Измена. Я не буду с тобой

Глава 1

Ева Соколовская, Нионилла Ржевская

Измена. Я не буду с тобой

Я стою у стола нашей кадровички, Светланы, но мысленно уже не здесь. Закрываю глаза на секунду и чувствую: ступни обдает водой, песок уходит из-под пальцев, а впереди только синь до самого горизонта.

Турция, до которой всего три дня.

Господи, мы с мужем ждали этого год. Триста шестьдесят пять дней выгрызали эти две недели у графиков, отчетов и вечно недовольной начальницы.

— Март, ты меня слышишь? — Светлана машет перед моим носом зажатым пультом. — Говорю, подпиши вот здесь, и гуляй на все четыре стороны.

Я открываю глаза и глупо улыбаюсь. Беру ручку, а пальцы немеют от счастья.

— Прости, Света. Я уже одной ногой в самолете.

— Вижу я твою ногу, — ворчит она, тыча кнопками в сторону пузатого телевизора на тумбе. — Вот зараза, опять настройки сбились. Мастер только завтра придет, а мне обещали, что сегодня сюжет про наш район покажут. Ну-ка, постой...

Она с размаху хлопает ладонью по корпусу телевизора. Экран взрывается серым шумом, шипит, а потом картинка вдруг проясняется.

— О, поймала сигнал! — радуется Светлана.

Я рассеянно смотрю на экран. Там какая-то девица с микрофоном вещает про благоустройство саратовской набережной.

В голове крутятся списки: купить крем для загара, проверить, положила ли я тот красный купальник, который Стас так любит...

Стас.

Мой хороший, надежный Стас.

Он сейчас в такой глуши под Богородицком, что у него даже телефон ловит через раз. Поехал к тетке помогать с памятником для дяди Коли. Другой бы отмахнулся, мол, отпуск на носу, а он нет. “Обещал — значит, сделаю, Март”, — сказал муж и уехал на четыре дня раньше.

Говорит, здоровье у тетки ни к черту, вот и вызвался помочь. Найти там мастера, правда, еще тот квест, но он справится. А оттуда уже рванет в аэропорт, и через три дня мы встречаемся в солнечной Турции.

Потому что его слово — закон.

С ним вообще, как за каменной стеной.

Самый лучший муж.

Милый Стас.

Вчера в десять вечера он прислал фото: запотевший стакан с чаем, клетчатый плед, край засаленного стола.

Подпись: “Скучаю. Тут глушь, даже связи нет. Чтобы тебе скинуть, пришлось идти черт знает куда. Целую”.

Я перечитывала это сообщение раз пять. Лежала в кровати, глупо улыбалась в потолок. Поцеловала экран.

— Посмотрите, как преобразилась наша набережная, — щебечет журналистка на экране. — Горожане в восторге.

Камера плавно ведет в сторону, захватывая прогуливающиеся пары. И в этот момент мир просто перестает существовать, звуки пропадают, кислород в комнате заканчивается.

По набережной Саратова идет мужчина в серой ветровке, которую я подарила пару недель назад. Она ему чуть великовата в плечах, я сразу заметила, когда он надел ее в первый раз.

Это Стас. Мой муж.

И идет он не один.

Его рука по-хозяйски лежит на талии высокой брюнетки. Она что-то говорит ему, запрокидывает голову и заливисто хохочет. Стас наклоняется к ней, улыбается той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подгибались коленки, и что-то шепчет ей прямо в ухо. Волосы у нее темные, длинные, ветер их путает. Серьги сверкают на солнце.

На его правой руке нет обручального кольца. Я вижу это четко, когда он поправляет ей прическу.

Пустое место на пальце.

Нет. Подожди. Это не он. Не может быть. Он в Богородицке. У тетки. У тетки!

Я стою как вкопанная и смотрю в экран. Мысль бьет по голове:

Он не в домике. Он на набережной. В Саратове. За тысячи километров от своей "глуши без связи".

Что ты там делаешь, Стас? Что ты там делаешь?!

Руки трясутся.

— Март? — голос Светланы плывет откуда-то издалека. — Ты чего побелела-то? Плохо?

Пальцы не слушаются. Ставлю подпись, получаются кривые буквы.

— Все нормально. — кое как выдавливаю из себя. Губы тоже не слушаются.

Протягиваю ей папку трясущейся рукой.

Она замечает? Нет, уже смотрит в бумаги.

— Ну с Богом, — говорит Светлана. — Отдохни хорошо. А то заездили тебя тут…

Я киваю. Из груди рвется не то всхлип, не то хрип.

— Март? Ты чего? — Светлана трогает меня за плечо. — На тебе лица нет. Плохо?

Я не могу ответить. В горле застрял колючий ком, не то что говорить, дышать не могу. Из груди будто вынули сердце.

— Март, сядь! — Света суетится, плещет воду из графина в пластиковый стакан. — Ты белая как полотно.

Я смотрю на экран.

Там Стас и эта женщина уже ушли из кадра, сюжет заканчивается. Начинается реклама каких-то сосисок.

— Мне... мне надо идти, — выдавливаю я.

— Куда ты в таком состоянии? Посиди пять минут!

Хватаю сумку и почти бегу к выходу.

Влетаю в уборную и меня выворачивает прямо в раковину. Перед глазами все еще стоит этот кадр: его рука без кольца на чужой талии.

С усилием поднимаю голову к зеркалу.

Смотри на себя. Это ты. Ты восемь лет стирала, готовила, ждала.

А он там. С ней. С брюнеткой. Волосы темные, длинные...Красивая? Да плевать, красивая или нет. Он с ней. Он руку на талию положил. Кольцо снял.

Понимаю, что пять минут назад у меня была жизнь. Где муж любил меня и уехал помогать тете.

Была. Была жизнь! Была! А теперь нет!

Открываю кран с ледяной водой. Ладони трясутся так, что не могу подставить их под струю. Брызги летят на блузку, на зеркало.

Смываю с губ горечь. Смываю слезы.

Дыши. Вдох. Выдох. Ты жива. Ты не умерла. Ты справишься.

Поднимаю голову.

Одна мысль не дает покоя:

Надо узнать, кто она.

Имя.

Фамилию.

Где живет.

Где познакомились.

Давно ли?

Все. Хочу знать все.

Телефон в кармане вибрирует. Достаю, провожу мокрым пальцем по экрану, оставляя разводы.

Стас:

— Привет. Как ты? Подписала? Мы тут памятник выбрали, устал как собака. Мы сидим, чаи гоняем. Дождь зарядил. Целую.

Смотрю на экран. Буквы расплываются в мокрые кляксы.

"Мы”.

Он написал "мы".

Он и тетка? Или он и... она?

Кто эти "мы", Стас?

Глава 2

Я не помню, как вышла из здания, как села в машину и как завела мотор.

Провал. Белое пятно минут на пятнадцать.

Очнулась, когда перед самым капотом на пешеходном переходе мелькает чья-то куртка. Резко бью по тормозам, машина дергается, ремень больно впивается в ключицу.

Прохожий оборачивается и яростно хлопает ладонью по капоту. Что-то

— Извините, — шепчу я в пустоту салона. — Извините.

И правда, куда?

В зеркало заднего вида смотрю на себя. Глаза пустые, лицо серое, губы закушены до крови.

За стеклом обычный городской день. Март, солнце, лужи, грязь, люди спешат по своим делам. У них все нормально. У них мужья не гуляют по набережным Саратова, когда должны сидеть в глуши с больной теткой.

Зеленый. Газ. Тормоз. Снова зеленый.

Я еду на автомате. Тело знает дорогу домой лучше, чем мозг. Поворот, еще поворот, дворы, знак "кирпич", я его наизусть выучила, всегда здесь объезжаю.

В голове каша.

Это был он.

Я не могла ошибиться. Ветровка, походка, этот его смех... Я сто раз видела этот смех. Утром, когда я шучу про его носки. В постели, когда я щекочу ему пятки.

Вчера.

Вчера он прислал мне фото из "глуши". А сегодня я вижу его в Саратове. Как?

Телефон не ловит, говоришь? Пришлось идти черт знает куда, чтобы скинуть фото, говоришь?

Врет.

Торможу у подъезда и глушу двигатель. Сижу, смотрю в лобовое стекло, а перед глазами стоит рябь, как тогда на экране.

И в этой ряби снова он. Его рука на ее талии. Его улыбка ей. Его пальцы, поправляющие ее волосы.

Кольцо снял, чтобы не мешало, наверное. Чтобы она не видела. Чтобы никто не видел.

Вылезаю из машины. Поднимаюсь на лифте, одна в кабине, и это хорошо. Потому что если бы кто-то вошел, увидел бы мое лицо и вызвал бы скорую.

Квартира встречает тишиной.

Наша квартира. Двухкомнатная, с диваном, который мы собирали вместе и поругались тогда из-за какой-то дурацкой заглушки. А потом, также бурно на этом диване и помирились. С фотографиями на стене: наша свадьба, наша поездка в Питер, наш первый Новый год здесь. Я тогда после газированного напитка уснула прямо под елкой, а он тащил меня в спальню на плече.

Сбрасываю ботинки в коридоре, прохожу в комнату и падаю на диван.

Тут до меня доходит.

Тетка.

Если он не в Саратове у тетки... если он вообще туда не ездил...

Сажусь.

Сердце снова начинает колотиться как сумасшедшее.

У меня же есть ее номер. Стас дал его когда-то, на всякий случай.

Вскакиваю, лезу в телефон. Контакты. “Т”. Тетя Поля.

Палец зависает над экраном.

А если он там? Если я сейчас позвоню, а она скажет: "Он только что вышел за хлебом"? Тогда я сумасшедшая истеричка, которая придумала себе измену из рябящего телевизора. Скажу, что ему не прошел звонок, да?

Да плевать, что я скажу! Мне нужно знать, в деревне ли мой муж или я уже дырявлю рогами потолок?

Вот если его там нет...

Нажимаю.

Нажимаю кнопку. Гудок. Второй. Третий. В ушах пульсирует кровь, кажется, перепонки сейчас лопнут.

— Алло? — голос старушечий, дребезжащий.

Я на секунду теряю дар речи. Сглатываю сухой ком. Говорю на одном дыхании, стараясь звучать буднично:

— Здравствуйте, теть Поля. Это Марта, жена Стаса. Извините за беспокойство. Я просто... звоню ему, а связи нет. Волнуюсь. Он как там? С памятником помогает?

Пауза. В этой паузе я успеваю умереть несколько раз.

— Какой Стас? — тетка звучит искренне растерянно. — Стасик? А он разве должен был приехать?

Внутри все просто обрушивается вниз. Черная дыра в груди всасывает в себя остатки воздуха.

— Ну... да, — мой голос становится тонким, детским. — Он сказал, поехал к вам. Дяде Коле памятник ставить. Сказал, уехал четыре дня назад...

— Деточка, — перебивает она. — У меня тут связи и правда нет, я вот к почте вышла, назад иду. А Стасик... не было его да и не ждала я. Он в том году звонил, обещал выбраться, но чтобы сейчас... Да и памятник мы Коле еще в том августе поставили. Кому ж теперь ставить-то?

Я молчу.

В том году звонил.

Воздух в комнате закончился совсем. Я пытаюсь вдохнуть и не получается.

— Деточка, ты слышишь меня? — тетка уже тревожится. — Але! Связь пропадает, наверное... Ты скажи Стасу, если объявится, пусть позвонит мне. Скучаю я по нему. А то все дела, дела...

— Спасибо, — выдавливаю я. — Простите. Всего доброго.

Кладу трубку и сижу истуканом.

Минуту. Две. Пять.

Смотрю в одну точку на стене. Там обои чуть отошли в углу, мы все собирались подклеить, но руки не доходили. Стас говорил: "Да потом, Март, не горит".

Не горит.

Все у него не горит.

Кроме его любовницы.

Внутри становится так пусто и звонко, будто из меня разом выкачали все внутренности.

Тело при этом как будто весит тонну. Пытаюсь пошевелить рукой, но пальцы не слушаются, они будто чужие.

Воздух в комнате застывает, превращается в плотный кисель, который невозможно протолкнуть в легкие. Вдох и горло режет, будто я глотаю битое стекло.

Меня начинает колотить. Сначала мелко, в кончиках пальцев, а потом дрожь идет выше, в плечи, в челюсть. Зубы начинают выстукивать дробь.

Я обхватываю себя руками, сжимаю плечи так, что ногти впиваются в кожу через ткань блузки, но не могу остановиться.

Восемь лет.

Каждое утро я варила ему кофе.

Каждую пятницу мы выбирали фильм.

Я знала, как он морщит нос во сне и какую сторону подушки любит. Я верила ему больше, чем себе.

Верила в эту “глушь без связи” до которой он не доехал, в эту “больную тетку” которой он звонил “в том году”, в этот “памятник” который поставили в “том августе”.

Встаю, не помня себя иду в спальню. Ложусь лицом в подушку.

И ору.

Я не знаю, как это звучит со стороны. Наверное, как вой раненого зверя. Я давлюсь подушкой, но звук все равно вырывается наружу, он глухой, низкий, страшный. Я ору в эту дурацкую подушку в цветочек, которую мы покупали вместе, и думаю о том, что он тогда еще сказал: "Цветочки — это так по-женски, тебе пойдет".

Ору и не могу остановиться.

В груди разрывается что-то. Не сердце, сердце уже вынули и растоптали где-то там, в Саратове. На этой долбанной набережной.

Разрывается то, во что я верила восемь лет.

Вся моя жизнь, собранная по кусочкам: знакомство, первое свидание, его предложение в парке под дождем, наша свадьба, наш первый год, наши ссоры, наши примирения, его "спокойной ночи" каждый вечер, его "скучаю" в сообщениях...

"Скучаю. Тут глушь, даже связи нет. Чтобы тебе скинуть, пришлось идти черт знает куда".

Далеко ты ходил, Стас?

К ней ходил? К той, с длинными волосами и дурацкими серьгами?

Ору в подушку так, что

В какой-то момент слышу в стену стучат.

Соседи. Достала я их своим воем. Имеют право.

Затыкаюсь.

Лежу, смотрю в потолок. Слезы текут сами, я их даже не вытираю, да и зачем? Они все равно бесконечные.

Восемь лет.

Восемь лет, Стас.

Ты мог бы просто сказать: "Я разлюбил". Или: "Я встретил другую". Или: "Мне нужна свобода". Мы бы развелись, я бы пережила. Орала бы в подушку, но пережила.

Но ты не сказал.

Ты врал. Каждый день. Каждое "спокойной ночи". Каждое "скучаю". Каждое фото с чаем и пледом. Ты там, с ней, а мне скидываешь левые фотки, чтобы я не лезла.

А я лезла? Я вообще когда-нибудь лезла? Я доверяла тебе, как себе.

Телефон вибрирует. Я даже не сразу понимаю, что это. Звук такой далекий, будто из другой вселенной.

Поднимаю голову, экран горит сообщением.

Стас: “Чем занимаешься? Я уже почти вырубаюсь, тетка спать загоняет. Завтра последние дела и в аэропорт. Соскучился”

Смотрю на эти буквы. Они плывут, расплываются, складываются в слова, которые еще вчера заставили бы меня улыбнуться.

"Соскучился".

По кому ты соскучился, Стас?

По мне или по ней?

Вы уже нагулялись по набережной, теперь соскучился по законной жене?

Пишешь, чтобы не догадалась? Чтобы тихо было?

Пальцы сами набирают ответ. Дрожат, мажут по клавишам.

Напиши ему все. Напиши: "Я знаю, где ты был. Я видела тебя по телевизору. Ты в Саратове с какой-то тварью".

Стираю.

Напиши: "Я звонила твоей тетке. Ты там не был".

Стираю.

Что написать? Что?

Отвечаю:

— Тоже скучаю. Спи. Завтра созвонимся.

Кладу телефон экраном вниз, чтобы не видеть.

И снова ложусь в подушку.

Но орать больше не могу, горло сорвано. Только смотрю в одну точку и думаю.

Что делать?

Спросить его в лоб? Он соврет. Скажет, что это не он, что показалось, что телевизор глючил. Что тетка старая, ничего не понимает, перепутала.

Поехать в Саратов?

А смысл? Их, возможно, там уже нет.

Они погуляли и разошлись. Или разойдутся завтра, когда он будет собираться.

Она, наверное, сейчас дома, довольная, улыбается, вспоминает, как он ей волосы поправлял. Или ощущает, когда поправляет их в эту минуту.

Слезы с новой силой брызгают из глаз.

Они там, в Саратове. А я здесь.

В нашей квартире. На нашей кровати. С нашей подушкой, в которую я ору от боли.

Встаю и иду на кухню. Открываю холодильник, невидящим взглядом смотрю внутрь. Там еда, которую я покупала для нас. Закрываю холодильник.

Сажусь за стол и смотрю в окно.

Там уже вечереет. Мартовское небо, серое, тяжелое, вот-вот пойдет дождь или снег. В марте бывает всякое.

Через три дня мы должны встретиться в Турции.

Интересно, он приедет один?

Или она тоже любит море?

Стас зачем-то пишет снова:

— Спокойной ночи, родная. Целую. Через три дня уже вместе.

Смотрю и думаю.

Родная.

Через три дня.

Вместе.

Вместе с кем, Стас? С кем ты будешь вместе через три дня? Со мной? С ней? Или с нами обеими? Ты же такой ловкий, может, и получится?

Сжимаюсь, горблюсь и бреду обратно в спальню. Открываю браузер. Пальцы сами набирают: "Саратов набережная благоустройство репортаж какой канал".

Поисковик выдает кучу ссылок. Местные новости. Сайты. Я листаю, листаю, листаю...

И нахожу. Ошибки быть не может, дата сегодняшняя.

Он точно в Саратове.

Я хватаю со своего зеркального столика тяжелую вазу, ту самую, которую он подарил в самом начале весны. Рука сама заносится назад. Хочется разнести это зеркало, эту квартиру, эту тишину.

Хочется, чтобы все вокруг закричало так же громко, как кричит сейчас мое нутро.

Стоп. Нет.

Замедляюсь и ставлю вазу на место.

Нет. Сначала я должна выяснить все, чтобы прижать Стаса к стенке.

Уважаемые читатели, новинке очень нужна ваша поддержка в виде комментариев и звезд

А также буду благодарна за подписку на Еву Соколовскую и Ниониллу Ржевскую!

Глава 3

Телефон в руках нагрелся так, что обжигает пальцы.

Я ищу ее.

Ту брюнетку. Длинные волосы, серьги, смех. У нее должно быть имя, должна быть страница в соцсети Они у всех сейчас есть.

С чего начать? Я ведь даже не знаю, как ее зовут.

Открываю список друзей Стаса. Мы сто лет не ссорились из-за подписок. В самом начале я еще дергалась, ревновала, пыталась подсмотреть, кому он там ставит лайки. Потом отпустило.

Поверила в сказки про доверие, взрослую осознанность и личное пространство.

Дура.

Начиталась умных книжек про гармонию. Хрень все это.

Листаю список. Три сотни человек: коллеги, какие-то одноклассники, с которыми он не виделся вечность, мужики из гаражей, университетская тусовка. Кто их свел?

В голове пусто. Я же ничего про нее не знаю. Вообще ничего.

Может, он не полный идиот и не держит ее в друзьях на виду у жены?

Логично. Тогда как искать?

Подписчики! Она могла на него подписаться, а он просто оставить висеть в общем списке.

Открываю этот раздел. Тысяча.

Мать твою, целая тысяча человек. Я и не подозревала, что мой тихий Стас такая медийная личность.

Кто все эти люди?

Листаю. Листаю. Листаю.

Боль в глазах становится невыносимой, картинки плывут и смешиваются в одну серую кашу. Я уже перестаю соображать, на кого смотрю.

Как я ее выцеплю среди этой толпы?

У меня же нет даже скриншота.

Нет, подожди. Есть! То видео из новостей.

Закрываю веки и снова вижу этот чертов кадр: солнце, набережная, она запрокидывает голову. Волосы блестят, серьги качаются в такт ее хохоту. Она что-то шепчет ему, а он... он наклоняется к ней так близко, как только возможно.

Если я увижу ее лицо, я узнаю.

Открываю глаза. Снова листаю. И вдруг стоп, палец замирает над стеклом.

Аватарка: девушка, темные пряди, длинные, ухоженные. Улыбается, голова чуть набок, взгляд с хитринкой.

Она?

Разворачиваю фото на весь экран и вглядываюсь в черты лица.

Сердце бьет в ребра. Бах. Бах. А потом вообще затыкается.

Она.

Та самая. Те же волосы, те же глаза, та же улыбка. Только здесь она в другой одежде, на другом фоне, но это точно она.

Кристина.

Имя всплывает перед глазами, я даже не сразу соображаю, что прочитала ник. @kris_style.

Стилист.

Профессия вынесена в шапку профиля жирным шрифтом: ”ТОП-1 в мужском стиле. Саратов. Онлайн”.

Значит, стилист. Красивая, молодая, успешная. И, судя по всему, пристроившаяся к моему мужу.

Захожу на ее страницу, и начинается мой настоящий ад.

Первый пост она в каком-то пафосном

Второе фото с подружками. Три девицы обнимаются, все как под копирку: губы, брови, ресницы. Кристина в самом центре, смеется, шея напряжена, подбородок вверх.

Тот самый смех, который я видела днем.

Она так ржет, когда ей хорошо. Он ее смешит, да?

Третий снимок набережная. Та самая набережная Саратова, которую я сегодня видела в новостях!

Кристина стоит у чугунных перил, ветер треплет волосы, за спиной серая Волга. Подпись: “Люблю это место. Здесь все началось”.

Смотрю на дату. Два месяца назад.

Два месяца назад он говорил, что задерживается на работе. Что проект горит, что начальник бесится. Что нужно поехать в филиал, наладить режим работы.

Боже.

Четвертый кадр. Ресторан, свечи, интимный полумрак, на столе два бокала. Кристина сидит напротив кого-то, кого камера почти не захватила. Видна только мужская рука, лежащая на скатерти. На запястье часы.

По спине пробегают мурашки размером с кулак.

Я знаю эти часы. Я сама покупала их ему в январе на день рождения. Долго выбирала, копила, хотела сделать сюрприз.

Значит, это началось примерно тогда. После дня рождения.

Пятое. Она в машине. За рулем, улыбается в камеру, на заднем сиденье чья-то куртка. Темно-синяя парка. У Стаса такая же. Мне теперь в каждом пикселе мерещится его тень.

Паранойя? Или просто правда лезет из всех щелей.

Смотрю на ее лицо. Она счастливо улыбается.

Ты знаешь, что он женат? Тебе вообще доложили, что я существую, или он наплел про “сложные отношения” и “почти развод”?

Листаю дальше.

Дальше вечеринка. Она в вызывающем красном платье, чья-то лапа на ее талии. Виден край пиджака. Его пиджак? Или еще один хахаль?

И самое свежее фото. Сегодняшний день, набережная. Кристина стоит спиной к камере, а сзади ее обнимает мужчина. Лицо он скрыл смайликом, видать, конспиратор хренов.

Но ветровка серая.

Моя покупка. Его. Подпись: “Мой человечик”.

Твой? А мой?

Кладу телефон на одеяло.

Тело ломит, будто меня пропустили через центрифугу. Встаю, ноги почти не держат. Плетусь в ванную, щелкаю выключателем. Резкий свет бьет по глазам.

Смотрю в зеркало и хочу отвернуться.

Тридцать лет. Всего тридцать, а кажется, целая вечность прошла.

Даже не прошла, проехалась по мне.

Волосы светлые, сухие на концах, сто лет не была у парикмахера, все некогда, все деньги на отпуск откладывали. Морщинки у глаз смешливые. Фигура обычная, офисная. Ну, хожу я в зал раз в неделю, когда силы остаются после работы. Но я не стилист. Я не умею так выгибаться и делать “уточку”.

А ей сколько? Двадцать пять? Меньше?

Да какая, к черту, разница. Она просто моложе, свежее. У нее работа торговать лицом.

Я возвращаюсь в комнату, валюсь на пол прямо у кровати, прижимаюсь лопатками к матрасу. Снова хватаю трубку.

Вот она в тренажерке. Пресс кубиками, попа, хоть орехи коли. Вот в салоне, ей мажут лицо какой-то грязью. Вот на массаже. Вот на маникюре, ногти длинные, острые, идеальные.

Я сижу на полу в нашей квартире, в нашей жизни, и смотрю на чужую женщину, которая спит с моим мужем.

Открываю ее последний пост, залитый час назад. Она сидит на широкой кровати, в шелковой пижамке, с кружкой в руках. Подпись: “Не спится. Думаю о тебе, мой М.”.

М. Муж? Мразь? Масик? Стас, ты теперь “М.”?

Час назад.

Значит, он там.

Может, в душе моется. Или спит, развалившись на простынях, а она сидит с телефоном и строчит свои сопливые признания.

Думаешь о нем?

Ну думай. Я тоже сижу, соображаю. Только картинки у нас разные.

Смотрю на ее безупречное лицо, на эти выщипанные по линейке брови, на приклеенные ресницы.

Почему, Стас? Почему она?

Что в ней есть такого, чего нет во мне? Талия тоньше на пять сантиметров? Или она в постели вытворяет то, о чем я даже не догадываюсь?

Я ведь думала, у нас все нормально. Мы смеялись над одними шутками. Мы строили планы на это чертово лето. Мы разговаривали перед сном часами. Мы ребенка, в конце концов планировали!

Или ты в это время сравнивал нас? Прикидывал в уме: “У Кристины ноги длиннее, а Марта что-то сдает”?

Гад. Какой же ты гад.

Звук входящего сообщения заставляет меня вздрогнуть.

Стас:

— Не спится. Думаю о тебе, родная. Скорей бы уже обнять и никуда не отпускать. Целую.

Я смотрю на этот текст и чувствую, как к горлу подступает рвота. Сообщение копия того, что написала она. Один в один. Он просто продублировал настрой, поменял “М.” на “родную” и отправил.

Меня начинает трясти. Хочется швырнуть телефон в стену, чтобы он разлетелся на куски, как моя жизнь сегодня.

Надо делать скриншоты. Все зафиксировать. Каждое фото, каждую подпись, каждое время публикации. Это мои улики.

Завтра я начну новую главу. Пусть катится в свой Саратов, к своей стилистке, хоть в преисподнюю. Хватит с меня этой грязи.

Я начинаю методично скринить ее профиль. Глаза сухие, слез нет, они будто вышли все, до единой.

Вдруг замечаю в ее “сторис” маленькую точку. Новое видео, опубликованное три минуты назад.

Открываю.

Темная комната, в ней горит только ночник. Камера плавно поворачивается к кровати. Там лежит мужчина. Кристина шепчет в камеру: “Мой спит. Устал после прогулки. Люблю его бесконечно”.

И в этот момент мужчина на видео ворочается, переворачивается на спину.

Я замираю.

Это Стас.

Он смотрит прямо в камеру, улыбается нежной улыбкой, притягивает ее к себе за шею и шепчет так громко, что я слышу через динамик:

— Иди ко мне, Крис. Хватит сидеть в телефоне.

Глава 4

Я смотрю на экран и перестаю дышать.

Не в переносном смысле, а реально. Легкие сжимаются, в груди жжет, а вдохнуть не получается. Потому что если я сейчас вдохну — я закричу, а кричать нельзя. Кричать — значит разбудить соседей, привлечь внимание, разрушить эту секунду, в которую я смотрю на него.

На его лицо.

Он лежит на какой-то чужой кровати, с чужой женщиной, в чужом городе.

Я вижу это буквально в прямом эфире прямо сейчас. Он переворачивается на спину, открывает глаза и смотрит прямо в камеру, как будто на меня. Через экран, через тысячи километров, через всю эту ложь.

И улыбается.

Его голос. Спросонья хриплый, теплый, с той интонацией, которую я знаю восемь лет. Интонацией, с которой он обычно зовет меня.

Крис.

Он называет ее Крис.

А

Крис… Пробую имя на вкус. Очень по… Своему что ли.

Меня обдает ледяным потом, а в следующую секунду бросает в жар. Кожа на лице горит, будто по ней хлестнули крапивой. Пальцы трясутся так, что я едва попадаю в кнопку записи экрана.

— Давай, давай, пишись... — шепчу я, и мой голос срывается на сип.

Я снимаю, пока есть что снимать, почти сразу картинка дергается и исчезает, только черный экран.

Тычу пальцем в стекло, не включается. Тычу еще раз, сильнее, снова ноль реакции. Нажимаю на боковую кнопку, ладонь скользит по влажному корпусу.

— Нет, нет, нет, только не сейчас... — шепчу я в пустоту комнаты. — Пожалуйста, только не это.

Обновляю страницу, кружок сторис пропал. Жму на аватарку, там пусто.

“История недоступна”.

Черт. Черт!

Он заметил, что она снимает? Отобрал телефон? Заставил удалить? Или она сама додумалась, что спалила лишнее?

Пытаюсь зайти в ее профиль снова. Жму на поиск.

“Страница недоступна”.

Все. Пустота. Белый лист.

Я смотрю на эту надпись и очередной прилив адреналина поднимается в теле. То, что еще держалось вчера, что цеплялось за остатки надежды — рушится прямо сейчас вместе с этим удаленным аккаунтом.

Она меня заблокировала.

Поняла, кто смотрел?

Увидела мою аватарку в списке просмотров? Почему я не додумалась сделать левый аккаунт? Дура!

Начинаю метаться по комнате. Пять шагов до окна, пять до двери. Руки сами цепляются за волосы, оттягивают корни до боли, но я этого почти не чувствую.

Меня трясет. Колени подгибаются, я оседаю на пол прямо посреди комнаты. В груди просто черная дыра, из которой выкачали весь кислород.

Он там. С ней. Он называет ее Крис. Он лапает ее под этим белым одеялом. Он любит ее.

А мне пишет: “Скучаю, родная”.

Я замираю.

Адвокат.

Мне нужен адвокат сейчас же.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Спокойно, Марта. Тихо. Ты справишься. Слышишь? Ты справишься.

Если я сейчас развалюсь, если превращусь в сопливую лужу, он выйдет сухим из воды. Он сожрет меня и не подавится. Квартира, которую мы выбивали в ипотеку, которую я вылизывала каждые выходные достанется ему. Деньги на счету тоже ему. Наша жизнь ему. Хотя, она ему и не нужна. У него там, в Саратове, другая.

А эта Кристина получит его готовеньким.

Сжимаю кулаки.

Так. Что у меня есть?

Есть видео Есть скрины ее страницы, которые я делала сегодня ночью. Есть ее фото с его руками, его часами, его ветровкой. Есть даты

Этого достаточно?

Не знаю. Я не знаю законов. Я вообще ничего не знаю. Я просто женщина, которая восемь лет стирала его носки и вдруг узнала, что он спит с другой.

Встаю и иду на кухню. Наливаю полный стакан воды из-под крана. Пью жадно, захлебываясь.

Смотрю в окно, там уже почти рассвело.

Что делать?

Звонить адвокату. Выяснять, как делить это чертово имущество. Собирать грязь на него. Фиксировать каждое его сообщение.

И при этом...

Я замираю со стаканом в руке.

И при этом делать вид, что я ничего не знаю.

Ехать в Турцию? Пытаться не содрогаться, когда он полезет меня обнимать? Играть роль счастливой жены, пока он втихую строчит своей Крис, как он хочет к ней?

Нет. Я не смогу. Я просто физически не смогу к нему прикоснуться. Меня стошнит на него при первой же попытке поцелуя.

Значит, я не еду. Но что тогда делать? Остаться здесь, в этой квартире, где каждый угол орет о нем? Сойду с ума.

К маме? Начнутся допросы, причитания, корвалол ведрами.

К подругам? Жалость. Терпеть не могу, когда меня жалеют.

Иду в комнату, открываю ноутбук, на секунду зависая.

Так, нет. Успокаиваемся, выдыхаем. Сначала почитаем посмотрим в сети. Что вбивать? “Как уничтожить мужа при разводе”? “Развод, раздел имущества, измена”?

Печатаю медленно, подбирая букву за буквой.

Сайты, юридические консультации, форумы обманутых жен. Тысячи историй. Тысячи женщин, которых кинули точно так же.

Читаю советы: “Не выдавайте себя раньше времени”, “Снимайте деньги со счетов”, “Ищите лучшего адвоката в городе”.

Забиваю в поиск: “Адвокат по разводам”

Листаю лица. На фото мужчины в строгих костюмах, женщины с хищными глазами. Все они привыкли копаться в чужом грязном белье и делить то, что когда-то называлось “священным союзом”.

Вот эта, например, Ольга Николаевна. Взгляд стальной, губы сжаты в узкую полоску. Похожа на акулу. Мне и нужна акула.

Захожу в онлайн-запись. Ближайшее время сегодня, в одиннадцать утра. Забиваю свои данные. Пальцы от волнения мажут по буквам, приходится стирать и писать заново.

“Марта... фамилия... телефон…”.

Жму “Записаться”.

Телефон в руке коротко вибрирует. СМС: “Запись подтверждена. Ждем вас по адресу…”.

Так. К адвокату я иду. А потом? Куда мне деться на эти две недели отпуска? В Турции мы должны были быть вместе и если я не полечу, он поймет, что что-то не так. Начнется скандал, он примчится сюда, станет врать, давить на жалость, выворачивать мне мозг...

Нет. Мне нужно исчезнуть.

В голове всплывает картинка: сосны, тишина, старый кирпичный корпус. Санаторий.

Тот самый, “Сосновый бор”, куда я хотела отправить маму в прошлом году. Глушь, связь ловит через раз, процедуры, сон, соляные пещеры.

Это то, что нужно.

Я буду ходить по дорожкам, дышать этим чертовым хвойным воздухом и молчать. Пусть адвокат строчит иски, пусть Стас ищет меня в аэропорту Антальи, пусть эта Кристина радуется своей победе.

Я должна прийти в себя, иначе я просто его убью, когда увижу.

Подхожу к шкафу. Мой чемодан стоит в самом углу, я начала собирать его еще вчера, предвкушая море. Достаю, кидаю на пол. Начинаю вытаскивать из него яркие, открытые купальники. Те, в которых я хотела ему нравиться. Швыряю их в угол, как старое тряпье. Вместо них достаю джинсы, толстовку, кроссовки, спортивный костюм.

Да, так правильно.

Но Стас узнает, что я не прилечу, когда сам уже будет в Турции. Спасибо, что мы летим разными рейсами с погрешностью в четыре часа.

Глава 5

На часах без десяти одиннадцать.

Я приехала на двадцать минут раньше, но не могла больше сидеть в машине. Не могла ждать. Не могла дышать в этом салоне, где еще на днях мы ехали вместе, и он держал меня за руку, и я была счастлива.

Вхожу внутрь, поднимаюсь на третий этаж. У двери табличка: “Ольга Николаевна Астахова. Адвокат по семейным делам”.

Нажимаю на звонок. Секретарша, молодая девушка с гладким хвостом, провожает меня в кабинет.

И я ее

Ольга Николаевна сидит за огромным столом из темного дерева, перебирая какие-то бумаги. Лет пятьдесят, наверное. Волосы коротко стрижены, глаза острые, губы сжаты в узкую полоску. Взгляд стальной. Она смотрит на меня, и мне кажется, что она видит меня насквозь. Видит и мой недосып, и мои слезы, и весь этот ад, в котором я живу

— Садитесь, Марта, — голос у нее низкий, сухой. Никакого притворного сочувствия. — Слушаю вас.

Я опускаюсь на стул, спина напряжена как струна. Выкладываю на стол папку, которую прижимала к груди всю дорогу.

— Мой муж мне изменяет, — слова вылетают с трудом, голос срывается, звучит тонко и жалко. — Я узнала… позавчера. Нет, вчера. Я все собрала. Вот.

Я начинаю вываливать на стол содержимое папки, которое распечатала по дороге, как вещественные доказательства. Распечатки скринов из соцсетей, фотографии, где видна его рука в моих часах, его серая ветровка. Достаю телефон, пальцы мажут по экрану, но я нахожу то самое видео.

— Смотрите. Это прямой эфир был. Прямо сейчас… то есть ночью.

Ольга Николаевна берет телефон. Она не ахает, не качает головой. Она просто смотрит. Спокойно приближает кадр, вглядывается в лицо Стаса, когда тот поворачивается к камере и улыбается этой своей сонной, нежной улыбкой. Слышно его хриплое: “Иди ко мне, Крис”.

Меня снова начинает мутить.

— Вот, — я тычу пальцем в замерший кадр. — Это он. Это Стас. Его лицо. Я успела сохранить запись, когда он смотрел прямо в объектив.

Адвокат кладет телефон на стол. Поправляет очки. — Хорошо. Лицо идентифицируемо. Это уже не косвенные улики, это прямой факт. Для суда весомо.

Я выдыхаю. В голове пульсирует: я не сумасшедшая.

— У меня еще тут даты, — я пододвигаю распечатки.

Ольга Николаевна быстро просматривает листы, делает пометки в блокноте. Острым карандашом, четко, без лишних завитков.

— Давайте по фактам. Имущество? Квартира?

— В браке. Ипотека, — чеканю я. — Пятьдесят на пятьдесят, долевая. Осталось выплатить около полутора миллионов.

— Машина?

— На нем оформлена. Куплена два года назад.

— Счета? Накопления?

— Общий счет для ипотечных взносов и личные карты. У него там около двухсот тысяч, у меня примерно столько же.

Она кивает, не отрываясь от записей.

— Если мы заходим с доказанной изменой и видеофиксацией, можно попробовать отыграть большую долю. Суды сейчас неохотно, но принимают во внимание аморальное поведение, если оно привело к фактическому разрушению семьи и нецелевым тратам общего бюджета на любовницу. Рестораны, отели, подарки — это все наши козыри.

Ольга Николаевна впервые за встречу слегка улыбается. Улыбка у нее хищная, адвокатская.

— Нам нужна тишина. Если он сейчас поймет, что вы на тропе войны, он начнет прятать концы.

— Он летит в Турцию сегодня в четыре, — говорю я, глядя на часы. — Мы должны были лететь вместе, но разными рейсами.

— Не летите, — отрезает она. — Скажите, что заболели. Резко. Желудок, почки, давление, неважно. Что-то, что требует обследования прямо сейчас.

— А если он захочет вернуться? — сомневаюсь я. — Если скажет, что без меня не поедет?

Адвокат смотрит на меня с легкой, почти жалостливой усмешкой.

— Марта, не обольщайтесь. Он расстроится, поохает, но не вернется. У него оплачен отель, билеты, у него там отпуск. Мужчина, который завел интрижку на стороне, не откажется от моря ради больной жены. Ему это даже на руку — лишнее время на свободе.

Я киваю.

Адвокат права. Он не примчится. Он будет звонить, писать, может быть, даже переживать, но останется и это даст мне время.

— Куда вы поедете? — спрашивает адвокат.

— Я подумала про санаторий, — говорю я. — “Сосновый бор”. Там глухо, связь плохая. Скажу, что лежу на обследовании, что врач запретил много разговаривать. Он не будет проверять.

— Хорошее место, — кивает она. — Две недели самое то.

Ольга достает из стопки бумаг чистый лист, пишет на нем несколько строк.

— Вот что нужно сделать, пока он в Турции. Проверяйте его соцсети, если он что-то выкладывает. Следите за ней, возможно, она заведет новую страницу или решит, что теперь можно не прятаться. Скриньте все. Сохраняйте все сообщения от него. И главное не давайте ему повода заподозрить. Улыбайтесь в голосе. Спрашивайте, как у него дела, как море, как загар. Пусть думает, что вы скучаете и ждете.

— А если он захочет приехать ко мне? Если скажет, что бросает все и летит?

— Не бросит, — говорит она уверенно. — Но на всякий случай скажите, что врачи запретили любые контакты до окончания обследования. Что вы в боксе, к вам не пускают. Это даст вам еще несколько дней спокойствия.

— А что с квартирой? — спрашиваю я. — Что мне делать, чтобы он не смог ее забрать?

— Ничего, — отвечает она. — Пока вы в браке, он не может ее продать без вашего согласия. Но после развода, если мы не докажем его вину, придется делить. Поэтому наша задача собрать достаточно доказательств, чтобы суд встал на вашу сторону.

Выхожу от адвоката в начале первого.

Солнце светит в лицо, ярко, по-весеннему. Щурюсь, поднимаю воротник куртки, ветер все еще холодный. Сажусь в машину, сжимаю руль. Пальцы дрожат от злости.

Достаю вибрирующий телефон.

Стас:

— Март, я в аэропорту. Регистрацию прошел. Ты когда вылетаешь? Скорей бы уже обнять тебя

Пишу:

— Милый, все по плану, скоро буду выезжать!

Выезжаю со стоянки. Мне не в аэропорт, мне в санаторий. В лес. В тишину.

В “Сосновый бор” я въезжаю в начале третьего. Огромные сосны по обе стороны дороги, мокрая хвоя под колесами, тишина. Такую тишину я не слышала давно, в городе всегда шум, машины, голоса. А здесь только ветер в ветках и где-то далеко карканье ворон.

Парковка почти пустая. Оно и понятно — март, не сезон. Я выключаю двигатель и сижу несколько минут, глядя на старый кирпичный корпус с белыми колоннами.

Захожу внутрь.

В холле пахнет хвоей и чем-то старым, советским. На ресепшене женщина в белом халате смотрит на меня с легким удивлением, видимо, не каждый день в марте приезжают молодые женщины с чемоданом и без мужа.

— Здравствуйте, — говорю я. — У меня бронь на две недели.

— Да-да, — она кивает, листая журнал. — Мы ждали вас. Вот ваш ключ. Двухместный номер, но вы будете одна. Питание в столовой, процедуры по расписанию. Ужин в семь.

Я беру старый, с тяжелой металлическим брелком ключ.

— Спасибо.

Номер на втором этаже маленький, но чистый. Белые стены, кровать с панцирной сеткой, тумбочка, шкаф. Окно выходит в лес, сосны подступают почти к самому зданию, ветки качаются от ветра.

Я ставлю чемодан, сажусь на кровать. Вот оно, мое маленькое убежище.

Внутри пустота, даже

Как справиться с привычкой вспоминать? Жить с ощущением, что у тебя есть близкий человек?

Я не знаю, что делать с собой. Восемь лет я просыпалась с мыслью о нем.

Варила кофе, планировала ужин, прикидывала, что купить в магазине. Моя жизнь была завязана на нем, как на колышке. А теперь колышек выдернули, а я все еще стою, не упала. Но и куда идти, не знаю.

В четыре мне приходит сообщение:

— Взлетаем, напишу, как приземлюсь!

В без четверти пять я отвечаю ему:

— Стас, прости, я не лечу. У меня в аэропорту началась жуткая аллергия, врачи сказали, что лететь нельзя. Я в больнице, но все нормально, не волнуйся. Ты отдыхай, я тебя дождусь дома. Прости, что испортила отпуск

Отправляю. Выключаю звук.

Он прочитает это сообщение, когда приземлится.

Будет звонить. Писать. Беспокоиться. Но назад не вернется, билеты куплены, отель оплачен, море ждет.

У меня есть две недели чтобы хоть как-то прийти в себя.

Глава 6

Я просыпаюсь от тишины и это самое странное.

Не от резкого визга будильника, не от звука шагов в коридоре и не от привычного лязга мусоровоза под окном нашей многоэтажки. И уж точно не от того, как Стас возится на кухне, гремя чайником и напевая какой-то дурацкий мотив.

Сначала я вообще не понимаю, где я. Белый потолок с паутиной трещин, выцветшие стены, занавески в цветочек, которых у нас отродясь не было, рядом пустая кровать

Санаторий. Черт, я же в “Сосновом бору”.

Нащупываю телефон, нажимаю на кнопку. Экран вспыхивает, больно режет по зрачкам. 4:57.

Без трех минут пять утра. Я проспала, кажется, часов десять. Проспала ужин, ночные смски Стаса. Организм просто не выдержал нервов и отключил меня.

Я лежу, уставившись в потолок, и слушаю, как давит на уши эта тишина.

Раньше я ненавидела утро.

Вставала под мерзкую мелодию, тащилась на кухню на автопилоте, варила кофе на двоих. Пока кофемашина пыхтела, я шла в спальню.

Стояла в дверях с чашкой в руках и смотрела, как спит Стас. Как он смешно морщит нос, как зарывается лицом в подушку, как закидывает ногу на одеяло. Я смотрела на него и думала, что это и есть счастье. Что вот этот сонный, лохматый мужик — мой мир. Центр моей личной вселенной.

Я любила его в эти минуты так, что в груди все сжималось от какой-то нежности, почти материнской.

Сейчас я лежу одна.

Никто не сопит рядом. Никто не просит “Март, еще пять минуточек”.

Я не знаю, что мне делать с этим утром.

Все, к чему я привыкла, та самая, модная сейчас “утренняя рутина” была общей.

А теперь я здесь. И больше общего у нас не будет. Потому, что предательство я не смогу простить. Кажется, Стас тем видео просто вырвал у меня сердце.

Иду в душ. Вода идет еле теплая, ржавая, но я все равно стою под ней, тупо глядя, как капли стекают по предплечьям.

Закрываю воду. Вытираюсь жестким, серым полотенцем. Смотрю на себя в мутное, заляпанное зеркало.

Лицо серое. Глаза красные, как у кролика, губы обветрились. Я выгляжу на пять лет старше. Или на десять. Да какая разница.

Одеваюсь в то, что первое вывалилось из чемодана: джинсы, растянутая серая толстовка, толстые носки. Краситься не надо. Не для кого. Не надо ловить его взгляд и ждать дежурного: “Март, ты сегодня отлично выглядишь”.

Он говорил это всем? Ей тоже? Этой Кристине?

Не думать. Просто не думать. Я запрещаю себе, но получается хреново.

Выхожу в коридор.

Спускаюсь вниз и выхожу на крыльцо.

Холодно. Март — это еще не весна, это затянувшаяся агония зимы. Влажный ветер бьет в лицо, щиплет кожу. Поднимаю воротник и иду по асфальтовой дорожке, которая вся в трещинах.

Сосны. Огромные, старые, с шершавой коричневой корой.

Под ногами хлюпает грязь, в лужах плавает бурая хвоя. Я иду, не разбирая дороги. Просто переставляю ноги, потому что стоять на месте — значит дать мыслям себя догнать.

На скамейке сидит старушка. Закуталась в пуховый платок, смотрит на меня цепко, с любопытством.

— Что, дочка, молодая совсем, а уже в санаторий? — окликает она. — Не сезон же сейчас.

— Устала я, — отвечаю коротко. — Отдохнуть приехала.

— Одна? — она прищуривается.

— Одна.

Женщина кивает, и в этом кивке столько бабьего понимания, что мне хочется убежать.

В таких местах всегда полно одиноких женщин. Все они когда-то думали, что у них будет по-другому. Что их-то точно не бросят, не предадут, не променяют на кого-то помоложе и посвежее.

Ускоряю шаг и сворачиваю с главной аллеи в глубь парка. Там тише. Иду, глядя в землю, пока не упираюсь в забор из ржавой сетки. Дальше густой, темный лес. Тупик.

Стою, вцепившись пальцами в сетку. Холодный металл впивается в кожу, а мне на секунду кажется, я сама сейчас как этот тупик. Ни входа, ни выхода. Только ржавый забор и мокрая грязь под подошвой.

Возвращаюсь в корпус.

В столовой пахнет казенной едой. Беру поднос: каша, йогурт в пластиковом стаканчике, чай. Сажусь в самом углу у окна.

Каша безвкусная, йогурт кислятина, чай горчит жженой заваркой. Я заставляю себя глотать это месиво через силу.

Надо.

Если я перестану есть, я просто развалюсь, а мне нельзя. Мне еще надо что-то решать с квартирой, надо не сдохнуть от этой боли.

Мимо проходят люди. Пожилые пары идут под ручку, что-то тихо обсуждают. Женщина ведет дочку за руку, та капризничает, просит какой-то сок. Мужчина в очках уткнулся в газету.

Все с кем-то. Все при деле. И только я сижу и смотрю в окно, где в стекле дрожит мое собственное отражение. Бледное пятно на фоне сосен.

Что ты тут делаешь, Марта? Прячешься? Да. Прячусь. От него? Нет. От правды, которая сожрала мою жизнь.

Доедаю кашу, отношу поднос в окно раздачи.

Возвращаюсь в номер и снова валюсь на кровать. Потолок. Трещины. Белое на белом.

Начинаю считать выбоины на штукатурке.

Раз, два, три, десять... сбиваюсь. Начинаю заново.

Пять, шесть...

Это немного помогает. Когда мозг занят тупым счетом, он не может крутить те кадры. С набережной. С ее смехом.

День я не помню. Он прошел по инерции, та же столовая, та же женщина на лавке. Кажется, я даже не плакала. Администратор пожурила, что я не пришла на процедуры, “оплачено ведь”. Пообещала ей обязательно прийти завтра.

Вечереет.

Фонари на территории горят тускло, желтые пятна света едва пробивают

В номере сажусь на край кровати и беру телефон. Экран пустой.

Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. Он не писал весь день.

Раньше он заваливал меня всякой чепухой. Смешные картинки, “как дела?”, “что купила?”, “целую”.

Каждые два часа я знала, что он на связи, а сейчас тишина.

Интересно, он там уже догадался? Или ему просто некогда? Море, солнце, свобода. Зачем ему писать больной жене?

Закрываю глаза и вот он сразу.

Стоит на набережной. Он наклоняется к ней, что-то шепчет на ухо, и она заливается этим своим сучьим смехом. Кольца нет. Снял. Чтобы пальцы были свободными. Чтобы не жало. Чтобы не напоминало о той, другой, которая сейчас глотает слезы в “Сосновом бору”.

Вскакиваю, бегу в санузел. Меня выворачивает в раковину. Желчь, кислятина, пустой желудок. Стою, вцепившись в края фаянса.

— Это просто стресс, — шепчу я зеркалу. — Просто хреновый период. Пройдет. Завтра точно пойду на эти долбанные процедуры.

Но зеркало не врет. Я вижу в нем женщину, у которой только что ампутировали душу без наркоза.

И тут меня накрывает лавиной. Воспоминания лезут изо всех щелей, их не остановить. Наше первое свидание в парке под дождем. Он накинул на меня свою куртку, я смеялась, а он серьезно так сказал: «Ты — главное. Остальное неважно». Наша свадьба. Тот момент, когда он надевал мне кольцо. У него руки дрожали. Я тогда подумала: «Господи, он так волнуется, он так меня любит». Наш первый Новый год в этой квартире. Мы сидели на полу среди коробок, ели пиццу и мечтали, как здесь вырастут наши дети.

Стас, как ты мог? Как ты мог это все перечеркнуть? Зачем ты топчешь это ногами?

Я сползаю по стенке на кафельный пол. Обхватываю колени руками. Надо кому-то позвонить. Надо услышать живой голос, иначе я просто сойду с ума в этой казенной тишине.

Листаю контакты. Мама? Нет. У нее давление, она начнет причитать, а потом — допросы. Подруги?

Алла.

Нажимаю вызов. Гудки… долгие…

— Алло? — голос сонный, недовольный. — Марта? Ты время видела? Что-то случилось?

И тут меня прорывает.

Я не могу вымолвить ни слова, только хриплю и рыдаю в трубку, захлебываясь слезами.

— Март? Эй! Ты где? Стас дома? Говори, не пугай меня! — Алла уже вовсю бодрствует, в голосе паника.

— Я в санатории... — выдавливаю я сквозь икоту. — Я не полетела. Алла, он... он мне изменяет. Я видела. Все видела.

На том конце долгая тишина, потом тяжелый вздох.

— Ты где, говоришь? В “Сосновом бору”?

— Да.

— Жди. Я буду через три часа. Ничего не делай. Просто сиди и жди меня. Поняла? Привезу тебе нормальной еды, чтобы не травилась этой баландой.

Понимаю, что с ней попросту бесполезно спорить. Я всхлипываю и киваю телефону.

Глава 7

Алла ворвалась в мою жизнь как стихийное бедствие.

Она не просто приехала, она снесла администратора на входе, не глядя выложила тройной прайс и выкупила на двое суток соседний номер, чтобы быть за стенкой.

В ней всегда была эта черта: если Алла что-то решила, лучше отойти в сторону. Тупо снесет и не заметит.

Я услышала ее еще из коридора. Уверенный цокот каблуков по полу, звонкий голос, который что-то властно выговаривал медсестре на посту. А потом дверь распахивается без стука.

— Господи, Марта, на кого ты похожа! — Алла бросает огромную сумку прямо на пол и в два шага оказывается рядом.

Она обнимает меня, от нее пахнет привычным дорогим парфюмом, цитрусом и чем-то острым. Этот запах всегда означает безопасность.

Я утыкаюсь ей в плечо. Слез нет. Было просто чувство, что меня наконец-то подобрали с обочины.

— Ну, привет, дура. Я здесь, — выдыхает она мне в макушку.

Я отстраняюсь, пытаюсь выдавить подобие улыбки.

— Ты зачем столько притащила?

Алла уже по-хозяйски потрошит сумку, выставляя пакеты на тумбочку.

— Издеваешься? Я же знаю тебя, ты в стрессе вообще рот зашиваешь. В этих заведениях кормят силосом, а тебе нужны силы, чтобы не сдохнуть раньше времени. Надо есть, слышишь меня, Март?

На тумбочке выстраиваются ряды йогуртов, нарезки, сыр, овощи, фрукты, какой-то немыслимо пахнущий хлеб и даже бутылка оливкового масла. Алла работает ножом быстро и зло.

— Ешь. Тут все мытое. Давай, рассказывай, что этот твой Стасик вычудил на этот раз?

И я рассказываю.

Сначала слова застревают в горле, я комкаю фразы, а потом все сливается и получается ровно, мертво, будто я пересказываю сюжет дешевого сериала.

Про репортаж, который я увидела в отделе кадров. Про его серую ветровку на чужой набережной. Про кольцо, которого не было на пальце.

Алла слушает молча, только желваки гуляют под кожей. Когда я дохожу до звонка тетке и ее ледяного “Какой Стас?”, Алла сжимает нож.

— А потом я нашла ее, — я смотрю в окно на качающиеся сосны. — Кристина. Стилист из Саратова. Ночью она выложила сторис. Снимала его спящего. Он проснулся, улыбнулся в камеру и позвал ее: “Иди ко мне, Крис”. Я успела записать экран. А потом она меня заблокировала. Видимо, поняла, кто смотрит.

Алла долго молчит. Будто… Подбирает слова.

— Я всегда его недолюбливала, — бросает она наконец. — Ты же знаешь.

— Знала, — я киваю. — Но ты всегда помалкивала.

— Помалкивала, — она вздыхает и подсовывает мне тарелку с нарезанным сыром. — Потому что ты светилась, Март. Ты так его любила, так гордилась вашим “идеальным браком”, что я просто не имела права совать свой нос со своими подозрениями.

Я поднимаю на нее глаза.

— Значит, подозрения все-таки были?

— Были. Слишком он был... отутюженный. Слишком правильный. Но я думала одно время, может, я просто стерва и завидую. Оказалось, нет.

— Оказалось, он просто обычный урод.

— Он просто мужик, — Алла пожимает плечами, и в этом жесте столько усталости. — Когда им становится тесно или скучно, они не разговаривают, а просто ищут легкий путь. Новая баба это как новая доза. Никакой ответственности, только драйв. Но это не твоя вина, слышишь? Ты в этом не виновата.

Я киваю, хотя внутри все орет об обратном.

Если он ушел, значит, я чего-то не дала? Чего-то не заметила?

— Все, закрыли тему, — командует Алла. — Я остаюсь. Возьму отпуск за свой счет, начальство перетопчется. Скажу, что ты при смерти и мне нужно опознавать тело. Или что тут проверка из налоговой и этот жалкий санаторьишко загнется без такого гениального бухгалтера как я. Придумаю.

Вечер проходит в каком-то тумане.

Мы едим, Алла болтает о своем идиоте-начальнике, о коте, который разодрал новый диван. Она пытается вытянуть меня

Стас:

— Март, как ты там? Что врачи говорят? Я места себе не нахожу. Может, мне все-таки прилететь? Сдам билет, хрен с ним, без тебя тут все не то...

Я смотрю на экран, и мне хочется смеяться.

Без тебя не то.

Конечно не то. Врать некому.

— Пишет? — Алла прищуривается.

— Спрашивает, не прилететь ли ему из Турции.

Я беру телефон. Пальцы ледяные, но не дрожат. Адвокат сказала играть роль, я буду играть. Я:

— Врачи сказали, выписка через неделю. Не вздумай лететь, только зря деньги потеряешь. Отдыхай, я сама справлюсь.

— Через неделю? — Алла поднимает бровь.

— Пусть сидит там. Пусть думает, что я покорно лечусь. Адвокату нужно время, чтобы проверить его счета.

Телефон пискнул снова.

— Хорошо, родная. Но я очень волнуюсь. Позвони, как сможешь. Я люблю тебя.

Люблю.

Слово из пяти букв, которое теперь весит меньше, чем пыль под кроватью. Он пишет это мне, а через пять минут идет обнимать свою Крис.

Как это вообще укладывается в одном мире?

— Что там? Опять признания? — Алла фыркает. — Три месяца шпилил другую, а теперь “люблю”. Высокие отношения.

Я не отвечаю, просто отворачиваюсь к стене. Струна внутри, которая звенела все эти дни, вдруг лопается. Остается только тупая, серая пустота.

— Спи, — тихо говорит Алла, выключая свет. — Завтра будем думать,

Я открываю диалог. Последняя фраза от него:

— Я люблю тебя.

Пальцы механически набирают ответ.

— Я тоже. Спокойной ночи.

Я нажимаю “отправить” и закрываю глаза. Я больше не знаю, что значит это “тоже”. Оно больше не имеет смысла.

Глава 8. Стас

Отель называется “Амара”.

Мы с Мартой выбирали его три месяца. Перерыли все сайты, читали отзывы про чистоту бассейнов и свежесть выпечки на завтрак, сравнивали цены у разных туроператоров.

Она хотела, чтобы обязательно был пологий вход в море и хороший спа-центр. Я настаивал на нормальном вай-фае, чтобы можно было почту проверять, если прижмет.

В итоге нашли этот вариант. Марта еще тогда сказала: “Смотри, тут большой аквапарк, детям бы понравилось”. Детей у нас пока нет, но она любила так говорить “а вдруг когда-нибудь”.

Она вообще мастер планирования. Мечтала, как мы будем сидеть на террасе, пить кофе и смотреть на рассвет. Представляла, какую книгу возьмет с собой, какой купальник купит. Я слушал ее, кивал и думал, что она у меня молодец. Все продумано, все под контролем.

Сейчас я сижу на этой самой террасе. Передо мной чашка остывшего американо, за спиной Средиземное море, оно бирюзовое, как на картинке в интернете. И я его почти не вижу.

— Еще кофе, сэр? — официант застывает рядом, заглядывая в чашку.

— Нет, спасибо, — я отодвигаю посуду.

Он уходит, а я снова достаю телефон.

Последнее сообщение от Марты пришло вчера поздно вечером:

— Я тоже. Спокойной ночи.

Она всегда писала большие сообщения, со смайлами, какими-то нашими фразами. Сейчас общается сухо, как будто я ей... Чужой?

До этого она написала, что врачи оставляют ее в больнице еще на неделю. “Не приезжай. Я сама доберусь. Отдыхай”.

Через неделю она выйдет, а я здесь. В Турции.

Кристина осталась в Саратове. Она, конечно, рвалась со мной, устроила целую сцену: “Давай я сама куплю билет, поселюсь в другом отеле, никто не узнает”.

Я ей тогда жестко сказал нет. Кристина обиделась, но перед самым моим вылетом сказала: “Лети. Скучаю”.

И вот я здесь, она снова пишет. Это почти постоянно. Каждые пару часов телефон вибрирует в кармане. “Как ты?”, “Море теплое?”, “Уже загорел?”, “Почему молчишь?.

Я отвечаю коротко, чтобы просто отстала. Потому что не знаю, что ей писать. Потому что все мысли заняты Мартой.

Когда она вчера написала про больницу, у меня внутри все перевернулось. Первая мысль бежать, менять билет на ближайший рейс, лететь к ней.

Потому что она моя жена. Потому что восемь лет мы все проходили вместе. Если ей плохо, я должен сидеть рядом на этой больничной койке, держать ее за руку, приносить апельсины.

Но потом я понимаю, что я сам довел ситуацию до этого абсурда.

Я вообще не планировал, что все так закрутится.

С Кристиной вышло как-то глупо. Три месяца назад Игорь потащил меня на какой-то тренинг по стилю, сказал: “Стас, ты выглядишь как бухгалтер на пенсии, смени имидж”. Я и пошел просто за компанию.

Кристина там была ведущей. Подошла ко мне в перерыве, посмотрела так внимательно и говорит: “У вас потенциал хороший, только вы его прячете за этими серыми свитерами”. Я отшутился, она рассмеялась. Громко так, запрокидывая голову. Я тогда невольно сравнил ее с Мартой. У Марты смех другой, он тихий, уютный какой-то. А тут напор, энергия, искра.

И я повелся.

До Крис я был верен Марте все эти годы, остался бы верен дальше.

Но сейчас, наверное, просто устал. Ипотека эта бесконечная, разговоры про ремонт, про планирование детей, про то, какую плитку выбрать в ванную. Быт сожрал все свободное пространство. А с Кристиной было легко. Никаких обязательств, никакой плитки. Просто встречи, драйв, что-то новое.

Думал, что это просто такая разрядка.

Кристина яркая. Она всегда требует внимания. Ей нужно, чтобы я восхищался, чтобы звонил первым, чтобы доказывал, как она мне важна. А я сейчас сижу и понимаю, что мне это нафиг не нужно. Весь этот ее театр, вечные требования внимания, селфи в сторис.

Я скучаю по Марте.

По тому, как она ворчит по утрам, что я опять не закрыл тюбик с пастой. По тому, как она полчаса выбирает фильм на вечер, а в итоге засыпает у меня на плече на пятнадцатой минуте. По ее привычке целовать меня в щеку, когда я ухожу на работу. По запаху ее волос.

Я скучаю по нормальности, по нашему дому. Сижу в этом дорогущем отеле, который она выбирала, пью этот кофе, на который она бы точно пожаловалась, что он пережжен, и чувствую себя последним дерьмом.

Она там, в четырех стенах, на унылых больничных простынях. А я тут прохлаждаюсь под пальмой.

Что с ней? Почему так резко стало плохо прямо перед вылетом?

Телефон на столе вибрирует. Снова Кристина.

— Скучаешь по своей девочке?

Да провались ты.

Пятое сообщение за час. Она всегда так пишет: “любимый”, “мой мужчина”. Будто ставит клеймо, пытается закрепить за собой территорию.

А я чувствую только раздражение. Какое “скучаешь”, если я только и жду, когда этот

Не отвечаю, переворачиваю телефон экраном вниз.

Смотрю на воду. Она такая прозрачная, что видно дно. Где-то там, за тысячи километров, Марта. Совсем одна. Без меня.

Прилетает сообщение:

— Ты что, меня игноришь? Что происходит?

Пишу быстро:

— Занят на экскурсии. Перезвоню позже.

Вру. Ни на какой я не экскурсии. Просто не хочу слышать ее голос. Она не умеет молчать, не умеет просто быть. Ей нужно заполнять собой все пространство. Марта не такая. Она чувствует, когда мне нужно просто посидеть в тишине.

Открываю чат с Мартой.

У меня внутри начинает холодеть.

Может, она что-то узнала?

Проболтался кто-то? Или она увидела что-то в моем телефоне перед отъездом? Нет, я все чистил. Всегда проверял. Кристина тоже не дура, ей не выгодно, чтобы Марта узнала, она же понимает, что тогда все закончится. Я не брошу жену.

Хотя... Кристина в последнее время стала слишком часто заводить разговоры о “честности” и о том, что “пора что-то менять”.

Да, пора менять. Как быть? Признаваться Марте, что я ее предал? Молчать? Уйти?

Точно не к Крис, просто уйти. Нет. Не могу, не хочу.

Телефон снова оживает в руке, хочу машинально скинуть, но на этот раз вызов от Марты. Сердце делает неприятный толчок в ребра.

— Март! — я прижимаю трубку к уху. — Ты как? Что врачи говорят?

— Привет, Стас. Нормально все, — голос у нее какой-то отстраненный. Чужой. — Звоню подтвердить, что меня выписывают через неделю. Раньше не получится.

— Слушай, я сейчас пойду и сдам билет, — говорю я, и это правда, я готов это сделать прямо сейчас. — Прилечу завтра утром. Буду у тебя в больнице...

— Не надо, — она перебивает жестко. — Смысла нет. Я все равно в основном сплю под капельницами. Отдыхай, раз уж поехал. Не трать деньги на перелеты.

— Март, ну ты чего...

— Что “чего”? Все, мне пора, обход начинается. Пока.

Она отключается, весь наш разговор длился секунд сорок. Раньше мы могли часами болтать ни о чем.

Я смотрю на погасший экран. В груди нарастает какая-то тревога. Что-то пошло не так. Совсем не так. Я чувствую, что все, что я выстраивал годами, будь то стабильность, дом, наши отношения, начинает расползаться по швам.

Пора заканчивать этот балаган.

Печатаю Кристине:

— Нам надо серьезно поговорить. Когда я вернусь.

Нажимаю “отправить”.

Сразу же хочется удалить, потому что я не знаю, с чего начать этот разговор. И боюсь его. Боюсь ее истерик, боюсь, что она начнет шантажировать.

Ответ приходит мгновенно:

— О чем поговорить? Стас, ты меня пугаешь. Что-то случилось?

Не отвечаю.

Встаю из-за стола, оставляю на террасе недопитый холодный кофе. Иду в номер. Море за спиной больше не кажется красивым. Оно чужое. Отель чужой. Все это одна большая ошибка, а я полный кретин.

Я хочу домой.

Захожу в номер, кидаю телефон на кровать. Нужно собираться. Завтра вылетаю. Плевать на оплаченные дни, плевать на все.

Глава 9

Два дня прошли как в тумане.

Я не помню их по отдельности. Помню только сосны за окном. Они качаются, шумят, сбрасывают старую рыжую хвою. Я смотрю на них часами, обхватив колени.

Иногда кажется, что я тоже дерево: корни вросли в больничный линолеум, ветки обломаны, и внутри гуляет сквозняк.

Алла не дает мне окончательно задеревенеть. Она что-то рассказывает, сует в руки еду, таскает гулять. “Дыши, Марта. Сосны не сломались и ты справишься”. Я вдыхаю этот запах смолы и прелых иголок, но он для меня картонный. Все чувства как отбили, осталась только тупая пустота.

Стас звонит постоянно. По два-три раза в день. Я беру трубку, потому что адвокат велела не давать повода. Говорю коротко, как робот. “Все нормально”, “Сплю много”, “Не приезжай”.

Когда Стас говорит, что скучает, я отвечаю: “Я тоже”.

Я вру. Или не вру? Я скучаю по тому Стасу, которого придумала восемь лет назад. Но тот человек умер на набережной Саратова.

Утром третьего дня Алла уезжает в город за вещами.

— Я быстро, часа за три обернусь. Точно справишься?

Я киваю.

Дверь закрывается, и комната наполняется тишиной, от которой звенит в ушах.

Телефон взрывается в половине одиннадцатого.

Стас. Сбрасываю. Снова звонок. Снова сброс.

На пятый раз я нажимаю “ответить”, но не успеваю даже вдохнуть.

— Ты где? — его голос резкий, злой. — Я в городе. Объехал все больницы. Тебя нигде нет, Марта!

Мир замирает. Сердце начинает лупить где-то в гортани.

— Я в больнице, Стас.

— Вранье! — он почти орет. — Я поднял всех знакомых, пробил списки. Ни в одной палате нет никакой Марты. Что происходит? Где ты?

Я молчу. В голове, белый шум, как в старом телевизоре.

— Марта! Ответь мне!

Я закрываю глаза.

Хватит.

У меня больше нет сил придумывать диагнозы и прятаться за спины врачей.

— Я не в больнице, — говорю я.

И вдруг становится так холодно и спокойно, будто я вышла на лед босиком.

— А где? — Стас дышит тяжело. — Где ты, черт возьми?

— В санатории.

Слышу, как он там, на другом конце, пытается сообразить.

— Зачем? Ты же сказала, что заболела...

— Я и заболела, Стас. Но не простудой. И я никуда не собиралась лететь.

— В смысле не собиралась? Марта, что за хрень? Мы планировали отпуск! Ты меня пугаешь...

— А ты меня? — тихо перебиваю я. — Ты меня не пугаешь?

Он замолкает.

Тишина такая длинная, что я успеваю сосчитать удары пульса в висках. Десять, пятнадцать...

— Стас, — мой голос теперь ровный. — Я знаю про Саратов. Знаю про Кристину. Знаю все.

Я слышу, как у него перехватывает дыхание.

— Что? — шепчет он. — Что ты несешь?

— Я видела тебя. В новостях, в репортаже с набережной. Как ты ее обнимал. Как кольцо снял, чтобы пальцы не жало. Я видела твое лицо, Стас. Твое счастливое лицо.

Он молчит.

Я продолжаю, и каждое слово вылетает острым осколком:

— Ты врал мне. Тетка, памятник, глушь без связи... А сам в это время “иди ко мне, Крис”.

— Марта, подожди... Прости, я... я идиот, это была ошибка, случайность...

— Не надо, — обрываю я. — Только не ври снова. У меня на вранье уже аллергия.

— Я не вру! Марта, послушай, это ничего не значит! Я люблю тебя, только тебя! Я порву с ней прямо сейчас, я заблокирую ее, я...

— Поздно.

— Почему поздно? — в его голосе отчаяние, почти скулеж. — Я все исправлю. Только скажи, где ты. Я приеду, мы поговорим, я на колени встану...

— Не приезжай,

— Марта...

— Я подам на развод.

Эти слова вылетают сами.

Я не готовила их, не репетировала. Но как только они звучат, я понимаю: все, это точка.

— Ты серьезно? — голос Стаса падает до шепота.

— Да.

— Марта, пожалуйста... не надо. Дай мне шанс. Один шанс! Я все перечеркну, я...

Я слушаю его и чувствую, как внутри что-то знакомое, теплое, то, что восемь лет было моей жизнью сейчас бьется в конвульсиях. Оно еще живо. Оно болит. Но перед глазами стоит экран телефона. Его улыбка. Чужая баба.

— Я не могу, Стас. Просто не могу.

Я сбрасываю звонок.

Кладу телефон на одеяло. Он тут же начинает вибрировать.

Снова. И снова.

Нажимаю “отклонить”. На третий раз выключаю совсем.

Меня колотит. Мелкой, противной дрожью.

Я только что разрушила нашу жизнь? Из глаз брызгают усталые слезы. Так не должно быть! Не у нас! Мы же… Мы же…

Лежу и захлебываюсь, мысли, переживания, все это накатило с новой силой. Как бы я не храбрилась перед Аллой, боль никуда не ушла.

Мозг начал подсовывать воспоминания: вот он принес лекарства, бежал в ночную аптеку, вот объездил пол города, чтобы купить мне мои любимые духи, вот мы дурачимся, ссоримся, миримся.

Колейдоскоп невыносимых флешбеков просто раздирает мне голову.

Хочется просто уснуть и не проснуться или жить во сне. Там, где у нас еще все хорошо, где он не предатель, не подонок, не лжец. А просто Стас, который любит свою Марту, который никогда не был в Саратове!

Так странно, ты живешь с человеком, любишь.

А потом задыхаешься от слез лежа в каком-то санатории, пытаясь совладать с болью.

Нужно позвонить адвокату, нужно прийти в себя, нужно держаться перед Аллой.

Тысячи этих "нужно", но та черная дыра, которая теперь на месте сердца, орет от боли и никак не может успокоиться. Наверное, дальше станет легче. Должно стать.

Вот есть же женщины, правда? Которые дали себе пару дней пострадать, потом у них каре, йога, новая жизнь, в которой бывшему нет места. Они еще могут написать пост в соц. сетях в духе “спасибо за урок, дальше — лучше”. Они сразу находят время на себя, обрастают новыми хобби, приятелями. Многие через год снова выскакивают замуж, так, будто их серце не рвали на жалкие клочки, не топтали грязными сапогами.

Находят силы.

А я так смогу? Я же преданная как собака. Смешно. Меня же в итоге и предали.

Как прожить эту боль? Или хотя бы научиться с ней жить? Я не знаю. Не понимаю. Не хочу понимать.

Уважаемые читатели, приглашаю вас в мою новую бесплатную историю “Измена. Цена твоего “Навсегда”

https:// /shrt/wnD6

БЕСПЛАТНО

Сижу в аэропорту, предвкушая, как приеду домой, обниму мужа, которого не видела целых три дня! Наконец-то командировка закончилась!

Но приложение с умными часами показало, что, кажется, закончились пять лет моего брака.

“Ваш вес сохранен”.

Я сначала даже не вникаю.

Приложение открывается само, а на главном экране горит цифра.

55,0 кг.

Я смотрю на экран и не понимаю.

Первая мысль — глюк. Я вешу больше, что нормально для моего роста. Проваливаюсь в историю: все три дня моего отсутствия кто-то вставал на весы. Кто-то легкий. Кто-то, кто весит 55 кг с погрешностью в 200 гр.

Если это еще можно было объяснить глюком, как объяснить шампунь для блондинок, оставленный в моей ванной, с эффектом анти-желтый, если я брюнетка?

Это тот самый “привет”, который я получила от любовницы мужа.

Прочитать можно тут: https:// /shrt/NWfx

Глава 10

Я пытаюсь сесть, и мир тут же совершает издевательский кувырок. Потолок плывет вправо, пол качается под ногами, как палуба тонущего корабля.

Во рту сухо, горько, а к горлу подкатывает такая тошнота, что темнеет в глазах. Я едва успеваю долететь до ванной, сбивая плечом дверной косяк.

Меня выворачивает желчью. Кислой, едкой, от которой горит все внутри, кажется, от желудка до самых носовых пазух. Я цепляюсь пальцами за холодный, скользкий край раковины, а тело продолжает содрогаться в пустых, мучительных спазмах. Кажется, еще немного и я выплюну саму себя, останется только пустая, обескровленная оболочка. Я смотрю в сливное отверстие и думаю: вот так утекает моя жизнь. По капле, со слизью и горечью.

— Марта? — голос Аллы бьет по ушам.

Я слышу, как она бросает сумку, как шелестят пакеты.

— Марта, ты где? Господи, тебе опять плохо?

Она заглядывает в ванную. В зеркале я вижу ее отражение: растрепанная, лицо красное, в глазах неподдельный испуг.

Алла тут же оказывается рядом, убирает мои мокрые волосы со лба. Руки у нее холодные, пахнут улицей и кожей, и это приносит мимолетное облегчение.

— Здесь я, — выдавливаю я, споласкивая рот ледяной водой. Голос хриплый, как у курильщика со стажем лет так сорок.

— Так, — Алла решительно берет меня под локоть и выводит в комнату. — Это уже не смешно. Третьи сутки ты сине-зеленого цвета. Я вызываю врача.

— Не надо... — я пытаюсь отмахнуться, но ноги подкашиваются, и я просто рушусь на кровать, как тряпичная кукла. — Само пройдет. Это стресс. Организм просто... не справляется. Слишком много всего, Алла. Слишком много.

— Стресс стрессом, а ты сегодня хоть крошку во рту держала? — она смотрит на меня в упор, не давая отвернуться. — Марта, ты таешь. В этом пенсионерском раю должен быть дежурный врач. Я сейчас найду.

Я не спорю.

Сил нет даже на то, чтобы закрыть веки. Алла уходит, я слышу ее властный голос в коридоре, потом суету, шепот медсестер.

Через десять минут меня уже ведут под руки по длинному, пахнущему хлоркой, старым деревом и вареной капустой коридору. Каждый шаг отдается в голове тупым пульсирующим ударом.

Кабинет Светланы Петровны заставлен пыльными фикусами и пожелтевшими справочниками. Сама она, женщина лет пятидесяти с тяжелым, уставшим взглядом поверх очков, долго слушает мои сбивчивые жалобы.

— Тошнит, говорите? — она медленно записывает что-то в карту. — Слабость, головокружение? На запахи реакция есть?

— Есть, — шепчу я, вспоминая, как сегодня утром меня едва не вырвало от едва уловимого запаха чьих-то духов в коридоре. — Но я три дня на одних нервах. У меня... тяжелая ситуация в семье. Муж... в общем, мы расстаемся.

Светлана Петровна на мгновение перестает писать. Поднимает на меня внимательные, оценивающие глаза.

— Милочка, нервы это понятно. Но давайте по существу, когда были последние месячные?

Вопрос как обухом по голове.

Я даже замираю от неожиданности. Пытаюсь сосчитать, отмотать назад пленку своей жизни до того проклятого момента,

— Не помню, — честно отвечаю я. — Кажется... задержка. Но у меня цикл всегда скачет, когда я переутомляюсь. А мы с мужем... — я запинаюсь, горло перехватывает. — Мы пытались, особенно в первые годы брака, не выходило ничего. Отпустили, думали вот… В отпуске попробуем, вдруг.

Врач молча встает и указывает на соседнюю дверь.

— У нас тут корпус новый, оборудование в прошлом месяце завезли. Идите в кабинет УЗИ. Посмотрим ваши нервы на мониторе.

Кабинет УЗИ встречает стерильной прохладой. Холодный гель на животе кажется обжигающим, я вздрагиваю.

Я лежу, уставившись в белую плитку на потолке, и слушаю, как датчик шуршит по моей коже. Алла стоит в углу, сцепив пальцы так сильно, что они побелели. В кабинете оглушительно тихо, только прибор иногда издает короткие электронные писки.

— Так, — голос врача звучит буднично, почти скучно. — Смотрите сюда, Марта.

Я нехотя поворачиваю голову к монитору.

В серой, зернистой ряби я не вижу ничего, кроме хаотичных пятен. Но врач задерживает датчик на одной точке, слегка надавливая.

— Вот оно. Видите? Плодное яйцо. В полости матки. Срок восемь недель. Сердцебиение отчетливое. Включаю звук.

И тут комнату наполняет ритмичный, быстрый, оглушительный стук. Тук-тук-тук-тук.

Мир схлопывается до размеров этого маленького экрана.

Этот звук он не из прибора. Он как будто раздается у меня в самой голове, в каждой клетке тела.

— Что? — я забываю, как дышать. Легкие словно окаменели. — Это... это ошибка. Быть не может...

— Природа плевать хотела на ваши диагнозы, когда решает, что пора, — Светлана Петровна выключает звук, и тишина кажется еще более тяжелой. — Поздравляю. Вы беременны. Живой, развивающийся плод. Все в норме.

Я чувствую, как в ушах начинает нарастать гул. Восемь недель. Два месяца. Все это время, пока я паковала чемоданы в Турцию, пока выбирала этот чертов отель “Амара”, пока смеялась над его шутками и целовала его в макушку, она уже была там.

Моя дочь.

Почему дочь? Потому, что я детства знала, что у меня будет девочка. Я ждала ее, иногда, после очередного пустого теста, звала, плача в ванной.

Я знала, что она придет. Рано или поздно придет. И она пришла!

Она была внутри, когда я орала в подушку от боли. Она была внутри, когда я искала Кристину в соцсетях. Она слушала, как я кричала Стасу про развод.

— Марта... — Алла делает шаг ко мне, ее лицо перекошено, она не знает плакать ей или смеяться. — Март, ты слышишь? Ты беременна! Господи...

Я не отвечаю, медленно сажусь на кушетку, механически вытирая липкий гель бумажным полотенцем.

Руки трясутся так сильно, что я не могу попасть в рукав кофты.

Беременна.

Именно сейчас. Когда я сожгла все мосты. Когда я объявила войну. Когда я узнала, что человек, которого я считала своей опорой — гнилой насквозь. Когда его губы целовали другую в Саратове, я, оказывается, уже носила под сердцем его ребенка.

Внутри меня закипает какой-то дикий, нечеловеческий коктейль из чувств.

Радость? Да, она бьется где-то на самом дне, слабая и ошарашенная. Наконец-то! То, о чем я молила всех богов, случилось. Но эта радость тут же накрывается ледяной волной ярости.

Как он мог? Как он мог предать не только меня, но иее? Ведь это и его дочь. Его кровь, которую он променял на сторис стилиста из Саратова.

— Вам нужен абсолютный покой, — Светлана Петровна выписывает ворох рецептов. — Первый триместр, угроза на фоне такого стресса колоссальная. Витамины, свечи, лежать, не нервничать. Поняли меня? Никаких скандалов.

— Поняла, — киваю я, глядя в пустоту.

Мы выходим из кабинета. Я иду по коридору, и мне кажется, что я сделана из тончайшего хрусталя. Одно резкое движение, один громкий звук и я рассыплюсь на миллион осколков, которые уже никто не соберет.

В номере я падаю на кровать, слезы прорываются внезапно. Это не те слезы, что были раньше, тогда были слезы брошенной женщины. А сейчас какой-то очищающий, страшный ливень. Я плачу в голос, задыхаясь, кусая край одеяла.

— Ну чего ты, Март? — Алла садится рядом, осторожно гладит меня по плечу. — Это же чудо. Настоящее чудо. Ты же так хотела. Помнишь, как мы в три часа ночи обсуждали имена?

— Хотела, — всхлипываю я, зарываясь лицом в подушку. — Но не так! Не в этой помойке! Как я ей скажу, Алла? Как я посмотрю ей в глаза, зная, что ее отец мразь? Что он бросил нас, еще даже не зная, что мы есть?

Я закрываю глаза и вдруг вижу ее.

Не ту точку на сером мониторе, а девочку. Светленькую, с его серыми глазами, но с моим упрямым подбородком.

Злата. Имя, которое я шептала про себя все время, когда ее звала, как заклинание.

И вдруг боль от предательства Стаса начинает трансформироваться во что-то другое. Раньше я была просто обиженной женой. Теперь я мать и этот маленький комочек внутри дает мне такую силу, о которой я и не подозревала.

— Он не узнает, — говорю я, и мой голос больше не дрожит. Он звучит так, будто я зачитываю приговор.

— Март, ты чего? — Алла пугается моего тона. — Это серьезно. Суды, раздел имущества... Ребенок это юридически...

— Мне плевать на юридически! — я резко сажусь. — Никаких алиментов. Никаких встреч. Никаких воскресных пап. Я не позволю ему даже тенью коснуться ее жизни. Он выбрал Кристину, выбрал вранье, выбрал чужую постель. Пусть там и остается. А Злата... Злата это только мое. Мое спасение. Мой единственный шанс не сойти с ума.

Я кладу ладонь на живот.

Там еще совсем тихо, еще ничего не чувствуется, но я уже знаю, я за нее убью. Я выстрою вокруг нее стену, которую Стас не пробьет ни своими мольбами, ни своими деньгами.

В груди тесно от этого странного чувства.

Я предана мужем, раздавлена его ложью, моя жизнь разрушена до основания... Но на этих руинах вдруг проросла жизнь.

И эта жизнь важнее моего разбитого сердца.

— Я справлюсь, — шепчу я, глядя на темные сосны за окном. — Слышишь, малышка? Мы справимся. Я больше не буду плакать из-за этого мудака. У меня теперь есть ты.

— Все, — выдыхаю я. — Его больше не существует. В моем мире его нет.

Я ложусь обратно, прижимая руку к животу. Тошнота еще никуда не делась, голова кружится, и впереди бесконечная война за развод и новую жизнь.

Но внутри меня бьется крошечное

Я больше не жертва. Я женщина, у которой есть тайна.

Внутри меня его продолжение, его черты, его гены, и от этой мысли хочется содрать с себя кожу, но в то же время я готова эту кожу отдать, чтобы ее защитить.

Это безумный, уродливый парадокс: я ненавижу мужчину, который дал мне единственное, ради чего стоит дышать.

Завтра начнется новая глава. Глава, где нас двое, а он навсегда остался в прошлом. Стас думает, что он разрушил мой мир, но он просто снес старый сарай, под которым лежал клад.

Глава 11. Стас

В ушах до сих пор стоит голос Марты, такой спокойный, такой чужой, даже ледяной.

“Я знаю про Саратов. Я знаю про Кристину. Я подам на развод”.

Она произнесла это так, будто сообщала о прогнозе погоды на завтра.

Ни капли дрожи, ни одного всхлипа. Будто не рушила наш брак, а просто констатировала, что мы все. Проиграли.

Я не понимаю.

Точнее, не так.

Да, я повел себя как скот, но я же хотел все закончить. Я хотел все закончить с чертовой Крис. Почему Марта не хочет это понять?

Почему она разрушает семью не думая о последствиях?

Откуда вообще в ней эта решимость?

Что случилось с моей Мартой? Любящей и заботливой, которая готова была на все ради семьи? Почему она так поступает со мной?

Я набираю ее номер снова.

Прямо в такси, ломая ногти о защитное стекло экрана. Механическая баба в трубке издевается: “Абонент временно недоступен”.

Ее телефон выключен или я в черном списке. Я сжимаю аппарат, будто он в чем-то виноват.

— Сука, — цежу сквозь зубы, глядя в окно на проплывающие многоэтажки.

И сам не понимаю, про кого это.

Про нее, потому что посмела вот так, за спиной, все разузнать и выставить мне счет?

Или про Кристину, которая затянула меня в этот вязкий, сладкий омут, из которого теперь не выплыть?

Или про себя?

Скорее всего, про себя. Я эталонный, кристально чистый судак на букву М.

Я это знаю.

Но признание вины не приносит облегчения, оно только раздувает злость, которую нужно на кого-то выплеснуть.

Я вылетаю из машины, швыряю водителю пятитысячную купюру, не дожидаясь сдачи, несусь по лестнице через две ступени.

Распахиваю дверь нашей квартиры.

Темнота.

И такая тишина, что закладывает уши.

Я ведь знал, что ее здесь нет. Знал, что она в каком-то мифическом санатории прячется от меня.

Но в глубине души, где-то в самом тупом и трусливом моем углу, жила надежда: сейчас включу свет, а Марта сидит на кухне. Плачет, злится, бьет тарелки, плевать. Главное, что она здесь, что я смогу схватить ее за плечи, встряхнуть, зацеловать до икоты и как-нибудь, какими-нибудь словами все это замять.

Никого.

Я щелкаю выключателем.

Коридор заливает бездушный желтый свет. Ее домашние тапки с пушистыми помпонами стоят идеально ровно, как на витрине. Я смотрю на них и чувствую, как внутри закипает бешеная, неконтролируемая ярость.

Она даже тапки не взяла, ушла в чем была. Значит, не планировала возвращаться?

Значит, вычеркнула это место из своей жизни еще до того, как я приземлился?

Прохожу в гостиную. На стенах словно хроника нашего идеального брака: вот мы в Питере, мокрые и счастливые под одним зонтом. Вот Новый год, она в смешном колпаке смеется, закинув голову. На всех снимках она смотрит на меня так, будто я солнце, вокруг которого вращается ее мир.

Я открываю шкаф в спальне.

Там ряды ее платьев, блузок, джинсов. Знакомые запахи парфюма и кондиционера для белья бьют в нос. Она ничего не забрала.

Сколько времени она это планировала? Сколько дней смотрела на меня, зная про Саратов, и молчала?

Я хватаю тяжелый стул и со всей дури швыряю его в стену. Стук получается глухим, тяжелым.

— Твою мать! — ору я в пустоту. — Марта!

Голос рикошетит от стен и возвращается ко мне издевкой.

Я один.

Дрожащими пальцами ищу в контактах Аллу. Эта верная тень Марты точно знает, где она. Они всегда были как сиамские близнецы, если одна чихнет, вторая ищет платок.

Не удивлюсь, если Алка ее и надоумила сбежать от меня.

Точно!

Марта бы не разрушила нашу семью, а Алка — вполне. Она всегда нам завидовала! И дружить бабы не умеют! Ждала момента, пока я проколюсь!

Длинные, изматывающие гудки.

Я уже готов швырнуть телефон следом за стулом, когда трубку снимают.

— Слушаю, — голос Аллы звучит суше пустыни.

Издевается.

— Алла, это Стас. Без прелюдий: где Марта?

Она молчит.

— Алла, не беси меня! Я ее муж!

— Ты урод, Стас, — отрезает эта стерва так холодно, что у меня мороз по коже. — Марта не хочет с тобой говорить. Ни сегодня, ни через год.

— Мне плевать, что она хочет! У нас общая жизнь, столько лет за плечами! Она не может просто выключить телефон и исчезнуть! Совесть у нее есть? Пусть быстро едет домой!

— Ты выключил свою совесть, когда поехал “к тетке помогать с памятником”, а сам завалился в Саратов к своей малолетке, — Алла не орет, она методично вбивает гвозди в мою голову. — Ты снял кольцо, Стас. Ты гулял по набережной под камерами, как последний кретин. Ты врал ей в лицо каждое утро. И ты еще смеешь требовать что-то?

— Это не твое дело, Алла! Это наше семейное! — я чувствую, как пот течет по спине.

— Семья кончилась в тот момент, когда ты позвал “Крис” к себе в постель. Марта подает на развод. Это окончательно. Уважай хотя бы это, если мужское достоинство еще не все выветрилось в турецких барах.

Я затыкаюсь.

Аргументов нет.

Я предатель. Но осознание этого не отменяет того факта, что без Марты я не понимаю, как дышать.

Она была моим берегом, моей константой.

А Кристина... Кристина была просто яркой вспышкой, адреналиновым приходом, способом сбежать от скучных разговоров про плитку.

— Алла, — я сбавляю тон, почти скулю. — Скажи, где она. Пожалуйста. Я должен ее увидеть. Я должен объяснить, что это... что это все не так. Что я запутался.

— Объяснить что? Что ты случайно три месяца спал с другой женщиной? Ты подскользнулся и провалился именно ей между ног? А потом по счастливой случайности, пытаясь встать, остался там дальше? Что Саратов это была галлюцинация? Стас, не позорься. Оставь ее в покое. Ей нельзя нервничать.

— В смысле нельзя нервничать? Почему? — я хватаюсь за эту фразу, как утопающий за соломинку. —

— Она больна тобой, Стас! И сейчас проходит курс детоксикации. Не звони мне больше.

Короткие гудки. Алла положила трубку!

Я смотрю на телефон.

Ей нельзя нервничать.

Что это значит? Просто фигура речи или что-то серьезное? Сердце? Давление?

Я хожу по спальне.

Тишину рвет сразу туча уведомлений от Кристины.

— Любимый, ты дома?

— Почему молчишь? Я уже вся извелась.

— Стасик, я соскучилась. Когда увидимся? Я тут такое белье купила...

Белье. Кристина. Саратов.

Внутри все переворачивается от брезгливости к этому всему. Кристина яркая, она пахнет дорогими духами и жаждой жизни, она не грузит меня проблемами, с ней было легко до этого момента.

Теперь она живое напоминание о том, как я просрал свою жизнь.

Но она ждет. Она единственное, что у меня осталось, кроме пустой квартиры и злой Аллы на проводе.

Я быстро печатаю:

— Завтра буду в Саратове. Надо поговорить. В семь у тебя.

Зачем я туда еду? Чтобы броситься в ее объятия и забыть этот кошмар? Чтобы обвинить ее в том, что она разрушила мой брак? Или чтобы поставить точку и там, оставшись в абсолютной пустоте?

Я сам не знаю. Внутри меня сейчас шторм, который смешивает все в одну черную массу.

Вылетаю из квартиры и еду к теще. Елена Васильевна, святая женщина, она меня всегда обожала. Должна же Марта была хоть намекнуть ей?

Дверь открывается не сразу.

Елена Васильевна в халате, заспанная, глаза тревожные.

— Стас? Господи, ты же в Турции! Что-то случилось? С Мартой что-то? Где она?

— Марта у вас? — я вваливаюсь в прихожую, не дожидаясь приглашения.

— Нет... Она же с тобой должна быть. Вы же вместе планировали... Стас, ты меня пугаешь. Что произошло?

Она не знает.

Марта не сказала матери. Сберегла ее сердце или просто не смогла выговорить это позорное: “Мой муж — кобель”.

— Мы поссорились в аэропорту, — я вру так гладко, что самому противно. — Она психанула, я думал, она здесь. Извините, Елена Васильевна. Все нормально, просто... семейная сцена. Перебесится.

Я ухожу под ее растерянный шепот, сбегаю по лестнице, прыгаю в машину.

Где она?

Какой санаторий? “Решма”? “Зеленый бор”?

Их десятки вокруг города.

Я еду обратно в нашу пустую квартиру.

Телефон снова вибрирует, Кристина прислала фото.

Она в том самом белье, улыбается, зовет.

Красивая.

Черт возьми, она действительно красивая и она меня ждет. Она не выгоняет меня, не подает на развод, не называет мудаком. С ней может быть все по-прежнему. Или нет?

Завтра семь вечера уже буду в Саратове.

Я еду, потому что не могу оставаться в этой тишине, где каждый угол кричит о том, что я потерял.

Я закрываю глаза. Перед ними опять Марта.

— Я тебя найду, — шепчу я в темноту спальни. — Чего бы мне это ни стоило.

Но в глубине души я понимаю: найти ее адрес это самое простое.

А Кристина... Кристина завтра приготовит ужин и будет ждать “своего мужчину”. И я не уверен, что смогу от этого отказаться, когда весь остальной мир превратился в пепел.

Дорогие читатели 16+!Приглашаю в эмоциональную историюНиониллы РжевскойПосле развода. Забыть и жить дальше

https:// /shrt/pz5M

Я считала себя счастливой женщиной. У меня был муж, которого я слепо любила, красавец, сын и лапочка, дочка.

Но всё это оказалось только иллюзией счастья.

Муж нашёл себе любовницу, которая вдвое младше него.

Сын восхитился поступком отца и сказал, что таким мужем я должна вообще гордиться.

Дочка решила держаться от всего подальше и не вмешиваться в разборки родителей.

Я в полной мере ощутила, что значит быть одной на этом свете, когда вокруг тебя полно людей.

И что же мне делать дальше?

Может, многие меня посчитают дурой, но я не стала бороться, развернулась и ушла только с тем, что мне предложил муж. Решила просто забыть всё и начать жить заново.

Тогда я и не думала, что в сорок лет можно встретить человека, который сможет вылечить израненное сердце и заставить его биться вновь от любви.

Читать ТУТ: https:// /shrt/e_I1

С уважением, ваша Ева.

Глава 12

После разговора со Стасом прошло два бесконечных дня.

Время в санатории зациклилось: подъем, тошнота, сосны, серые сумерки, тошнота, беспокойный сон. Телефон я включила всего один раз, просто проверить, жива ли еще та реальность, из которой я сбежала.

Сорок семь пропущенных.

Сорок семь цифровых ударов в грудь.

Сообщения всплывали одно за другим, я удаляла их, не читая, едва завидев первые буквы:

— Марта, молю…,

— Послушай…,

— Я жду тебя дома….

Я сбрасывала их в корзину вместе с ошметками своей веры в людей, чувствуя, как экран обжигает пальцы. Его голос до сих пор вибрирует у меня в черепной коробке, то умоляющий, до приторности нежный, то злой, срывающийся на хрип, то пугающе отчаянный. Я слышу его даже в тишине комнаты.

Наверное, так и сходят с ума.

Лучше бы он орал. Лучше бы проклинал, обвинял во вранье, ненавидел. Ненависть очень твердая почва, на ней можно стоять, от нее можно оттолкнуться. А его отчаяние напоминает гнилое болото.

Сделаешь шаг, сразу засосет обратно в ту жизнь, где я была счастливой, доверчивой дурой. В ту жизнь, которой больше не существует.

Алла садится на край кровати. Матрас жалобно скрипит, возвращая меня из внутреннего ада в реальность.

— Марта, — говорит она тихо, но с той самой интонацией, после которой спорить бесполезно. — Надо решать. Что дальше? Ты здесь как в склепе заживо замурованная.

Она права.

Это место перестало быть убежищем. Теперь это клетка, пахнущая хлоркой, старой хвоей и чужой безнадежностью.

Здесь нет будущего. Здесь только туман, в котором я пытаюсь нащупать опору.

А опора теперь не снаружи, она внутри.

Маленькая, невидимая, требующая от меня не слез, а железа, кальция и спокойствия.

— Я знаю, — выдыхаю я. В горле першит, будто я наглоталась песка. — Но я не могу вернуться в квартиру, Алла. Я физически не могу повернуть ключ в этом замке. Там все про нас. Каждый коврик, каждая чашка. Там его запах. Там все пропитано тем враньем, которым он кормил меня три месяца, пока я, как идиотка, ждала его с работы. И он сам... Он же не уйдет. Он засядет там, как в осаде.

— Не уйдет, — Алла сжимает мою ладонь. — Он звонил мне вчера. Орал так, что динамик хрипел. “Она в стрессе, она не в себе, передай ей, что я не сдвинусь с порога, пока она не посмотрит мне

Я чувствую, как к горлу подступает знакомый спазм.

Не тошнота, нет. Это чистое, дистиллированное отвращение. “Не в себе”. Как удобно! Списать мое законное право на ярость и брезгливость на стресс. Сделать меня невменяемой, чтобы самому казаться просто оступившимся.

— Я не готова смотреть ему в глаза, Алла. Если я увижу его лицо сейчас, я либо сойду с ума от боли, либо, что еще страшнее, прощу из слабости. А простить его, значит убить себя окончательно. Растоптать ту Марту, которая еще пытается дышать.

— Тогда не возвращайся, — Алла смотрит в упор. В ее глазах решимость, которой мне сейчас так не хватает. — Я нашла вариант. Однокомнатная в центре, тихий двор, кирпичный дом, недалеко от меня. Сдается посуточно, но хозяин знакомый моего знакомого, я договорилась на месяц. Мужик нормальный, лишних вопросов не задает, в душу не лезет. Там чисто. И там ни одной вещи, которая помнила бы Стаса.

Я начинаю качать головой.

Мысли о деньгах, о потере работы, о туманном завтра всплывают тяжелыми буями.

— Алла, я не потяну. Адвокат, анализы, теперь еще съем... Я не могу вечно висеть на твоей шее. Мне стыдно.

— Заткнись, Марта, — она внезапно улыбается, и в этой улыбке столько настоящей, не книжной любви, что у меня щиплет в носу. — Мы подруги. Настоящие подруги. Ты бы для меня сделала то же самое, и не ври, что нет. Считай это инвестицией в твое выживание. У тебя сейчас внутри жизнь. А у него… Только его эго и Кристина из Саратова. Мы не дадим ему победить.

Я молчу.

Принимать помощь, значит признать, что ты сейчас маленькая и беззащитная. Но я действительно такая. Разбитая на тысячи осколков. И Алла единственная, кто пытается их склеить, не боясь порезаться.

— А мама? — шепчу я, цепляясь за последнюю надежду на нормальность. — Может, все-таки к ней?

Алла вздыхает и отводит взгляд.

Мы обе знаем ответ.

Моя мама женщина старой закалки, железных правил и хрупкого здоровья. Если она узнает про измену, про развод, про то, как Стас топтал наше долго и счастливо... ее просто размажет. А узнав о беременности, она начнет спасать семью. Начнет уговаривать, плакать, искать оправдания для заблудшего мужа. Она не поймет, что этот отец просто яд.

— К маме нельзя, — признаю я, и это звучит как окончательный приговор прошлому. — Она вчера звонила трижды. Я написала ей: “Все хорошо, я в командировке, связи почти нет”. Очередная ложь. Я тону в вранье, Алла. Вру всем: маме, коллегам, самой себе. Мне кажется, я сама становлюсь похожей на Стаса.

— Съемная квартира, кстати, отличный шанс перестать врать, — отрезает Алла. — Это твоя нейтральная территория. Крепость, если хочешь. Там ты сможешь просто быть. Сегодня же едем.

Я смотрю на чемодан в углу. Мой брак со Стасом скукожился до размеров этого пластикового ящика. Больше я ничего не возьму из нашей квартиры. Пусть забирает все: мебель, технику, воспоминания. Мне нужно только то, что нельзя потрогать руками.

— Алла, — окликаю я ее у двери. — Спасибо. За то, что не даешь мне стать тенью.

— Не за что, дурища, — она подмигивает, но глаза остаются серьезными. — Собирайся. В три выезжаем.

Когда дверь закрывается, я остаюсь в тишине. За окном сосны качаются, будто кивают мне: иди, не оглядывайся.

Странно, но мне не жаль уходить. Санаторий выполнил свою роль, он стал коконом, в котором я переродилась из счастливой жены в испуганную, но решительную мать.

Я кладу руку на живот.

Там, под слоем кожи, происходит великое, непостижимое таинство. Там живет Злата. Моя маленькая, невидимая точка сборки.

— Знаешь, малышка, — шепчу я, и слезы впервые за эти дни не обжигают, а приносят прохладу. — Нам будет чертовски страшно. Твой отец... он оказался чужим человеком. Но это не значит, что мы проиграли. Это значит, что наша настоящая история начинается только сейчас.

Через час Алла влетает в комнату

— Все, ты официально свободна от этого режима! Направления на анализы в кармане. Сказала, вставать на учет немедленно. Срок уже такой, что тянуть нельзя.

— На учет, — горько усмехаюсь я. — А в графе “отец” что писать? Прочерк?

— Напишешь “Герой нашего времени”, — фыркает Алла. — Пошли.

Мы выходим на крыльцо.

Солнце слепит, оно уже по-весеннему наглое, сильное. Ветер треплет волосы, выдувая остатки больничного тумана. Я сажусь в машину, и когда мотор заводится, у меня возникает чувство, что я совершаю дерзкий побег от той себя, которая позволяла себя обманывать.

Новая квартира оказывается именно такой, как мне было нужно: однокомнатная, простая, с выцветшими обоями в мелкий, по-детски наивный цветочек. Линолеум пахнет чистотой.

Здесь нет нашего ортопедического матраса. Здесь нет ничего, что напоминало бы мне о предательстве.

— Как ты? — Алла с тревогой следит за моим лицом.

— Здесь тихо, — я ставлю чемодан посреди комнаты. — Господи, Алла, здесь так тихо.

Алла уходит за продуктами, оставив меня наедине с этой пустотой.

Я сажусь на кровать, смотрю на окно. Во дворе на детской площадке пустые качели скрипят на ветру. Скрип-скрип.

Ритм жизни.

Мир не рухнул. Люди все так же влюбляются, ссорятся, покупают кефир, ведут детей в сад. Моя личная катастрофа — для вселенной просто статистическая погрешность. И это осознание почему-то дарит покой.

Я достаю телефон и набираю маму.

— Марта! Господи, ну наконец-то! Ты почему не отвечала? Я уже хотела вызывать полицию!

— Все в порядке, мам, — голос звучит ровно, я сама удивляюсь своей выдержке. — Командировка была в лесу, связи ноль. Я уже в городе, но завалена отчетами по уши.

— А Стас? Он звонил, места себе не находил, голос такой странный... Вы что, поругались? Март, ты же знаешь, мужчины как дети, иногда надо промолчать...

— Мы не поругались, мам. Все нормально, отдыхай. Я позвоню через пару дней.

Я кладу трубку.

Врать маме, это как воровать у слепого, но я знаю: сейчас это единственный способ сохранить ее и себя.

Мне нужно накопить силы для войны, которая начнется завтра в кабинете адвоката. Мамины советы “промолчать” и “потерпеть” сейчас добьют меня быстрее, чем измена Стаса.

Приходит Алла с огромными пакетами. Йогурты, творог, гора фруктов, упаковка витаминов, мясо, крупы, даже мой любимый гель для душа.

— Вот, ешь. Теперь ты ешь за двоих, так что забудь про свои диеты.

— Алла, ты золото. Я не знаю, что бы я делала…

— Знаю я, что бы ты делала. Сидела бы в той квартире и слушала его оправдания про “это была ошибка”. А теперь значит план. Завтра к адвокату, ты говорила? Никакого благородства! — Алла хлопает

Вечером мы сидим на крошечной кухне, фонарь за окном рисует на стене длинные, качающиеся тени. Я слушаю Аллу и впервые за долгое время чувствую... нет, не счастье.

Но предвкушение жизни.

Я буду счастливой. Обязательно буду.

У меня внутри целая вселенная. Крошечное сердце, которое бьется в унисон с моим. Тук-тук-тук. Для нее я весь мир.

— Ты молодец, — шепчет Алла, уходя. — Ты даже не представляешь, какую силу в себе открыла.

— Я просто мать, Алла, — отвечаю я, закрывая за ней дверь.

Я кладу руки на живот, прислушиваясь к тишине.

— Слышишь, Злата? — шепчу я в пустоту комнаты. — Мы здесь. Мы в безопасности. Завтра мы пойдем в новую жизнь. Мы будем бороться.

Я засыпаю, и мне впервые не снится Стас.

Мне снится море. Синее, огромное, спокойное море. И я иду по теплому песку, а рядом бежит маленькая светленькая девочка с моими глазами. И нам совсем не страшно, потому что мы вместе.

И нам никого больше не нужно, чтобы быть целыми.

Глава 13

Стас

Дорога до Саратова как часы тупняка.

Я не помню, как ехал.

Помню только серую полосу асфальта и то, как стрелка спидометра постоянно заваливалась за сто сорок.

Мозг будто отключили.

Просто механические движения: газ, тормоз, левый поворотник, обгон. Если бы я ехал медленнее, я бы начал соображать, а соображать было страшно.

В голове крутилось одно и то же: Марта подала на развод. Все. Конец. Приехали.

Кристина ждала.

Я припарковался у ее дома в восьмом часу вечера. Во дворе было темно, пахло мокрым бетоном и какой-то жженой резиной. Типичный мартовский вечер, ни зима, ни весна, а каша какая-то под ногами. Поднялся на этаж, позвонил.

Дверь открылась.

Она реально караулила.

— Привет! Наконец-то!

Кристина виснет на шее.

Душный запах ее парфюма бьет в нос, хотя я его раньше любил, а сейчас чуть не тошнит. Халатик этот шелковый, кружево торчит.

Она подготовилась.

Из полумрака комнаты выглядывают зажженные свечи.

Все как в плохом кино про свидания.

— Ты чего такой холодный? Продрог? Заходи, я вино открыла, — она суетится, трется об меня, пытается поцеловать.

Захожу в квартиру.

У нее тут всегда стерильный порядок. Белые стены, белая мебель. Все такое… нежилое. Вспоминаю нашу с Мартой квартиру. Там всегда какой-то уютный бардак. Плед на диване, книга раскрытая, кружка недопитая.

— Садись, ну? — Кристина сует мне бокал. — Рассказывай. Как съездил? Что там в Турции? Ты загорел! Слушай, ты какой-то дерганый. Что случилось?

Выпиваю вино одним глотком. Оно кислое и противное.

— Крис, сядь. Поговорить надо.

Она замирает.

Улыбка еще на лице, но глаза уже становятся острыми, злыми.

Она сразу все просекает. Она вообще умная девка, хитрая.

— О чем? — она садится на край стула, начинает крутить пояс халата.

— Марта подала на развод.

Тишина секунд пять, а потом она смеется прямо в голос.

— Да ладно? Стас, ты серьезно? Она сама подала?

Кристина вскакивает, подходит ко мне, обнимает со спины.

— Ну и отлично! Господи, я думала, эта волынка будет вечно тянуться. Ты же сам говорил, что она в тебя вцепилась и не отпустит. А тут, прикинь, сама! Слушай, это же лучший исход. Теперь не надо ничего придумывать, прятаться. Все, мы вместе. Официально.

Она целует меня в ухо, что-то шепчет про то, как мы теперь будем жить, куда поедем летом. А я сижу и чувствую себя куском мяса.

— Крис, — аккуратно убираю ее руки. — Послушай меня.

Она отстраняется.

Лицо начинает меняться.

— Ты чего не радуешься? Ты теперь свободный человек. Мы свободны!

— Я не хочу быть свободным, — говорю я и сам удивляюсь тому, как это звучит. Просто. Тупо. Честно. — Я не радуюсь. Крис, я приехал сказать, что все. Хватит.

Она делает шаг назад. Глаза сужаются.

— В смысле? Ты сейчас это серьезно? Три месяца ты мне пел, как тебе с ней хреново. Как она тебя достала своим бытом, своими правилами, своей скукой. Ты сам ко мне пришел! Ты говорил, что любишь меня!

— Говорил, — киваю. — Врал. Тебе врал, ей врал. Но больше всего себе. Думал, что так правильно. Что мне нужен этот драйв. А оказалось… нет. Оказалось, я просто идиот, который не ценил то, что у него было.

Кристина по-настоящему бледнеет. Лицо становится каким-то серым, пятнами идет.

— То есть ты приехал сюда, чтобы бросить меня сейчас? Когда она тебя выставила? Ты решил приползти ко мне, нагадить в душу и уйти?

— Я приехал, чтобы закрыть эту тему. Честно. Глаза в глаза. Чтобы ты не ждала.

— Да пошел ты на хрен со своей честностью! — она срывается на крик. — Честный он! Ты трус, Стас. Ты обычный ссыкун. Ты три месяца за моей спиной от жены прятался, пользовался мной, когда тебе было удобно. А теперь, когда жареным пахнет, ты в кусты? К ней под крылышко? Так она тебя не примет! Она тебя ненавидит теперь!

— Знаю, — отвечаю. — Имеет право.

— Да ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — она хватает бокал со стола и со всей дури швыряет его в стену. Стекло брызгает во все стороны, красное вино течет по белым обоям. — Я из-за тебя от нормальных мужиков отказывалась! Я ждала тебя! Я верила, что у нас все серьезно!

Встаю. На душе пусто. Ни злости, ни жалости к ней. Просто усталость.

— Я ухожу, Крис. Прости.

— Иди! Вали к своей бледной моли! — орет она мне в спину, пока я иду к двери. — Ты думаешь, она тебя простит? Да она тебя презирает! Ты для нее теперь грязь под ногтями! Ты останешься один, слышишь? Один в своей пустой квартире!

Выхожу в подъезд и закрываю дверь.

Ее крики еще слышны через дерево, но я уже не слушаю. Спускаюсь по лестнице, и каждый шаг дается с трудом, будто у меня гири на ногах.

На улице все так же сыро. Сажусь в машину, но не завожу.

Достаю телефон.

Открываю переписку с Мартой. Последнее сообщение от нее — холодное, техническое: “Документы у адвоката”.

Начинаю писать.

— Марта, я все закончил. С Кристиной все. Я знаю, что это ничего не меняет. Но я просто хотел, чтобы ты знала. Я был дураком. Я люблю тебя.

Стираю. Пишу заново.

— Прости меня. Я все осознал, но поздно. Я съезжаю на другую квартиру, чтобы тебе не мешать. Если что-то нужно

Опять стираю. В итоге пишу просто:

— Я порвал с ней. Навсегда. Прости, если сможешь.

Отправляю.

Сообщение висит непрочитанным. И я знаю, что оно может висеть так вечно. Она имеет полное право заблокировать меня, послать, забыть.

Завожу мотор и еду.

Всю дорогу думаю о том, как мы прожили эти годы.

Что я сделал?

Я променял эти восемь лет на три месяца дешевого азарта. На переписки в туалете, на ложь, на вечное чувство вины, которое я глушил алкоголем и сексом. Думал, что я крутой, что я живу на полную катушку. А на самом деле просто разрушал все, что мы строили по кирпичику.

Кристина права в одном… Я трус. Боялся признаться себе, что мне скучно. Боялся поговорить с Мартой. Проще же было найти кого-то на стороне, кто будет восхищаться тобой просто так, без обязательств.

Подъезжаю к нашему дому.

Смотрю на окна.

В нашей спальне темно.

Не иду домой. Не могу. Разворачиваюсь и еду в офис.

Там на диване в кабинете перекантуюсь.

В офисе тихо.

Достаю телефон.

Сообщение прочитано, две синие галочки.

Ответа нет.

Откидываю телефон на стол.

— Ну что, Стас, — говорю в пустоту кабинета. — Поздравляю. Ты победил. Ты свободен.

И в этот момент понимаю, что свобода — это самая страшная вещь на свете, когда тебе не к кому возвращаться.

Под утро все-таки проваливаюсь в какой-то тяжелый, рваный сон. Мне снится, что я стою в аэропорту, а Марта уходит. Пытаюсь ее догнать, кричу, но голоса нет. А она оборачивается, и у нее вместо лица белое пятно.

Просыпаюсь от собственного крика.

Надо вставать, что-то делать, как-то жить дальше.

Идти к адвокату, делить квартиру, машину, ложки-вилки. Делить жизнь, которую мы считали общей.

Подхожу к окну.

Внизу, на парковке уже стоят машины.

Люди идут на работу.

Обычное утро.

Беру телефон и вижу новое сообщение от матери.

Сажусь за стол, обхватываю голову руками.

Вот и итог.

Ни жены, ни любовницы, ни поддержки.

Только пустой кабинет и осознание того, какой же я на самом деле мелкий и пустой человек.

Открываю ноутбук.

Надо работать. Надо делать вид, что ничего не произошло. Это я умею лучше всего.

Но рука тянется к телефону.

Снова открываю наше последнее фото с Мартой. Мы там такие счастливые, на фоне какого-то собора. Она смеется, я ее приобнимаю.

Удаляю это фото.

Потому что смотреть на него невыносимо.

Потому что того Стаса больше нет.

А этот, новый, мне самому совсем не нравится.

Впереди длинный, тяжелый день.

Первый день моей новой, «свободной» жизни, который я уже его ненавижу.

Глава 14

Стас

Четыре долбанных дня я жил как зомби. Хотя нет, зомби хотя бы двигаются, ищут плоть, подчиняются инстинктам. Я был хуже. Я был куском разлагающегося мяса, который заперли в четырех стенах квартиры.

Работать не мог.

Сорвался на коллегу и решил взять отгулы.

А квартира…

Я не мыл посуду, раковина заполнилась тарелками с засохшими остатками еды, которую мы заказывали еще вместе. Не выносил мусор, пакет в коридоре уже начал вонять, но мне было плевать. Я не открывал шторы, боясь, что солнечный свет выжжет мне глаза, привыкшие к серому полумраку моего личного ада.

Я сидел на кухне, в одних трусах и помятой футболке, часами смотрел на ее любимую кружку. Ту самую, с маленькой трещиной на ручке, которую она все обещала выбросить, но так и не решилась «она же родная, Стас». Пил водку прямо из горла. Организм, сволочь такая, отказывался отключаться. Я не пьянел до беспамятства, не проваливался в спасительное забытье. Я просто тупел. Ровно настолько, чтобы картинка перед глазами немного размылась, и я перестал видеть обвиняющий блеск кафельной плитки, которую она выбирала с такой любовью.

На пятый день в голове что-то перегорело.

Я посмотрел на свое отражение в дверце микроволновки, заросшее, серое лицо с красными белками глаз, и понял: все. Сдохну. Просто загнусь здесь под грудой мусора, и найдут меня только по запаху. А мне нужно ее найти, чтобы понять как она.

Звонок приятелю из ГИБДД был актом последнего отчаяния.

Паша. Мы с ним вместе в автошколе подрабатывали лет пять назад, когда я еще только зубами выгрызал себе место под солнцем.

Он тогда был лейтенантом с вечным недосыпом, теперь, важный майор. Долги я за ним не водил, но однажды выручил с крупной суммой на операцию матери. Такое не забывают.

— Паш, привет, — мой голос звучал так, будто я неделю жевал битое стекло.

— Стас? Ты что, в запое? Голос жесть, я тебя едва узнал.

— Почти. Паш, мне нужна помощь. Срочно. Номер машины… подруги жены. Аллы. Сможешь пробить, где она сейчас светится? Или адрес регистрации.

Паша молчит.

Я слышу, как на том конце провода скрипит его кресло. Он мент до мозга костей, понимает, что если мужик просит пробить подругу жены — дело пахнет керосином.

— Стас, это подсудное дело. Сейчас по камерам все пишется, каждый запрос… — Паша, мать твою, я у тебя в долгу никогда не был. Жена ушла. Я должен ее вернуть, понимаешь ты?!

Вранье.

Паша тяжело вздыхает.

Слышу ритмичный стук клавиш.

— Через час скину смс. Но запомни: меня не было. Я тебе не звонил. Ты просто угадал адрес. Понял?

— Понял. Спасибо, Паш. Буду должен.

Через сорок минут телефон вибрирует на столе, подпрыгивая рядом с пустой бутылкой. Адрес. Улица Ленина, дом сто семнадцать, корпус два.

Руки тряслись так, что я едва не выронил аппарат. Хватал одежду, не глядя, натянул какие-то джинсы, куртку, ключи…

Выехал сразу, нарушая все правила, которые только можно было нарушить. Город пролетел мимо серым пятном.

Машину бросил в соседнем дворе, не хотел, чтобы Алла, если она там, увидела мою тачку и увела Марту через черный ход. Сам сел на лавочку прямо у нужного подъезда. Поднял воротник, натянул кепку пониже. Март в этом году выдался лютый, ледяной ветер швырял в лицо пригоршни колючего снега, небо висело над головой свинцовой плитой.

Сидел три часа.

Выкурил почти пачку. Пальцы закоченели, превратившись в негнущиеся палки. Уже пепельницу из-под колеса слепил из окурков. И вот дверь скрипнула.

Она вышла на крыльцо, и я забыл, как совершать вдох. Кислород просто перестал поступать в легкие.

Марта. Моя Марта.

Она щурится от резкого ветра, поправляет воротник.

Господи, какая она стала…

Прозрачная. Бледная, как фарфоровая кукла.

Под глазами залегли такие тени, будто она не спала с того самого дня в Саратове. Волосы,

Сердце начало колотить по ребрам с такой силой, что стало больно. Встаю, Она идет вдоль дома, к небольшому магазину на углу.

Я следом. Как тень. Как маньяк. Боюсь окликнуть, боюсь, что она обернется и исчезнет. Хочу просто насмотреться.

И тут она делает это. Машинально, привычно поправляет сумку на плече и другой ладонью мягко, оберегающе накрывает низ живота.

Обычный жест.

Для кого-то ничего не значащий.

Она никогда раньше так не делала. Этого жеста в ее арсенале не было.

Последняя иллюзия, последняя надежда на то, что я все придумал, разбивается вдребезги. Она касается себя так, будто там самое ценное сокровище вселенной. И она улыбается. Не мне. Не миру. Себе внутрь. Тому, кто там.

Я не помню, как сократил дистанцию.

Просто в какой-то момент оказался рядом. Хватаю ее за руку выше локтя. Грубо. Сильно. Больше, чем нужно. Она вздрагивает, вскрикивает, оборачивается, в глазах сначала дикий, животный испуг.

А потом… потом она видит меня. И испуг сменяется таким ледяным, арктическим холодом, что я почти физически чувствую, как замерзаю.

— Стас? — голос осипший, чужой. — Ты как здесь оказался? Ты следил за мной?

Я не могу выдавить ни слова. Просто смотрю на ее руку, которую она все еще прижимает к животу. Она перехватывает мой взгляд и мгновенно отдергивает ладонь, пряча ее в карман куртки.

Слишком поздно, Марта.

Я все видел.

— Ты… — слова застревают в горле горьким комом. — Ты беременна?

Она молчит. Ветер швыряет ей в лицо пряди волос, но она даже не моргает. Смотрит на меня этим пустым, выжженным взглядом.

— Марта, я тебя спрашиваю! — я срываюсь, голос дрожит от смеси ярости и дикого, первобытного восторга. — Ребенок мой?!

Она молчит целую вечность. Прохожие огибают нас, как два столба.

— Марта! — я снова сжимаю ее руку, боясь, что она сейчас просто испарится.

— Отпусти. Ты делаешь мне больно. Снова.

Я разжимаю пальцы.

Мне хочется выть от стыда, но правда важнее.

— Кто отец? — спрашиваю я, хотя внутри уже все поет и плачет одновременно. — Скажи мне правду. Один раз.

Она запрокидывает голову и вдруг смеется.

Громко.

Горько.

Это страшный смех, в нем нет ни капли радости.

— Ты серьезно, Стас? Ты после восьми лет жизни со мной спрашиваешь, кто отец? Ты правда настолько ничтожен, что надеешься, будто это не ты?

— Марта…

— Ребенок твой, — выплевывает она мне в лицо. — Твой. Какая ирония, да? Ты был с ней в Саратове, имел ее, пока во мне уже росла твоя дочь. Дочь, Стас.

Я хватаюсь за холодную стену дома, чувствуя, как асфальт уходит из-под ног.

— Дочь? — шепчу я, и это слово кажется мне самым красивым в мире. — У нас будет девочка?

— Нет, — Марта делает шаг назад. — У меня будет девочка. А у тебя будет только твоя Кристина и твоя ложь. Она никогда тебя не узнает. Я сделаю все, чтобы она не знала, кто ее произвел на свет.

Я протягиваю руку, пытаюсь коснуться ее плеча, но она отпрянывает, как от прокаженного.

— Марта, умоляю… Прости меня. Я бросил ее. Сразу, как вернулся. Я заблокировал ее везде. Мне никто не нужен, кроме тебя и ее. Я буду лучшим отцом. Я буду рядом каждую секунду. Дай мне один шанс исправить все!

— Шанс? — она смотрит на меня с такой брезгливостью, будто я раздавленный слизняк. — Ты хочешь шанс быть отцом? Ты дал шанс нашей семье, когда снимал кольцо перед входом в ее подъезд? Ты выбирал ее, Стас. Каждое утро, когда чистил зубы рядом со мной. Каждый вечер, когда писал мне «спокойной ночи, любимая», а сам думал о ней. Это был твой выбор. Каждый день. Свободный. Сознательный.

— Я запутался, Марта! Я был идиотом! Это была просто вспышка, гормоны, глупость!

— Ошибка? — она кричит, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами, которые она отчаянно пытается сдержать. — Ошибка… Это когда ты купил не то молоко. А когда ты строишь параллельную жизнь, пока твоя жена мечтает о ребенке… это предательство. Чистое. Ты убил во мне все, Стас. Все, что я к тебе чувствовала. Осталась только она. И ее я тебе не отдам.

— Это и мой ребенок! — я чувствую, как во мне просыпается собственник. — Я не позволю тебе вычеркнуть меня! Я пойду в суд, я докажу…

— Иди, — она пожимает плечами. — Плати алименты. Это максимум, на что ты имеешь право. Но я обещаю тебе: она никогда не назовет тебя «папой» с той любовью, о которой ты мечтаешь. Для нее ты будешь «тем мужчиной, который когда-то был с мамой».

— Марта, не уходи! — я загораживаю ей путь к подъезду. — Посмотри на меня. Я же люблю тебя. Ты же знаешь, что это правда.

— Любишь? — она смотрит мне прямо в зрачки. — Ты любишь только себя, Стас. Свой комфорт. Свое «хочу». Ты готов к тому, что ребенок — это не только фото? Это бессонные ночи, это болезни, это отсутствие секса и отдыха годами? Ты, который заскучал от тихой семейной жизни через три года, готов к этому? Не ври мне. И себе не ври. Ты сбежишь к новой «Кристине» через месяц, когда дочь будет орать от колик.

Я молчу.

Горло перехвачено стальным обручем.

Мне нечего ей возразить, потому что мои слова сейчас просто звук.

— Все, — она отодвигает меня рукой. Холодной, твердой рукой. — Уходи. У нас больше нет «нас». Ты сам сжег этот мост. Теперь стой на своем берегу и смотри, как мы уплываем без тебя.

Она прикладывает ключ к домофону.

Писк аппарата звучит как сигнал к казни.

— Марта! — кричу я ей в спину. — Я не отступлю! Слышишь? Я не оставлю тебя!

Она оборачивается на секунду.

. — Прощай, Стас.

Глава 15

Прошло три дня после той встречи у подъезда.

Я больше не выходила на улицу без Аллы, она превратилась в моего телохранителя, интенданта и единственную связь с внешним миром. Она приносила хлеб, хрустящие яблоки, горькие таблетки железа и новости, которые я не хотела слышать.

Я сидела в кресле, накрыв ноги пледом, и бесконечно пила витамины, будто пыталась ими заполнить дыру в душе. Гладила живот, прислушиваясь к самой себе, и вздрагивала каждый раз, когда за окном во дворе раздавался знакомый рык мотора.

Его машина.

Стас дежурил.

Это было изматывающее, молчаливое противостояние.

Серая «Тойота» стояла в соседнем дворе, притаившись, как хищник в засаде, но так, чтобы вход в

Телефон взрывался уведомлениями.

Счетчик в мессенджерах перевалил за сотню.

Сначала это были мольбы, написанные капслоком: «ПРОСТИ», «Я ДУРАК», «Я ВСЁ ИСПРАВЛЮ». Потом пошли длинные, путаные, полусумасшедшие тексты, отправленные в три часа ночи поток сознания человека, который тонет в собственном дерьме.

Последним пришло короткое: «Марта, я здесь. Я жду».

— Он совсем рехнулся, — бросила Алла на четвертый день, отодвигая занавеску. — Третью пачку с утра добивает. Стоит, дымит как паровоз. Весь двор уже в бычках.

— Позвони в полицию, — мой голос прозвучал на удивление твердо. — Хватит.

— Ты уверена? Это же... ну, Стас.

— Алла, он меня преследует. Он давит на меня психологически. Я беременна, у меня тонус, мне нельзя нервничать, а я боюсь выйти за порог. Если он не понимает слов, пусть ему объяснят люди в форме.

Через полчаса приехал наряд.

Из окна это выглядело как немая сцена в театре. Два сержанта подошли к «Тойоте». Стас выскочил из машины, начал размахивать руками, что-то доказывать, показывать на мои окна, бить себя в грудь. Один из полицейских что-то методично записывал, другой равнодушно кивал. В итоге Стас ссутулился, сел за руль и медленно выехал со двора.

Я выдохнула. Но облегчение было коротким, как вспышка спички.

На следующий день он вернулся.

Но теперь он не прятался в машине. Он сидел на лавочке через дорогу, прямо под голым мартовским каштаном. Просто сидел и смотрел на мои окна. Часами. Как побитый пес, которого вышвырнули на мороз, а он все равно лижет закрытую дверь.

— Я с ним поговорю, — прошипела Алла и вылетела из квартиры, прежде чем я успела ее схватить за рукав.

Я видела их разговор через стекло.

Алла подлетела к нему фурией, тыкала пальцем ему в лицо, ее плечи ходили ходуном от гнева. Стас медленно встал. Он выглядел жалко: куртка нараспашку, волосы нечесаные.

Они спорили минут десять. Когда Алла вернулась, ее буквально трясло.

— Уперся рогом! Сказал, что не уйдет, пока ты не спустишься. Что ему плевать на патрули. «Я отец, я имею право знать!» — передразнила она его хриплым басом. — Представляешь? «Имею право»! Я ему сказала, что он все свои права оставил в постели у Кристины. Он замолчал. Стоял, как громом пришибленный.

Я взяла телефон и написала ему первое сообщение за все время:

«Если ты не уйдешь сейчас, я подам заявление о преследовании и добьюсь судебного запрета на приближение. Ты не просто не увидишь ребенка — ты закрепишь за собой статус опасного безумца. Уходи».

Ответ прилетел через секунду:

«Я люблю тебя. Я не могу дышать без тебя. Марта, пожалуйста, выслушай один раз. Только один».

Я выключила телефон и ушла в спальню, задернув шторы.

Вечером Алла сообщила, что машина исчезла.

— Он разбил телефон об угол дома, — сказала она, вернувшись с прогулки. — Просто замахнулся и со всей дури запульнул в кирпичи. Видимо, это был его ответ на твое молчание. Потом сел и уехал. Больше его нет.

Мне не было жалко его телефон.

Мне не было жалко его нервы. Во мне выжгли жалость еще в ту минуту, когда я услышала аудиозапись из Саратова. Осталась только усталость. И Злата внутри, которая хотела, чтобы я жила. Не ради «него», а ради «нас».

Через две недели наступил день суда. Я готовилась к нему, как к выходу в открытый космос. Надела строгую черную блузку и брюки — единственные, которые еще не давили на живот. Волосы в тугой, идеальный пучок. Никаких лишних эмоций на лице. Только слой тонального крема, чтобы не выглядеть как привидение.

— Марта, — адвокат понизила голос. — По разводу вопросов нет. Раз ты беременна, он не может подать на развод без твоего согласия, но ты можешь. Брак расторгнут быстро. А вот по квартире... готовься.

— Он говорит, что это «наше», — тихо ответила я, глядя на облупившуюся краску на стене.

— По закону да. Статья 34 Семейного кодекса. Все, что куплено в браке пополам. Неважно, что ты работала в два раза больше, а он тратил на свои «проекты». Я подготовила выписки со счетов. Цепочка прослеживается: деньги от продажи твоего наследства пошли прямым переводом застройщику. Это поможет нам отсудить долю больше, чем половина.

Дверь открылась. Секретарь выкрикнула наши фамилии.

Стас вошел следом за нами.

Он выглядел как человек, который не спал неделю. Его адвокат, скользкий тип в слишком дорогом для такого места костюме, сразу начал выкладывать на стол какие-то чеки.

— Судебное заседание объявляется открытым, — судья, женщина с усталыми глазами, даже не смотрела на нас. — Истец, настаиваете на расторжении?

— Настаиваю, — я встала.

— Ответчик?

— Я против, — Стас подался вперед. — Ваша честь, жена в состоянии аффекта из-за беременности. Я готов сохранить семью. Прошу назначить срок для примирения, три месяца.

Адвокат тут же вскинулась:

— Протестую. Моя доверительница предоставила справки о постановке на учет. Психологическое состояние истца стабильно, а присутствие ответчика в ее жизни угрожает здоровью ребенка. Вот протоколы вызова полиции по факту преследования. Какое примирение? Это издевательство.

Судья мазнула взглядом по рапортам.

— Срок для примирения назначать не буду. Факт раздельного проживания подтвержден. По пункту о разводе — решение положительное. Переходим к вопросу о разделе совместно нажитого имущества.

Тут начался настоящий цирк. Адвокат Стаса встал и начал вещать:

— Ваша честь, мой доверитель вкладывал в квартиру не только деньги, но и личный труд. Дизайнерский ремонт, надзор за бригадой. Мы требуем ровно половину рыночной стоимости. Плюс автомобиль. Он оформлен на Станислава, но куплен в браке. Мы предлагаем вариант: квартира остается жене, но она выплачивает мужу компенсацию в пять миллионов рублей.

— Пять миллионов?! — я не выдержала и вскрикнула. — У меня нет таких денег!

— Тишина в зале, — оборвала судья.

— Ваша честь, мы предоставляем суду платежные поручения. 70 % стоимости этой квартиры было оплачено из личных средств истицы, полученных от продажи ее личной собственности. Личное имущество при разделе не учитывается. Мы требуем признать за Мартой право на 85 % доли в квартире, учитывая интересы нерожденного ребенка.

Стас побледнел.

Он, видимо, надеялся, что я просто «поделю по-честному», не впутывая бухгалтерию.

— Марта, ты чего? — прошептал он через стол. — Ты же сама хотела ту кухню... я же кредит на мебель брал на себя!

— Кредит на мебель, ответчик, — холодно заметила адвокат, — мы тоже поделим. Вместе с долгами. Статья 39 СК РФ. Разделим пополам.

Судья долго листала наши выписки. Атмосфера стала такой густой, что казалось, ее можно резать ножом.

Стас смотрел на

Оказалось, что когда дело доходит до квадратных метров, «великая любовь» Саратова быстро сменяется калькулятором.

— Значит так, — судья подняла голову. — Позиция ясна. К следующему заседанию сторонам подготовить рыночную оценку объекта. Ответчику предоставить документы по кредитным обязательствам. Развод я оформляю сегодня. По имуществу — через месяц.

Она ударила молотком.

Мы вышли в коридор. Стас перехватил меня у лестницы. Его адвокат деликатно отошел в сторону, проверяя телефон.

— Долю она захотела? — Стас шипел, схватив меня за локоть. — Ты решила меня на улицу выставить? С голым задом? После всего, что было?

Я вырвала руку.

Больше не было страха.

— Стас, ты сам выбрал этот сценарий. Ты хотел «свободы»? Получай. Свобода стоит дорого. В твоем случае 15 % от квартиры и старая машина. Это все, на что ты нагулял.

— Я буду судиться до последнего! Я экспертизы закажу, я докажу, что ты чеки подделала!

— Доказывай, — я поправила сумку на плече. — Только помни: каждый час твоего адвоката стоит денег. А у тебя их скоро не останется, когда придется платить алименты на меня и на Злату.

Я развернулась и пошла к выходу.

Спиной я чувствовала его ненавидящий взгляд. В этот момент я поняла: он никогда не любил меня.

Он любил удобную жизнь, которую я ему создавала.

А теперь, когда декорации рухнули, из-за них выглянул мелкий, жадный и очень напуганный человечек.

Эпилог:

— Марта! Ты меня слушаешь вообще?

Я открываю глаза.

Надо мной нависает Алла, с двумя стаканчиками кофе в руках и праведным возмущением на лице.

Сентябрьское солнце золотит верхушки деревьев в парке, превращая обычный выходной в картинку из журнала.

— Ты в облаках витаешь. Я уже третий раз спрашиваю: тебе с сиропом или без?

— Без, — улыбаюсь я, поправляя плед в коляске. — И вообще, я теперь на грудном вскармливании, кофе мне нельзя. Ты же крестная, должна знать матчасть.

— Ой, да ладно, один глоток. Златка переживет. Да и не пьет она уже грудь почти, ты же на смесь на ночь перешла.

Алла плюхается рядом, протягивает мне стаканчик.

Беру, грею ладони. Кофе пахнет осенью и новой жизнью.

— Ты чего загрустила? Опять о нем?

— Нет, — отвечаю честно. — О себе. О том, как все странно повернулось. Год назад я жила в другой квартире, с другим человеком, и думала, что у меня все есть. А на самом деле внутри была пустота, прикрытая красивыми шторами. А теперь у меня нет тех штор и есть все.

Алла молчит, понимающе кивая.

Она видела все.

Она видела, как я собирала себя по кускам после того суда, где делили не просто метры, а годы жизни. Квартиру тогда продали, я выгрызла свои законные 85 % благодаря добрачным деньгам, Стас купил себе однушку на окраине. Мама долго вздыхала, но когда впервые взяла Злату на руки, отрезала: «Не нужен вам такой отец».

Я закрываю глаза, и перед ними всплывает тот день. Четыре часа утра, стерильный свет родзала и первый, требовательный крик.

— Злата, — шептала я тогда, касаясь губами ее горячей макушки. — Златочка, привет.

В тот миг, когда ее положили мне на грудь, боль, которую я носила в себе с самого Саратова, наконец ушла. Она не затихла, она просто растворилась в этом маленьком сопящем существе.

А через три дня было то самое крыльцо роддома. Стас с нелепым огромным зайцем и глазами побитой собаки. Он просил шанса, говорил про психолога, про любовь.

— Ты увидишь ее, и тебе покажется, что у тебя есть права, — сказала я тогда, отступая на шаг с конвертом в руках. — А я не хочу давать тебе ложных надежд. Уходи, Стас. Забери игрушки. Мы не нуждаемся.

Он тогда остался стоять на асфальте, а заяц так и лежал у скамейки, как символ его запоздалого раскаяния.

Я не обернулась. Я знала: простить — не значит впустить обратно.

— Смотри, — Алла кивает в сторону, вырывая меня из воспоминаний. — Игрулька откатилась.

Из коляски действительно выпал прорезыватель, ярко-оранжевый осьминог. Я наклоняюсь, но чья-то рука опережает меня.

— Позвольте.

Я поднимаю голову.

Он стоит надо мной, чуть пригнувшись, и улыбается. Лет тридцати с небольшим. Карие глаза, легкая небритость, вьющиеся волосы выбиваются из-под бейсболки. Спортивная куртка, кроссовки, видно, что бежал, чуть запыхался.

— Ваш, кажется, — протягивает игрушку.

— Спасибо, — я принимаю осьминога, сую обратно в коляску.

Злата просыпается, начинает кулачком тереть глаз и забавно морщит носик.

— Маленькая совсем, — замечает он, не уходя.

— Сколько вам?

— Пять месяцев.

— Красивая. В маму.

Я смотрю на него и внезапно, впервые за долгие, выматывающие месяцы, не чувствую привычного желания выставить шипы. Не строю стену. Просто смотрю на его открытую улыбку.

Алла тактично кашляет за спиной и встает.

— Я, это… пойду еще кофе возьму, мой остыл. А ты, Марта, смотри, чтобы вещи больше не разбегались. И уходит. Быстро, с такой хитрой улыбкой, что мне становится смешно.

Мы остаемся вдвоем.

Я на скамейке, он рядом, переминается с ноги на ногу.

— Я помешал отдыху? Извините, просто игрушка… сам бежал, увидел прямо под ногами. Думал, потеряете ценный кадр.

— Все нормально, — улыбаюсь я. — Спасибо, что подняли. Это наш любимый осьминог.

Злата уже проснулась окончательно, таращит глаза на дерево, тянет ручки вверх, будто пытается схватить солнечный зайчик.

Он смотрит на нее, потом на меня.

Очень бережно, без напора.

— Можно сесть? — кивает на край скамейки.

— Да. Садитесь.

Он садится, кладет бейсболку рядом. Представляется:

— Дима.

— Марта.

— Очень приятно, Марта.

Тишина.

Но не та гнетущая, от которой хочется сбежать в ванную и включить воду.

А другая, теплая, прозрачная, как этот день. Дима улыбается, и я замечаю добрые смешинки в уголках его глаз. И вдруг ловлю себя на мысли: я улыбаюсь в ответ.

— А ты, Марта, часто здесь гуляешь? — спрашивает он.

— Каждый день. Мы тут со Златой уже местные достопримечательности.

— Тогда, может, как-нибудь пересечемся еще? Я тоже почти каждый день бегаю в этом парке. И, кажется, мне очень нравится это место.

— Пересечемся, — отвечаю я и чувствую, что действительно этого хочу.

Алла возвращается, видит нашу идиллию и, о чудо, помалкивает.

Только подмигивает мне так, что я чуть не прыскаю в стакан с кофе. Мы сидим под сентябрьским солнцем, Злата тянет ручки к листьям, а Дима рассказывает какую-то смешную историю про свой первый марафон.

Я не знаю, что будет завтра.

Не строю планов на годы вперед. Я просто сижу здесь, дышу этим воздухом

Она не искала любовь. Любовь нашла ее сама. В тот самый момент, когда Марта перестала бояться просто быть счастливой.

В своей маленькой однушке, со своей большой победой в конверте и с этим новым, теплым сентябрем.