Предатель! Я (не) отдам тебе сына!

Глава 1

Мила Романова

Предатель! Я (не) отдам тебе сына!

Крушение надежд

Новорождённый сын спал у меня на руках, я прижимала его к себе, вдыхала его запах, и это придавало мне сил. На улице ночной воздух обжег легкие.

Я споро перебежала парковку, направляясь прямиком к поджидавшему меня такси. Желтая шашка маячила в темноте, как спасательный круг.

— Куда, красавица? — сонно протянул водитель, оглядывая меня в зеркало заднего вида.

Я назвала адрес. Наш адрес с Димой, дом, который мы сами строили еще с наших двадцати лет. Водитель хмыкнул, смотря на сына в моих руках, но тронулся с места.

Машина плыла по пустым улицам ночного города, а встречные фонари смазывались в длинные желтые полосы. Я смотрела на них, но видела перед собой только одно — ту фотографию. Она буквально была выжжена на сетчатке моих глаз.

Нет. Это ошибка. Жестокая, чудовищная ошибка.

Сейчас я приеду, а Дима встретит меня на пороге, взволнованный моим поступком и поездкой. Он будет обнимать меня, целовать, говорить, какая я сумасшедшая, а потом мы вместе посмеемся над этой идиотской шуткой.

Ирина? Сестра, наверное, просто заехала за чем-то, осталась ночевать в гостевой комнате. Да. Точно. Так и должно быть.

И вовсе мне не хотелось думать о том, что он еще должен быть в командировке. И про фото… Тоже не хотелось. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Отчаянная надежда боролась с ледяным ужасом подступающей реальности.

Вот и наш дом. Наш уютный, светлый дом, наше гнездо. Водитель затормозил.

— Приехали. С вас…

Я сунула ему в руку смятые купюры, даже не взглянув на счетчик, и выскользнула из машины.

Дверь. Толкнула ее на подсознательном уровне… и она подалась. Не заперто. Дима дома. Но… он никогда не оставлял дверь открытой. Никогда.

Холод пробежал по спине. Тихо, на цыпочках, я вошла внутрь. Скинула сапоги у порога, чтобы шагов не было слышно. В доме было темно, только безжалостная полоска света пробивалась из-под двери нашей спальни.

И оттуда же доносились звуки. Приглушенные.

Сдавленный женский смех, а потом… потом тихий стон. Это все, все ЭТО — никогда не предназначалось другой, только мне!

Кровь отхлынула от лица. Ноги будто ватные, но я заставила себя идти. Каждый шаг по коридору был шагом на эшафот. Держа сына одной рукой, другой я ухватилась за холодную ручку. Сердце замерло.

Сейчас я толкну дверь, и мой мир либо соберется заново, либо окончательно рассыплется в прах.

Я толкнула.

Сцена с фотографии ожила. И стала еще хуже, еще отвратительнее.

Они не спали.

Приглушенный свет ночника выхватывал из полумрака их тела. Смятые новые шелковые простыни, моя подушка, отброшенная на пол. И они.

На нашей кровати.

Ирина сидела на моем муже сверху, спиной ко мне, ее светлые волосы спадали вперед и они явно целовались. Она двигалась медленно, с ее губ срывались те самые стоны, что я слышала из коридора.

А он… Дима… его руки сжимали ее бедра в том самом исступлении, которое, как я думала, он испытывал только со мной.

Сестра что-то хрипло шептала ему, и от звука ее лживого голоса, произносящего в этот момент всякие нежности МОЕМУ мужу, меня резко начало мутить.

Это было даже хуже, чем просто расставание. Это было осквернение нашей любви. Они осквернили все — наш дом, нашу постель, нашу семью.

Мишенька на руках беспокойно завозился, издал тихий всхлип, но никто из этих двоих даже не заметил этого. Я, как в трансе, отступила на шаг назад и бесшумно прикрыла дверь, отрезая себя от этого кошмара.

Спиной я сползла по стене на холодный пол коридора. И мир взорвался моим беззвучным криком.

Я зажала себе рот рукой, чтобы не закричать в голос, чтобы не разбудить сына, чтобы не выдать себя. Слезы хлынули из глаз горячим, обжигающим потоком.

Я сидела на полу в темном коридоре нашего дома, прижимая к груди новорожденного сына, а за дверью мужчина, которого я любила больше жизни, предавался страсти с моей собственной сестрой.

Их стоны и шепот просачивались сквозь дерево, впиваясь в мой мозг раскаленными иглами. Каждое движение, каждый звук отдавался во мне невыносимой болью, разрывая душу на кровоточащие куски.

Не знаю, сколько я так просидела. Минуту? Вечность? Рыдания душили меня, тело сотрясала крупная дрожь. Но в какой-то момент слезы иссякли.

Внутри выжженной пустыни моей души зародилось что-то новое. Холодное. Твердое, как сталь.

Ненависть.

Я поднялась резким движением. Больше никакой боли, никаких слез.

Не издавая ни звука, я прошла в гостиную аккуратно положила вгулбь дивана кряхтящий сверток с сынишкой. С моим единственным оставшимся якорем в этой жизни.

Открыла большой шкаф-купе, где хранились дорожные сумки. Схватила самую большую. Начала швырять в нее свои вещи, срывая их с вешалок.

Платья, которые он мне дарил. Блузки, в которых я ходила с ним на свидания. Все в сумку, без разбора.

Потом — в детскую. Крошечные ползунки, чепчики, бутылочки, которые мы с таким трепетом покупали вместе. Его рука тогда лежала на моем огромном животе, и он шептал, что будет лучшим отцом на свете.

Лжец!

Я действовала на автомате, и сумки наполнились за считанные минуты.

Последний взгляд на наш дом. Уже не наш. Чужой. Пропитанный ложью.

Я прошла на кухню и посмотрела на свою руку. Золотой ободок с бриллиантом. Наше обручальное кольцо. С усилием сдерживая новые слезы, я стянула его. Оно упало на темную столешницу с тихим прощальным звоном.

На столе же лежал блокнот для записей. Я вырвала листок, схватила ручку, пальцы не слушались, но я вывела всего несколько слов.

«Предатель! Я подаю на развод. Ты не получишь сына!»

В зале подхватила сумки, прижала к себе спящего Мишеньку. Не оглядываясь, я вышла за дверь и плотно закрыла ее за собой. Шагнула в ночную тьму.

В никуда.

Глава 2

Загнанный зверь

Пять лет. Сто шестьдесят четыре тысячи двести пятьдесят дней. Или около того.

Я перестала считать.

Время превратилось в вязкую, серую массу, состоящую из смен, подработок, вечного страха и коротких, пронзительно-счастливых мгновений, когда Мишутка обнимал меня своими маленькими ручками и говорил:«Мамочка, я тебя люблю».

— Анна Сергеевна, задержитесь на минутку, — окликнула меня воспитательница, когда я уже натягивала на Мишу

Я обернулась. Тамара Петровна, женщина с вечно недовольным выражением лица, смотрела на меня поверх очков.

— Да, конечно. Мишенька, подожди маму у шкафчика, — сын послушно кивнул и сел на пластиковую скамейку.

Подошла к воспитательнице в волнении сжимая крепче ремешок сумки.

— У вас задолженность за этот месяц, — без предисловий заявила она, постукивая ручкой по журналу. — И за прошлый половина не внесена.

Я похолодела, мы недавно поменяли садик и про это нам никто не говорил.

— Как задолженность? Это же государственный садик! Я плачу только за питание…

— Какая разница⁈ — фыркнула она. — За все нужно платить. За охрану, за дополнительные занятия, на нужды группы. Все платят, а вы почему-то решили, что вам не нужно⁈ Если до конца недели не погасите, будем вынуждены вас отчислить.

Ее слова ударили наотмашь. Отчислить…

Куда я дену Мишу? Как я буду работать?

— Я… я все оплачу. Обязательно, — пролепетала, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

Так и не привыкла постоянно оказываться в таких ситуациях. С димой… Дмитрием все было иначе.

Мы с Мишей шли по улице, и сегодняшний ветер казался особенно промозглым. Сын весело болтал, пересказывая свой день, а я думала лишь о том, где взять деньги. Зарплата уборщицы в крупной фирме, где я работала последние полгода, едва покрывала аренду крошечной однушки на окраине и самые необходимые расходы.

— Мама, мама, смотри! — Миша дернул меня за руку, останавливаясь у витрины магазина игрушек. — Робот! Я хочу такого робота!

Его глаза сияли. Он прижался носом прямо к холодному стеклу, разглядывая яркую коробку. У меня внутри все сжалось.

Я тайком заглянула в кошелек. Несколько мятых купюр. Дай бог дотянуть до получки.

Вздохнула и присела перед сыном на корточки.

— Милый, мы можем зайти, но только если ты пообещаешь взять всего одну игрушку. И только после того, как я посмотрю на ценник, хорошо?

— Почему? — обиженно надул он губы.

Ком подкатил к горлу. Как объяснить этому маленькому человечку, что его мама — нищая неудачница?

Что она не может дать ему то, что другие дети получают по щелчку пальцев?

Он не виноват. Ни в чем не виноват.

Пять лет назад, когда мои родители, выслушав лживые речи Ирины о том, как я якобы бросила мужа ради любовника, понесла ребенка на стороне, выставили меня за дверь, я думала, что это дно. Они не стали меня слушать. Их идеальная дочь Ирочка не может лгать, а я, сбежавшая из роддома, опозорившая семью — могу.

Потом было дно еще глубже — когда я, работая посудомойкой в ночном клубе, умоляла управляющего разрешить нам с Мишей спать в подсобке, на старых матрасах. И когда мы наконец смогли снять эту квартиру в чужом, сером городе, где нас никто не знал, я надеялась, что мы выплыли.

Ни семьи, ни друзей. Все, кто был в моей прошлой жизни, приняли сторону Димы. Сильного, богатого, успешного. Никто не захотел даже выслушать меня, я только пораженно принимала оскорбления и наставления вернуть ребенка отцу.

Но худшее началось потом.

Когда почтальон принес официальное письмо. Заявление на определение отцовства. Иск об определении места жительства ребенка после развода. Дмитрий нашел меня, и ему нужен был Миша.

Тогда я и струсила. Все были против меня, все хотели, чтобы я отдала сына. Поэтому… Я собрала наши немногочисленные пожитки, схватила Мишеньку и снова сбежала. Другой город, новая сим-карта, параноидальный страх любого официального запроса.

Я не отдам ему сына. Чего бы мне это ни стоило.

— Понимаешь, малыш, — я старалась, чтобы голос не дрожал, малыш поднял на меня свои грустные глазки, — у мамы сейчас небольшие проблемы с деньгами. Но скоро…

— Ты все врешь! — внезапно закричал Миша, и его лицо исказилось от обиды. Слезы потекли из его глаз. — Ты просто не хочешь мне покупать игрушки, потому что не любишь меня! Лучше бы у меня был папа, а не ты! У всех, у кого есть папа, есть красивые игрушки! А у меня ничего нет! Ты плохая мама!

Каждое его слово было ударом раскаленной плети по сердцу. Я плохая мама. Он прав.

Не могу дать ему ничего, кроме своей удушающей любви и вечного страха. Я сдержала рвущиеся наружу рыдания, сглотнула соленый ком.

— Прости, малыш. Я… я правда очень стараюсь.

Едва передвигая ногами, я повела его в магазин. Ему нужен этот робот. Это просто игрушка. А я… я найду еще подработку. Буду мыть полы по ночам. Что угодно.

Лишь бы он больше никогда так не говорил.

— Пиу-пиу! Трансформер атакует! — заливистый смех Миши наполнил нашу крошечную, но залитую вечерним солнцем гостиную.

Эта игрушка съела почти четверть моей зарплаты, но сияние в его глазах, его неподдельный восторг стоили каждого потраченного рубля. Я сидела на полу, счастливо улыбаясь, и разбирала крепость из старых диванных подушек. Столько лет мы были только вдвоем, и в такие моменты я почти верила, что мы в безопасности.

— Так, командир, объявляю перемирие, — сказала, поднимаясь с колен. — Время ужинать.

— Ну ма-а-ам! — заканючил Миша, как раз когда собирался обрушить своего робота на оставшийся подушечный форт.

И в этот момент в замочной скважине входной двери раздался тихий, чужеродный звук.

Металлический скрежет. Короткий, сухой щелчок поворачиваемого механизма.

Я замерла. Кровь застыла в жилах.

У меня нет соседей, которые могли бы перепутать дверь. Я никому не давала ключей. Сердце ухнуло в пятки, нервы сжались где-то в районе желудка.

Дверь плавно, со знакомым скрипом, открылась.

И я сразу все поняла. Конечно же. Что для него — найти нас? Что для него — припугнуть хозяина квартиры или заплатить ему и достать дубликат? Пыль. Пустяк.

Да, на пороге, заполняя собой весь тесный проем, стоял он.

Дмитрий.

За пять лет мой бывший муж почти не изменился. Та же властная, несокрушимая осанка, тот же стиль одежды. но уже более дорогой, сшитый на заказ костюм, идеально облегающий широкие плечи. Вот только згляд…

Взгляд был другим. Не просто холодный. Чужой.

Тяжелый, как могильная плита. Дмитрий медленно, с брезгливым любопытством скользнул по нашим обшарпанным обоям, по моей потертой домашней футболке, и я почувствовала себя грязной, жалкой и, что хуже всего, пойманной.

А затем его взгляд нашел Мишу, с любопытством выглядывающего из-за подушечной крепости.

И лед в глазах бывшего треснул, сменившись чем-то куда более страшным. Черной, всепоглощающей яростью.

Ужас парализовал меня. Это был не мой Дима. Совсем не мой!

Это был хищник, который пять лет выслеживал свою добычу и наконец загнал ее в угол. Я на

Дмитрий медленно вошел в мою берлогу. Непринужденно, словно хозяин, перешагнув порог, который, как я наивно полагала, мог нас защитить.

Миша, не чувствуя еще исходящей от него угрозы, с детским любопытством подошел и выглянул из-за моих ног. Он не боялся.

Сын смотрел на высокого, сильного, красивого незнакомца широко распахнутыми глазами.

— А вы мой папа? — Звонко сказал он. — Вы купите мне еще игрушку? У меня нет папы, поэтому мама не покупает мне ничего.

Я побелела, задохнувшись от ужаса.

Дмитрий подошел вплотную ко мне. Так близко, что я перестала дышать. От него пахло дорогим парфюмом. Он проигнорировал сына. Весь его мир, вся его ярость были сосредоточены на мне.

Его взгляд был прикован к моим глазам, он буравил меня, замораживая изнутри.

Жесткие, горячие пальцы схватили мой подбородок, властно заставляя поднять голову. И он произнес, роняя слова между нами, как осколки льда:

— Ты заплатишь за то, что украла моего сына.

Глава 3

Условия для (от) предателя

— Убирайся! — выдохнула я, отталкивая его руку от своего лица. Голос прозвучал слабо и жалко. — Уходи, оставь нас в покое! Мы тебе не нужны, ты сам это доказал! Не порть нам жизнь!

Дмитрий усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья. Только лед.

— Вашу жизнь? — он обвел презрительным взглядом нашу убогую квартирку: потрескавшийся линолеум, выцветшие обои, старый диван, накрытый пледом. — Ты называешь это жизнью?

Он прошел в комнату мимо нас, не обращая внимания на мои протесты. Его дорогие ботинки ступали по нашему полу так, словно он брезговал касаться этой нищеты. Его взгляд зацепился за комод, где стояла единственная фотография в рамке.

Я, осунувшаяся, с темными кругами под глазами от вечного недосыпа, но счастливо улыбающаяся. На руках у меня сидел годовалый Миша, пухлый и серьезный. На его головке был конусообразный колпак. День рождения сына.

Я увидела, как лицо Дмитрия окаменело. Желваки заходили на его скулах. Он смотрел на фото несколько долгих секунд, и его лицо стало еще мрачнее, еще злее.

— Ты украла у меня его первый год, — процедил он, не поворачиваясь. — Его первый шаг. Его первое слово.

— Я спасла его от тебя! От твоей лжи, чудовище! — закричала я, прижимая к себе Мишу, который теперь уже испуганно смотрел на незнакомца.

Дмитрий медленно повернулся. Не обращая больше внимания на мои слова, он достал из кармана пиджака телефон. Первый звонок — он говорил тихо, отрывисто, называя какое-то имя и фамилию. Второй звонок — то же самое. Он смотрел прямо на меня, и на его губах играла холодная, жестокая усмешка.

Что он делает? Что он задумал?

Через мгновение мой старенький телефон, лежащий на кухонном столе, зазвонил. Я, не выпуская Мишу из объятий, бросилась на кухню.

— Алло?

— Анна Сергеевна? Это Марина Викторовна, — раздался в трубке взволнованный голос моей начальницы. — Аня, тут такое дело… В общем, звонили сверху. Очень сверху. Вы уволены. Простите, я ничего не могу сделать. Забирайте свои вещи завтра.

Трубку бросили.

Я опустила телефон, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Уволена. Так просто? Одним звонком. Хотя… к чему им держаться за уборщицу.

Я бросила убитый, полный ненависти взгляд на Дмитрия. Он прислонился к дверному косяку и наблюдал за мной, как за насекомым под микроскопом.

На автомате, пытаясь унять дрожь, я усадила упирающегося Мишу за стол, наложила ему в тарелку остывшие макароны и салат. Руки двигались сами по себе, пока мозг лихорадочно пытался понять, что делать. Я снова набрала номер начальницы.

Сброс. Еще раз. Занято.

Внезапно телефон пиликнул, оповещая о новом СМС:

«Ваш счет заблокирован по запросу службы безопасности банка».

Тарелка с грохотом выпала из моих рук, разлетевшись на осколки у ног. Я в шоке смотрела на экран. Заблокирован. Мой счет.

Те жалкие копейки, что были на нем — все, что у нас было. Руки затряслись так, что я едва не уронила и телефон. Я медленно подняла глаза на Дмитрия. Он так и не сдвинулся с места. Просто смотрел.

Ждал моих действий.

Оставила испуганного Мишу, включив ему на планшете мультики, чтобы он не видел моих слез и не слышал наших разборок, и вышла в коридор, который теперь казался тесной клеткой. Прикрыла дверь кухни, когда Дмитрий вышел следом.

— Что… Что тебе нужно⁈ — прошептала одними губами. Сил кричать больше не было.

Бывший подошел ближе, нависая надо мной своей огромной, подавляющей фигурой.

— Все очень просто, Аня, — его голос был обманчиво спокоен. — Ты и мой сын сейчас же едете со мной. Или мои адвокаты в суде докажут, что нищая, безработная уборщица с заблокированными счетами — не лучшая мать для моего наследника. И ты его больше никогда не увидишь.

Мир рухнул окончательно. Он продумал все. Каждый шаг.

Он загнал меня в угол, из которого не было выхода.

— Не надо… пожалуйста… Дима, не делай этого… — прошептала, еле сдерживая рыдания. — Я на все согласна, только не забирай его!

Он брезгливо отцепил мои пальцы и снова достал телефон, начиная набирать номер.

— Алло, служба опеки? У меня есть информация о ребенке, находящемся в ненадлежащих…

Не думая, я бросилась к нему и схватила за руку, сжимающую телефон. Меня прошибло током. Его кожа… горячая, сильная. Совсем как тогда, пять лет назад, когда он этой же рукой гладил мой живот и обещал быть рядом вечно.

Воспоминание обожгло сильнее реальности. Я отшатнулась, как от огня, опуская взгляд.

Игра окончена. Я проиграла.

— Хорошо, — всхлипнула, поднимая на него полное слез и ненависти лицо. — Я согласна.

— Я так и думал, — холодно бросил в ответ мне. — Собирай вещи. Только самое необходимое. У вас десять минут.

Стараясь не думать ни о чем, лишь бы не скатиться в истерику, я одела на себя и на доевшего свой ужин Мишу первую попавшуюся одежду.

— Мам, а куда мы едем? — спросил сын, с интересом разглядывая огромную черную машину у нашего подъезда.

— В гости, малыш, — солгала ему, чувствуя себя последней тварью.

Я не смогла защитить его и теперь не представляла, что нам делать. Сжала ручку в своей ладошке.

Дмитрий открыл заднюю дверь. Я нагнулась, чуть пролезая внутрь, усаживая сына. Но бывший не дожидаясь, пока я устрою Мишу, грубо подтолкнул меня на сиденье.

Сын, испугавшись моего падения почти на его коленки, захныкал, прижимаясь ко мне.

— Эй, ты чего? — Дмитрий нагнулся и заглянул в салон. — Мужчины не плачут. Я… я куплю тебе машинку.

На мгновение, всего на одно короткое, невыносимое мгновение, его лицо потеряло свою жестокую маску. Я отчетливо заметила это, когда выпрямилась все же на сиденье. В глазах Дмитрия промелькнула растерянность, тень того заботливого мужчины, которого я когда-то любила до безумия.

Но это длилось лишь секунду.

Он выпрямился, его лицо снова стало непроницаемым. С силой захлопнув дверь прямо перед моим лицом, он бросил сквозь приоткрытое стекло фразу, которая стала моим приговором:

— Ты сделала свой выбор пять лет назад. Теперь принимай последствия.

Глава 4

Золотая клетка от нежного (?) монстра

Машина въехала в распахнувшиеся кованые ворота и остановилась перед домом.

Нет, это был не дом. Это был дворец. Огромный, трехэтажный, из белого камня, с колоннами и панорамными окнами, в которых отражалось хмурое вечернее небо. Газон вокруг был выстрижен с математической точностью, вдоль идеально ровной дорожки росли туи. Все было безупречно и даже не думало тускнеть, несмотря на позднюю осень.

Как-то… безжизненно.

Я посмотрела на эту махину, и в памяти всплыл наш дом.

Тот, который мы строили вместе. Каждую подушку, каждый оттенок краски для стен мы выбирали вдвоем. Он был меньше, проще, но он был живым. Уютным. Нашим. А это… это был просто холодный памятник деньгам и власти.

Дмитрий открыл дверь и потянул меня за руку.

Не успев сориентироваться, я пошатнулась, и он на мгновение придержал меня за талию. Секундная вспышка близости, от которой по телу пробежали мурашки. Но тут же его хватка стала жесткой, он подтолкнул меня вперед, снова превратившись в чужого, холодного монстра.

Как только мы ступили на крыльцо, из-за угла дома выскочила огромная овчарка.

Она неслась прямо на нас, оглушительно лая. Миша закричал пронзительно, отчаянно, и вцепился в меня мертвой хваткой.

Я подхватила его на руки, инстинктивно закрывая своим телом.

— Убери ее! Дмитрий, убери собаку! — закричала я, отступая назад.

Ноги тряслись даже у меня от вида этой пасти, что уж говорить про ребенка.

— Не бойся, это Гром, он не тронет, — бросил он, даже не обернувшись. — Пусть познакомятся.

— Он боится! — мой голос уже сорвался на визг. Миша рыдал у меня на плече, его маленькое тельце сотрясалось от ужаса. — Иногда дети просто боятся, Дмитрий! Им не нужны твои гарантии! И мы оба прекрасно знаем, что ты тот еще лжец!

Бывший муж замер.

Медленно повернулся, и я увидела, как его лицо потемнело. Он махнул рукой подбежавшему прислуге в униформе.

— Уведите пса.

Парень быстро прицепил поводок и увел рычащего Грома. Дмитрий подошел ко мне вплотную.

— Мы оба знаем, кто из нас лжец, — процедил он мне в самое ухо. — А еще, кто из нас украл ребенка.

Он развернулся и вошел в дом, оставив меня с плачущим сыном на пороге. За нашими спинами с тяжелым гулом сомкнулись механические ворота, отрезая нас от всего мира.

Внутри дом оказался таким же огромным и бездушным, как и снаружи. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины в тяжелых рамах. Нас провели на второй этаж, в комнату, от вида которой у меня перехватило дыхание.

Она была практически до потолка забита игрушками.

Огромная железная дорога, гоночные треки, замки, роботы всех мастей, мягкие звери размером с Мишу. Рай для любого ребенка.

Но мой сын только крепче вцепился в меня, пряча лицо. Он все еще всхлипывал после встречи с собакой и явно боялся незнакомой обстановки.

Я опустилась на колени прямо на толстый, мягкий ковер. Поняла в этот момент одну простую вещь: наши с Димой разборки — это только наше. Миша не должен страдать. Он не должен бояться.

— Эй, мой хороший, посмотри на маму, — прошептала я, мягко поглаживая его по спине. — Все хорошо, слышишь? Собаки больше нет. Посмотри, сколько тут всего! Это все для тебя. Хочешь, построим самую высокую в мире башню?

Я чувствовала на себе тяжелый взгляд. Дмитрий стоял в дверях и наблюдал.

— Не хочу, — прохныкал Миша. — Хочу домой.

— Малыш, теперь наш дом здесь, — я сглотнула ком в горле. — Но я же с тобой. Значит, все будет хорошо. Смотри, это же тот самый робот-трансформер, только он еще больше! Давай посмотрим, что он умеет?

Наконец, после долгих уговоров, любопытство пересилило страх. Я вытерла мокрые дорожки на его щеках и слабо улыбнулась. Миша несмело шагнул к горе игрушек.

Мы с Димой вышли из комнаты, оставив сына осваиваться в своем новом царстве.

Я чувствовала себя неуютно, словно натянутая струна. С одной стороны, память услужливо подсовывала образы того, другого Димы — доброго, любящего, нежно целующего меня по утрам. С другой — передо мной стоял этот холодный, жестокий человек. А где-то на задворках сознания вспыхивала отвратительная картинка: Ирина, скачущая на нем в нашей постели.

Я невольно вздрогнула.

— Что с тобой? — резко спросил он, заметив мое движение.

— Ничего, — я отвела взгляд.

Он провел меня в огромную гостиную и остановился посреди комнаты.

— Теперь слушай правила, — начал он без предисловий. — Никаких выходов из дома без моего разрешения. Передвижение по городу — только с моим водителем. Твоя сим-карта будет заблокирована сегодня же, я выдам тебе новый телефон с новым номером. Никаких контактов с людьми из твоей прошлой жизни. У меня к тебе больше нет веры.

Последняя фраза взорвала меня.

— Веры⁈ У тебя нет ко мне веры⁈ — закричала я, забыв обо всем. — Это все из-за тебя! Ты разрушил нашу семью!

Он зло, криво улыбнулся и шагнул ко мне.

Схватил за шею, не сильно, но так, что я не смогла отступить. Его пальцы были холодными.

— Надо же, — прошипел он мне в лицо, и в его глазах плескалось чистое презрение. — А я ведь даже не сразу поверил Ирине. До последнего сомневался. Но вот, ты сама подтверждаешь все, что она сказала мне тогда.

Глава 5

Новые старые встречи

Этот бесконечный, мучительный день наконец-то подошел к концу.

Я провела его, строя из себя веселую клоунессу, лишь бы отвлечь Мишу от страха и растерянности. Мы исследовали его игрушечное королевство, собирали конструкторы, читали книжки.

Я улыбалась, смеялась, щекотала его, а внутри все сжималось от ледяного ужаса.

Ужин стал пыткой.

Огромный обеденный стол, накрытый на троих, казался полем битвы. Мы с Мишей сидели на одном конце, Дмитрий — на другом, как король на троне. Тишину нарушал лишь звон столовых приборов.

Миша сначала хныкал, прижимаясь ко мне, а потом просто испуганно молчал, бросая короткие взгляды на грозного незнакомца

Он отказался есть свой суп и котлету. Но когда служанка внесла десерт — огромный шоколадный торт и пирожные, — его глаза загорелись. Сын потянулся маленькой ручкой к ближайшему эклеру.

— Миша, нет, — строго остановила я его. — Ты же знаешь, это не для тебя.

Его губы задрожали, на глаза навернулись слезы.

Диатез был нашей вечной проблемой. Одна лишняя шоколадка — и его щечки и ручки покрывались зудящей красной сыпью.

— Но я хочу! — захныкал он.

Прежде чем я успела что-то сказать, Дмитрий с грохотом отодвинул стул. Он подошел к Мише и, взяв серебряные щипцы, положил ему на тарелку не один, а сразу три куска торта и несколько пирожных.

— В моем доме ему можно все, — отрезал он, глядя на меня с вызовом.

Не успела я возразить, как Миша, схватив шоколадное пирожное, соскочил со стула и с победным видом умчался из столовой.

— Миша! — я вскочила следом, швыряя на стол салфетку. Вот и поели.

Дмитрий перехватил меня, его пальцы стальной хваткой вцепились в мое запястье.

— Куда ты? Я, кажется, не доходчиво выразился. Пусть ест.

— Ты ничего не знаешь! — прошипела я, морщась от боли. — Ни обо мне, ни о моем сыне! У него диатез, Дмитрий! Ди-а-тез! Ему нельзя столько сладкого, особенно на голодный желудок и на ночь!

Он разжал пальцы, растерянно глядя на меня. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на сожаление, но я уже не обращала на это внимания. Я вырвалась и побежала за сыном, зовя его по имени.

* * *

Поздно ночью я проснулась в кресле у Мишиной кровати.

Я так и уснула, пока успокаивала его после сладкого пира, который, как и ожидалось, закончился слезами и первыми пятнышками на щеках. Мне не показали, где я должна спать, есть ли у меня в этом дворце хотя бы угол.

В доме было тихо.

Я на цыпочках вышла из комнаты и пошла по темному коридору. Спустившись на первый этаж за стаканом воды, я замерла. В тусклом свете ночника, пробивающемся из окна, я увидела Дмитрия.

Он лежал на полу у дивана в гостиной, неуклюже завалившись на бок. В воздухе стоял тяжелый запах алкоголя.

Я оглянулась на лестницу, ведущую в спальню Миши. Часть меня хотела просто развернуться и уйти. Оставить его так. Но другая… другая часть не смогла.

Вздохнув, я обреченно спустилась.

С трудом мне удалось перетащить его тяжелое тело на диван.

Он что-то невнятно бормотал во сне. Я сняла с него пиджак, стянула ботинки. Руки сами потянулись к его рубашке, расстегнули верхние пуговицы, чтобы ему было легче дышать. Пальцы замерли над пряжкой ремня. Сердце глухо стукнуло.

Смущаясь, словно совершая что-то запретное, я аккуратно расстегнула ремень и вытащила его из шлевок брюк.

Я уже собиралась уйти, отступить в спасительную тень, но мужская рука вдруг метнулась и схватила меня за талию, притягивая вплотную к дивану. Я уперлась руками в его грудь, чувствуя жар кожи сквозь тонкую ткань своей футболки.

— Аня… — пробормотал Дмитрий сквозь пьяный сон. — Почему… почему ты это сделала…

Его слова сбили меня с толку. Боль, а не гнев, звучала в его голосе.

— Дима? — прошептала я, но он только нахмурился и крепче прижал меня к себе.

Я осторожно высвободилась. Его руки бессильно соскользнули по моим бедрам, обжигая кожу даже через ткань. Пылая от этого случайного прикосновения, я пулей взлетела по лестнице.

Что он имел в виду?

* * *

Утро началось с паники.

Я не знала, где ванная. Приоткрыв дверь в смежную с комнатой Миши комнату, я увидела огромную ванную, отделанную темным мрамором. Тихонько проскользнув внутрь и заперев дверь со своей стороны, я быстро приняла душ.

Выйдя из кабинки и завернувшись в огромное пушистое полотенце, я замерла у зеркала. Потому что в этот момент дверь с противоположной стороны, которую я не заметила ранее, открылась, и в ванную вошел Дмитрий.

Он был в одних спортивных брюках, обнаженный по пояс. С его волос капала вода. Видимо, это была… смежная ванная? Бывший замер, увидев меня. Его взгляд медленно прошелся по моим голым плечам, по мокрым волосам, по каплям воды, стекающим в ложбинку на груди.

Воздух в комнате загустел, наполнился неловким напряжением. На секунду мне показалось, что я снова увидела в его глазах того мужчину, который смотрел на меня с обожанием.

Этого не могла быть. Не могло, и все тут!

Я, прижимая к груди полотенце, пулей выскочила из ванной.

Переодев себя и сонного Мишу, спустилась вниз. Чертов выходной.

Значит, Дмитрий будет мозолить глаза весь день. Мы с сыном вошли в столовую, где уже был накрыт завтрак.

В этот момент входная дверь распахнулась, и на пороге появилась она.

Ирина.

На секунду на ее идеальном лице промелькнула неприкрытая ненависть, когда ее взгляд упал на меня. Мне не показалось!

Я инстинктивно шагнула вперед, загораживая собой Мишу. Но тут же маска на лице моей сестры сменилась. Ее губы растянулись в радостной улыбке.

— Анечка! Боже мой, сестренка! Я так волновалась! — она бросилась ко мне, раскинув руки для объятий. — И Мишенька! Какой ты большой стал!

— Убирайся отсюда, — прошипела я, отступая.

— Аня, я не понимаю, о чем ты… — она изобразила искреннее раскаяние. — Я… я защищала тебя! Но как я могла лгать твоему мужу… Ой… бывшему мужу…

— Вон! — крикнула я, чувствуя, как внутри все закипает.

Ее присутствие здесь — как напоминание обо всем ужасном в моей жизни

В этот момент в холле появился Дмитрий, застегивая на ходу часы.

— У тебя нет права голоса в этом доме, — холодно бросил он, даже не посмотрев на меня. — Проходи, Ира.

Ирина бросила на меня победный взгляд. Улыбнулась самой ядовитой из своих улыбок и, покачивая бедрами, проплыла мимо меня, следуя за Дмитрием вглубь дома.

А я осталась стоять посреди холла, чувствуя, как последняя надежда умирает в моей душе.

Мой ад только начинался.

Глава 6

Мой тиран

Яд. Если бы у присутствия был вкус, то нахождение Ирины в этом доме было бы вкусом сладкого яда, медленно растекающегося по венам.

Она была повсюду — ее парфюм витал в воздухе, ее звонкий смех эхом отдавался от стен. Она вела себя так, будто прожила здесь всю жизнь, а я была лишь досадным, временным недоразумением.

Я пыталась создать для нас с Мишей островок безопасности в его игрушечном царстве, но сестра вторглась и туда, принеся с собой свою удушающую фальшь.

Миша,

— Мишенька, солнышко, разве так можно? — пропела Ирина, опускаясь рядом с ним на мягкий ковер. Ее голос сочился медом. — Ты же расстраиваешь мамочку. Хорошие мальчики помогают, а к плохим по ночам приходит Бабайка и забирает их в своем темном мешке.

Миша вздрогнул, его глаза наполнились слезами. Он посмотрел на эту улыбающуюся, красивую тетю, и инстинкт подсказал ему то, что я знала наверняка — она была опасна. Он вцепился в мою ногу, пряча лицо.

— Не. Смей. Лезть. К. Моему. Сыну, — прошипела я, разделяя слова.

Каждое из них было камнем, брошенным в ее лживую улыбку.

Я подняла Мишу на руки и ушла, чувствуя, как взгляд сестры буравит мне спину.

Позже, когда Миша, перепачканный в яблочном пюре, уже давно мирно сопел в своей кровати во время дневного сна, я поняла, что у нас почти не осталось чистой одежды. Придется осваивать этот дом-лабиринт.

Я отправилась на поиски прачечной, блуждая по бесконечным коридорам первого этажа, чувствуя себя узницей, изучающей свою камеру. Когда я наконец нашла нужное помещение и вернулась, сердце пропустило удар.

Комната была пуста.

Паника, холодная и липкая, начала затапливать сознание. Я металась по этажу, заглядывая во все двери, мое дыхание сбилось, а в ушах стучала кровь.

Его нет! Дмитрий его забрал!

В отчаянии я выбежала на террасу, чтобы осмотреть участок, и картина, открывшаяся передо мной, заставила замереть.

На идеально подстриженном газоне, которому совсем не грозила желтизной поздняя осень, в лучах послеполуденного солнца, лежала огромная черная овчарка. А рядом с ней сидел Дмитрий.

На его коленях, доверчиво прижавшись, расположился Миша, и его крошечная ручка безбоязненно гладила пса по огромной лобастой голове. Гром лениво вилял хвостом и тихо поскуливал от удовольствия. Идиллическая сцена. Отец, сын и верный пес. Картина, которая могла бы украсить обложку журнала о семейном счастье.

Картина, которая была чудовищной ложью.

— Дмитрий! — мой крик разорвал тишину.

Он поднял голову. Спокойно. Словно итак ждал меня. Легким движением он снял Мишу с колен.

— Беги в дом, чемпион. Мультики ждут.

Миша, сияя от восторга в своем пуховичке, пробежал мимо меня, даже не взглянув. А Дмитрий поднялся во весь свой подавляющий рост. В два шага он сократил расстояние между нами.

Его рука легла мне на талию, и он рывком прижал меня к себе. От его тела исходил жар, а в нос ударил знакомый до боли запах его парфюма.

— Никогда, — прошипел он мне в самое ухо, его горячее дыхание обожгло кожу. — Слышишь? Никогда не указывай мне, как вести себя с моим сыном. Моим. Сыном. Которого ты у меня отобрала.

Бывший отпустил меня так резко, что я пошатнулась. И, не оглядываясь, ушел в дом, оставив меня дрожать от смеси ярости и непрошенных воспоминаний.

Я стояла так еще пару минут, пытаясь привести мысли в порядок, пока вдруг из кухни не донесся пронзительный, полный страха визг Миши. Да что же это за дом такой!

Бросилась туда, перепрыгивая через ступеньки террасы, распахивая дверь и несясь по коридору. И картина, которую я застала — она заставила меня замереть на месте.

Ирина держала моего сына за покрасневшее ухо, ее лицо было перекошено от злобы, сестра полностью растеряла свою маску «добродетельницы».

— … дрянной мальчишка, тебя мама не учила, что нельзя таскать чужое из холодильника!

В этот момент во мне что-то оборвалось. Первобытная ярость, дремавшая под слоем страха последние дни, вырвалась наружу.

— Убрала от него руки! — взревела я и, не помня себя, с силой схватила ее за волосы и швырнула к стене.

Ирина жестко припечаталась спиной и зашипела, потирая плечо, на ее лице отразилось потрясение.

Я рухнула на колени перед Мишей, прижимая его к себе, целуя его мокрое от слез лицо, обнимая его маленькую фигурку. В кулачке сынишки было зажато надкусанное злополучное пирожное.

— Все хорошо, мой родной, все хорошо, мама здесь, ну что же мы никак с этим сладким не совладаем…

Ирина, бросив на меня взгляд, полный яда, молча поправила прическу и выскользнула из кухни. Но все не могло быть так хорошо. Не успела я расслабиться и успокоить до конца Мишу, как в дверном проеме выросла фигура Дмитрия.

— Что здесь происходит⁈ — его голос был подобен раскату грома.

Миша, всхлипывая, с детской прямотой выдал ему свою правду:

— Мама не разрешает мне пирожные… и она тетю Иру толкнула… и ушко болит…

Лицо Дмитрия превратилось в каменную маску. Он подлетел ко мне, его пальцы впились в мое плечо, как когти хищника, вынуждая подняться с колен.

— Сколько раз мне нужно тебе повторить, что ты здесь никто⁈ — зарычал он, встряхивая меня. Я в шоке замерла, смотря на этого монстра в облике моей бывшей любви. И как мне могло почудиться, что… — Не смей запрещать ему ничего! Не смей поднимать руку на гостью в моем доме!

— Она его ударила! — прошипела я сквозь слезы боли. — Отпусти!

Но он не слышал. Он не слушал. Его глаза горели темным огнем. Дмитрий притянул меня к себе, его лицо было в сантиметре от моего. Мне стало, действительно, жутко.

И тогда произошло невероятное. Миша, мой маленький, испуганный мальчик, с отчаянным писком бросился на него и принялся колотить своими кулачками по его боку.

— Уходи! Не трогай мою мамочку! Ты злой! Отпусти ее!

Дмитрий замер. Я тоже.

Он медленно опустил взгляд на крошечную фигурку, отчаянно защищавшую меня. Бывший муж посмотрел на своего сына, который взирал на него снизу вверх с детской ненавистью и страхом. Затем Дмитрий перевел взгляд на свою руку, все еще сжимавшую мое плечо, словно увидел ее впервые.

Ярость на его лице медленно угасла, сменившись растерянностью и чем-то похожим на ужас.

Он разжал пальцы. Отступил на шаг.

— Я… я… — пробормотал он и, развернувшись, почти бегом покинул кухню.

Поздно вечером, когда дом погрузился в тишину, я сидела на краю кровати, глядя в темноту. На тумбочке лежала уже раскрытая мною маленькая бархатная коробочка.

Браслет. Тот самый.

Изящная платиновая нить с россыпью крошечных сапфиров, похожих на капли ночного неба. Воспоминание ударило наотмашь — витрина магазина, мой восхищенный вздох, его теплые руки на моих плечах и тихий шепот: «Когда-нибудь, любимая, я обязательно подарю его тебе».

Я смотрела на холодный блеск камней, и в голове бился один-единственный вопрос, сводивший меня

Кто же ты, Дима? Тиран, что рушит мою жизнь, или тот, кто все еще помнит, о чем шептало мое сердце в другой, украденной у нас жизни?

Глава 7

Такой хрупкий мир…

Утром, все еще оглушенная вчерашними событиями и подарком, лежащим на тумбочке, я проснулась поздно. Миша спал после вчерашнего стресса, я подоткнула его одеялко и встала. Замерла, прислушиваясь. Тишина. Решив, что Дмитрий уже ушел, я на цыпочках прокралась в ванную, чтобы умыться.

Плеснула в лицо холодной водой, пытаясь прийти в себя, и, обернувшись за полотенцем, застыла на месте.

Дмитрий стоял у выхода из душевой кабины, только-только отодвинув матовую черную шторку, абсолютно обнаженный, вытирая мокрые волосы полотенцем. Капли воды блестели на его широких плечах, стекали по рельефной груди и исчезали на мускулистом прессе.

Я видела его тело тысячи раз.

Я знала каждую родинку, каждый шрам.

Но сейчас, после пяти лет разлуки, после всей той боли, что он мне причинил, его нагота была шоком. Ударом под дых.

Я пискнула и тут же зажмурилась, закрыв лицо руками. Щеки вспыхнули пожаром.

— Ты… ты… — я не могла подобрать слов.

Я услышала тихий, насмешливый смешок.

— Я — Дмитрий, — его голос был хриплым после сна, бархатным и до неприличия спокойным. — Мы ведь знакомы, милая.

— Ты оделся? — выпалила я, не убирая ладоней от лица.

— Нет.

— Оденься, Дмитрий! — мой голос дрогнул от возмущения и смущения.

— Зачем? Ты видела все, что тут можно увидеть. И даже больше.

— Пожалуйста, — прошептала я.

Наступила тишина, которая показалась мне вечностью. Затем я услышала шелест ткани.

— Я одет, Аня.

Осторожно опустила руки, приоткрыв один глаз.

Бывший стоял, накинув на бедра полотенце, и смотрел на меня с откровенным, нескрываемым весельем. Искренним весельем. Я не видела его таким… живым… целую вечность.

Не выдержав его взгляда, я пулей вылетела из ванной. И уже за дверью услышала то, что окончательно выбило меня из колеи — его тихий, но настоящий смех.

* * *

К вечеру смеяться перестали все.

Миша стал вялым, капризным, а когда я коснулась его лба, то ужаснулась. Жар. Сильный, пугающий. Градусник, найденный в скудной аптечке на кухне, показал тридцать девять и пять.

Паника охватила меня.

В чужом доме, без лекарств…

— Мишенька, ну как же… что же… — заметалась по комнате, а потом заставила себя остановиться и выдохнуть.

Просто детская простуда! Ничего, сейчас собьем.

Но я лгала себе. Для любой матери — каждая новая болезнь, как в первый раз.

— Аня, что?!.

Дмитрий влетел в комнату, привлеченный моими испуганными возгласами. Увидев цифры на градуснике и пылающее лицо сына, он мгновенно стал серьезным.

Наши разногласия были забыты.

Ночь превратилась в долгое, напряженное бдение.

Между нами установилось вынужденное перемирие, война была отложена, потому что у нас появился общий враг — болезнь нашего ребенка. Мы действовали как слаженный механизм, словно и не было этих пяти лет ненависти.

Я обтирала Мишу прохладной водой, а Дмитрий держал его горячую ручку. Бывший бегал на кухню за водой, пока я искала в привезенной им из нашей съемной квартиры аптечке жаропонижающее.

Он прижимал плачущего, мечущегося в бреду сына к своей широкой груди, а я шептала ему на ухо сказки, пока набирала лекарство.

Мы не говорили, но буквально дышали в унисон, объединенные одним страхом.

Я видела, как напряжены плечи Дмитрия, как он кусает губы, когда Миша снова начинал стонать. Я видела в его глазах не уже привычную злость, а родительскую боль. Ту же самую, что разрывала на части и меня.

Только под утро жар начал спадать.

Миша наконец-то уснул спокойным, глубоким сном. Мы с Дмитрием сидели по обе стороны его кровати, измотанные, опустошенные, в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием нашего сына.

— Я никогда не мог выносить ваши болезни, — вдруг тихо сказал Дмитрий, глядя на Мишу. — Помнишь, седьмой месяц беременности? Ты тогда подхватила грипп, и мы оба страшно испугались за него в животике. А потом, как спала температура, в три часа ночи, тебе захотелось соленых огурцов с медом.

Я помнила. Помнила, как он, не сказав ни слова, оделся и уехал в ночь, а через час вернулся с самой большой банкой огурцов и липовым медом.

Воспоминание вызвало на моих губах слабую, горькую улыбку. Я увидела, как его губ тоже коснулась тень улыбки. В тусклом свете ночника он снова был похож на моего Диму.

Наши руки, лежавшие на одеяле по обе стороны от Миши, двинулись навстречу друг другу. Пальцы почти соприкоснулись. Секунда, мгновение, удар тока от предвкушения прикосновения… И я отдернула руку, как от огня.

Потому что я вспомнила, чем все закончилось.

Вспомнила его «срочную командировку» накануне моих родов. Вспомнила Ирину в нашей постели, что склонилась над Дмитрием, отчего волосы сестры разметались по обе стороны от его лица, пока он ласкал ее бедра.

Улыбка сползла с моего лица, сменившись привычной болью. Напряжение вернулось, став еще гуще, еще невыносимее.

* * *

Утром Дмитрий, сославшись на неотложную встречу, уехал. Мы не проронили друг другу ничего кроме «доброго утра», но теперь это было больнее.

Ирина, которая всю ночь где-то отсутствовала, появилась к завтраку свежая и сияющая, а потом убежала к себе в комнату, не взглянув на нас. И слова Богу.

Я оставила ее поведение без комментариев, и сама тоже поднялась наверх за чистой футболкой для сына.

Проходя мимо приоткрытой двери гостевой спальни, я услышала приглушенный голос сестры. Она говорила по телефону. Что-то заставило меня притормозить.

— … да не волнуйся ты так! Все идет по плану. Мальчишка удачно заболел, вы же всю ночь над ним просидели, как голубки. Она почти растаяла. Еще пара дней, и мы приготовим все документы. Как только опека будет полностью на твоей стороне, мы заберем ребенка, а ее вышвырнем на улицу, как шелудивую собаку. Люблю тебя, котик!

Я замерла, прижав руку ко рту, чтобы не закричать. Земля ушла из-под ног, когда мой мир рухнул окончательно.

Так вот оно что. Вот цена его ночной заботы.

Все было очередной ложью!

Мне только на мгновение показалось, что все может наладиться. Какая же я идиотка…

Дмитрий просто готовил почву, чтобы забрать у меня единственное, что у меня осталось. Нет…

Стремительно развернувшись, я бросилась в комнату Миши.

Я не отдам ему сына!

Глава 8

Крушение мира (ненависти)

Не помня себя, я влетела в комнату. Схватила сумку, швырнула туда свой

— Мамочка, куда мы? — сонно пробормотал он, прижимаясь ко мне.

— Мы едем в путешествие, мой хороший. В большое путешествие, — шептала я, а по щекам катились слезы.

Я выскользнула из дома через черный ход, который приметила еще в первый день.

— На вокзал! Скорее! — бросила я водителю вызванного через судорожно установленное приложение такси, запрыгивая на заднее сиденье.

Машина рванула с места.

Я смотрела в окно на удаляющийся дом-тюрьму, прижимая к себе самое дорогое сокровище. Страх гнал меня, подстегивал, лишал возможности дышать. Он найдет. Он обязательно найдет. Но я должна хотя бы попытаться.

Автовокзал. Суета, голоса, объявления. Я подбежала к первому же окну кассы, прижимая к себе сонного, еще вялого после болезни Мишу.

— Мне два билета, — выдохнула я, протягивая кассирше паспорт и свидетельство.

Как хорошо, что Дмитрий не был столь предусмотрительным.

— Куда вам?

Я лихорадочно посмотрела на табло расписаний. Все не то. Далеко, но недостаточно. Он найдет. Надо отталкиваться от скорости и бюджета. В кармане был только кошелек с остатками налички после покупки того злополучного робота а счет был заблокирован…

— Куда-нибудь, — прошептала я, глядя на женщину безумными глазами. — Просто дайте мне билеты на следующий рейс. Любой. Куда-нибудь очень, очень далеко отсюда.

Автобус, везущий горстку пассажиров, только тронулся.

Миша горел у меня на руках. Его лоб был обжигающе горячим, дыхание — коротким, рваным. Я прижимала его к себе, шепча бессвязные слова утешения, но паника была ледяными тисками, сжимавшими мое сердце. Что я наделала? Куда я тащу больного ребенка, в никуда, без денег, без плана?

Но стоило мне закрыть глаза, как перед ними вставал холодный, расчетливый голос Ирины. И решимость возвращалась, твердая и острая, как осколок стекла. Я спасаю Мишу. В этом мире, построенном на их лжи, у моего сына есть только я.

Внезапно автобус дернулся и с шипением замер посреди поворота из посадочной платформы. Голос водителя объявил о «непредвиденной технической задержке», и по салону пронесся недовольный ропот.

В этот момент передняя дверь с пневматическим вздохом открылась.

И в проеме, черным силуэтом на фоне ослепительного солнца, появился он.

Дмитрий.

На его лице не было ярости. Он был спокоен, и это его ледяное, нечеловеческое спокойствие было страшнее любого гнева. Бывший муж двинулся по проходу, и воздух в автобусе словно загустел. Пассажиры инстинктивно вжимались в кресла, умолкали. Он шел ко мне, и весь мир сжался до этого узкого прохода и звука его шагов.

Дмитрий остановился. Его тень накрыла нас с Мишей.

Молча, не сводя с меня тяжелого взгляда, он протянул мне руку.

— Аня. Поехали домой.

Его голос был тихим, но он пронзил меня до дрожи. Я лишь сильнее прижала к себе сына и отчаянно замотала головой.

— Нет, — прошелестели мои губы. — Оставь нас.

Лед в его глазах треснул. Одним резким, выверенным движением он вырвал Мишу из моих рук.

— НЕТ!

Мой крик был воплем раненого зверя. Мир рассыпался на мириады слепящих осколков.

Миша испуганно заплакал, протягивая ко мне свои маленькие ручки. Дмитрий, не удостоив сына даже взглядом, передал его высокому мужчине в строгом костюме, выросшему за его спиной. Его водитель?

— Отнеси его в машину.

Потеряв остатки разума, я бросилась на Дмитрия, колотя его широкую грудь кулаками с бессильным отчаянием. Именно этого я боялась!

— Ненавижу! Чудовище! Верни мне сына!

Дмитрий с унизительной легкостью перехватил мои запястья, развернул и прижал спиной к своей груди, заключая в стальные объятия. Я забилась в его руках, как пойманная в силки птица, задыхаясь от слез и бессилия. Его губы коснулись моего уха, опаляя кожу горячим дыханием.

— Прямо сейчас, — прошипел он мне тихо, и в его голосе звенела сталь, — ты молча пойдешь за сыном. Я не хочу слышать ни звука от тебя. Ты меня поняла?

Я зарыдала в голос, захлебываясь. И кивнула. Все, что угодно, лишь бы вернуть Мишу!

Он потащил меня к выходу. На ступеньках ноги подкосились, и я начала падать, но Дмитрий поймал меня, подхватил на руки, как пушинку.

На миг, один бесконечный миг, он замер, прижимая меня к своей груди. Я слышала гулкие, тяжелые удары его сердца. Затем он стремительно понес меня к черному джипу, стоявшему прямо у автобуса.

— Пусти… — прошептала я.

— Молчание, Аня. Ты забыла? — пророкотал он в ответ.

В его доме нас уже ждал седовласый врач. Дмитрий, не обращая внимания на вышедшую из своей комнаты и застывшую в изумлении Ирину, осторожно опустил меня на пол в коридоре и прошел в комнату Миши.

— Удостоверьтесь, что с моим сыном все в порядке, — его голос был холоден и властен.

Пока врач осматривал Мишу, я стояла в коридоре, всхлипывая и пытаясь стянуть сапоги. Единственное, что удерживало меня на краю — осознание, что Мишенька рядом.

Дмитрий подошел ко мне, снова подхватил на руки и на глазах у совсем уж ошалевшей сестры понес наверх. В свой кабинет.

Он захлопнул за нами дверь ногой, пересек комнату и бесцеремонно усадил меня на свой массивный письменный стол. Папки и ручки с шелестом полетели на пол. Я вздрогнула и попыталась сползти, но он уперся ладонями по обе стороны от меня, запирая в ловушку.

Бывший муж наклонился, его лицо оказалось у моей шеи.

— А теперь поговорим.

— Дима… пусти.

— Дима… — тихо повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Наконец-то.

Он коснулся губами моей кожи, и по телу прошла волна предательского, запретного жара. Отпустил одну мою руку и провел кончиками пальцев по ключице. Я ахнула.

Дмитрий зло усмехнулся.

— Почему ты это сделала?

— Я… я поняла, что ты снова меня обманывал!

— Обманывал? — его пальцы скользнули ниже, очерчивая изгиб моей груди. — В чем?

— Перестань, — выдохнула я.

— Отвечай, — рыкнул он.

Его колено уперлось между моих ног, раздвигая их. Он втиснулся в образовавшееся пространство, прижимаясь всем телом, между нашим бедрами не осталось ни сантиметра воздуха.

— Ты хотел втереться в доверие! Чтобы я не сопротивлялась, когда ты отберешь у меня Мишу!

Смешок. Его ладони легли на мои бедра, медленно скользя по джинсам вверх.

— Дима… — я хотела, чтобы это прозвучало строго, но получился сдавленный, постыдный стон.

Мужчина опустил голову, касаясь губами выреза моего свитера.

— Откуда ты взяла эту чушь в своей глупой головке?

Я была в тумане. Его ладони легли на низ моего живота, поднимаясь вверх и задирая край свитера. Холодный воздух коснулся кожи.

— Говори, — костяшками пальцев он

— Ирина! Я слышала ее разговор! — выпалила я.

Он замер. Его руки остановились. Дмитрий медленно поднял голову, непонимающе глядя мне в глаза.

— При чем здесь Ирина?

— Тебе виднее! — выплюнула я всю свою пятилетнюю боль. — Ты же с ней спишь!

Он отшатнулся, словно я дала ему пощечину.

— Аня, если это шутка, то она неуместна.

Мы смотрели друг на друга, и в его глазах я впервые за эти дни не увидела ни льда, ни ярости. Только шок и непонимание. Он опустил взгляд на мои губы, затем снова посмотрел мне в глаза.

— С этим я разберусь, — выдохнул он. — Но сначала…

В следующую секунду мир сошел с ума. Почему? Потому что Дмитрий обхватил мое лицо ладонями и впился в мой рот.

Это не был ураган из голода, наказания, ярости и отчаяния. На секунду я застыла в шоке, а потом ответила — с той же силой, с той же дикой страстью, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою запретную тоску.

Его руки скользнули с моего лица, сжимая мою талию, впечатывая меня в себя, а мои пальцы запутались в его волосах. Это было безумие. Пытка.

Блаженство.

Так же внезапно, как и начал, Дима оторвался от моих губ. Мы тяжело дышали, не в силах разорвать зрительный контакт. Его глаза были темными, как омут.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел.

А я осталась сидеть на его столе, дрожащая, растерянная, с привкусом его поцелуя на губах, в полном крушении своего такого понятного, полного ненависти мира.

Глава 9

На моих губах

Кабинет, казалось, навсегда запечатлел наши с ней образы.

Они сочились из стен, оседали на дорогих панелях, исходил от разбросанных по столу бумаг. Это была смесь ее страха, ее тихой ненависти, любимой до дрожи страсти и того самого, сводящего с ума запаха ее кожи. Я посмотрел на свои руки, лежащие на полированном дереве.

Те самые руки, что всего пару часов назад сжимали ее до синяков, причиняя боль.

Механически, словно на автопилоте, я опустился в кресло. Пальцы сами разбудили монитор ноутбука.

Запись из автовокзала и автобуса.

Вот я вхожу в салон. Мое лицо. Я вглядывался в него, пытаясь отыскать хоть проблеск сомнения, хоть тень сочувствия.

Пустота. Бесстрастная, ледяная маска человека, который пришел забрать то, что считает своей собственностью. А потом я увидел ее.

Господи.

В глазах Ани не было вызова, который я так хотел там найти, что-то, что оправдало бы мое поведение. Там был только первобытный, почти осязаемый ужас. Так смотрит затравленный зверек на охотника, который наконец захлопнул капкан.

Я заставил себя смотреть, как мои собственные руки, эти самые руки, что недавно ласкали такое желанное тело бывшей жены, вырывают больного, плачущего ребенка из ее объятий. Как Аня, обезумев, кидается на меня в бессильной ярости. Как я ловлю ее, вжимаю в себя и, вместо того чтобы успокоить… угрожаю.

Пальцы, дрожа от отвращения к самому себе, открыли следующий файл. Вчера, кухня.

Мой сын, пятилетний мальчишка, мой наследник, с отчаянным, тонким вскриком бросается на меня. Он защищает свою мать. От родного отца. Его крошечное лицо искажено гримасой ярости и страха, он колотит меня кулачками по боку, пытаясь прогнать.

Я с силой ударил кулаком по столу.

— Что я творю?

Я методично, шаг за шагом, доказывал Ане, что ее бегство было единственно верным решением. Я собственноручно лепил того монстра, которого она во мне видела, того, от кого она спасала моего сына.

И ее слова… Они бились в висках оглушительным набатом, перекрывая звук собственного сердца.

«Тебе виднее, ты же с ней спишь».

С Ириной?

Я уставился в стену, пытаясь осознать весь абсурд этого обвинения. С сестрой моей жены? С женщиной, которая пять лет назад принесла мне «неопровержимые доказательства» предательства Ани?

Холодный пот выступил на затылке.

Что же, черт возьми, на самом деле случилось пять лет назад? Вся моя жизнь, вся моя ярость, вся эта выжженная пустыня, в которую превратилась моя душа, — все это было построено на фундаменте того единственного дня.

Я поверил. Конечно, я поверил Ирине, ее сестре. Потому что было бесконечно легче поверить в грязное предательство, чем в то, что Аня могла просто так уйти. От меня.

Но ее обвинение… сейчас… оно не было уловкой. Оно было брошено с такой искренней болью, что сомнений не оставалось. Аня верила. Все эти годы она верила, что я спал с ее сестрой.

Неужели я был настолько ослеплен собственной яростью и уязвленной гордостью, что увидел только то, что мне услужливо подсунули?

Телефон в руке казался ледяным. Решение пришло быстро и я набрал знакомый номер.

— Марков, мне нужны архивы пятилетней давности, — я назвал точную дату. День, когда моя жизнь раскололась надвое. — Все записи с камер в старом доме. В офисе. И полный, поминутный отчет о передвижениях Ирины Соколовой за ту неделю. У тебя сутки.

Отшвырнул телефон. Я никогда не стираю архивы. Бизнес научил меня: информация — это оружие, и ты никогда не знаешь, какой старый файл тебя спасет.

Или окончательно похоронит.

Но пока прошлое ворочалось где-то в цифровых недрах, настоящее требовало… хоть какой-то попытки искупления. Тот поцелуй в этом самом кабинете. Я не должен был. Не так.

Я нашел Аню там, где и ожидал. В детской.

Она, должно быть, задремала у кровати Миши и теперь, наверняка продрогнув, ютилась на крошечном диванчике сбоку. Аня свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как ребенок, и укрылась тонким пледом. Раздражение кольнуло меня. В этом доме два десятка спален, почему она спит здесь, в неудобной позе? И тут же дала под дых совесть.

Потому что это не ее дом. Это клетка. А я — ее тюремщик.

Аня вскинулась, едва я шагнул внутрь, мгновенно принимая оборонительную позу. Сонная, растрепанная, с темными кругами под глазами… и такая мучительно красивая, еще красивее, чем в моей памяти и на сбереженных мною фотографиях.

Это было невыносимо. Я управляю советами директоров, выгрызаю многомиллионные контракты и ломаю конкурентов через колено. Но перед этой маленькой, хрупкой женщиной я снова и снова чувствовал себя неуверенным юнцом.

— Как он? — мой голос сел и прозвучал неуклюже. Я прочистил горло, кивнув на спящего Мишу.

— Жар спал, — тихо ответила Аня, не глядя на меня, кутаясь в плед. — Врач сказал, это просто вирус. Все будет

— Хорошо. Это… хорошо.

Тишина повисла между нами, густая и вязкая, наполненная недосказанностью и тем поцелуем.

Это было сложнее, чем любая сделка в моей жизни.

— Аня… — Я шагнул в комнату. — Я хочу извиниться.

Ее голова резко вскинулась. Шок. Ее абсолютное, кристальное неверие в то, что я вообще знаю это слово, ударило меня сильнее, чем ее ненависть прежде.

— Я… я вел себя отвратительно. — Я сделал еще один шаг. Она тут же инстинктивно отшатнулась, вжимаясь в стену, как от удара. Я замер, сжав кулаки в карманах брюк. — Мне так жаль. Я не должен был… говорить всего этого. Делать. И в автобусе я…

Заставил себя посмотреть ей в глаза, в эти испуганные, огромные глаза.

— Сейчас я просто хочу сам во всем разобраться. Узнать правду. И тогда я приду к тебе. Либо с настоящими извинениями, либо… с честным перемирием. Ради нашего сына, — сделал ударение на последних словах. — На твоих условиях, Аня.

Понизил голос, отчаянно пытаясь пробиться сквозь броню, которую сам же на нее и надел своими поступками.

— Я хочу, чтобы ты поняла. Несмотря на весь бред, что я нес в гневе… я никогда не хотел отбирать его у тебя. Это была моя ложь. Жестокая, уродливая ложь, чтобы заставить тебя остаться, поехать ко мне и остаться тут.

Аня смотрела на меня неверяще, ее губы приоткрылись, а в глазах плескалась растерянность, вытесняя страх. Я смотрел на нее и помнил только податливые нежные губы и дрожащую от страсти мою единственную в жизни любовь.

— Сегодня вечером, — решился я. — Поужинай со мной. В «Уюте».

Я увидел, как ее глаза мгновенно наполнились слезами. Аня всхлипнула, прикрыв рот рукой.

— Ты помнишь, — прошептала она.

— Я помню все.

Эта фраза повисла между нами, тяжелее всего, что было сказано. Я больше не мог выносить ее взгляда — этой смеси зарождающейся надежды и застарелой, глубокой боли. Коротко кивнул, резко разворачиваясь к двери. Я должен был уйти. Сейчас же!

— Дима…

Ее шепот, тихий и едва слышный, остановил меня у самого порога. Сначала замер, но все же… все же медленно обернулся.

Моя любовь стояла у крошечного диванчика, сбросив с себя плед. Слезы блестели на ее щеках, но она больше не плакала — просто смотрела на меня. И в этом взгляде больше не было животного ужаса.

Была только сама Аня.

Впредь я не мог дышать. Воздух вокруг нее сгустился, притягивая меня, как магнит. Я сделал шаг. Потом еще один. Пока не остановился в полуметре от нее, и этот метр казался одновременно непреодолимой пропастью и тончайшей нитью.

Подняв руку, медленно, мучительно медленно, давая ей время отшатнуться, коснулся ее щеки.

Аня вздрогнула всем телом, но не отступила. Ее кожа была горячей. Бархатной.

Она закрыла глаза и едва заметно, почти неощутимо… прижалась щекой к моей ладони. Этот робкий ответный жест взорвал все плотины внутри меня.

Ее запах — тот самый, что сводил меня с ума в кабинете, сейчас окутал, лишая воли. Но теперь это был не страх и не ненависть. Это был запах чего-то родного… дома. Запах моей любимой женщины.

Я видел, как дрогнули ее ресницы, как приоткрылись губы в беззвучном вздохе. Наклонился. Желание было рождено изнутри — не сломать, а защитить. Вернуть ее.

Я накрыл ее губы своими.

Сначала почти невесомо. Это был вопрос. Я дал Аню секунду, чтобы оттолкнуть меня, ударить, убежать.

Но она не оттолкнула.

Из ее груди вырвался тихий, прерывистый стон, который я тут же выпил. И это стало сигналом. Пять лет засухи закончились ливнем.

Я впился в ее рот, углубляя поцелуй, пробуя ее на вкус, вспоминая. Это был голод. Чистый, незамутненный голод. Моя вторая рука нашла ее талию, рывком притягивая ее вплотную, прижимая к себе так, что между нами не осталось даже воздуха.

И Аня ответила.

Ее руки, до этого безвольно висевшие, вцепились в мою рубашку на груди, сминая дорогую ткань. Она отвечала так же отчаянно, так же жадно, словно тоже боялась, что я сейчас растворюсь, что все это — сон. Аня потянула меня на себя, отступая на шаг назад, и мы пошатнулись.

Это была она. Это была та женщина, которую я помнил, та, что не боялась своего желания быть в моих руках. Ее губы оторвались от моих, но лишь для того, чтобы оставить горячий, влажный след на моей скуле, спускаясь к шее.

— Дима… — прошептала Аня мне в кожу, и теперь в этом имени был не страх, а огонь.

Меня плавило. Разум отключился, оставив только инстинкты. Нежные пальцы скользнули вверх, зарываясь в мои волосы на затылке, притягивая мою голову ниже, требуя большего. Пять гребаных лет я ждал этого!

Я подхватил Аню, укладывая спиной на тот самый диванчик, с которого она только что встала. Она упала на мягкие подушки, увлекая меня за собой и я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы, ловя учащенное дыхание губами. Ее глаза, потемневшие, почти черные от желания, смотрели прямо в мои. Вызов. Приглашение.

И капитуляция.

Я снова наклонился, чтобы взять то, что она предлагала, чтобы…

— М-ма-а…

Тихое, сонное ворочанье со стороны кровати.

Одно слово.

Оно ударило по нам, как ушат ледяной воды. Мы оба замерли.

Я отшатнулся, рывком поднимаясь на ноги, словно очнулся. Аня села, поспешно одергивая задранный свитер. Ее щеки пылали, губы были припухшими и красными от моих.

Миша снова засопел, переворачиваясь на другой бок и затихая.

Тишина в комнате стала оглушительной. Я провел рукой по волосам, которые Аня мне растрепала.

— Я… — начал я, но голос сел.

Прочистил горло, ей Богу — как юнец! Посмотрел на нее — растрепанную, краснощекую, прекрасную.

— Вечером, — хрипло повторил я.

Но теперь это звучало не как предложение. Это было обещание.

Я вышел из комнаты, не оборачиваясь, и плотно прикрыл за собой дверь. Жар ее кожи все еще горел на моих ладонях. И на губах.

Глава 10

Тиран или защитник?

Мои щеки горели. Они пылали огнем, который, казалось, не потухнет уже никогда.

Я сидела на полу в детской, механически передвигая машинки, но мое тело, мой разум — все было бесконечно далеко. Все было там.

В его кабинете.

Я до сих пор чувствовала фантомные прикосновения его губ. Яростный, голодный, отчаявшийся поцелуй. Я ощущала твердость столешницы, в которую он меня впечатал, и шок, смешанный с… предательским, запретным жаром. Я помнила, как в его глазах полыхал настоящий огонь,

А потом — его абсолютную, оглушающую растерянность, когда я, задыхаясь, выкрикнула обвинение в связи с Ириной.

Кто он? Чудовище, укравшее мою жизнь, растоптавшее меня, или тот мужчина, которого я, вопреки всякой логике, вопреки инстинкту самосохранения, помнила и… нет. Я не смела даже додумать эту мысль.

— Мама, а кто этот дядя, у которого мы живем? — внезапно спросил Миша, катая по полу красный грузовик.

Я замерла, машинка выпала из моих рук.

— Это… это дядя Дима, малыш.

— Он сердитый, — вдумчиво констатировал Миша. А потом, не отрываясь от игры, добавил: — Но я думаю, он хороший. У него доброе сердце.

Я удивленно посмотрела на сына.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал, что очень тебя любит, — просто ответил Миша, загоняя грузовик в воображаемый гараж. — И он починил моего робота. Мама, а что такое «любит»?

Воздух застрял у меня в горле. Он. Сказал. Мише. Что любит меня?

— Не обращай внимания, Мишенька, — раздался за спиной приторно-сладкий, ядовитый голос.

Ирина. Она стояла в дверях, картинно сложив руки на груди, источая запах дорогих духов и лжи.

— Иногда взрослые дяди говорят неправду, чтобы получить то, что они хотят. Особенно такие дяди, когда они чего-то хотят от таких, как твоя мама.

— Вон, — прошипела я, медленно поднимаясь на ноги. Мои кулаки сжались сами собой.

— Что, Анечка? Правда глаза колет? Пять лет ничего не изменили.

— Я сказала, пошла вон! — рявкнула я, делая шаг к ней. — И не смей. Никогда. Разговаривать с моим сыном.

Я схватила Мишу за руку и увела его вглубь комнаты, подальше от этой змеи. Она хмыкнула, окинув меня презрительным взглядом, и удалилась, цокая каблуками.

Любит? Какую новую, еще более жестокую и изощренную игру он затеял?

Вечером, когда Миша уснул под присмотром присланной Дмитрием няни (пожилой, добродушной женщины, которая единственная в этом доме вызывала крупицу доверия), я в панике металась по комнате. «Уют». Ужин. Что мне надеть? Мои застиранные джинсы и вытянутый свитер?

Я вышла из комнаты, собираясь сказать ему, что никуда не пойду, и почти столкнулась с ним. Дмитрий.

Он переоделся — был в темных брюках и идеально сидящей черной рубашке с расстегнутым воротом. Мы оба замерли на полушаге. Воздух между нами мгновенно загустел, наэлектризовался воспоминаниями о прошлой ночи.

— Я… — начала я, чувствуя, как краска снова заливает лицо.

— Ты… — начал он одновременно.

Нервный, неловкий смешок вырвался у нас обоих.

— Миша уснул? — спросил он, его голос был ниже обычного, с хрипотцой, которая заставила что-то внутри меня трепетать.

— Да, няня с ним.

Он протянул мне большой, глянцевый пакет известного бренда. Я смотрела на пакет, потом на него.

— Я… Ты здесь по моей вине почти без вещей. Позволь мне… сделать это. Сегодня.

Я заглянула внутрь. Ткань цвета ночного неба.

— Дмитрий, я не могу…

— Можешь. Пожалуйста.

Он шагнул ближе, чтобы передать пакет. И когда я взялась за ручки, он не отпустил. Его пальцы легли поверх моих. Горячие, твердые. Я вскинула на него глаза. Он не улыбался. Он смотрел на меня так же, как в кабинете, — голодно.

Его взгляд скользнул к моим губам и обратно. Он медленно провел костяшками пальцев по моей ладони.

Я отшатнулась, как от удара током, прижимая пакет к себе, как щит. Сердце колотилось о ребра.

— Аня, — его голос остановил меня, когда я уже развернулась, чтобы сбежать. В нем появилась неуверенность. — Могу я… зайти к Мише? Просто посмотреть, как он.

Я обернулась. Могущественный, пугающий Дмитрий… просил разрешения войти в комнату своего сына. И эта разительная перемена выбивала почву из-под ног.

— Конечно, — прошептала я. — Ты же его… отец.

Я почти бегом скрылась в гостевой спальне, прогоняя образ того, как вспыхнули его глаза от этого простого слова.

Платье было невероятным.

Тончайший темно-синий шелк, который струился по телу, как вторая кожа. Он облегал каждый изгиб, с длинными рукавами и скромным вырезом, который, однако, парадоксальным образом делал меня почти обнаженной. Я чувствовала себя красивой. Опасное, давно забытое, пьянящее чувство.

Дмитрий ждал меня у подножия лестницы. Когда я начала спускаться, его взгляд приковал меня к месту. Он не просто смотрел — пожирал меня.

Его глаза медленно скользили вниз, от моих волос, по линии шеи, задерживаясь на груди, которую обнимал шелк, по талии, бедрам, и обратно вверх. Это был взгляд собственника. Взгляд мужчины, который точно знал, что скрывается под этой тканью.

— Ты… — он сглотнул, когда я подошла. — Ты прекрасна, Аня.

Дима взял мою руку. Я ожидала вежливого поцелуя тыльной стороны. Но он перевернул мою ладонь и прижался губами к нежной коже запястья. Прямо туда, где бился мой обезумевший пульс. Горячо. Влажно. Его глаза в этот момент не отрывались от моих.

По телу пробежала дрожь, начинаясь от его губ и спускаясь вниз, заставляя низ живота сладко заныть.

Ресторан «Уют». Он не изменился. Те же клетчатые скатерти, те же старые, выцветшие фотографии на стенах, тот же умопомрачительный запах свежесваренного кофе и корицы. Наше место. Место, где он сделал мне предложение, где мы приняли решение завести ребенка, где открывали конверт с полом после УЗИ…

Вечер был похож на сон. Нереальный, хрупкий. Мы говорили.

Неловко, о Мише, о его внезапной любви к роботам, о погоде, но мы говорили. Впервые за пять лет. И он улыбался. Не своей хищной ухмылкой, а той самой, открытой, мальчишеской улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги.

Напряжение, висевшее между нами на лестнице, никуда не делось. Оно лишь сменило форму.

Под столом его колено «случайно» коснулось моего. И не отодвинулось. Дмитрий рассказывал что-то про новый проект, но его рука лежала на скатерти рядом с моей. Он не касался меня, но его большой палец медленно, ритмично поглаживал дерево, и я физически ощущала это прикосновение на своей коже.

Я чувствовала его жар через ткань брюк. Я видела, как он смотрит на мой рот, когда я пила вино.

И в этот самый момент, когда хрупкий лед между нами, казалось, вот-вот треснет от подспудного жара, идиллия рухнула.

К нашему столику подошел высокий блондин с масляной, неприятной улыбкой.

— Рыжик! Какая встреча! — он по-хозяйски положил руку мне на плечо.

Я замерла. Рыжик? Меня так никто никогда не называл. Хотя бы потому, что я блондинка…

— Давно не виделись! Ты куда пропала? А ведь мы лет шесть назад так здорово развлеклись! — он подмигнул мне. — Помню, ты только с малым этим ко мне приехала… ну, прости, я тогда молодой был,

Он наклонился, чтобы поцеловать меня.

Я не могла дышать. Мой мозг отказывался воспринимать этот поток бреда. Мой сын? Пять лет назад? Я медленно, как в кошмаре, перевела взгляд на Дмитрия.

Его лицо было лишено цвета. Оно стало белым. Мертвым. А в глубине его глаз разгорался черный огонь, который предвещал конец света.

Когда блондин почти коснулся моей щеки, я наконец отмерла. Взвизгнув от ужаса и отвращения, я вскочила со стула, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по белой скатерти, как кровь.

Дмитрий, казалось, только этого и ждал. Он поднялся. Медленно, как хищник, который слишком долго выслеживал жертву.

И я, не думая, сделала шаг назад и спряталась за его широкой, напряженной спиной.

— Я не знаю, кто ты, — голос Дмитрия был тихим. Пугающе, смертельно тихим. От этого шепота вибрировало все внутри. — И мне плевать. Но если ты еще раз посмотришь в сторону моей женщины или произнесешь имя моего сына… Я вырву твой лживый язык. И ты будешь молить меня о смерти.

Он схватил меня за руку и потащил к выходу, бросив на стол несколько крупных купюр.

— Эй! — крикнул блондин нам вслед. — Она тебе все равно врет! Спроси ее, от кого она родила!

Дмитрий остановился. Его спина напряглась, и он медленно обернулся шагая назад.

— Дима, пойдем, — зашептала я, вцепившись в его руку. Слезы ужаса и обиды текли по щекам. — Пожалуйста, умоляю, пойдем!

Бывший муж сжал зубы, опуская взгляд на мое заплаканное лицо, пару мгновений он колебался, но потом подтолкнул меня к выходу. Дмитрий сделал свой выбор.

И он выбрал меня.

Но впереди меня ждало самое страшное, и смотря на его профиль — я совершенно не могла предугадать его дальнейшие действия.

Тиран или защитник?

Кем ты станешь для меня теперь, Дима?