила каждый день. Сидела рядом, держала за руку, рассказывала про Ваню, про институт, про всякие глупости. Иногда читала вслух — книжки, которые я просил принести. Иногда просто молчала, и это молчание было лучше любых слов.

Врачи удивлялись — такой сложный случай, а идёт на поправку быстрее, чем ожидали. Я знал почему. Алина.

Через три недели меня выписали. Мы ехали в машине молча. Я смотрел на город, который почти потерял, и чувствовал, как внутри всё наполняется новым смыслом. Вон то кафе, где мы ужинали. Вон тот перекрёсток, где я чуть не погиб. Вон наш дом.

Алина сидела рядом, прижималась к плечу. Иногда я ловил её взгляд — тревожный, заботливый.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Да. Теперь да.

Дома было всё по-старому. Те же стены, та же мебель. Но что-то изменилось. Я понял, что — здесь стало тепло. Раньше это была просто квартира, место для сна и работы. Теперь — дом. Потому что в нём была она.

— Ну что, — сказал я, когда мы вошли. — Три месяца почти прошли. Ты свободна.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— А ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет.

— Тогда не говори глупостей.

Она обняла меня, прижалась к груди.

— Я люблю тебя, Игорь. Даже после всего, что ты сделал. Даже после отца, после лжи, после всего. Я люблю. И хочу быть с тобой. Не по контракту, не из-за денег. Просто так.

Я обнял её в ответ. Впервые в жизни мне не хотелось контролировать ситуацию. Впервые я просто чувствовал.

— Я тоже люблю, — сказал я. — И обещаю: больше никаких тайн. Никаких игр. Только правда.

— Только правда, — повторила она.

Я замолчал, глядя куда-то в сторону — внутри меня происходит борьба. Потом я глубоко вздохнул и заговорил снова. Голос стал тише, глуше от волнения и липкого страха.

— Ты знаешь, почему я не выгнал тебя в тот первый вечер? Почему поверил? — Я посмотрел на нее, но будто сквозь. — Потому что я уже видел эту историю. В детстве.

Она замерла, боясь спугнуть его откровение.

— Мой отец был таким же, как твой. Игроман. Только в те времена не было казино с неоновыми вывесками. Были подпольные карточные игры, «малины» в подвалах, где резались по ночам. Он проигрывал всё. Сначала зарплату, потом вещи, потом деньги, занятые у знакомых. А мать моя... — Я сглотнул. — Она работала на двух работах, тащила семью, верила, что он исправится. Каждый раз он обещал, что это в последний раз. Каждый раз она прощала.

У меня перехватило горло. Она узнавала эту историю — она была так похожа на её.

— Однажды к нам пришли те, кому он был должен, — продолжил я. — Я был маленький, лет десять. Они ворвались в квартиру, кричали, угрожали. Мать закрыла меня собой. А отец... — усмехнулся горько, — отец сбежал через окно. Оставил нас с ними.

Я замолчал, глядя в одну точку. Алина взяла меня за руку — я не отстранился.

— Мать сильно избили, меня лишь ударили по лицу, и я отключился. После того раза у матери случился сердечный приступ. Скорая приехала не сразу — в те годы с этим было плохо. А когда приехала, сказали, что нужно лекарство, дорогое. Денег не было. Отец где-то прятался, занять было не у кого. — Голос дрогнул, впервые за всё время, потому что воспоминания жалили как осы. — Она умерла у меня на руках. В больничном коридоре. Я держал её за руку, а она... она просто перестала дышать. Соседи собрали деньги на похороны, но отец, вернувшись, умудрился их выкрасть и проиграть. Мать похоронили как дворняжку в общей могиле.

Алина прижалась ко мне, обняла, чувствуя, как я напряжён, как тяжело мне говорить.

— После этого меня отправили в детдом, — закончил я. — Отец объявился через полгода, просил прощения, клялся, что завяжет. Я не простил. И никогда не прощу.

Она молчала, только гладила его по спине, чувствуя, как под рубашкой перекатываются мышцы от вновь вспыхнувшего гнева.

— Поэтому, когда я увидел тебя, — сказал тихо, — увидел твоего

Я повернулся к ней. В её глазах стояли слёзы — она не позволяла им пролиться, но я видел.

— Я не хотел тебя обидеть, Алина. Я хотел тебя спасти. Так, как не смог спасти свою мать.

Она обняла меня крепко-крепко, прижалась щекой к груди, слушая, как бьётся сердце.

— Ты спас, — прошептала она. — Ты спас меня, Ваню, маму. Ты дал нам жизнь.

Я обнял меня в ответ, уткнулся лицом в волосы. И мы долго стояли так, посреди комнаты, два человека с одинаковыми шрамами на сердце.

Мы стояли, обнявшись, посреди гостиной, вечность, и я думал о том, что впервые за тридцать два года у меня есть дом. Настоящий.

Не квартира. Дом.

Через неделю мы завтракали на кухне. Алина пекла блины — у неё неплохо получалось, хотя она вечно их переворачивала не с той стороны. Я пил кофе и читал газеты.

Вошёл Дмитрий.

Без стука — у нас так было заведено, у него были ключи от моей квартиры. Но по лицу его я понял: случилось что-то серьёзное.

— Игорь, — сказал он мрачно. — Новости.

— Какие?

— Вера из прокуратуры нашла повод завести уголовное дело на казино. Утверждает, что у неё есть доказательства связи с криминалом.

Я отложил газету.

— Конкретнее.

— Она нашла якобы человека, того самого, кто стрелял в тебя. Он дал показания, и не в твою пользу.

Алина замерла у плиты.

— Что теперь будет? — спросила она тихо.

— Пока не знаю. — Я потёр переносицу.

— Вера хочет встретиться. Лично с тобой. Говорит, готова к переговорам.

— Не верю я ей, — ответил Дмитрию.

— А зря, — вдруг сказала Алина.

Мы оба посмотрели на неё.

— Что значит — зря? — спросил я.

— Она просто хочет понять, кто ты на самом деле. — Алина подошла, села рядом. — Я видела её, Игорь. В казино, когда стояла на постаменте. Она не враг. Она просто... потерянная. Как и ты когда-то.

Я смотрел на неё и поражался. Эта девчонка видела то, чего не замечали опытные люди.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю людей, — улыбнулась она. — Я с тобой живу. Поговори с ней. Может, это шанс всё закончить миром.

Я задумался.

Вера. Следователь, которая год пыталась меня посадить. И вдруг — переговоры.

— Хорошо, — сказал я. — Назначь встречу.

Дмитрий кивнул и вышел.

Алина обняла меня.

— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Теперь у нас есть мы.

Я поцеловал её в макушку.

— Прошло уже четыре с половиной месяца, — сказал я.

— А ты считаешь? — Она улыбнулась. — А я уже не считаю.

Вечером мы сидели на балконе, смотрели на город. Тот же вид, что и в первую ночь, когда я привёз её сюда. Только теперь всё было иначе.

— Игорь, — сказала она вдруг. — А что будет, когда всё закончится? С Верой, с делом, с казино?

— Не знаю. — Я взял её за руку. — Но знаю одно: ты будешь со мной.

— Всегда?

— Всегда.

Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Я поцеловал её. Долго, нежно, обещая всё, что только можно обещать.

Впереди была война. С Верой, с прокуратурой, с прошлым. Но теперь у меня был тот, ради кого стоило воевать.

Все только начиналось для нас с Алиной.

Эпилог

Спустя неделю после основных событий книги

Она вошла без стука.

Дмитрий только руку протянул, чтобы придержать дверь, но Вера уже стояла на пороге моего кабинета — прямая, напряжённая, с зажатой в кулаке сумочкой. Следователь прокуратуры, которая год пыталась меня посадить и закрыть. И которую я сам пригласил на разговор.

— Проходите, Вера, — сказал я спокойно. — Присаживайтесь. Чай? Кофе?

Она не шелохнулась. Только окинула взглядом кабинет — стены, окна, меня. Оценила расстояния, прикинула пути отхода. Привычка профессионала.

— Я не за чаем пришла, Игорь Сергеевич.

— Я знаю. — Я указал на кресло напротив стола. — И всё же сядьте. Разговор долгий.

Дмитрий стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Руки скрестил на груди, взгляд — на Вере. С интересом, но без враждебности. Она покосилась на него, но ничего не сказала. Села.

— Слушаю, — отчеканила она.

Я помолчал секунду, собираясь с мыслями. Потом заговорил:

— Твой Андрей проиграл здесь крупную сумму. Полтора миллиона долларов.

Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметил. Руки на сумочке сжались крепче.

— Ты наверняка знаешь моего ростовщика — Клыка. — Я говорил ровно, без эмоций. — Он свел Андрея с нужным человеком. Сам Клык такими деньгами не распоряжается, он мелкая сошка, даёт взаймы только нищим игроманам, чтобы отбирать у них квартиры. Сама знаешь, что после развала Союза у многих обнищавших сохранились в собственности приличные хаты. Сталинки в центре, например.

Вера молчала. Только смотрела мне в глаза — не мигая.

— А вот его, в кавычках, начальник — Анархист, — продолжил я. — Даёт уже такие крупные суммы. Бизнесменам, политикам, прочей высшей силе. Но и требует не квартиры. Требует полный возврат долга. И услугу.

— Услугу? — переспросила Вера. Голос сел, она откашлялась.

— Андрей занял у Анархиста, надеясь отыграться. — Я развёл руками. — Не вышло. Анархист пришёл за долгом. Андрей не мог отдать. И тогда он... исчез. И так случилось, что именно из моего казино они вышли с Анархистом в тот вечер.

Я замолчал, давая ей переварить. Она сидела неподвижно, только пальцы теребили ремешок сумочки.

— Вы знаете, где он? — спросила она наконец. Тихо, почти без надежды.

— Знаю, что он уехал из страны. Жив. — Я сделал паузу. — Но, если ты начнёшь официальное расследование — его убьют. Анархист не прощает долгов.

Она вскинула голову. В глазах — боль пополам с яростью.

— Откуда мне знать, что вы не врёте?

— А зачем мне врать? — Я усмехнулся. — Ты год пытаешься меня посадить. Если бы я хотел от тебя избавиться — давно бы нашёл способ проще.

Она задумалась. Я видел, как в ней борются следователь и женщина. Женщина хотела верить. Следователь не верил никому.

— Почему вы мне помогаете? — спросила она жёстко.

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Дмитрия — он стоял, не шевелясь, но я знал, что он слушает каждое слово.

— Потому что я ненавижу Анархиста, — сказал я. — Он устраивал подпольные игры в восьмидесятые, в которых увяз мой отец. — Я помолчал. — И потому что... моя невеста попросила встретиться с тобой.

— Невеста? — Вера прищурилась.

Я не ответил. Только усмехнулся.

Она не успела ответить. Дмитрий вдруг шагнул вперёд, вышел из тени.

— Вера, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный, но я почувствовал в нём сталь. — Мы только одного понять не можем. Какое отношение ты имеешь к покушению на Игоря? Информатор говорит, у тебя есть сведения о том, кто это сделал. И этот кто-то что-то тебе рассказал о нашем казино и об Игоре.

Она перевела взгляд на него. Секунду смотрела, будто оценивая. Потом усмехнулась — горько, без веселья.

— У вас что, информаторы в прокуратуре?

Я и Дмитрий переглянулись. Усмехнулись оба.

— Не о том ты думаешь, Вера, — сказал я.

Она помолчала, потом ответила:

— На Игоря организовал покушение Клык. За то, что ты ему недавно сломал челюсть и запретил вести свои дела в казино. Он готов был тебя утопить или посадить по-простому.

— Вот сука! — вырвалось у меня.

Я посмотрел на Дмитрия. Он понял без слов. В глазах его мелькнуло что-то хищное — сейчас он уже прикидывал, где искать Клыка, сколько времени это займёт и как сделать, чтобы чисто.

Вера перехватила этот взгляд. И вдруг сказала быстро, почти выкрикнула:

— Мне плевать! Плевать, что вы с ним сделаете. Мне нужен Андрей.

Я кивнул. Уважал.

— Так кто такой Анархист? — спросила она, беря себя в руки.

Я усмехнулся. Следователь вернулся.

— Ты точно в прокуратуре следователем работаешь, а не единорогов разводишь? — сказал я.

Она не улыбнулась. Только смотрела выжидающе.

Я повернулся к Дмитрию.

— Дмитрий, поможешь Вере найти её жениха? Только без погон!

Дмитрий посмотрел на неё. Взгляд у него был странный — смесь любопытства, настороженности и чего-то ещё, чему я не мог найти названия.

— Как же не помочь прекрасному следователю? — сказал он.

Вера прищурилась. Между ними словно искра пробежала — короткая, но я её заметил.

— Тогда по рукам, — сказала она. — Я не трогаю вас, вы помогаете мне найти Андрея.

— И ты закрываешь дело на казино, — добавил я.

— Если Андрей будет жив, и я его увижу — да.

Я протянул руку. Она помедлила секунду, потом пожала. Рука у неё была холодная, но хватка крепкая.

— Договорились.

Когда она ушла, Дмитрий проводил её взглядом до двери. Потом повернулся ко мне.

— Ты уверен?

— Нет. — Я посмотрел в окно, на ночной город. — Но выбора нет. Если Анархист за ней выйдет — нам всем крышка.

— А если она нас кинет?

— А если нет? — Я повернулся к нему. — Присмотри за ней. И заодно узнай, что это за женщина.

Дмитрий кивнул. Но в глазах у него было что-то... Я не понял что. Но запомнил.

Конец