Измена. Осколки нас

Глава 1

Татьяна Тэя

Измена. Осколки нас

Я неслась к нему с радостной новостью, а вместо этого узнала, что у него вторая семья на стороне.

Я не хочу, — вот что крутится в моей голове. — Не хочу жить без Глеба.

Малахольная, — с презрением бросает внутренний голос. — Какая же ты амёба!

От этого ещё противнее.

Если честно, была мысль сделать вид, что ничего не было, ещё и от страха. Куда я теперь с двумя детьми? Опускаю ладонь на живот, отрицательно мотаю головой.

Нет… нельзя… нельзя так думать про малыша. Он благо, он счастье, он чудо…

Только папочка у него, как оказалось, сволочь редкостная. Изменщик.

Стук в дверь дачного дома заставляет меня подпрыгнуть на стуле.

Во-первых, я боюсь. Ворота заперты, территория огорожена.

Во-вторых, пребываю в растрёпанных чувствах и не уверена, что смогу защитить себя в случае чего.

Рука сгребает прибор со стола, и я медленно встаю, чтобы пойти к выходу. По пути вытираю слёзы, залившие всё лицо.

Гляжу в зеркало в прихожей. Даже пугаюсь собственного отражения.

Ну и видок у меня. Надеюсь, грабители, если это они, придут в ужас и сами убегут прочь с криками и визгом.

Стук тем временем повторяется.

— Кто там? — спрашиваю дрожащим голосом, прислушиваясь.

— Свои, — раздаётся весёлый женский голос по ту сторону.

Выдыхаю и отпираю замок.

На пороге Лика, наша соседка по даче и по совместительству коллега. На лице её широкая улыбка. Ну хоть кому-то в этом мире весело!

Уголки губ сами собой опускаются вниз.

— Ты как на территорию вошла? — спрашиваю.

— Калитка открыта. Ещё удивилась, с чего вдруг… ой, — запинается, замечая мою заплаканную физиономию. — Мила, что случилось?

Спрашивает мягко, с участием, и я начинаю рыдать по новой.

Ненавижу, когда жалеют. Хочется вызывать в людях лёгкую зависть от того, что ты успешная и у тебя всё, как говорится, тип-топ. А не вот это вот всё.

Ещё недавно я так считала, пока мир не перевернулся с ног на голову.

— Мила? — трогает меня за руку.

— Н-надо калитку закрыть, — всхлипываю, — а то ещё кто-нибудь п-проникнет.

На дворе конец марта, робкая оттепель расквасила землю, но мокрый снег, то и дело насыпающий следом, не даёт ей подсохнуть. Гравий на дорожке утопает в воде, газон больше похож на болото.

Пытаюсь обойти Лику, но она придерживает меня за руку и утверждает, что, зайдя на участок, всё закрыла.

— Успокойся, объясни, что произошло.

— Если б я могла, давно бы успокоилась, — тяну недовольно и с раздражением, потом куксюсь ещё сильнее. — Прости, ты не при чём. И вообще я думала, это грабители.

— Грабители в дверь не стучат.

Осознаю всю нелепость собственных мыслей.

— Да, точно.

Совсем головка не соображает. Последние мозги выплакала, не иначе!

— А этим что? Обороняться думала? — со смешком Лика кивает на вилку, которую я до сих пор сжимаю в своей руке.

Перевожу взгляд вниз и начинаю хихикать. Нервное это, конечно, но атмосферу разряжает.

— Проходи. Чаю будешь? — киваю и возвращаюсь на кухню.

— Иди посиди, сама всё себе налью.

Немного недовольно иду к дивану, потом разворачиваюсь в сторону ванной.

— Сначала умоюсь.

— Отличная идея.

Пока Лика хозяйничает на кухне, я привожу себя в порядок, но знаю, что всё тщетно. Скоро снова разревусь. У меня гормоны скачут, словно кузнечики по полю. Я на тринадцатой неделе. И вместо того, чтобы сообщать любимому новость о прибавлении в семействе, узнала, что самый надёжный и обожаемый на свете муж мне изменяет.

Я глазам своим не поверила, когда обнаружила в кармане его пиджака чужое нижнее бельё.

Вот ирония. Всё как у Светки, моей подруги, у той тоже муж загулял и она, собирая его в командировку, вытащила из внутреннего кармана костюма кружевные стринги.

Сейчас они разводятся, а мне это только предстоит.

Я не хочу, — вот что крутится в моей голове. — Не хочу жить без Глеба.

Малахольная, — с презрением бросает внутренний голос. — Какая же ты амёба!

От этого ещё противнее.

Если честно, была мысль сделать вид, что ничего не было, ещё и от страха. Куда я теперь с двумя детьми? Прекрасно помню, что такое младенец. Первый год — забудь о себе. Быть высокоэффективным сотрудником с двумя детьми уже не получится. И пускай дочке уже семь лет, понимаю, что впереди сложный переходный возраст. А теперь ещё и это!

Опускаю ладонь на живот, отрицательно мотаю головой.

Нет… нельзя… нельзя так думать про малыша. Он благо, он счастье, он чудо…

Только папочка у него, как оказалось, сволочь редкостная. Изменщик.

Из глаз снова льются слёзы. Шмыгаю носом. Прорыдаться не выйдет. Они просто капают и капают, и капают. И когда закончатся, да и закончатся ли вообще, не понятно.

Снова умываюсь и, немного отдышавшись, выхожу к Лике.

— Что с тобой? — повторяет вопрос, пихая мне в руки чашку чая.

Сажусь на диван, вздыхаю.

— Сложный вопрос. Долгий рассказ.

Она наклоняет голову к плечу, внимательно смотрит. Лика чуть постарше меня. Темноволосая, статная, уверенная в себе. Полная моя противоположность. Она эффективный менеджер, можно сказать, акула в нашей стае. Хороший продажник, уважаемый руководитель отдела. А я… я мягкая по характеру, блондинка, середнячок. Да и в компании оказалась благодаря Глебу.

Взяли по протекции, — говорят про таких как я. — По блату, то есть.

И вообще у меня педагогическое образование, а не экономическое.

— Почему ты одна? Где Саша? Глеб?

— В городе.

— Приедут?

— Нет, — отрицательно мотаю головой.

И снова начинаю плакать.

Лика опускается рядом со мной на диван, садиться, подгибая под себя одну ногу. Обнимает за плечи и шепчет:

— Тише… тише… что произошло, Мила? Что-то с дочкой?

— Нет.

— С Глебом?

— Жив-здоров, если ты об этом.

Лика замирает и еле слышно спрашивает:

— С тобой?

— Если не принимать в виду беременность, то нет.

Она отстраняется и в шоке переспрашивает:

— Ты… ты беременна?

— Угу, — киваю.

— Так это же… это же… великолепно!

Жму плечами.

— Вроде того, — быстро стреляю в неё умоляющим взглядом. — Только Глебу не говори, ладно?

Сама думаю, зря я Лике это сболтнула. Сама ещё мужу ничего не сообщала, а теперь и не знаю, стоит ли.

— Не плачь, Мила, для ребёнка плохо, — хмурится моя коллега и подруга.

Я это понимаю, но никак остановиться не могу.

— Мне Глеб изменил, — выпаливаю следом.

Лика приподнимает бровь и потрясённо мотает головой. В её тёмных глазах шок

Закрыв глаза, она продолжает качать подбородком из стороны в сторону, повторяя:

— Нет, быть того не может.

— Да вот… здесь… в этом доме, — стучу указательным пальцем по подлокотнику, — всё и обнаружила.

— Ты его застукала с поличным? — в ужасе подносит руку ко рту.

— Нет… не совсем.

Сбивчиво объясняю, как после долгой пятницы мы приехали семьёй на дачу сразу после Санькиной школы и работы, и я, вешая костюм мужа в шкаф, поправляла прочую одежду. Вот с одном из пиджаков и обнаружила сюрприз.

— Ужас… прям как у Светы твоей.

Пожимаю плечами, философски замечая.

— Ничто не ново под луной.

Лика покусывает губу:

— И что делать думаешь? Поговоришь с ним?

Сузив глаза, киваю, зло и с напором:

— Поговорю. Обязательно поговорю. Только о ребёнке ни слова, поняла?

— Да, поняла-поняла.

Телефон, лежащий рядом на диване, пиликает.

«Милая моя Мила, как ты? Отчитываюсь, мы поели, посмотрели муль…» — всплывает на экране часть сообщения.

Губы снова начинают дрожать.

Милая моя Мила… Глеб всегда так начинает сообщения.

Но, боже… всё фарс… всё обман!

Как же хочется его ненавидеть! Но пока единственная эмоция, которую испытываю, это бескрайняя жалость к себе самой.

Глава 2

Вечером в воскресенье, я, конечно, никого не жду, но звук открывающихся ворот и урчание мотора во дворе заставляют меня поднять голову с подушки. Я в гостиной, лежу на диване, завернувшись в плед, наслаждаюсь жалостью к самой и себе и пытаюсь понять, как жить дальше.

На самом деле, очень хочется спать. Причём постоянно. Лёгкий токсикоз даже не замечаю, меня больше тошнит от ситуации, чем от положения.

Вытягиваю шею, чтобы посмотреть в окно. Вижу машину Глеба, потом слышу Санькин голос.

Мои приехали.

Мои… Горький смешок соскальзывает с губ.

Моя там только дочь. А Глеба, как оказывается, я делю с кем-то ещё. И неизвестно, сколько это длится.

— Это мы, — доносится с порога, когда входная дверь открывается. — Соскучились по нашей маме.

Морщу нос и делаю глубокий вдох. Задерживаю дыхание. Обычно это помогает не расплакаться. Вот и сейчас срабатывает.

— Я спала, вас не ждала, — стараюсь отвечать ровным тоном.

— А мы сюрприз решили сделать, — бодро заявляет богатый на интонации голос Глеба.

Сашка первая подбегает к дивану. Бросается мне на шею, целует в щёки. Странно, что не фыркает, что кожа у меня солёная. Хотя я ведь час назад мылась. Оказалось, это очень удобно — рыдать в душе. Потому что собственные завывания слышишь не так отчётливо. Я уже пугаюсь, что иногда мне не остановить слёзы. Когда перестаёшь себя контролировать — это плохой звоночек. Наверное?

— Мам, я хочу блог поснимать, поможешь?

Саня увлеклась съёмками на телефон, говорит на камеру всякую ерунду, обзоры комнаты делает или вещей: от игрушек до канцелярии, иногда я в этом тоже принимаю участие. Но сейчас сил нет изображать радость, поэтому прошу дочь не обижаться и отказываю.

— Ничего страшного, мамочка, отдыхай, — чмокает меня в нос и убегает на второй этаж.

Когда к дивану подходит Глеб, я сжимаюсь в комочек. Мне хочется стать крошечной и затеряться между валиками. Чтобы муж меня не трогал. Но он, конечно, трогает. Садится рядом и наклоняется поцеловать. Спасибо, что просто коротко в губы, потому что я деревенею и против воли отвечаю. Также мимолётно и нежно. Привычка… Рефлекс…

— Как ты?

На красивом лице Глеба лёгкое беспокойство. Он, конечно, не может не чувствовать моё состояние. Муж пятерней откидывает тёмную чёлку со лба. Зелёные глаза внимательно смотрят. Мне кажется, я вижу любовь в их глубине. Но мне действительно кажется. Потому что тот, кто любит, не изменяет.

Я верила ему — безоговорочно и абсолютно. Говорят, все ходят на лево. Нет ни одного верного на сто процентов мужика. Я же думала, что есть. Выходит, ошибалась?

— Нормально. Весенняя хандра полным ходом, — безучастно отвечаю.

— Думал, про хандру — это про осень.

Пожимаю плечами.

— У меня вот так.

Я укатила на дачу под предлогом навести порядок в доме. Наплела, что мне срочно надо найти кое-какие вещи. Сама же по факту лежала на диване, почти не вставая.

— Сделала, что хотела? Успела?

— Не совсем. Ещё Лика вчера заходила, — вворачиваю для оправдания, — как-то заболтались и до дела руки не дошли.

— Отдыхать тоже надо, Мил. Помощь-то нужна?

Глеб никогда не отлынивал от работы по дому. И с мелкой Сашкой мне помогал, когда она только родилась. Раз в неделю к нам домой приходит клининг, но, если надо, муж сам и пыль уберёт, и проводку разведёт. С другой стороны, с каждым годом времени меньше. Семейный бизнес идёт в гору и свободное пространство для дома и семьи съедается деловыми мероприятиями, командировками, встречами.

И хождениями к любовнице… как выяснилось.

— Нет, но спасибо, что предложил, — вздыхаю. — А чего вы приехали? Ещё и под вечер. Завтра же последний день каникул.

В этом году начало последней четверти сдвинули на середину рабочей недели, что странно.

— Не хотели в городе киснуть.

— Погода тут не очень.

— Зато воздух свежий. И Санька соскучилась.

— Ой, — удаётся улыбнуться, — соскучилась она. Хватит заливать. Здесь просто удобнее свои блоги-влоги снимать.

Уголок губ Глеба ползёт вверх. И сердце моё невольно замирает. Какой же он у меня классный. Ровный нос, волевой подбородок, тёмно-зелёные глаза-омуты, в которых я готова тонуть. Волшебные губы, очень чувственные для мужчины, мягкие. Когда целует, я возношусь куда-то к звёздам, не иначе. Он не пропадает в зале вечерами, ходит пару раз в неделю, природа одарила его красивым мускулистым телом. Гены? Отец у него тоже был красавец для своих лет: подтянутый, стройный, статный. Глеб с годами таким же станет. А сейчас мне горько, что, как оказалось, то, что я считала своим, вовсе и не моё.

Делю его с кем-то.

Поджимаю губы невольно.

Гадко же, что в постели нас уже не двое. Кто та третья? Что между ними? А долго? Как он может врать, глядя мне в глаза?

— Па-а-ап? Помоги? — доносится до нас.

Глеб жмурится и со смешком шепчет.

— Всё, я пропал. Ты отказалась, придётся мне отрабатывать.

— Придётся, — киваю.

И наконец, дышу, когда муж уходит. Прислушиваюсь к их голосам на втором этаже, к шагам.

Потом поднимаюсь на ноги, чтобы начать что-то делать.

При Глебе рыдать нельзя, иначе возникнут вопросы, а я не планировала проводить столь серьёзный разговор на даче. Надо собраться с мыслями.

Оттягиваешь, трусиха? — иронизирует внутренний голос. — Ну тяни-тяни, пока живот на нос не полезет. Ещё сохрани семью ради детей.

Если б могла изгнать собственное «я» из головы! Эти диалоги, где я ищу оправдание за, чтобы проглотить измену, а внутренний голос обвиняет в малодушии, за последнюю неделю стали нормой.

Иду на кухню, готовить ужин. Отвлекусь и семью накормлю, пока она у меня всё ещё есть.

Нет! Нельзя так размышлять!

Подбородок снова трясётся, вот-вот разревусь.

Начинаю активно моргать, чтобы унять слёзы, но парочка всё-таки вырывается из-под век и скатывается по щекам.

Выдёргиваю салфетку из коробки и быстро высмаркиваюсь.

Вот так… надо держаться!

За ужином обстановка разряжена. Мы даже смеёмся, обсуждаем планы на лето. Сашка ходит в бассейн весь год и теперь хочет на море, тренировать навыки самостоятельного плаванья. Потом меня посвящают в детали сегодняшней съёмки: здесь можно отключиться и кивать, угукая в нужных местах.

После Глеб с Саней смотрят музыкальный конкурс по телеку. Сашка подпевает модным хитам. Глеб тоже пытается что-то изобразить, чтобы рассмешить дочь. Я тоже невольно фыркаю. А потом решаю почистить всю кухню, чтобы подольше не идти спать.

После десяти все зевают. Сашка плетётся в ванную, почистить зубы и просит папу почитать перед сном.

Прежде чем уйти из гостиной, Глеб подходит ко мне, прихватывает за талию со спины, щекочет губами шею, шепчет:

— Встретимся в спальне, Мила. Буду тебя ждать. Бросай ты эту уборку.

— Угу, — даже застываю на мгновение, но он уже уходит.

С тех пор, как узнала про измену мужа, удавалось как-то избегать близости. То он уезжал к матери, то я убегала к подруге, может, и сегодня отверчусь?

Я драю кухню до полуночи, ныряя с головой в нижние ящики, чтобы навести порядок в самых дальних уголках шкафчиков. Чищу зубы здесь же, в ванной на первом этаже. А потом, замерев у лестницы в нерешительности, поднимаюсь к дочери в спальню.

Лягу сегодня с ней. Скажу, что Сашка позвала… попросила с ней полежать. А я вырубилась и уснула.

Если пойду к Глебу… я не смогу… не смогу ответить на его ласки. А если отвечу, возненавижу себя и точно передумаю. А потом что? Молчать всю жизнь, изображать счастье и помнить про измену?

Твёрдо намереваюсь остаться у дочери, но, открыв дверь, вижу силуэт мужа. Длинные ноги не помещаются на кровати, рука заложена под голову, потому что вторую подушку у него также отжала Санька.

А ещё он не спит. Смотрит на меня. И глаза его в темноте спальни загораются странным блеском в свете ночника.

— Долго ты, — шепчет. — Я даже заснул вот.

— Ну да, — тяну, как идиотка, наблюдая за тем, как Глеб встаёт, потягивается и направляется ко мне.

— Пошли, Мил, — подталкивает в спину. — У нас кровать по любому удобнее.

— Ну да, — повторяю, позволяя себя развернуть и увести к нам в спальню.

Я долго переодеваюсь, прислушиваясь к ровному дыханию мужа надеясь, что он заснул. Развешиваю одежду в шкафу, аккуратно складываю стопку белья на кресле. Тяну время.

Но когда ложусь рядом с Глебом, он мигом закидывает на меня руку и притягивает к себе.

— Я уже заждался.

— Так спал бы… не ждал.

— Без вариантов. Я соскучился по своей жене.

Губы его мягко исследуют мою шею, и я выгибаюсь, открывая ему доступ.

Точно малахольная, — фыркает внутренний голос, — ты совершаешь большую ошибку! — в конце уже даже вопит.

Но собственное тело, казавшееся мне деревянным, превращается в мягкую глину под прикосновениями Глеба. Так всегда было, с самой первой встречи. В его руках я была горячим воском, капающим в воду и принимающим новую форму. Мне хотелось трогать его и обнимать, отдаваться с не меньшей страстью, чем та, с которой он брал меня.

Глеб мой первый и единственный.

А я у него… как выяснилось…

Едва напрягаюсь от этих мыслей, но муж перекатывает меня на спину и ложится сверху, поцелуями спускаясь ниже, и я закусываю губу и вскрикиваю от его нежности и страсти.

Ладно… мне самой нужна эта близость. Возможно, в последний раз.

Глава 3

Весь понедельник я ругаю себя за слабость. Не надо было поддаваться Глебу, стоило притормозить и, возможно, сказать, что мне всё известно. О его обмане. О его измене.

Это было один раз или продолжается давно? — мысль не даёт покоя.

Хотя какая разница?

Потому что один раз ты можешь простить, — издевается внутренний голос. — А систематическое предательство — никогда.

Не существует градаций измен, — вдалбливаю себе в голову. — Предал раз, повторит.

Хочется, как в детстве, спрятаться за ладошками и сказать, что ты в домике. Только во взрослой жизни не работает.

Да и переключаться ты уже так быстро с негатива на позитив не умеешь. Мысли, словно плодовые гусеницы, сжирают и нервы, и мысли.

— Я к Свете съезжу, — сообщаю Глебу, едва переступаем порог нашей питерской квартиры. — Ей там с вещами помочь надо.

— Хорошо, когда будешь?

— К вечеру. Я на такси вернусь, не надо за мной приезжать.

— Да мне несложно.

— Нет-нет, лучше Саньку уложи и… отдохни. Завтра же на работу.

По общей договорённости мы сегодня взяли выходной. Жизнь с детьми диктует свои условия, например, отпуска и отгулы в период школьных каникул.

— Тебе бы самой отдохнуть.

— Успею.

Из дома я вылетаю пулей и, прежде чем ехать к подруге, брожу в парке, перемешивая слякоть на дорожках и думая, что делать.

Как же сложно открыть рот и в лицо предателю сказать, что мне всё известно?

Почему изменил он, а стыдно мне?

— Ты поговорила с Глебом? — спрашивает подруга, когда я приезжаю.

— Нет.

— А будешь?

— Собираюсь.

Света вздыхает и смотрит на меня с жалостью. Это последнее, что мне хочется вызывать в людях.

— Не надо, — наставляю на неё палец. — Не надо, Света. Я разберусь.

— Главное, чтоб как у меня не вышло.

За последние недели она прошла ад и преисподнюю. Бывший муж мало того, что изменщиком оказался, так чуть жизнь ей не загубил и здоровье. Там такие проблемы, что ей ещё разгребать их и разгребать.

— С чем помочь-то?

— Да ни с чем. Пошли чаю попьём. Я уже всё упаковала.

Она берёт меня за руку и тянет на кухню. Она у неё просторная, совмещена с гостиной, не кухня, а мечта словом.

Пока Светка возится с лёгким обедом, стою с чашкой у окна и смотрю на хмурый Финский залив и тусклое солнце с шестнадцатого этажа. У подруги шикарная квартира с потрясающим видом, но Света

А мне что? Тоже придётся переезжать из любимого дома?

И желательно подальше, — поддакивает внутренний голос.

А работа? Мы же работаем в одной фирме. Вернее, я работаю в семейной фирме Глеба. Увольняться придётся… как пить дать!

И в школу идти, детей учить русскому и литературе… А как иначе? Что ещё я умею? Педагогического стажа нет, диплом получала пять лет назад, возьмут же?

Весь мой день проходит в печальных размышлениях о будущем.

Домой возвращаюсь, когда стрелка на часах уползает за одиннадцать вечера.

— Ты что-то поздно.

Глеб выходит в коридор, а я как раз скидываю сапоги и вешаю куртку на крючок.

— Задержалась

Не говорить же ему, что, уйдя от Светы, специально шаталась по городу, чтобы домой не ехать. Пожимаю плечами и иду на кухню, чтобы помыть руки и поставить чайник.

На улице слякотно, к ночи ветер поднялся, и я слегка озябла.

— Думала, ты спать лёг.

— А я тебя ждал.

Глеб следует за мной по пятам. В квартире полумрак, приглушенный свет от двух дизайнерских ночников над мягким уголком — единственное освещение. Муж подходит со спины, касается губами мочки уха и шепчет:

— Хочу тебя, заснуть не смог.

Горячие ладони ложатся на пояс моих джинсов и намереваются нырнуть за него.

Ловлю его руки, притормаживаю. Покусываю губу в нерешительности. Внутри зарождается робкий огонёк отклика, но я прогоняю его решительно и бесповоротно.

— Тебе мало вчерашнего? — почти грублю.

— Мне всегда мало… тебя, — прикусывает мочку уха, стряхивает мои пальцы и сжимает в объятьях крепко-крепко, так, что дышать невозможно. — Ты же сама это знаешь. С нашей первой встречи. Мало, Мила, всегда мало.

Ягодицами вдавливаюсь в его пах и невольно начинаю возбуждаться сильнее.

Что ж… он знает все мои слабые места.

— А я… я думала достаточно.

— Что за разговоры? — спрашивает Глеб чуть озадачено. — Ты не хочешь? Устала?

— Не хочу. Устала, — повторяю за ним с нажимом.

Видимо, моя злая интонация его озадачивает ещё сильнее, потому что Глеб реально замирает и аккуратно разворачивает меня к себе лицом. В красивых глазах одни вопросы, раньше я так себя не вела. Если действительно хотела спать, отшучивалась, да он и сам тогда видел, что мне не до секса. Хотя мне ни раз приходилось быть заласканной на исходе сил и погружаться после в сладкий сон.

— Мила, что-то случилось? — серьёзно и совсем неигриво спрашивает Глеб.

Конечно, моё поведение в последнее время должно было вызвать у него вопросы. Странно, что раньше он их не задал.

Собираюсь с силами, а сама чувствую пудовую гирю на языке, фигурально выражаясь. Если начну говорить, обратной дороги ведь не будет!

— Да, — еле слышно, но всё-таки отвечаю.

Ночники синхронно мигают, и я вздрагиваю. Пальцы Глеба сильнее сжимаются на моей талии.

— Что? Расскажешь?

Глубокий вдох, и я отстраняюсь. Физически и мысленно.

— Я думала, это ты мне расскажешь.

Голос как будто и не мой.

Брови Глеба вопросительно приподнимаются.

— Хотелось бы чуть больше конкретики.

Конкретики ему захотелось? Ну, получай!

— Расскажи мне про свои измены, — выпаливаю на одном дыхании и громче, чем собиралась.

Пусть Санька уже спит, будить её возмущёнными орами мне вовсе не хочется. А я ведь действительно могу раскричаться от переизбытка эмоций. Поэтому гашу гнев, уменьшаю громкость.

На лице Глеба непонимание.

— Что? Прости, я ослышался?

— Нет, ты не ослышался!

Глеб начинает громко смеяться, потом, видимо, замечает моё похоронное выражение лица и резко замолкает. В комнате так тихо, что я слышу тиканье наручных часов, лежащих на столе.

Плечи расслабляются, я выдыхаю оставшийся в лёгких воздух и готовлюсь к спору. Конечно, он всё будет отрицать. Ещё ни один неверный муж сходу в изменах не признавался. Глеб не исключение.

— Мила, это шутка такая?

— Нет.

— Ты серьёзно так думаешь?

— Да.

— Правда, что ли?

— Да.

Он пристально смотрит на меня, а я на него. На лице вины не вижу, удивления там тоже нет, только непонимание. Не ожидал, что я вот так разговор поверну, теперь пытается понять, каким образом до меня дошла информация о его измене? Так я просвещу, пусть не переживает. У нас же откровенный разговор.

Глеб наклоняет голову к плечу, будто готовится слушать очень внимательно, что я ещё ему сообщу.

— А почему ты так думаешь?

Хороший вопрос.

Ответ кажется мне нелепым, но я всё-таки произношу его вслух.

— Нашла чужие трусы в кармане твоего пиджака. Что ещё я могу думать?

— Семейные? — внезапно широко улыбается, но мне вовсе не смешно.

Моргаю и молчу.

Улыбка Глеба снова тает.

— Ответ, видимо, отрицательный, — сам всё понимает.

Ладонью левой руки упирается в бедро, а правой ерошит волосы на затылке, выдыхает шумно.

— Мила, но ты сама понимаешь, что это бред? Я не изменял и не изменяю тебе. Я тебя люблю. Зачем мне другие женщины?

Вот оно. Началось.

— Иногда и любимым изменяют.

— Прости, но ради чего?

У меня готового ответа нет. Сама бы изменять я не стала. А те, кто ходят налево, вероятно, имеют разные причины так поступать. А может, и причин нет. Стиль жизни такой. Полигамный.

Я всё-таки выдаю одну из версий:

— Ради разнообразия.

— Мне с тобой разнообразия хватает. Я не изменяю тебе, пожалуйста, поверь мне.

Слава богу, он меня не трогает. Если бы попытался, я бы сейчас в истерику впала, а так — сжимаюсь в комок.

— Думаешь, мне привиделось? — в моём голосе издёвка. — Иди и посмотри сам, в сером костюме, во внутреннем кармане пиджака. Я даже ничего не трогала, — складываю руки на груди. — Ты в нём на корпоратив ездил, помнишь?

— Помню.

— Без меня, — подчёркиваю с важностью.

— Так может пошутить кто-то решил? — тянет задумчиво. — Мы тогда неплохо погуляли и выпили.

— А может, ты напился и просто ничего не помнишь? На корпоративах такое часто случается. А в кармане — это комплимент на память?

— Я всегда всё помню. Исключено. А вот пошутить могли.

Надо же… интересную причину нашёл!

— Кто? Коллеги наши?

— Ну а почему нет? Давай я завтра всех в фирме встряхну, кто на корпоративе был. Так и выясню, чьи это приколы.

Мне уже плохо от предложения Глеба. Впору за сердце хвататься.

— Ты сам-то понимаешь, что предлагаешь? — ледяным тоном заявляю. — Как ты это будешь выяснять? Что ребята скажут?

Мне вовсе не хочется, чтобы весь о чужих стрингах в кармане моего мужа пронеслась по офису.

— Да мне

— Странные шутки. Я о таких никогда не слышала. А вот у Светы с Артёмом всё также получилось: чужое нижнее бельё в кармане пиджака. И знаешь, он ей реально изменял. Как выяснилось.

— Я не Артём, а ты не Света, — напоминает он.

На лице Глеба больше нет юмора. Он серьёзен и спокоен. Если бы действительно изменял, я бы заметила? Может, глазки бегали бы, руки сжимались, движения стали нервными, а ответы запутанными?

Никогда не была в подобной ситуации, а чтение жестов и мимики — не мой конёк. Бухаюсь на мягкий диван рядом со столом, усталость накатывает как-то резко.

— Мила, верь мне, пожалуйста. Я тебя люблю. Тебя. И не изменял, правда, — снова повторяет он.

Глеб делает шаг ко мне и опускается на колени перед диваном. Пытается поймать мой взгляд, но я отворачиваюсь, хотя он очень настойчив.

— Малыш, ну ты чего? — рукой смахивает скатившиеся слёзы с моих щёк. — Ты и я — это навсегда, помнишь?

Морщу нос, чтобы удержать новые слезы и киваю. От нежных интонаций Глеба мне совсем плохеет. Разум и чувства приходят в диссонанс. Где правда?

— Помню.

— Иди сюда. И пожалуйста, верь мне. Да я себе скорее руку отрублю, чем изменю тебе.

Не знаю как, но я оказываюсь у него на коленях. В тёплых надежных объятьях. Утыкаюсь в плечо и дышу им. Дышу своей любовью. Дышу верой. Его объяснениями. Его утверждениями. Сотней приятных ласковых слов, которые он шепчет мне на ухо.

Малахольная, — снова подключается внутренний голос. — Он всё отрицает, а ты и растеклась.

Он правду говорит… правду!

Тебе хочется, чтобы это оказалось правдой. Вот и ответ.

Глава 4

На работу мы приезжаем по обыкновению вместе. Меня всё ещё подёргивает от ночных разговоров. Мы, кажется, до утра проговорили. Поспали буквально пару часов. Глеб предлагает мне взять выходной, но я отказываюсь. Лучше пораньше домой уеду, а если вовсе не приду, сплетен не оберёшься. На меня, как на жену владельца, итак косо посматривают. Если начну пользоваться служебным положением, предадут анафеме.

Хотя Глеб всегда говорил, что я должна плевать на чужое мнение.

Наплевать-то могу, но мне ещё работать в этом коллективе. Я надеюсь.

У семьи Глеба свой бизнес в сфере вентиляционных систем. В качестве инженера я ноль, пришлось переквалифицироваться в продажники.

Ещё студенткой меня взяли на стажировку на позицию офис-менеджера. Я тогда искала подработку, и Глеб любезно предложил устроиться в их семейную фирму. Я, конечно, гордая, пошаталась по собеседованиям, но озвученные зарплаты и графики меня не устраивали, так и попала в «Ассист-Вент» к отцу Глеба.

Здесь меня приняли, как родную, а вскоре мы действительно породнились, потом я забеременела Сашкой, пришлось взять академический отпуск и заканчивать учёбу уже не со своей группой, когда ребёнку стукнуло два года. Если вначале ещё думала пойти работать в школу, то сейчас даже не представляю, как выйти одной против тридцати с плюсом учеников средней школы и учить их уму разуму.

Продавать я тоже не особо умею, но здесь, как я посчитала, стрессов меньше.

В середине дня ко мне заглядывает Лика.

— Как ты? — прикрыв дверь, спрашивает с порога.

— Уже лучше.

— Всё наладилось? Вы поговорили?

— Поговорили, а насчёт наладилось… — жму плечами, чирикая ручкой в ежедневнике, — время покажет.

Каракули превращаются в цветы и замысловатые узоры, вроде тех, что рисует мороз на стёклах.

— Простишь его?

Поднимаю взгляд на Лику.

— Глеб говорит, не изменял.

— Веришь?

— Если честно, очень хочется.

Она подходит и присаживается на стул по другую сторону стола. Подпирает подбородок ладонью и внимательно меня изучает. Наверное, тоже считает, что я малахольная.

Да ну и пусть…

Я уже смирилась.

Так хочется верить Глебу. Пусть всё отрицает, пусть я притворюсь, что поверила или поверю по-настоящему. Это только в этот раз. Если будет второй, то всё… конец. А сейчас всё ещё можно спасти. Даже не ради меня, ради малыша.

Но, чёрт, как построить будущее, если нет веры? Убедить себя, что ошибалась? Убедить, что это действительно злая шутка… кого? Коллег?

Они у нас, конечно, затейники и часто в неформальной обстановке отжигают не по-детски, но вот такая жёсткая подстава ради смеха? К чему это им?

— А ребёнок? — облизнув губы, интересуется Лика. — Сказала про ребёнка-то?

Мотаю головой отрицательно. Рука вздрагивает и едет к краю страницы, оставляя уродливую кривую поперёк почти идеального рисунка.

— Нет. Пока нет. На выходных, может быть. Сейчас не готова.

Мне хочется, чтобы новость о ребёнке стала нашей радостью. А в свете последних событий радоваться не очень получится.

На почту приходит напоминание о конференц-колле.

— У нас созвон в одиннадцать. Ты будешь? — напоминаю Лике.

Традиционная летучка понедельника на этой неделе перенеслась. Я вздыхаю, думая, как выдержать отчасти нудное рутиной мероприятие, когда очень хочется спать.

— Да, конечно, — встаёт и идёт к двери, на пороге замирает, оглядываясь через плечо.

Вопросительно смотрю на Лику. Мне не нравится, что и она смотрит на меня с жалостью. Видимо, считает, что я конкретная дура. Ну и пусть… буду значит счастливой наивной идиоткой.

— Я бы на твоём месте… ещё подумала, — выдаёт Лика.

— О чём?

— О том, стоит ли доверять Глебу.

С этими словами она уходит, и я готова разразиться проклятьями ей вслед, потому что спустившееся на меня относительное душевное равновесие снова улетает к чертям.

Меня потряхивает, и я не понимаю, что именно Лика имела в виду.

* * *

Несколько дней я ношу множество вопросов в себе. Глеб в это время ведёт себя почти идеально. Каждый день интересуется, как я себя чувствую. Проверяет, не поехала ли моя голова от подозрений. Уверяю его, что всё хорошо. А сама с ума схожу, думая над словами Лики. Наконец, не выдерживаю и заявляюсь к ней в кабинет в разгар дня пятницы.

Глеб на важных переговорах, светит крупный контракт на установку вентиляционных систем в новом коттеджном посёлке на севере города. Мы должны его взять: репутация и средства позволяют.

— Прости, что без стука и предупреждения, — начинаю с порога, — но… мне покоя не даёт. Почему я не должна доверять мужу?

Лика поднимает глаза от какого-то макета на журнальном столике, куда прилаживала отвалившуюся часть крыши. Дом в разрезе. Бросив короткий взгляд, понимаю, что это часть презентации нашей новой

— А чужого нижнего белья в его кармане недостаточно? — разгибается и поправляет невидимые складки на брюках. — Ты же меньше недели назад рыдала горючими слезами, утверждала, что нет ему веры, а теперь вдруг… переобулась?

— Переобулась? — хмурюсь. — Лика, прости, при всём моём к тебе хорошем отношении, но… ты перегибаешь. Глеб сказал, что не изменял, и я ему верю.

Со стороны понимаю, как наивно звучат мои слова.

Она пожимает плечами и бросает:

— Ну хочешь, верь.

— А есть повод не верить?

Лика молчит. И меня осеняет осознанием.

— Пожалуйста, если тебе что-то известно… Не надо скрывать от меня. Лика, если знаешь… лучше скажи мне.

Она мнётся, неуверенно покусывая губу.

Сжимаю руки в кулаки и в панике, потому что уже понимаю, что Лике есть что сказать, вскрикиваю.

— Скажи! Пожалуйста… — потом шепчу. — Ну, пожалуйста, Лика.

— Сядь, — командует она. — Выпей, — пихает в руки бокал воды.

Осушаю его залпом, со стуком ставлю на стол.

Лика садится в кресло, сжимает виски руками и горестно вздыхает.

— Твою мать, у меня мозг взорвётся сейчас. Я не должна тебе этого рассказывать. Обещала же.

Хватаю её за рукав блузки, трясу практически.

— Говори же… Ну? Давай! Что там? Что ты знаешь про Глеба и… кого? Кто это? Кто-то из наших? Кто-то на стороне?

— Нет, — медленно мотает головой, — не из наших.

Сердце замирает. Бьётся медленно. В глазах темнеет, а в ушах появляется неприятный звон.

— А кто? Кто? Кто?! Кто-о-о?!

— Тихо, не кричи, — накрывает своей ладонью мою руку. — Я не знаю, кто… но… Мила, ты в курсе, что у Глеба есть ещё один ребёнок?

Глава 5

Я отшатываюсь. Вжимаюсь спиной в стул. Отрицательно мотаю головой.

— Нет… — одними губами говорю. — П-повтори, что ты сказала?

— У Глеба есть ещё один ребёнок помимо Сашки.

— От кого? Где? Как? К-какой р-ребёнок?

Заикаюсь, чувствуя, что почва вылетает из-под ног.

Теперь вариант с разовой изменой кажется мне более приемлемым, чем прижитый ребёнок где-то на стороне. Ребёнок — это серьёзно. Ребёнок — это навсегда.

— Откуда ты знаешь? А ты уверена, что он его?

— Уверена, — кивает. — А знаю откуда… ну так вышло.

— Нет-нет-нет, погоди, — посмеиваюсь, но это, безусловно, первые звоночки подступающей истерики. — Объясни, как это так вышло, что ты… просто коллега… знаешь то, чего не знаю я? — тычу пальцем себе в грудь. — Жена. Я же жена!

Лика разводит руками на мои риторические вопросы.

— Ну, я же не просто коллега, я ещё и друг. Глеб меня дольше чем тебя знает, понимаешь? Так вышло, — снова повторяет. — Ему позвонили, попросили срочно приехать, мы буквально мчались на встречу. Очень важную встречу, Мила. А Глеб развернул тачку и поехал в другом направлении.

Она запинается, а я подталкиваю продолжать.

— И?

— Дело было на юге города. Мы заехали во двор. К Глебу подошла женщина с девочкой. Они поговорили. Он им денег дал.

— А с чего ты взяла, что это его ребёнок?

— Так… та женщина сказала… что-то вроде… — вздыхает. — «Она записана на тебя, помнишь?» или как-то так. К тому же, — брови Лики сочувствующе складываются домиком, — к тому же девочка очень на него похожа.

Это удар ниже пояса!

Я сползаю по стулу. Даже сидеть нет сил.

Губы дрожат, ладони медленно поднимаются и накрывают лицо. Мне не по себе, и вовсе не хочется рыдать перед Ликой. Но ещё меньше мне хочется бежать до своего кабинета на глазах у коллег и рыдать там.

Всхлипываю, втягивая воздух рваными рывками. Кончиками пальцев смахиваю слёзы, смотрю на Лику.

— Эт-то не может б-быть правдой.

Лика делает скорбное выражение лица.

— Прости, Мила, но ты сама меня вынудила об это рассказать. И это правда.

— И как давно ты знаешь?

— Примерно год.

— А почему молчала?

— Глеб просил не говорить.

Я могу продолжить задавать вопросы, но что это даст?

Сжимаю руку в кулак, подношу ко рту и тихо плачу. Мне хочется прикусить кожу: это поможет заглушить всхлипы, успокоиться, переключив боль и душевной на физическую. Так и делаю. Зубы впиваются в костяшки. Сжимаются крепче. Но всё равно в груди болит сильнее.

— Мила, Мила, перестань.

— Нет, — всхлипы рвутся из меня.

Отчаянно мотаю головой.

— Это конец. Всё ложь! Всё конец!

— Мила…

— Ложь! Ложь! Ложь!

— Успокойся, пожалуйста.

Сквозь слёзы смотрю на Лику. Кажется, она напугана. Ещё бы в разгар рабочего дня у меня истерика в её кабинете.

Она поднимается из-за стола, идёт к двери, закрывает её на ключ.

— Вот так, чтобы никто не зашёл.

— Дай ещё воды, пожалуйста.

— У меня валерьянка есть, накапать?

Киваю энергично.

— Давай.

Немного странно, что у такой железобетонной леди, как Лика, есть успокаивающие. Она несемейная. Детей нет. Её брак — это работа. Она успешный менеджер по продажам, глава отдела, все её подчинённые ходят по струнке смирно и ежеквартально бьют планы сверх установленных значений. Завидую ей слегка.

А вот, видимо, тоже после работы валерьянку попивает в одиночестве.

Аромат лекарства разливается по кабинету. Сомнительно, что это мне поможет. Эффект самовнушения разве что от неё может быть.

Но всхлипываю я уже меньше.

За пеленой слёз обеспокоенное лицо Лики. Собрав волю в кулак, спрашиваю:

— Куда вы ездили?

— Куда-то на Германа.

— Вспомнишь адрес? Место?

Её рот в шоке приоткрывается.

— Ты чего удумала, мать?

— То и удумала, — злюсь. — Своими глазами хочу взглянуть.

— Мила, ну ты подумай! Даже если я тебя туда отвезу, не факт, что мы с ними столкнёмся. Я ж не знаю ни этажа, ни квартиры.

— А ты отвези. Я везучая, столкнёмся!

Почему-то я в этом уверена.

Да, я везучая. Во многом. Кроме брака, конечно.

Сколько лет я была слепа? Как не замечала очевидного? Муж жил на две семьи? Ребёнка там нажил? А Сашка как? Это он после её рождения, выходит, загулял?

Ну да… было тяжело. Не скажу, что у меня была депрессия, но раздражительность зашкаливала. Первые полгода Санька была очень беспокойная. Кричала, если не спала. Если спала, то только на моей груди. Я раздражалась жутко, ощущая, что даже моё тело мне не принадлежит. Интимная жизнь полетела к чертям. Груди было так больно, что, если её касался муж, я взрывалась приступом гнева. Думала, Глеб проявил понимание и деликатность, когда секс, как наивысшее проявление близости, исчез из нашей жизни более чем на полгода, а после напоминал простые механические движения. Влечение

От этих мыслей слёзы начинают капать в два раза быстрее.

— Ещё давай, — стучу указательным пальцем по кромке стакана.

— Ты чего, нельзя так много.

— Можно, мне надо.

— Ну десять капель, разве что.

Следом за лекарством выпиваю стакан воды, а потом, пошатываясь, иду до дивана в кабинете Лики. Разом как-то всё навалилось: и шокирующие новости, и усталость. Силы исчерпались, руки и ноги меня не слушаются, я еле двигаюсь.

— Я полежу немного, ладно? Глаза закрываются.

— Конечно.

— Полчасика полежу и поедем, ладно?

— Ладно-ладно.

— Вот и складно, — шепчу, пристраивая щёку на ладонь.

Диван у Лики жутко неудобный. Маленький, узкий, не предназначенный для лежания бьющихся в истерике сотрудников. Но с горем пополам я на нём устраиваюсь и закрываю глаза. Всхлипы изредка прорываются на волю, давлю их неимоверным усилием.

У меня два выхода: утонуть в жалости к себе или разозлиться.

Выбираю второй.

Только сложно это, как оказалось.

Лика стучит по клавиатуре очень монотонно, а я дремлю. Всё-таки валерьянка действует, кто бы что не говорил.

Из полудрёмы меня выдёргивает вибрация телефона в кармане. Это Глеб.

Отвечаю на автомате. Тот радостно сообщает, что уже освободился и может за мной заехать.

— Не надо. У нас тут с Ликой дела, — говорю прямо полуправду. — Забери Сашку со школы. Будьте дома. Я позже приеду.

— Хорошо, — соглашается Глеб.

На мою радость не выпрашивая, какие дела и по какому случаю. Он такой всегда был. Не выпытывает подробности, если надо, как считает, сама всё расскажу.

— Люблю тебя, — говорит на прощанье.

— Угу, — даю отбой, чувствуя тошнотворный привкус обмана от его слов.

Переворачиваюсь на спину. Правую ногу сгибаю в колене, левую опускаю на пол, ладонью накрывая лоб.

— Пять минут и поехали. Надеюсь, я уже не напоминаю перезревший помидор цветом кожи.

— Нет, даже бледновата немного, — доносится со стороны рабочего стола.

— Вот и прекрасно.

— Ты уверена, что хочешь ехать?

— Уверена, — бросаю даже немного зло. — Очень уверена.

Через полчаса мы выходим из офиса. Молча садимся в машину и едем на юг города.

Глава 6

Лика пытается меня отговорить, но я до последнего стою на своём. В итоге мы уходим с работы и берём курс по адресу, где год назад Лика побывала с Глебом. Сейчас начало пятого, пробки уже начинают формироваться, на особо активных проспектах мы толкаемся в очередях перед светофорами. Пальцами я тарабаню то по дверце машины, то по боку сумки, лежащей на коленях.

— Мила, пожалуйста, постарайся успокоиться, — внушает Лика.

Хмыкаю, издавая странный приглушённый звук.

— И как ты себе это представляешь? — язвлю.

— Смутно, если честно. Прости, я не знаю, что сказать, — в её голосе усталость и непонимание.

Кажется, Лика сама не рада, что всё мне выложила. Но я ей благодарна. Неведение — хуже всего. Особенно, если другие в курсе, а ты нет.

— Я тоже не знаю, что сказать.

— Может, это была случайная связь…

— А ребёнок? — перебиваю.

— Ну, иногда дети и от случайных связей рождаются.

— А трусики в карманах пиджаков от случайных связей появляются?

— Не знаю, что и думать.

— А я вот думаю, — утверждаю с нажимом, — что ей просто надоело ждать, когда Глеб разродится на решительные действия, вот она и подложила их.

Я уверена в этом практически на сто процентов. Всё не случайно. Может, между ними уже ничего и нет? Может, было и прошло? Глеб, наверное, иногда заезжает навестить ребёнка. В тайне от меня. Вот эта женщина и сделала то, что сделала.

Это ты так себя успокаиваешь? — оживает внутренний голос. — А с ребёнком что делать? Было и было, так, что ли? Измена не имеет срока давности. А то, что Глеб скрывал и продолжает скрывать последствия… ну как бы… Малахольная! — выплёвывает в конце.

— Сюда, вроде? — вклинивается в мои мысли неуверенный голос Лики.

Мы заезжаем во двор старого дома-корабля на Германа, паркуемся недалеко от выезда и ждём непонятно чего.

— Ты их узнаешь?

— Думаю, да.

— Прекрасно, — складываю руки на коленях и откидываюсь на спинку сиденья.

Двор зарос кустами сирени и акаций. Голые ветки качаются на ветру, который к вечеру лишь усилился. Небо подзатягивает серой мутью и начинает накрапывать мелкий дождик.

Лика врубает дворники, когда сетка мелких капель на лобовом стекле закрывает обзор.

— И сколько мы так сидеть будем? — интересуется.

— Пока сидим.

— Скоро стемнеет, я ничего и никого не разгляжу.

— Если ей лет пять, как ты говоришь, они скоро будут возвращаться из детского сада.

— А если они не ходят в садик?

Пожимаю плечами.

— Выйдут на вечернюю прогулку.

— В такую погоду? — вздыхает Лика. — Ты сбрендила, Мила. Ехала бы лучше домой.

— С Глебом я позже пообщаюсь. Успеется, — говорю ровно, хотя, на самом деле, реветь ещё охота.

Надеюсь, это странное спокойствие со мной надолго. Вдох-выдох, ещё раз вдох-выдох. Я умею себя контролировать.

— Мила, ты только… про меня не говори ему, а?

— Лика, а как ещё я скажу, что знаю про ребёнка?

— Не знаю, но… чёрт… ты меня подставишь. Глеб такое не простит. А я… я не хочу потерять работу.

— Он тебя не уволит.

Лика достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой, потом передумывает и бросает всё обратно в сумку.

— Уволит, Мила.

— Нет, не уволит. Ты отличный продажник, ценный сотрудник, прекрасный руководитель. Глеб специалистами не станет разбрасываться.

— Станет… если узнает, что я проболталась.

Она трогает кнопку на руле, и дворники замирают.

Дождик почти перестал.

Тяжело вздыхаю и обещаю:

— Ладно, я подумаю, как поступить, чтобы тебя не подставлять.

— Спасибо, — кивает, а потом внезапно вздрагивает. — Вот… кажется они.

— Где? — вытягиваю шею, верчу головой по сторонам.

А у самой сердце замирает и в груди холодеет от ужаса.

Я боюсь… боюсь какую-то незнакомую женщину и её пятилетнего ребёнка.

— Да, точно они. Ну, Мила, я уж думала шансов нет их встретить. Но ты была права. Вот, из парадной вышли.

Наклоняюсь вперёд, почти утыкаясь носом в окно. Смотрю на женщину в бежевой куртке и ребёнка в цветастом комбинезоне. На голове у девочки шапочка с милыми розовыми помпонами.

Женщина берёт дочь за руку, и они идут в противоположном от нас направлении.

Я хватаюсь за ручку дверцы и выскакиваю на улицу. Лицо тут же осыпает градом мелких капель, моргаю от прохлады дождя и порыва северного ветра. После тепла салона снаружи очень неуютно.

И пары шагов сделать не успеваю, как Лика, выскочившая следом, хватает

— Ты с ума сошла? — шипит. — Точно умом тронулась. Мил, ну куда ты?

— Как куда? Поговорить.

По мне так всё очевидно, что надо делать.

— Ну и что ты ей скажешь? Привет, я жена Глеба?

— Типа того.

Дёргаю рукой, пытаясь высвободиться из хватки Лики.

— Не принимай опрометчивых решений. Пожалеешь потом.

— Поздно. Не пожалею.

Всё-таки вырываюсь и пячусь от Лики. Чуть заикаюсь, когда произношу:

— Ты езжай. Я тут сама разберусь.

— Как я тебя оставлю?

— Нет-нет, поезжай, серьёзно. Я уже на работу не вернусь. Смысла нет.

— Да уж… смысла точно нет.

— Лика, уезжай.

Машу на неё рукой, а затем разворачиваюсь и припускаю следом за женщиной с ребёнком. Те уже вышли за пределы двора.

На перекрёстке замечаю, что они уже пересекли дорогу.

Вот это скорости!

Дожидаюсь, когда свет сменится на зелёный и бегу по зебре, огибая лужи, образовавшиеся в глубокой колее.

Я вроде и спешу, но шаги мои постепенно замедляются.

Лика права, что я им скажу? Как начну разговор? Она может меня послать, может сказать, что я ошиблась, тронулась умом, что не знает она никакого Глеба.

А следом позвонит ему и нажалуется.

Знает ли она, как я выгляжу?

На всякий случай поднимаю шарф повыше, чтобы скрыть половину лица до носа.

Почему боюсь? Минуту же назад собиралась с ней поговорить, а сейчас теряюсь.

Женщина с ребёнком поднимаются на крыльцо одного из зданий, и я только внутри понимаю, что мы попали в детскую поликлинику.

Так что ни в какой сад они не ходят, видимо, на больничном дома сидят.

Мы оказываемся возле регистратуры. Я встаю прямо за ними. И не дышу.

— Документы? — доносится из-за стойки.

— Да-да, сейчас, — кивает женщина, и я утыкаюсь взглядом в папку, которую она достаёт из сумки.

На стойку ложиться полис, а в папке виднеется свидетельство о рождении.

Я вытягиваю шею, меня интересует только одно: что там в графе отец.

Читаю: Семёнов Глеб Александрович.

Отшатываюсь.

— Вы не будете стоять? — раздаётся со спины, и я подскакиваю.

Ничего не говорю, лишь отрицательно мотаю головой.

Взгляд падает вниз на ребёнка.

Девочка, почувствовав моё внимание, поворачивается личиком ко мне.

Боже… Её глаза! И брови! И ямочка на щеке, когда улыбается.

Лика была права, они с Глебом действительно очень похожи.

Глава 7

Как снова оказываюсь на улице, я не помню. Ноги несут меня к торцу здания. Я прислоняюсь к влажным кирпичам и закрываю глаза. Мне нужна опора. И стена под спиной кажется мне сейчас неплохим вариантом.

Я не плачу, просто сбивчиво дышу.

От шока.

От боли.

От разочарования.

Мой мир перевернулся несколько недель назад. И продолжает совершать кульбиты один за другим.

Жизнь — американские горки. Простите, как там говорят? Я уже накаталась.

Самое ужасное, какое-то время назад в голову закрадывалась мысль, что как-то скучно я живу. Конечно, это обычное дело для питерской осенней хандры. Но… увольте. Спасибо, я уже взбодрилась. Можно мне обратно в мою скучную привычную жизнь?

Только дороги назад нет, а будущее — туманно.

Допустим, я могла бы простить измену. Теоретически. Или уверовать в слова Глеба, что он чист, как горный ручей. Но ребёнок… ребёнок меняет всё.

Боже… а как мне сегодня возвращаться домой?

Ноги не идут в том направлении. Никак!

Закрываю глаза, очень хочется долбануть затылком о кирпичи в стене. Это бы меня отрезвило.

Но в себя приводит мужской голос, назвавшей меня девичьей фамилией.

— Мила? Мила Образцова?

Приоткрываю глаза, потом отталкиваюсь от стены, суетливо смахивая остатки слёз со щёк. Уже глубокие сумерки, свет от фонаря в этот угол не дотягивается, так что хорошо, что никому не видно моей заплаканной физиономии.

Только и я сразу понять не могу, кто передо мной.

— Да-да? — вглядываюсь в мужской силуэт. — Ой! Генка?

Смотрю на парня в форме работника скорой помощи.

— Ты что тут делаешь?

Я действительно удивлена.

— А ты? — улыбается он.

— А я… я, — поворачиваюсь то направо, то налево, придумывая на ходу, — ходила в поликлинику, направление взять хотела.

— У тебя ребёнок?

— Дочка.

— Сколько ж лет не виделись?

— Да уйму!

— Так, а что направление? Взяла?

— Нет, очередь большая.

— Может помочь? Хочешь словечко за тебя замолвлю?

— Ой, не надо, я в другой раз. Неудобно как-то.

— Да мне несложно, — настаивает мой бывший одноклассник, непонятно какими судьбами оказавшийся на заднем дворе детской районной поликлиники.

— Нет-нет, если честно, я уже передумала. Не надо нам оно, — отрицательно мотаю головой и надеюсь, что он не продолжит уговаривать.

— Ну как знаешь.

Замолкаю, смотря на Гену. Он очень изменился, возмужал. Правда всё такой же высокий и худощавый, волосы слегка завиваются. Сколько над ним парни прикалывались по этому поводу, учитывая, что в последних классах Генка косил под рокера и отрастил себе шевелюру аж ниже плеч. Сейчас у него аккуратная мужская причёска.

— Да, время летит, — говорю. — Ты хорошо выглядишь.

— Но всё ещё узнаваем?

Усмехаюсь.

— Определённо да. И причёска эта тебе больше к лицу.

— Ну вот, разочаровала. Не быть мне звездой сцены.

— А ты ещё играешь?

— Давно в руки гитару не брал.

Мы ненадолго замолкаем в неловком молчании.

— Какой мир тесный…

— Неожиданная встреча, — бросает Гена почти одновременно со мной.

И снова тишина.

— В Ладоге давно была? — спрашивает первым.

— Давно.

— А я вот обратно перебираться хочу. Родителям надо помочь.

— Мои-то уехали.

— Это я в курсе.

Он что-то ещё говорит, а я хмурюсь, думая, может, это знак? Почему бы не сбежать? В знакомом с детства направлении?

Я в том городке, спокойном, тихом, провинциальном выросла, на берегу Волхова, а после школы рванула в Питер поступать в Герцена. Снимала квартиру с подругой напополам, только недолго, с утра до вечера пропадала в университете, но быстро встретила Глеба и выскочила замуж.

— Слушай, — перебиваю вещающего о чём-то Генку на полуслове. — Дай мне номер, я может, в Ладогу соберусь, наберу тебя.

— Так это… без проблем. Диктуй свой.

Диктую, и Гена даёт дозвон, я быстро сохраняю номер и сбивчиво прощаюсь.

— Ладно, я побежала, пора уже. Дома ждут.

— Дай хоть обниму, а?

Его улыбку видно даже в темноте.

— Ага.

Секунду спустя тону в коротких, но крепких объятьях. От куртки Гены пахнет дождём, весенней влагой и тем странным запахом, который часто излучают медицинские работники.

— И как ты врачом стал? Я даже не знала, — похлопывая его по спине, прощаюсь.

— Хоть бы раз на встрече одноклассников появилась, тогда бы знала. Да и не врач я, фельдшер.

— Всё равно,

— Пусть будет доктор. Звони, Мила.

— Обязательно.

Я сбегаю, чувствуя, что эта странная внезапная встреча дала мне сил и пищу для размышлений, как поступить дальше.

Мне больше не страшно возвращаться в собственный дом. Я имею полное право там находиться. Глебу должно быть стыдно. Не мне.

Это я повторяю всю дорогу и переступая порог квартиры. Будто мантру кручу в голове.

— Мама пришла! — долетает до меня голос Сашки. — Ма-а-ам!

Моя малышка вылетает из гостиной с раскрытыми объятьями. Несётся с улыбкой на лице, чуть ли не припрыгивая.

— А я в конкурсе победила! — сообщает радостно. — Помнишь мы с тобой проект рисовали?

— По экологии?

— Да-да-да! Ой, я сейчас.

Снова убегает в комнату, а возвращается с грамотой.

— Тут написано первое место, — тыкает в нужную строчку.

— Вижу, Сашуля, ты большая молодчинка.

Льнёт ко мне, поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку.

— И ты тоже.

Приходится согласиться. Мы тот рисунок полночи оформляли.

— Ладно, и я тоже.

— Голодная? — интересуется Глеб, вышедший в прихожую.

Я замираю на долю секунды, потом отдаю грамоту Саньке, а сама тянусь к выключателю, чтобы зайти в ванную и помыть руки.

— Накормишь? — спрашиваю следом.

— Не вопрос.

Он уходит, а я выдыхаю и скрываюсь в ванной, чтобы долго и тщательно мыть руки.

Надо продержаться часы до сна, а потом… потом как-то объяснить Глебу, что хоть мы неделю нормально общались, я всё-таки ему не верю и не доверяю. Про вторую семью и внебрачного ребёнка прямо сейчас я разговаривать не готова. Хотя, может, там и не семья вовсе, но дочку он, видимо, поддерживает и обеспечивает.

Семья у Глеба никогда не бедствовала, у отца помимо «Ассист-Вента» было ещё несколько разношёрстных фирм: от страховой, до логистики. Сейчас ими управляют нанятые директора, Глеб время от времени появляется на совещаниях, но особо не вникает, все силы отдаёт основной для себя компании. Мать его ни дня не работала, а после смерти супруга через год снова выскочила замуж. Я её не осуждаю: у каждого свой способ пережить стресс, к тому же Пётр Михайлович её — прекрасный дед для Сашки, хоть и не родной.

Глеб ходит по квартире, рассказывает про работу, про деловую встречу, про Матвея, друга своего, укладывает Сашку спать, а я лишь «угукаю» и киваю, сама думаю: как ты можешь быть таким спокойным? Таким, мать твою, невозмутимым, заведя ребёнка на стороне?

Выходит, он мне лгал в лицо все эти годы!

Как хорошо, что слёзы закончились. Теперь во мне остался только гнев и желание держаться от Глеба подальше.

Я уже решила, что уеду, осталось только собраться и договориться с Сашиной школой. Ребёнка, конечно, Глебу я не оставлю, увезу с собой. Правда, придётся ей как-то объяснить, почему мы папу не берём. Но она поймёт потом. Вырастет и поймёт.

Видеться запрещать не стану.

А малыш, который во мне?

Подниму одна. И родители помогут, у нас нормальные отношения. Уверена, когда расскажу им правду, меня поддержат.

— Ну и денёк! — выдаёт Глеб, падая на кровать.

На нём шорты и футболка. Длинные ноги перекинуты поперёк кровати, мне и сесть некуда, чтобы на него не наткнуться. Рост у Глеба метр девяносто два сантиметра, я тоже не низкая, метр семьдесят, но рядом с ним всегда чувствую себя малышкой.

— А вы куда с Ликой ездили? — спрашивает.

Замираю возле шкафа, набирая постельные принадлежности на предплечье.

— Да так, нужно было по делам смотаться. Ничего интересного, о чём бы стоило рассказывать.

С этими словами оборачиваюсь и кидаю в Глеба простынёй и одеялом. Тот рефлекторно ловит их и садится на кровати.

— Что это?

— Твоя постель. Ты переезжаешь в гостиную до… лучших времён.

— С чего бы это?

— С того, Глеб, с того. Не могу я спать с тобой в одной кровати, зная, что ты мне изменяешь.

— Погоди.

Он откладывает вещи в сторону и поднимается на ноги, а я сжимаюсь в одну точку и быстро перемещаюсь к окну, чтобы он не заблокировал меня между собой и шкафом.

— Мы же выяснили, что я тебе не изменял.

— Ха… ха-ха, — наигранно смеюсь. — Выяснили? То есть, считаешь, сказал, что не изменял, и я тебе поверила?

— Да.

На его лице проступает уверенность в собственных словах.

Ох, Боже… он действительно считает, что этого достаточно. Это я ему и говорю:

— То есть, думаешь твоих слов достаточно?

— А чего ты хочешь? Чтобы я униженно ползал у твоих ног, извиняясь за то, чего не совершал?

Перед глазами возникает лицо маленькой девочки. Девочки, очень похожей на Глеба.

Я рычать готова от ярости.

— Да… Да! — выкрикиваю. — Для разнообразия почему бы и не поползать?

— Мила, — крепкие руки сжимаются на моих предплечьях.

— Не трогай меня! — вырываюсь.

— Мила! — хватка становится крепче.

— Перестань! — чуть ли не кричу. — Ты делаешь мне больно!

— Тихо, Саньку разбудишь!

Эти слова слегка отрезвляют, но я не меняю своих решений.

— Иди спи в гостиной.

Глеб, прищурившись, смотрит на меня, оценивает. Потом соглашается.

— Ладно. Только ради твоего спокойствия. Только сегодня. Но завтра мы поговорим.

— Ничего не поменяется: ни завтра, ни послезавтра.

Ни через десять лет, — продолжаю про себя. — Дети на стороне не рассасываются сами собой. Они приходят к взрослым родителям, обвиняют их, бросают в лицо обиды и претензии, претендуют на наследство, ненавидят законных жён и сводных братьев и сестёр.

От столь незавидного будущего, которое нарисовала, голова кругом.

— Мила, пожалуйста. Завтра поговорим, я, честно, не понимаю, как тебя убедить, что я не изменял. Хочешь, двадцать четыре на семь буду рядом, ты увидишь, что у меня никого нет: только ты и Санька. Я весь ваш. Всегда.

Автоматически киваю.

Конечно, тут он прав. Любую свободную минуту Глеб проводит рядом с нами, со своей семьёй. Выходные мы всегда вместе в городе или на даче, отпуска у нас всегда совмещённые, мы даже на работу и с работы ездим друг с другом.

Но… если человек захочет изменить, он найдёт и время, и возможность, а в ритме жизни его ничего не изменится.

— Глеб, пожалуйста, — возвращаю ему его же слова, — иди спать в гостиную, оставь меня одну.

До меня долетает сила его выдоха. В нём и напряжение, и несогласие, и желание спорить.

Но Глеб уходит, переступает порог, аккуратно закрывает дверь. Впервые за много лет не поцеловав меня перед сном и не пожелав доброй ночи.

Обхватываю себя руками, ледяные ладони ныряют в широкие рукава белого шёлкового халата, надеясь согреться теплом собственного тела.

Боже… как мне холодно!

Глава 8

Просыпаюсь от теплоты ладони на своей щеке, от нежного прикосновения губ к моим губам и таю, чуть ли не мурлыкаю, как обласканная хозяином кошка.

— Мила, — шепчет Глеб, и я замираю, мигом вспомнив все события прошлого дня.

Они, будто сель, погребают приятные светлые чувства под потоком грязи.

Отодвигаюсь от мужа подальше и натягиваю одеяло практически до подбородка, чтобы он меня снова лапать не удумал.

Глеб пахнет лосьоном после бритья и бодрящим гелем для душа, с волос ещё капает вода. Он, видимо, только что из ванной.

— А я тебе завтрак приготовил, — любезно так сообщает, а я бурчу.

— Не стоило напрягаться.

— Да мне несложно, всё равно я, считай, на кухне спал. Можно было пожарить яичницу, не вставая с дивана.

В его глазах искорки смеха, но мне не до юмора.

— Ты зачем сюда пришёл? Зачем меня трогаешь?

— Ты моя жена, имею полное право.

Он вытягивается на кровати в полный рост, подпирает щёку ладонью и включает наглеца. От его пристального взгляда у меня мурашки по коже.

К сожалению, приятные.

Мне бы хотелось его ненавидеть, но ненависти нет. Только злость и глубокая обида. Даже разочарование не особо ощущается.

— Я ещё не прощён? — интересуется, но следом добавляет: — Понять бы только, в чём провинился…

— Ты мне изменил, — напоминаю тихо, а в груди болит.

Сон был неглубоким и беспокойным, только под утро я собрала мысли в кучу и отключилась. С новым днём вчерашние проблемы накатывают с удвоенное силой, стоит вспомнить, что произошло, куда я накануне ездила и что видела.

— Я не изменял. Что сделать, чтобы ты поверила, милая Мила?

— Не называй меня так. Я не милая вовсе.

— Да, вчера не очень что-то была, — ухмыляется.

Если решил отшучиваться, как обычно, то это не сработает. Мы с Глебом часто всё переводим в «хаханьки», так проще, это помогает быстрее решать споры и недопонимания. Но что делать с вселенской проблемой, свалившейся на нас, я не понимаю. Тем более, он всё отрицает. Лучше бы признался, ей богу.

Видимо, на моём лице что-то отражается, потому что Глеб протягивает руку и крепко сжимает мою ладонь сквозь одеяло, а я съеживаюсь даже от такого ненавязчивого касания.

— Пожалуйста, перестань меня трогать, — требую.

— Как я могу перестать? Ты моя, Мила. Я тебя люблю. Я никогда тебе не изменял. И не стану. Что сделать, чтобы ты поверила? Буду задавать тебе этот вопрос снова и снова. Ну, хочешь, на детекторе лжи меня проверим?

И тест ДНК заодно сдадим, — включается внутренний голос.

Отрицательно мотаю головой.

— Мила, ну ты с первой минуты нашего знакомства запала мне в сердце. Какие измены-то?

— Не заливай, ты просто хотел меня трахнуть. Мне Мот всё рассказал как-то по пьянке.

— Убью, паршивца, — беззлобно бросает Глеб. — Мил, ну сколько нам лет-то было? По двадцать. У меня одни гулянки были в башке. А ту ты, и я пропал.

— Самое ужасное, что я тебе почти сразу дала, — морщусь от собственных слов. — Надо было подольше поморозить, глядишь, ценил был сильнее.

— Малыш, да я ценю тебя.

Мот — это Матвей, один из лучших друзей Глеба. Раньше мы часто тусили вместе и сейчас время от времени встречаемся. Только у нас с Глебом семья, а Матвей так и продолжает гулять. И неясно, нагуляется ли он когда-нибудь. Говорит, что для долгоиграющих отношений не создан.

И Глеб, видимо, тоже. И семьи у нас уже нет.

Он пытается положить голову мне на колени, я отползаю, но Глеб настойчив. И я не понимаю, что мне делать, когда, взяв мои ноги в плен, он всё-таки пристраивается сверху.

— Ты мокрый, — фыркаю, — уйди.

Но вместо того, чтобы уйти, он бодает меня легонько макушкой в грудь и плечо, так что моя пижама становится влажной.

— Глеб, — шикаю я. — Дай встану.

— Ну, вставай, — по-барски позволяет он.

Я выскальзываю из-под одеяла, а Глеб разваливается на нашей постели и потягивается, зевая.

— Диван жутко неудобный, ты в курсе?

— Нет, но если хочешь, сегодня я могу на нём поспать. Будем меняться.

— Вообще в этом смысла не вижу.

— Глеб, я серьёзно.

— И я тоже, Мила, очень даже серьёзно.

Зыркаю на него чуть зло и раздражённо.

— Ладно, — отъезжает, — если так важно, я готов поспать в гостиной. Только недолго. Давай уже проговорим раз пятьсот, что я не изменял. Всерьёз задумываюсь о детекторе. Или хочешь, к психологу сходим?

— Не хочу я к психологу. Иди Сашку поднимай, а то в школу опоздаем, — меняю тему, подхожу к шкафу и достаю одежду, попутно находя на телефоне прогноз погоды.

Там всё стабильно. Плюс восемь и дождь. Нормально для апреля в Питере.

— Она уже сама встала, позавтракала и рубится в планшет.

— Бог мой, — качаю головой, ругая себя.

Обычно это моя обязанность — собирать дочь в школу, а Глеб у нас занимается укладыванием.

У нас… нет больше никаких нас, — напоминаю себе. — Он сам всё разрушил.

И на диване ему сегодня спать не придётся, если получится так, как я задумала.

Если получится… к ночи я буду в Ладоге, в старой родительской квартире. Насколько там задержусь? Без понятия. Возможно, что и надолго.

Дело за малым: договориться со школой дочери, чтобы она закончила год дистанционно. На самом деле, от четверти осталось всего-ничего. Майские праздники не за горами, ну а после них меньше двух недель нормальной учёбы.

Глеб ходит по дому и даже не подозревает, что я планирую. Под ложечкой сосёт, решимость слегка падает, когда думаю о трудностях, с которыми столкнусь. Но если останусь здесь, будет взрыв. Мне надо подумать, как жить дальше, и делать это лучше подальше от Глеба. Остыну, соберусь с мыслями.

Не хочется, конечно, но убеждаю себя, что надо.

Глава 9

— Мам, а когда мы вернёмся? Мам, а почему папа с нами не поехал?

Эти вопросы начинают сыпаться из Сашки почти сразу, когда забираю её из школы и говорю, что мы едем в старый дом бабы и деда.

В багажнике две увесистые дорожные сумки и несколько пакетов. Хорошо, что зима миновала, а то пришлось бы больше с собой тащить.

— У папы дела.

— Можно я ему позвоню?

Жую нижнюю губу раздражённо и задумчиво.

— Сама ему позвоню, тебе трубку дам.

— Мам, я сейчас хочу.

— Саша, — шепчу отчаянно. — У папы важная встреча, не надо его отвлекать. Доедем, свяжемся.

Дочь недовольно фыркает.

— Ну ладно.

Мой обыкновенно покладистый ребёнок куксится, складывает руки на груди

Вдоволь потолкавшись на кольце, мы, наконец, съезжаем на мурманскую трассу и медленно движемся в потоке машин. Я мысленно ругаюсь: понастроили коттеджных посёлков, а шоссе не расширили, ещё и Кудрово под боком, огромный город-спутник с населением в шестьдесят тысяч человек и всего тремя выездами из него. Местные нескончаемые пробки стали поистине легендарными.

Сашка дышит на стекло и водит по нему пальцем, рисуя узоры на запотевшей поверхности.

— А как я завтра в школу пойду?

— Отличная новость: ты в неё завтра не пойдёшь.

Ожидаю радостного взрыва оптимизма, но Санька хмурится ещё сильнее и чуть ли не плача начинает объяснять, что завтра конкурс чтецов и она долго к нему готовилась,

Боже, впору долбануться лбом по рулю! Руки трясутся от раздражения. Мне хочется вдарить по тормозам, развернуться и прикрикнуть на дочь.

Представляю, как это делаю, мысленно ору, считаю до десяти и… немного успокаиваюсь.

— Саша… — медленно начинаю. — В школе в курсе, что мы уехали. Закончишь четверть дистанционно. А конкурсы… конкурсы ещё будут. В любом случае, опыт подготовки тебе пригодится. Хочешь хот-дог?

Переключаю её внимание, зная, что скоро будет заправка, где мы всегда останавливались, когда ездили в Ладогу.

— С огурчиками? — оживляется дочь.

— С огурчиками, — подтверждаю.

Настроение её улучшается.

А моё… падает ниже некуда с каждым часом. Ведь звонок Глеба неминуем. И наш непростой разговор.

Ему придётся принять, что я уехала. Собираюсь сказать, что мне нужно время и пространство побыть одной. А то что возвращаться не собираюсь, говорить не стану. Потом нервы улягутся и пойму, как завести разговор о его измене и внебрачном ребёнке. Завести так, чтобы не подставить Лику, она ведь просила её не упоминать. Ума не приложу, как это сделать.

К тому же у меня будет время, чтобы успокоиться. Сейчас я, кажется, могу только впадать в две крайности: либо орать, либо плакать.

Санька засыпает, я уменьшаю звук в динамиках, ритмичная музыка помогает не уснуть. В жарком салоне меня размаривает и в какой-то момент я даже клюю носом, когда мы стоим у переезда. Внезапный гудок приводит в чувство. Я жму на газ, делаю температуру ниже и приоткрываю окно. Не хватало ещё угробить себя и ребёнка. Бдительности больше не теряю.

А это всё Глеб виноват! Из-за него я плохо сплю, потеряла аппетит и на нервах.

Знала ведь ещё восемь лет назад, что не стоило с этим мажористым красавчиком связываться, но поверила в его любовь и искренние чувства.

— Дура… — зло шепчу сама себе. — Ой дура ты, Мила.

Лучше я себя ругать буду. Больше Глебу не поверю, как бы сладко он не пел.

Мы едем долго, но дорога, как и всё в этом мире, заканчивается.

В старом родительском дворе фонари не горят, только свет из окон служит ориентиром. До подъезда будем пробираться с Санькой наощупь.

Выходя из машины наступаю в огромную лужу и тихо матерюсь.

Это Ладога… мать её… Не захолустье, конечно, но власти настойчиво планируют сделать из городка вымирающий посёлок. Каждый год сюда приезжаю и плакать хочется всё сильнее. Мой обветшалый заброшенный город детства, во что тебя превращают? Всё держится только на энтузиазме жителей. Но даже мои родители перебрались где потеплее, как только представился случай.

Поток мыслей прерывает звонок телефона. Я подскакиваю от неожиданности.

Это Глеб.

Можно не снимать трубку, но он будет долбить до финального. Поэтому я принимаю звонок, быстро бормочу, что с нами всё в порядке и что перезвоню, слыша напоследок, прежде чем скинуть:

— Мил, что за фокусы?..

Фокусы, Глебушка, это твоя фамилия в левом свидетельстве о рождении. Даже не фокусы, мистика!

Расталкиваю Саньку и прошу помочь мне донести вещи до квартиры.

Мой семилетняя дочь тащит спортивную сумку, и у меня слёзы наворачиваются от этого зрелища.

Я сама пережила развод родителей примерно в её возрасте. Пускай они два года спустя снова сошлись, прекрасно помню чувства, которые испытывала. И глухую боль, которая до сих пор со мной, несмотря на то, что прошло уже много лет и родители снова вместе. Возможно, им была нужна эта передышка? Никогда не спрашивала маму, почему они с папой расставались, а сама она не упоминала. Может, тоже гульнул налево? Отец мог… Он всегда был видным и при деньгах, женщины к нему так и липли. Вероятно, мать и не выдержала.

Но он не завёл семью на стороне! Я — его единственная дочь, насколько знаю.

Надеюсь, это так.

— Мам, есть хочу.

— Иди в комнату, разогрею, позову.

Я заранее приготовила ужин и разложила еду по контейнерам, зная, что после долгой дороги будет не до готовки.

— Угу.

Дочь скидывает верхнюю одежду, а я щёлкаю выключателем и словно проваливаюсь в детство.

Ремонт тут делали лет десять назад, но запах… Пахнет в квартире, как и прежде.

Прошлым.

Глава 10

Первая проблема настигает меня на кухне. Я не могу повернуть вентиль на трубе, чтобы включить подачу газа. Так… видимо, ужин у нас сегодня будет не холодный, а ледяной. Микроволновки в квартире нет. Можно, конечно, поставить чайник и залить еду кипятком? Кошусь на него… Он электрический, давно не использовался. Надеюсь, не рванёт синим пламенем.

В ванной кран долго плюётся ржавчиной, потом раковина начинает наполняться не желающий никуда уходить водой. Засор… твою мать!

В комнате хочу открыть окно, чтобы проветрить, разогнать застоявшийся воздух, но ручка отваливается, сжимаю её пальцами и ругаюсь от души.

— Мам? — в дверном проёме Сашка. — Всё хорошо?

— Почти… — тяну, подавляя раздражение.

— Мы папе-то звонить будем?

— Будем! — рявкаю через плечо, и дочь жмурится, а затем убегает, и я падаю на диван, роняю лицо в ладони.

Чёрт! Сорвалась… Санька ни в чём не виновата.

Шмыгнув носом и смахнув слёзы, встаю. В горле тошнотный ком. Это токсикоз. Первые признаки появились недавно. Меня постоянно мутит, только понять не могу: из-за беременности или от нервов. Одно накладывается на другое.

Дышу, пытаясь унять тошноту, но битва проиграна. Несусь в туалет, где меня выворачивает. Сухие спазмы до боли скручивают мышцы живота. Отвратительное ощущение.

— Мама? Мамочка? Что случилось? Ты заболела? — это Сашка волнуется за дверью.

— Всё хорошо, Саня. Ук-укачало в дороге, — нахожу наиболее правдоподобное объяснение.

Когда выхожу в коридор, мой родной ребёнок с серьёзным лицом ждёт меня.

— Мам, вы с папой поссорились?

Она хочет поговорить о том, что важно для неё. Наверняка, ужасно волнуется. Мы же оба для неё родные и любимые. Пытаюсь объяснить, насколько могу. Пусть будет

— Да, милая.

— Сильно? — уточняет с опаской.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю, дочь.

— Надо мириться.

Вот как ей объяснить, что у взрослых бывают такие ситуацию, что просто сцепить мизинчики и произнести волшебное «мирись-мирись и не дерись», недостаточно.

— Хочешь… — скрепя сердцем предлагаю. — Хочешь… ты с папой пока побудешь? А я тут… одна.

Дочка не обязана страдать вместе со мной. Наверное, так лучше. Обживусь, привыкну, потом её заберу, да?

— Нет, — мотает головой. — Я тебя не брошу, мамочка, — тянется, чтобы обхватить меня тонкими ручками, и сладко чмокает в щёку.

На душе становится чуть теплее и светлее.

— Дело не в этом…

— В этом, — перебивает Сашка, и мы обнимаемся долго-долго.

— Прости, что на тебя накричала, — извиняюсь.

— Всё в порядке, мам.

— Прощаешь?

— Прощаю.

Это наш ритуал: кто бы чего не натворил, мы всегда прощаем друг друга. Только до сегодняшнего дня большинство ситуаций было по мелочи. Не помню, когда последний раз повышала голос на дочь. Мне больно уже оттого, как изменилось её личико от моего крика.

— Спасибо, милая. Мама просто очень устала.

Встаю и иду на кухню.

После холодного ужина и горячего чая, я, наконец, дрожащими руками берусь за телефон. Он был на беззвучном, от количества пропущенных мои брови ползут вверх. Глеб автодозвон врубил, не иначе.

Сашкин телефон я забрала себе, он выключен. Думаю, там та же история.

Собравшись с духом, звоню, и Глеб подхватывает на первом же гудке.

— Мила… — грозно начинает муж, а я злюсь.

Это я могу гневаться, не он! Никакого права не имеет так со мной разговаривать.

— Тут Сашка с тобой поговорить хочет, — передаю трубку дочери, а сама выхожу из комнаты.

Нет у меня сил сидеть рядом и слушать их беседу.

Отодвинув табуретку от стола, я, уперев локти в столешницу, смотрю в окно, в темень двора. В голове дурацкая мысль, что надо бы помыть стёкла.

В мае, — бросает внутренний голос.

У нас с родителями что-то вроде традиции было, готовиться к лету и на майских праздниках драить окна.

В желудке образовывается неприятная тяжесть, когда думаю, что придётся остаться здесь до мая.

И даже дольше, — теперь уже с ехидством подсказывает внутренний голос. — Ты сама так решила. Но это лучше, чем быть малахольной и терпеть измены Глеба, делая вид, что ничего не замечаешь и не знаешь.

Вот сейчас соберусь с мыслями и через неделю-другую поговорю с ним, всё выложу и про дочь внебрачную и про то, какой он на самом деле.

Да, я сбежала, но я всегда так делала, сколько себя помню. Когда мать с отцом ссорились, уходила на улицу и могла часами просто так слоняться без дела. В школе, получая плохую оценку, также допоздна домой не являлась, зная, что там меня может ждать выволочка. Кто-то смело встречается с трудностями лицом к лицу, а я не такая. Мне надо отползти в безопасное место и выждать.

Как Светка я не могу. Та Артёму вывалила про его измену сразу. А я, чтобы про трусики в кармане пиджака сказать, несколько недель раскачивалась.

Вскоре Санька приходит вместе с телефоном.

— Мы поговорили, — сообщает.

Смотрю на экран. Глеб всё ещё рассчитывает на объяснения.

— Привет, — говорю, дождавшись, когда Саша выйдет из кухни.

— Привет? — усмехается он. — Ну привет, милая. Ты что творишь? — он не кричит, напротив, произносит мягко, будто с душевнобольной общается.

Может, я ему такой и кажусь?

— Я ничего не творю, я в Ладоге, уехала на какое-то время.

— В Ладоге… отлично… На кой чёрт, Мила?

— Мне надо побыть одной, то есть без тебя.

— Зачем?

— Когда мы на одной территории, ты давишь.

— Я? Давлю? Да я белый и пушистый, если не заметила. И совсем безобидный.

Глеб пытается шутить, но я даже не улыбаюсь.

— Мила, возвращайся.

— Обязательно, но не сейчас.

— А когда?

У меня нет конечной даты.

— Точно не знаю.

— Если ждёшь, что я поеду следом за тобой, то… чёрт, это бред. Ты понимаешь? Ты на пустом месте не пойми что развела.

Кажется, мой муж начинает закипать. Отлично, хоть какие-то негативные эмоции с его стороны. Ощущаю лёгкое злорадство.

— Я? На пустом месте?

— Да. Ещё и ребёнка не пойми куда сорвала. О Сашке ты подумала?

— О ней я думаю в первую очередь.

— Что-то не похоже.

Меня кроет.

— Иди на фиг, Глеб. Иди ты на фиг!

— Окей, я уже там. А ты посиди, подумай о своём поведении.

— Чего?! — возмущённо начинаю я, но Глеб меня опережает.

— Какая у тебя цель вообще? Рушишь семью из-за ничего.

— Я? Рушу семью? — дышу возмущённо. — Думаю, ты не особо огорчишься, если семья наша рухнет. У тебя ведь резервная имеется.

— Резервная? Мил, ты в своём уме?

— Да!

Скидываю звонок и долго сижу в тишине. Потому что Глеб больше не перезванивает.

Глава 11

День спустя падаю на табуретку и рычу от досады. Квартира решила объявить мне бойкот? Ничего не работает. Ни слив, ни плита, раму до конца теперь не закрыть. Уверена, вскоре проблем добавится. Дом, в котором не живут, очень быстро приходит в упадок.

Размышляя, кто может мне помочь, звоню Генке. Он ведь сказал: обращайся. Других бывших одноклассников беспокоить не хочу, а соседи, с которыми нормально общались, давно переехали.

Он и рад, и удивлён моему звонку. Ещё больше удивлён тому, что я, оказывается, уже в Ладоге. Мы быстро договариваемся на выходные. Он то пока в Питере.

В дверь звонят — это доставка. Сетевые рестораны добрались и до нашей глуши, что в моём случае очень даже удобно. А в субботу, надеюсь, заработает плита, и я смогу нам с Сашкой наготовить чего-то более полезного и домашнего.

Время до выходных ползёт очень медленно. Глеб не звонит, я много думаю, проигрываю в голове наш будущий разговор, подбираю варианты развития событий. Они, конечно, все, как один, негативные. Хорошего исхода для нас не вижу.

В пятницу ближе к вечеру приезжает Гена. Жалуюсь ему на квартиру, он успокаивает, говорит, что сейчас разберётся.

— Ты сам, что ли? Думала, ты мне специалиста подгонишь.

— Так он перед тобой, — усмехается, но, видимо, мой скептический вид веселит его ещё больше. — Чего так испуганно смотришь? Не бойся, хуже не сделаю.

— Хуже? — нервно хихикаю. — Хуже уже невозможно.

— Иди-иди, отдохни, позову, когда готово будет.

Он мягко разворачивает меня и подталкивает в спину. Я оглядываюсь с недоверием.

— Иди, не мешайся, — подгоняет.

— Ладно.

Иду до комнаты, бухаюсь на диван и бездумно листаю ленту социальной сити.

Лика… палец инстинктивно хочет нажать отбой, но я медлю. Говорить ни с кем не хочется, но Лика, наверняка, волнуется. Так что отвечаю:

— Привет.

— Привет, как ты? Куда пропала? Что за похоронный голос? — Её-то бодрый и жизнерадостный, в отличие от моего: усталого и потерянного. — На работе, кстати, у тебя двухнедельный отпуск оформлен. Это Глеб постарался, но кадры ворчат и некоторые коллеги тоже.

Слова из Лики вылетают, как пули из пулемёта, а мне немного неудобно с ней разговаривать. Она видела меня не в лучшем состоянии, а как подумаю, что Лика уже год знала о дочке Глеба, а мне не говорила, так совсем не по себе. Жалела меня, наверное.

Надо что-то ей ответить, медленно уточняю:

— А… коллеги чего… ворчат?

— Ты ушла, дела не передала, вот Янка с Анжелой сидят который день, разбираются, что к чему.

— Ах… дела, ну да… точно, — растерянно отвечаю.

Даже не подумала, что кому-то что-то передавать надо. Не до дел было. Ладно, у меня там ничего феноменального, сообразят.

— А я на даче кстати. К вам заглядывала. Глеб приехал. Один.

— С кем же ему там быть? — философски кидаю я.

Навряд ли он настолько охамел, чтобы тащить ту женщину и дочь в дом законной семьи. Хотя, кто его теперь поймёт? Я уж точно, как оказалась, мужа не знаю.

Лика тяжко так вздыхает и выдаёт:

— Мил, ему плохо.

Думаю, сколько дней мы не слышались, и что после того, как бросила трубку, он не перезванивал. Если это методы воспитания такие, то сразу мимо. Если считает, что я буду первой звонить и извиняться, то туда же. Корчит из себя униженного и оскорблённого.

— И мне плохо.

— Так может, помиритесь?

— Так не ссорились.

Теперь Лика вздыхает как-то обречённо.

— Слушай, я сильно жалею, что тебе о ребёнке его внебрачном рассказала.

— Не жалей, ты правильно поступила.

— Это не моя тайна, чужая!

— Зато я больше дурой не выгляжу, — бормочу в шоковом отчаянии и признаюсь: — Как подумаю, что ты всё знала, смотрела на меня, жалела, так плохо становится.

— Я не жалела, Мила. Вы с Глебом хорошая пара.

— Была…

— Ну да, стринги в кармане мужа сложно игнорировать.

— Несомненно.

— Так ты всё? Точно решила, что всё?

— Да.

— А ребёнок?

— Разберусь.

В комнату заглядывает Гена. На его лице широченная довольная улыбка.

— Я всё, Милка. Примешь работу?

— А? Да, Ген, я сейчас. Договорю, — киваю с благодарностью.

— Кто там у тебя? Что за Гена? — удивляется в трубке Лика. — Какое имя необычное. Ни одного Гену в жизни не встречала.

— Да одноклассник. Попросила помочь. Тут вся квартира, кажется, восстала против меня. Ничего не работает: ни свет, ни газ, ни водопровод, окна осыпаются.

Будто намекает, чтобы я сваливала обратно в Питер, — проскальзывает бредовая мысль.

— Квартира? А ты где?

— В городе детства… — тяну с иронией. — Ладно, Лика, мне пора. Глебу ничего не говори… — запинаюсь, проскальзывает шальная мысль. — Или… или это он просил тебя мне позвонить?

— Что? Нет-нет… мы с ним по поводу тебя не говорили. А ты? Ты, надеюсь, меня не выдала?

— Нет.

Не углубляюсь в подробности, ещё раз прощаюсь и даю отбой. Затем тру лицо ладонями и решительно встаю.

Кран работает. Окно закрыто, ручка на месте. Газ идёт, вентиль крутится.

— Шланг бы поменять, но это я не имею права, в газовую службу надо звонить, — сообщает Гена. — Хочешь, позвоню, договорюсь?

— Слушай, будь добр, я совсем в этом ничего не понимаю, — признаюсь. — Видишь, какая я к жизни не приспособленная. Всем занимался муж…

— Занимался? — переспрашивает Гена. — Вы поссорились? Ты поэтому сюда приехала с дочкой?

— Типа того.

— Надолго?

Пожимаю плечами.

— Время покажет.

Мне не хочется обсуждать свою личную жизнь с бывшим одноклассником. Не хочется, чтобы он жалел меня, поэтому меняю тему.

— А ты, Ген, оказывается, не только доктор, но и на все руки мастер.

Тот фыркает и усмехается.

— У нормального мужика руки должны из правильного места расти, мне так отец говорил. А я папу слушался, — подмигивает.

Он, видимо, тоже решил закрыть тему моей неудавшейся личной жизни и пытается рассмешить.

Не слишком, но работает.

— Какой хороший сын. Так… обедать будешь? Я сейчас быстро всё сделаю.

Холодильник у меня загружен, только готовить было не на чем.

— Да не напрягайся, Мила. Хочешь, закажу что-нибудь? У нас не Питер тут, конечно, но доставки работают. И даже ресторанчики нормальные есть. Несколько.

— Это я уже в курсе, опробовали. От домашней еды отказываешься? — прищуриваюсь. — Зря-зря…

Я всё-таки уламываю Генку на салат и котлеты. Мы ужинаем втроём, за столом даже весело. Его общество меня чуть бодрит. По крайней мере, о Глебе я думаю меньше. Договариваемся прогуляться в воскресенье, Гена обещает показать обновлённый бульвар и ещё пару интересных мест, которые появились в городке в последний год.

Но наступает ночь и мне никуда не деться от мыслей о муже. Я почитала книгу дочери, Сашка уже заснула, а ко мне всё никак сон не идёт.

«Ему плохо», — всплывает в памяти фраза Лики.

А мне?! А мне каково?! — гневаюсь.

Потом недовольно вздыхаю, натягивая одеяло повыше, и отворачиваюсь лицом к стене.

Борюсь с эмоциями, но снова проигрываю.

Слёзы начинают капать на постель, и нет ни единого шанса их остановить.

Глава 12

— М-да…

— Что м-да? — жму руку Матвею и буквально падаю на стул в кафе.

Беру меню, листаю без интереса. Аппетит с бредовым отъездом Милы отбило напрочь. Даже в страшном сне представить не мог, что жена на пустом месте учинит скандал и свалит в родительский дом, пусть и пустой.

— Выглядишь не очень.

— Зато ты у нас красавец, — подстёбываю, но беззлобно.

— Спасибо за комплимент, — ржёт Мот, потом уже серьёзнее. — Что случилось-то?

— Мы же о твоих делах встретились поговорить, не о моих.

— Дела подождут, рассказывай давай.

— Сейчас, дай хоть чашку кофе в себя закину.

Подзываю официанта, заказываю флэт уайт, горький я не пью даже по утрам.

Мы с Матвеем засели в итальянской забегаловке на Ленинском проспекте, лет семь назад это место обнаружили и повадились сюда время от времени завтракать. За прошедшие годы тут всё также вкусно и просто, похоже чем-то на домашнюю пищу.

Засматриваюсь на бабулю за соседним столиком. На ней костюм из ткани с леопардовым принтом, женщина при полном макияже в десять

— Мне уже страшно за тебя, — врывается в голову голос Мота. — То хмуришься, то лыбишься.

— Не думал, что ты из пугливых.

— Давай рассказывай, Глебушек, что стряслось.

В этот момент официант приносит заказ. Я делаю глоток, собираюсь с мыслями и кратко пересказываю другу ситуацию.

— И вот умотала в свою Ладогу вместе с Санькой. Один чёрт знает насколько. Один чёрт знает зачем! Я не узнаю свою жену.

Мот серьёзно смотрит на меня.

— А ты не изменял?

— Да я вообще без понятия, чьи это стринги! — с досадой хлопаю раскрытой ладонью по столешнице. — Коллеги решили пошутить, не иначе. Нет, я всё-таки найду этого шутника и макну его головой в толчок. Потом потащу к Миле, чтобы объяснил, ради чего всё это было.

Когда думаю, какой развесёлый апрель мне устроили, внутри поднимается волна гнева.

— Или шутницу, — бросает Мот и закидывает в рот остатки сэндвича.

— Чего?

— Или шутницу, говорю. Ты же понимаешь, что это могла сделать баба? Специально.

— Кто?

— А это тебе лучше знать. Кому ты там отказал? Раз не дал, получай.

— Никому я не отказывал.

Брови Мота уползают к затылку.

— То есть на работе у меня любовниц нет, — поясняю.

— А вне работы?

Смотрю на него возмущённо.

— Блин, Мот, твою-то мать. Нет у меня никого. Только Мила. Я женат на своей семье.

— Вспоминая твою бурную молодость…

— Она там и осталась. В прошлом. С появлением Милы всё закончилось. Нет у меня других женщин, кроме неё. И даже не хочется. Ты же сам свидетелем был, как меня перекрутило после знакомства с ней.

Конечно, когда мы познакомились с Милой мне только стукнул двадцатник, ни о каком браке я даже не помышлял. И провинциальная блондиночка с красивыми длинными ногами вызвала у меня один единственный закономерный интерес. Думал трахну и отъеду дальше гулять. А не вышло, зацепила. Это было на уровне каких-то грёбанных флюид или как их иначе называют. Не знаю, почему по жизни случается так, что какой-то человек стопроцентно твой, а с каким-то по нулям. С Милой меня накрыло моментально. С ней было нескучно, она умела рассуждать, знала, чего хочет, и, имея привлекательную внешность, оказалась домашним нежным котёнком. Особенно меня подкупала её вера в людей. Она старалась видеть в окружающих лучшее, с уважением относилась к старшим. Несколько раз я пытался донести до Милы, что эта наивность опасна, ведь можно так ошибиться в человеке, что разочарование вгонит в депрессию, но потом понял, что это сломает её, изменит. И восторженность сменится подозрительностью, которая отравляет жизнь большинству в этом сером городе.

Вот и сейчас после моих слов на лице Матвея скепсис.

— Прости, мне в такое сложно поверить.

— Влюбишься, поймёшь.

— Что-то я уже сомневаюсь, — бормочет он. — Ладно, значит хочешь вздрючить коллег? Это будет странно выглядеть.

— Да, Мила тоже так сказала. Но я, чёрт дери, уже не знаю, как её убедить, что я не изменял. И говорил, и шутил.

— Последнее зря, — мотает Матвей головой. — Ты таким не шути. Женщины… они шутки насчёт измен не понимают.

— Тоже мне эксперт.

— Это так, из личных наблюдений, если хочешь. То, что не стремлюсь к окольцовыванию, не означает, что не понимаю в женской психологии. Ладно, а делать-то что будешь?

Хороший вопрос. Когда о нём думаю, не нахожу конкретного плана действий. Одно точно, если Мила решила, что пожить отдельно отличная тема, придётся её разочаровать.

— Дам ей время побыть одной, а потом приеду и притащу домой.

— Насильно?

— Если понадобится, то и силой.

Мот цокает и качает головой, явно не одобряет. Но я иного выхода не вижу. Слишком всё затянулось. Всё ещё надеюсь, что Мила сама осознает, какой бред несёт, образумится и приедет домой. Ну а если всё затянется, тогда уж реализуем план «Б».

Мне немного не даёт покоя её последняя фраза о резервной семье. Очень странно она прозвучала. Есть ли вариант, что Мила узнала про Ольгу? Да нет. Исключено. Никак она не могла про неё узнать.

Однако возможность оставалась.

Откидываюсь на спинку стула и смотрю в окно на оживлённый проспект. Думаю, что надо было давно ей всё рассказать. Она бы поняла. Наверное?

Сегодня пятница, после полудня у меня несколько встреч, а потом без заезда в офис беру курс на дачу. Надеюсь, там нормально высплюсь, поделаю что-нибудь на участке, отвлекусь. Качели Сашке починю, я ещё в ноябре заняться обещал, но всё никак руки не доходили, потом решил, что зимой не к спеху. Теперь самое время.

Только когда доезжаю до дачи, уже ничего не хочется; лишь спать. Так что принимаю горячий расслабляющий душ, нахожу чего покрепче в баре на первом этаже и сажусь на диван в гостиной. Кручу телефон в руке. Очень хочется набрать Милу. Пусть поругается, только бы услышать её голос. Ещё раз повторю, чтобы не бредила. Нет, скажу, что приеду. Или что ей самой пора возвращаться. С дочерью поговорю. С Сашкой мы итак созваниваемся. От неё знаю, что с Милой всё в порядке, но так уж по-хорошему её с дочкой не обсуждаю. Неправильно это как-то.

Никогда бы не подумал, что буду скучать по жене настолько сильно. Факт остаётся фактом — катастрофически не хватает Милы.

Наша ссора для меня и не ссора вовсе. Нелепица настоящая, а вот для Милы всё серьёзно. Надо убедить её, что я чист. Пока что, кроме как найти гада или гадину, вбившую клин между нами, идей нет.

В калитку звонят, по дому разливается мелодичная трель. Кого там вечер принёс? Хоть и до майских совсем недолго, соседи ещё неактивно приезжают в дома. Может, Сергеич дрова стрельнуть пришёл? У него вечно с эти проблема. Сыновья редко навещают, а заказать машину с топливом не успел. Каждую весну так.

Иду открывать, вечерний воздух бодрит и слегка снимает сонливость.

Но за воротами не сосед, а Лика.

Она поправляет тёмные, лежащие волной волосы, расправляет плечи.

— Привет, — здоровается весело и улыбается широко. — Увидела у вас свет, решила заглянуть. Пустишь?

Глава 13

— Конечно, проходи, — отодвигаюсь в сторону и делаю приглашающей жест рукой.

Лика проскальзывает в калитку, плечом задевая мою грудь, и спешит к дому, а я запираю засов и, почёсывая затылок, иду следом.

Она живёт на другом конце посёлка, видимо, прогуливалась перед сном.

— Тоже решила из города свалить в пятницу? — спрашиваю, закрывая дверь.

— Да, тут

— Естественно.

Мы на юге области, где действительно на градус теплее, больше солнца, чем в Питере, и воздух чище. С розой ветров повезло. Весь смог несёт в другую сторону.

— По стаканчику?

Только сейчас замечаю в её руке бутылку. Значит, целенаправленно к нам шла? Пальцы Лики сжимают горлышко, на лице неизменная улыбка. Это на работе Лика серьёзная бизнес-леди, вне офиса она совсем другая.

— Да я уже, — киваю на открытый коньяк. — А что у тебя?

— Бренди. Давай немного, а?

— Только если немного.

Подхожу и забираю у неё бутылку.

— Садись, я налью. Не дамское это дело.

Лика хихикает, стряхивает куртку на стул и идёт к дивану. Поднимает руки и потягивается, потом падает на диван и закидывает ноги на низкий журнальный столик.

Чуть хмурюсь. Миле бы такое не понравилось, она и меня бывает напиливает, чтобы я бережнее к вещам относился, а я в ответ подшучиваю над её «вещизмом». Всё на свете имеет тенденцию изнашиваться: мебель, одежда, люди, отношения.

Подхожу к Лике вручаю ей бокал с бренди, сам делаю глоток.

— Неплохой, — резюмирую. — Клиенты подарили?

— Да, у меня отличный мини-бар прямо на даче. Можно опустошить при случае. — Её улыбка внезапно гаснет. — Как ты, Глеб?

— В смысле? Я как? Я нормально.

— А с Милой как? Куда она пропала? Не могу до её дозвониться.

— А зачем ты ей звонила?

— По работе надо.

— Понял, что по работе, может, я помогу?

— Ага, прямо мечтаю обсуждать дела в пятницу вечером.

— Как знаешь.

Она вздыхает, делает глоток и съезжает чуть ниже по спинке дивана.

— Да вопрос уже отпал, там… Анжелке нужно было, она контракт подхватила, который Мила вела.

— В понедельник сам с Анжелой поговорю. Сниму вопросы.

Лика пожимает плечами.

— Она уже разобралась.

Отставляет бокал и стряхивает кардиган с плеч. Потягивается, массирует голову пальцами.

— Ну и неделька была. Работа от зари до зари. Дедлайны горят. Фух… жара.

— Фух жара? — передразниваю. — Тебя послушать, так я эксплуататор.

— Разве я когда-нибудь отзывалась о тебе в таком тоне? — отчитывает меня. — Ты хороший руководитель. Но давай не будем о работе. Серьёзно, Глеб.

— Ладно, в отпуск куда собираешься? Мила говорила, ты билеты купила в Эмираты?

— Сдала уже… Какие мне Эмираты? Когда контракт с «Земляничной поляной» в разгаре и «Охта» поддавливает со сроками. — В её голосе неподдельное разочарование. — Упс… — прижимает к губам стекло бокала. — И всё равно разговоры скатываются к работе.

— Непорядок, — соглашаюсь и сажусь рядом, опуская на столик тарелку с закусками.

Быстро побросал, что нашёл в холодильнике. Теперь меня нельзя упрекнуть в не гостеприимстве.

Лика начинает болтать о сместившемся отпуске, а я смотрю на неё и думаю: может, стоит обсудить с ней ситуацию, в которую мы с Милой угодили? Пусть поговорит с подругой, вразумит её? Они ведь много общаются. Особенно в последние года два. Лика часто зависает у нас на даче, на шопинг они вместе ходят, да и в командировку пару раз вдвоём ездили.

Так размышляю какое-то время, но быстро отказываюсь от идеи.

Во-первых, это только наши проблемы, странно было бы посвящать в них Лику. Если Мила, конечно, уже этого не сделала.

Во-вторых, чем Лика может мне помочь? Вычислить шутника с корпоратива? Сомнительно.

Я снова отпиваю бренди. Желудок, протестуя, сжимается. Вспоминаю, что не ужинал, да и не обедал тоже. Так перехватил хот-дог на заправке по пути сюда, подумал, что разогрею чего-нибудь из заморозки, как приеду. У нас всегда в морозилке дежурная пачка блинчиков и пельмени. Но было лень.

Меня слегка ведёт от принятого на голодный желудок алкоголя. Голову заполняет туман, даже какой-то приятный отчасти. И сонливость возвращается.

На секунду прикрываю веки.

Или не на секунду?

Открыв глаза в следующий раз, обнаруживаю Лику, прижимающуюся к моему боку. Наверное, вырубился. И очнулся от тепла её тела.

Дёрнуться не успеваю, как Лика внезапно перекидывает ногу через мои колени и садится сверху.

— Лика, что ты творишь? — пытаюсь её отодвинуть, но она сопротивляется.

Вместо этого обдаёт моё ухо жарким шёпотом.

— Я могу сделать тебе хорошо, Глеб. Ты же знаешь… я могу.

— Лика?

Её ладони скользят по моей груди вниз, ныряют под край футболки, прикасаясь к коже, горячие пальцы щекочут живот.

— Пожалуйста, не отталкивай меня.

Она прижимается ко мне всем телом, чувственно шепчет о своих желаниях.

— Лика, остановись.

Убираю её руки из-под одежды, но Лика стремительно перемещает их на плечи. Щекой прижимается к моей щеке, продолжает нашёптывать, умоляет уступить.

Бёдрами елозит по паху, пытаясь вызвать закономерную реакцию.

Губами трогает мою шею, потом пытается поцеловать, но отдёргиваю голову, не позволяя касаться своего рта.

— Хватит, — говорю жёстко и твёрдо.

Аккуратно беру Лику за запястья, отрываю ладони от себя и перемещаю с моих колен. Она пытается сопротивляться и, в конце концов, сдаётся. Вздыхает громко и закидывает затылок на спинку дивана, смотря в потолок.

— Почему ты такой упрямый, Глеб? — говорит тихо.

— Я женат, не забыла?

Секундная пауза.

— Возможно, скоро не будешь.

Это она говорит ещё тише, но я всё слышу.

— Повтори, что ты сказала?

— Что? — вскидывает голову, глаза её растерянно смотрят на меня. — Что повторить?

— Что я, возможно, скоро не буду женат. Лика, ты должна понять, я люблю Милу и не собираюсь с ней разводиться. С чего ты это вообще взяла? Да и потом, Лик… Ты и я — это невозможно. Ни тогда, ни сейчас.

Тогда казалось невозможно, потому что Лика была любовницей отца, а я за батей не подбираю, пусть он уже и на том свете как пару лет. Сейчас невозможно по понятным причинам. Я не свободен. Да и не в моём она вкусе. Лика классная чувственная женщина, стильная, породистая, уверенная в себе, такие многим нравятся, но не мне.

— Почему, Глеб? Нам было бы хорошо вместе. Ты и я — мы подходим друг другу.

— Лика, ты не слышишь, что ли? Я женат. Единственная, кому я подхожу, это Мила.

Она сидит пару мгновений, смотрит в пустоту, на лице обида, перемешенная с гневом. В целом, понимаю, что ничего приятного в моих словах нет. Но Лика для меня лишь коллега и соседка по даче. Вне работы с ней Мила больше общается, не я. Тем страннее её поведение.

Лика выдыхает устало и рывком встаёт на ноги, поправляет одежду, похлопывая себя по бокам. Подхватывает сброшенный кардиган, продевает руки в широкие рукава стремительно уходит… Потом также стремительно возвращается. На лице играет всезнающая улыбочка.

— Может, Мила и единственная, кто тебе

Её правая бровь изламывается в дугу.

— Что это, Лика? Брызги яда?

— Нет, факты.

Разворачивается и идёт к выходу. Я, вскакивая на ноги, спешу следом.

— Нет уж постой. Какие факты, твою мать?

— Такие, — плюхается на банкетку и надевает сапоги. — Такие, Глеб. Ты знал, что у Милы роман с её же одноклассником. Как там его? — щёлкает пальцами. — О Гена… Точно! Это её школьная неудавшаяся любовь. Вот он снова появился, и Мила поплыла. Она мне всё рассказала. Ты же знаешь, что мы подружки.

— Ты чего несёшь?

— Я? Несу? — придвигается ко мне и доверительно сообщает. — Мила не появляется на работе, ты тут один, можно сделать вывод… Какой? Очевидный. Она уехала. К кому? К нему… Мила много о нём говорила. Рассуждала, как поступить. Тебе и Сашке больно делать не хотела. Но чувства… они-то сильнее. Сердцу не прикажешь. Ты только, Глеб, не расстраивайся. Она всё повод искала, как бы свалить. Самой быть виноватой в развале семьи Миле не хочется. Поэтому сделает тебя. Или… уже сделала?

Она поднимается на цыпочки и быстро целует меня в щёку, я даже отстраниться не успеваю.

— Не хочу, чтобы она из тебя идиота делала. А я… я бы тебя ценила, Глеб. И никогда бы не предала. Помни об этом.

Глава 14

На кой чёрт с утра пораньше мчу в Ладогу? Нет, я бы и вчера поехал, только принятый алкоголь и дикая усталость остановили от необдуманных поступков. Зато спозаранку, закинув в себя наспех приготовленный завтрак, прыгаю за руль и беру курс на восток области.

Слова Лики не дают мне покоя. Да, я ей в этом отношении не доверяю. Было бы странно верить женщине, которая пять минут назад пыталась тебя оседлать, а теперь оговаривает твою жену. Но всё же… Всё же… Поведение Милы такое странное, что сомнения остаются. Надо разобраться, что к чему.

Что за одноклассник, что за отношения между ними?

Мы никогда с ней бывших не обсуждали, мне оно не надо было, и Мила в моё прошлое не лезла, что с её стороны очень мудро, так что имя Гена мне ни о чём не говорит.

А если она реально с ним, что буду делать?

Отпущу или стану возвращать?

А захочет ли она сама вернуться? Может, там реально любовь?

Нет, не знаю почему, но всё нутро просто восстаёт от одной мысли о подобном будущем.

Обычно путь до Новой Ладоги, небольшого городка на берегу Волхова, занимает около двух часов, но сегодня добираюсь только после полудня, затратив на дорогу все четыре. Погода, наконец, начинает радовать, и трасса забита желающими провести выходные за городом.

Было время, мы сюда мотались довольно часто, пока родители Милы не перебрались южнее. Они купили небольшой домик в Анапе и каждый год две-три недели Мила вместе с Сашкой гостят у них. Я тоже приезжаю насколько могу, но основное время провожу на работе. Лето — горячая пора в нашем бизнесе. Активная стройка и сотни горящих заказов.

Поменяется ли что-то в этот раз?

Провожу ладонью по лицу. Чёрт… надо было всё-таки позволить себе ещё пару часов сна. Унылые улицы Ладоги усыпляют, а адреналин, на котором я сюда вылетел, уже исчерпан.

В городе много деревянных домов, старых полуразрушенных церквей, заросших скверов и заброшенных производств. Красивая, но умирающая провинция.

Однако цивилизация добралась и сюда. В центре небольшой квартал со стрит-артом, рампой для роллеров и скейтбордистов, модные заведения. Молодёжь высыпала на улицу погреться под первым апрельским солнцем.

Паркуюсь у пекарни и иду за глотком чего-нибудь бодрящего, потому что кофе с заправки оказалось натуральной дрянью без какого-либо тонизирующего эффекта.

Жмурюсь, запрокидывая лицо, ясное весеннее небо слегка улучшает настроение.

Беру на вынос, иду до дома Милы, оставив машину за несколько улиц. Не хочу привлекать внимание, послежу со стороны.

Квартира у неё на втором этаже в пятиэтажке. Встаю так, чтобы из окна меня не было видно, пытаюсь понять, есть ли жизнь за стёклами кухни. Отсюда непонятно.

Очень хочется подняться и увидеть жену, спросить, что, чёрт дери, с нами происходит, и я уже практически готов это сделать, когда дверь в подъезд отворяется, и во двор выходят Мила и… какой-то хрен. Следом выскакивает Сашка, она размахивает сложенным зонтиком впереди себя и, прыгая на одной ноге, замирает возле белого седана. Вся троица усаживается внутрь. Машина уезжает, а я стою на том же месте, сжимая стаканчик с остатками остывшего кофе, выплёскивающимися наружу.

Выбрасываю его в старую бетонную урну, стоящую тут ещё с советских времён, стряхиваю капли с пальцев.

Секунды идут, пока окончательно прихожу в себя и быстрым шагом возвращаюсь к автомобилю. Сейчас, думаю, найду их, и на месте разберёмся. Мысленно представляю, как хватаю парня за шкирятник и вытряхиваю душу за то, что тот осмелился флиртовать с чужой женщиной. Или ещё чего похуже. Даром что одноклассник. Мила моя жена, всякие поползновения в её сторону запрещены.

Кружу по старым улочкам, выезжаю на центральную. Если они не рванули за пределы Ладоги, то шанс их обнаружить практически стопроцентный.

Так и происходит. Вижу белый седан возле пиццерии. И своих вижу через стекло заведения. Сидят за столиком возле окна. Сашка уставилась в телефон, Мила смеётся, о чём-то мило беседуя с упырём Геной или как там его.

Первый порыв зайти и поймать врасплох проходит. Решаю понаблюдать.

Они, конечно, весело общаются, но на пару непохожи. Вроде как.

Лика завистливая баба, чего уж там, напела с три короба, но ведь откуда-то она про этого Гену знала! Выходит, обсуждали его с Милой? А при каких обстоятельствах?

В голове врубается колокольчик оповещения — не доверяй Лике. Много лет назад, ещё до знакомства с Милой, она пыталась ко мне подкатить. Мы всегда хорошо общались, на одном из корпоративов даже чуть не трахнулись. Уж не знаю почему своими двадцатилетними мозгами решил не мешать личное и работу. Тогда только устроился к отцу в помощь и подумал, что краткосрочный роман с сотрудницей очков мне не прибавит. А позже узнал, что Лика сама любовница шефа. Моего отца. Ну как любовница — у них это случалось время от времени, а после у неё случалось повышение. При всём при том, что специалистом она была отличным и сама бы без этой постельной возни могла сделать себе карьеру.

Сначала я злился на отца, из-за того, что он изменяет матери,

Через часа полтора моё семейство и некий Гена выходят из пиццерии. Снова садятся в машину и едут. А я за ними.

Была бы Мила внимательнее, заметила бы мою машину. Но она, видимо, увлечена беседой с крокодилом-одноклассником и по сторонам не смотрит.

Держим курс не домой, а к выезду из города. Шоссе глотает километры, и чуть больше чем через час мы оказываемся в Старой Ладоге. Здесь у моих традиционная культурная программа — посещение крепости. За ними не иду, жду на стоянке. Однако с неудовольствием замечаю, что Мила зацепилась за локоть одноклассника и идёт, относительно тесно прижимаясь к его боку.

Хотя… были бы у них романтические отношения, наверняка, за ручку бы ходили. С другой стороны, может и не ходили бы так при Сашке.

Какой только бред мне в голову не лезет. Ерошу волосы и, прикрыв глаза, откидываю затылок на подголовник.

Отличный способ провести выходные — слежка за женой.

Не день, а мечта.

Культурная у них, мать вашу, программа. А я наблюдатель со стороны. Ощущаю себя Пуаро, не меньше.

Надо было прикупить заранее пончики и колу, как в старых штатовских фильмах про полицейских и частных детективов.

Так день и проходит. Домой они возвращаются уже под вечер. Я снова паркуюсь не во дворе, чтобы слишком явно не светиться. Иду туда пешком и встаю в стороне.

Геннадий зашёл с моими девочками. Вот в кухонном окне зажигается свет. Две остальные комнаты выходят на другую сторону. Кажется, вижу тени, кто-то перемещается по кухне. Только за шторами не понятно количество человек и чьи это силуэты.

Ругаюсь сам на себя, ощущение, что занимаюсь полной хренью. Минуты идут. Уже почти десять вечера. Сутки и моё терпение на исходе.

Но я жду. Жду, когда он выйдет, чтобы поговорить по-мужски.

А он, мать его, не выходит.

Не выходит!

Вот уже и свет в кухонном окне гаснет, а грёбанного Гены так и нет.

Не сразу замечаю, что ладони сжимаются в кулаки, вдохи становятся чаще и короче. Я весь подбираюсь, будто готовлюсь к бою. Хотел поговорить, но, видимо, вместо беседы будет кое-что другое.

В голове включается пульсация. Гнев постепенно набирает обороты. И ревность… совсем незнакомое мне чувство, бьёт по вискам, туманит мысли.

Перед глазами уже во всю скачут картинки, чем они могут заниматься.

Но не при Сашке же…

А что Сашка… заснула и всё… Она ведь крепко спит. В семь лет никаких проблем со сном. Великолепный возраст во всех отношениях.

Мила… Моя Мила там с каким-то мужиком.

А я тут… стою и ничего не делаю.

Абсолютнейший беспорядок.

Раньше я Милку не ревновал. Вообще никого не ревновал в своей жизни. Ощущения странные: неприятные, жгучие, болезненные. Они мне не нравятся, но и прекратить их чувствовать я тоже не могу.

Дверь в подъезд давно не закрывается. Так что я стремительно и резко врываюсь в дом. Взбегаю на второй этаж и звоню в дверь: настойчиво так звоню, со злостью. Сначала за ней тишина, потом раздаются осторожные шаги, замирающие по ту сторону порога.

Мила…

В глазок разглядывает, не иначе.

Внутри поднимается ещё большая волна злости, когда думаю, почему так долго сюда шла? Не могла оторваться от своего любовника?

Только открой. Я мигом голову откручу. Обоим!

— Кто там? — раздаётся приглушённый дрожащий голос.

Разглядеть не может, наверно. За моей спиной мигает тусклая лампочка, свет от которой я загораживаю своей спиной.

— Кто там? — повторяет настойчиво.

Усмехаюсь и выдаю:

— Свои.

Секундное замешательство, следом:

— Глеб?

— А у тебя ещё кто-то «свой» имеется?

Молчание.

— Мила?

— Зачем ты приехал?

— Открывай. Или так и будем через дверь общаться?

Она мнётся, и я понимаю, почему. Боится.

Правильно. Пусть боится. Намерение открутить им двоим руки не пропало.

Наконец, язычок замка тихо щёлкает, дверь приоткрывается. Стремительно врываюсь в прихожую. Со словами: — Где он? — прохожу вглубь квартиры.

Домашние тапочки Милы звучно шлёпают об линолеум, когда она спешит следом.

— Кто он?

Разворачиваюсь, натыкаюсь на её встревоженное лицо.

— Он, — повторяю, наклоняясь к жене, и она невольно отшатывается. — Крокодил твой.

Глава 15

— Гена?

Надо же, сразу поняла, о ком речь.

— Гена-Гена.

— Гена дома.

— И где же дом этого Гены?

— Двумя этажами выше.

Вот оно что. Становится понятнее, почему парень не вышел из подъезда. Меня немного отпускает, однако уточняю:

— И давно он двумя этажами выше ушёл?

— Давно, — растерянно выдаёт Мила, но, постепенно приходя в себя, распрямляет плечи. Первый шок прошёл. К атаке готовится. — А как ты тут оказался? — наконец, начинает задавать правильные вопросы.

— Приехал.

— Как приехал?

— Как? Да на машине. Где Сашка? — переключаю тему.

— Спит.

Не разуваясь прохожу в комнату, быстро осматриваюсь. Годы идут, в квартире ничего не меняется: старая стенка советско-польского дизайна, плотные шторы на окнах, пейзаж с оленями на стене. Только цветы мамы-Риты исчезли. Она их раздарила подружкам, прежде чем в Анапу уехать.

Кидаю взгляд на диван, разложенный на одну половину. Не похоже, чтобы на нём происходило что-то противозаконное, типа адюльтера.

Мила недовольно спешит следом.

— Глеб, так нельзя, без предупреждения, — шипит в спину.

— Ага, а ты хотела бы, чтоб я тебя предупредил, и было время смотаться в другое место?

Молчит.

— Что? В точку?

— Да куда мне ехать-то? — вздыхает. — К родителям в Анапу разве что.

— Не стоит их вовлекать в наши недоразумения.

Своим я ничего не говорил и, надеюсь, Мила тоже родных не посвящала. Она любит отца с матерью, но не особо с ними откровенна. Они у неё люди иной формации. Давно замечал, если поделиться с ними планами или идеей, они всегда ищут аргументы против. И находят сотни поводов «почему нет», вместо того, чтобы искать способы «как» и «почему да».

— Не стоит, — соглашается, но быстро добавляет: — Пока не стоит.

Мы смотрим друг на друга. Глаза Милы блестят, будто она собирается заплакать. Неужели моё появление так её расстроило, или это из-за переутомления? День-то у них вон какой активный был.

Стоит об этом подумать, гнев с новой силой начинает плескаться во мне.

— Может, хотя бы чаю мне предложишь? — грубее, чем собирался, то ли спрашиваю, то ли требую.

— Нет, — мотает головой. — Хочу, чтобы ты ушёл. Тебе на надо было приезжать, Глеб. Отправляйся домой.

Прищуриваюсь, былые подозрения возвращаются.

— Почему гонишь? Гену с верхнего этажа на поздний ужин ждёшь?

Не раскрываю, что весь день следил за ними. Подозрения

Я мог бы, конечно, пересказать Миле то, что на меня выплеснула Лика, но тогда она точно начнёт всё отрицать. Лучше мне самому во всём удостовериться, а потом поговорим.

Бредовость ситуации отчасти смешит.

Мила подозревает меня в измене. А теперь и я её подозреваю. Мне уже слабо верится в слова Лики, что это такой хитрый способ меня оттолкнуть, но, возможно, между Милой и тем говнюком что-то есть.

Наклоняю голову к плечу, жду ответа и слежу за реакцией.

— Нет, не жду, — произносит спокойно. — А ты… езжай домой.

— Ладно, — как бы сдаюсь, разворачиваюсь и ухожу.

Мила растерянно смотрит мне в след. Наверно, ожидала, что я начну спорить.

Ничего, милая… я дам тебе шанс.

Выйдя в поздний апрельский вечер, ускоренным темпом добираюсь до улицы, где припарковал машину. Прыгаю в салон и беру курс на двор Милы. Паркуюсь под голым кустом сирени возле подъезда и, обойдя тачку, открываю багажник.

И вот я снова на этаже, нажимаю на кнопку звонка. Хорошо, что он тихий, а то бы Сашку разбудил.

Мила снова возится у глазка, а потом рывком открывает дверь и возмущённо начинает:

— Глеб, я же сказала, езжай домой.

— А я приехал, — мягко отстраняю её и просачиваюсь в квартиру.

— Что это? — смотрит на сумку в моей руке.

— Вещи.

— Какие такие вещи? Чьи?

— Мои.

Наклоняюсь, чтобы щёлкнуть её по носу, но Мила уворачивается.

Тогда протискиваюсь мимо неё в узком коридоре и беру курс на комнату.

— Погоди-погоди, — гневно шепчет, семеня следом. — Что это значит? Какие вещи? Зачем ты из принёс?

Захожу в спальню, кидаю сумку на стол, выдыхаю и с улыбкой смотрю на жену.

— Как зачем? Жить здесь буду. С вами.

— Чего? — возмущению Милы нет придела. — Тебя не приглашали.

— А я сам себя пригласил.

— Глеб!

Делаю шаг к ней.

— И если уж на то пошло: в приглашениях не нуждаюсь.

Она замирает, замолкает и, поразмыслив с секунду, выпрямляется.

— Тогда я уеду.

— Куда?

— В Питер.

— А я следом.

— К родителям в Анапу.

— Я с вами.

Ухмыляюсь. Такой уж план «Б» — быть рядом, несмотря ни на что.

— Нет, ты не оставишь работу.

Интересные выводы.

— Да, оставлю. Ещё как оставлю. Без меня в офисе ничего не развалиться. Уверен. А вот семья, вполне может.

— Ты её сам развалил, когда начал изменять.

— Боже! — воздев руки к потолку, потрясаю ими. — Сколько можно! Да не изменял я. — С подозрением смотрю на Милу. — Может, это ты мне изменяешь с Геной своим?

— Чего? — в её глазах неподдельный шок. — Я не изменяю тебе с Геной.

— Почему я должен тебе верить?

— Да потому… потому… потому, что это так.

— Когда я утверждал, что не изменяю, ты почему-то верить не желала лишь потому, что это так.

Мила поджимает губы, вздыхает. Всё-таки подловил. Даже улыбаюсь удовлетворённо. Но жена мотает головой.

— Это другое.

— Другое, как же… — бормочу под нос. — Ладно. Проехали. А вот скажи, — в голове возникает догадка. — Тебе Лика что-то про меня наплела?

— Лика? При чём здесь Лика? — Мила отводит взгляд, и понимаю, что без Лики всё-таки не обошлось. — И вообще, я устала. Спать хочу. Ты на часы смотрел?

Окидываю жену оценивающим взглядом. Выглядит действительно так, будто сейчас упадёт без сил. Судя по собравшемуся гармошкой одеялу и смятой подушке, уже спала, когда я так бесцеремонно ворвался в квартиру. Дважды.

— Ладно, — соглашаюсь. — Пошли спать. Завтра поговорим.

— Пошли спать? — выставив впереди себя руки, она толкает меня к двери. — Нет, Глеб. Спать я одна буду. Ты иди на кухню или… к Сашке. У неё кресло раскладывается.

— Пойду к Сашке.

Сегодня буду понимающим, уступлю, но завтра не отвертится, придётся объясняться.

Скидываю верхнюю одежду в прихожей, иду в ванную, чтобы умыться, плеснуть воды в усталое лицо, думая, что за минувшие сутки, будто год прошёл. Быстро нырнуть в домашнюю одежду — шорты с футболкой, и уйти в комнату к дочери.

Она утомилась за день. По крепостям лазить — это вам не шутки. И спит здоровым детским сном. Даже не слышит моей возни: как раздвигаю кресло, кидаю бельё наспех и заваливаюсь на скрипучий матрас.

Веки стремительно тяжелеют. Я ведь тоже устал.

Но сплю я не особо глубоко. Слушаю мерное дыхание дочери, в голове бродят мысли. Занимаюсь тем, чем в жизни не занимался. Прокручиваю наш с Милой будущий разговор в голове.

Я могу это делать, готовясь к деловой встрече, просчитываю варианты развития событий наперёд. Продумываю стратегию в бизнесе. Но не с женой. С ней обычно этого не требовалось, а вот — дожили.

Из дрёмы меня вырывают странные звуки.

Резко открываю глаза и сажусь.

Кого-то определённо тошнит в туалете.

Кажется, Миле плохо.

Глава 16

Подхожу к двери, дёргаю ручку. Не поддаётся.

Надо же, заперлась. Какая глупость.

— Мила, зачем закрылась?

— Всё в порядке, — долетает до меня.

Голос слабый, обессиленный.

— Что-то не похоже. Открывай.

После паузы в несколько секунд раздаётся щелчок замка. Мила сидит на полу — позеленевшая с заплаканными глазами.

— Мил, мы же договорились, никаких замков. Помнишь, ты в обморок в ванне грохнулась, а мне дверь ломать пришлось?

— Угу, — кивает.

Дело было после семейного пикника. Жара стояла несусветная. Видимо, Милка словила тепловой удар. Вечером, добравшись до дома, убежала под прохладный душ, и от контраста температур упала в обморок. Хорошо, что ничего себе не сломала, падая. Или того хуже. Сколько раз в сводках новостей мелькает — летальный исход из-за удара затылком об кафель. После того случая я быстро кафель в кухонном уголке на влагоустойчивый ламинат заменил. Всяко помягче будет. Ну а в ванной договорились дверь не запирать и ковриков побольше постелили.

— Что с тобой?

Наклоняюсь, кладу ладонь на лоб. Он холодный, значит, не температура.

— Пиццей этой дурацкой отравилась, что ли?

— Пиццей? — Мила хмурится. — Откуда ты знаешь, что мы ели пи…

Договорить не успевает, её снова тошнит.

Плечи трясутся от хныканья, ладони прижимаются к животу. Сухие спазмы терзают пустой желудок.

— Воды принести?

— Угу, — едва слышно.

По-моему, это единственный звук, который ей удаётся нормально произносить.

Мила выпивает стакан воды, веду её до кровати, но она отталкивает меня и снова шаркает в туалет.

Через час мне не до смеха.

Что с ней? Тошнота не прекращается. Она стала ещё бледнее и дрожит то и дело.

— Я вызову скорую, — решаю.

— Сашка…

— Спит. Вы же с одного куска ели, а с ней

— Со мной тоже… в порядке… Это нормально.

— Это не нормально.

Мила пытается спорить, но я вызываю бригаду. Жду у двери, впускаю их, как только показываются на этаже.

— Спасибо, что быстро, — благодарю.

Дверь второй комнаты приоткрывается.

— Пап? — Сашка трёт глаза, потом моргает удивлённо. — Пап!

В три шага оказывается рядом и повисает на моей шее. Всё-так возня в квартире её разбудила.

— Я так рада, что ты приехал. Ты с нами будешь? Ты не уйдёшь?

— Куда я уйду, Санька. Я вас сильно люблю. — Целую её светлую взъерошенную макушку.

— Папочка, — бормочет дочь, пристраивая голову на моём плече.

Бригада медиков уже ушла к Миле, а я заношу Сашку обратно в спальню и укладываю в кровать.

— Спи, малыш. Утром поговорим.

— А что… что случилось? — хмурит лобик, наконец, спрашивая про приезд скорой.

— Маме плохо. Пришлось вызвать.

— С ней всё будет хорошо? — испуганно прижимает пальцы к подбородку.

— Конечно. Все мы иногда болеем.

— Она не умрёт?

— Что за глупости? Никто умирать не собирается.

Блогеров своих пересмотрела? Говорил я Милке, надо контент фильтровать, да всё никак родительский контроль на планшете нормально не настроим. То и дело проскакивают ролики сомнительного качества. Сашка уже один раз ужасов насмотрелась, потом неделю спокойно спать не могла. Ей всё человек за окном мерещился. Очень весело, учитывая, что живём мы на восьмом этаже.

— Маму просто тошнит.

Сашка жмурится на секунду, потом смотрит на меня ещё более испуганно.

— Её часто тошнит. И утром, и вечером, и иногда днём.

От слов дочери не отмахиваюсь.

— Давно началось?

— Дай подумать… так-так-так… — Саня вздыхает. — Как сюда приехали? — отвечает вопросом.

Понимаю, что требую нереальной внимательности от семилетнего человека, который сейчас полностью сосредоточен на себе и на учёбе.

— Иногда так бывает, Саш, что люди сильно расстраиваются и заболевают. Но мы маму вылечим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Из коридора раздаётся мужской голос.

— Можете подойти?

Укрываю дочь одеялом, выхожу к врачу, плотно прикрыв дверь спальни. Но у Сани уши-локаторы: ещё одно преимущество семилетних детей, слышит всё, что ей не положено слышать, а что положено — не слышит ни в какую.

Мужчина, явно утомлённый длинной сменой, начинает объяснять.

— Так, мы в больницу её повезём. Надо прокапаться.

Слушаю внимательно, не ожидал, что придётся Милу госпитализировать.

— Я сам могу отвезти.

— Тут недалеко. Не надо.

— Что-то серьёзное?

— Нет, но лучше понаблюдать.

— Какой адрес больницы?

— Южный микрорайон двадцать четыре. С десяти утра посещения.

— Хорошо.

Сам думаю, что поеду пораньше. Соберу Сашку, вещи и за Милой. Поговорю с врачом, устрою её с комфортом, договорюсь, когда можно забрать. Может, даже сразу. Тогда вернёмся в Питер. Домой или к семейному доктору, у которого мы все наблюдаемся вот уже лет пять.

Мила тихонько выходит из своей комнаты, одетая и с пакетом вещей. Смотрит на меня с какой-то укоризной, будто это я виноват в её состоянии. Хорошо хоть на своих двоих идёт, а то мог ожидать, что её вынесут.

На душе тяжело: не хочу её отпускать, будто может случиться что-то плохое, непоправимое. Мы ведь так и не поговорили нормально, а теперь разговор ещё дальше оттягивается.

— Давай с тобой поеду? — предлагаю.

— Сашка, — сипит Мила.

— Пару часов одна поспит, ничего не случится.

— Нет, — мотает головой и, кажется, на это у неё уходят все силы. — Если б мы в Питере были, то ещё ладно, а тут нет… одну не стоит оставлять. Газ на кухне и все дела. Я с ней правила безопасности не проговаривала.

Мила крайне щепетильна в подобных вопросах, оно и правильно. А газ действительно проблема, у нас-то дома всё на электрике.

Киваю согласно.

— Ладно. Мы утром тогда приедем. Позвони мне, как устроишься.

— Хорошо.

Фельдшер заглядывает в квартиру.

— Вы идёте? Вас проводить?

— Иду-иду, — откликается Мила.

Трогаю её за плечо.

— Обязательно позвони.

— Позвоню, Глеб, не переживай.

Она уходит, замок на двери защёлкивается автоматом. Иду на кухню и выглядываю в окно. Все уже погрузились в скорую, машина стремительно уезжает со двора, а я на чём свет костерю этого Гену-соседа-одноклассника. Конечно, Мила отравилась не по его вине, но, если б не Гена со своей пиццерией, ничего бы не было. Хорошо, что Сашку не задело.

Отпускаю штору, складываю руки на груди и опускаю взгляд на стол.

Вздрагиваю.

Там лежит телефон Милы. В тёмном экране отражаются ночные тени.

И как же она теперь мне позвонит?

Глава 17

Тени на койках шевелятся, когда захожу в палату. Мне не по себе и немного страшно, чем закончится ночь. Сестра с поста прикатывает капельницу.

— Семёнова? Ложись.

— Я… я сейчас.

Быстро пихаю пакет с вещами под кровать и пытаюсь устроиться с маломальским комфортом на жестком матрасе.

Без всяких простите-извините она врубает верхний свет, чтобы поставить катетер. Тот, который мне сунули в машине скорой помощи её почему-то не устраивает. Стискиваю зубы и стараюсь не смотреть на руку. Приятного мало, когда в твоей вене активно ковыряются.

Мне назначили противорвотное, витамины и магнезию, насколько уловила. Врач в приёмном покое сказала, что это всего лишь токсикоз, но почему меня так часто выворачивает объяснить не смогла.

— Будем наблюдать.

— А это нормально? — робко интересуюсь.

— Бывает. Ты только не нервничай.

Здесь все на «ты» и по имени, ощущение такое, что попал в детский сад с круглосуточным пребыванием. Медсестра даже по руке погладила, уходя и оставляя дежурный свет.

Смотрю, как медленно капает лекарство, спать не хочу, потому что всё-таки нервничаю. Из-за телефона, который не могу найти.

Из-за того, что меня увезли в Волхов, а мои этого не знают, думают, что я в больнице в Ладоге.

Из-за появления Глеба тоже нервничаю.

И в то же время ощущаю непонятную радость, что он приехал. Я как маленькая девочка, которой нужен свой взрослый. Это мне не нравится. Не понимаю, почему за двадцать шесть лет жизни я не воспитала в себе самостоятельность, всё на кого-то полагаюсь. Как я Сашку с таким подходом к жизни воспитываю?

Плохая я мать… никудышная.

А у меня ведь второй малыш будет. Что я ему дам?

Неполную семью, не способную взять себя в руки родительницу, отсутствие перспектив и ориентира в жизни?

Установка «не нервничать» не работает. Слёзы уже капают, и я себя за них тихонько ненавижу.

Я, видимо, вырубаюсь, потому что где-то через час меня будит медсестра, пришедшая сменить лекарство на физраствор.

— А это ничего, что мне так много всего капать назначили? — шёпотом интересуюсь.

— Разве это много? — таинственно выдаёт,

С утра внезапно просыпаюсь от звука открывающейся двери и дребезжащей телеги с завтраком.

— Сколько времени? — сквозь полуприкрытые веки спрашиваю у соседей.

— Восемь, — весело отвечает рыжая девушка. — Завтракать будешь?

— Ага.

Чувствую себя страшно голодной. Сажусь на кровати, опираясь на одеревеневшую руку, в которую всю ночь что-то лилось.

В палате нас пятеро. За столом сидят трое, одна осталась лежать, отвернувшись лицом к стене. Как позже узнаю, она потеряла ребёнка, и просто пытается справиться с ситуацией, что довольно-таки сложно на дородовом отделении в палате со всё ещё беременными соседками. Почему не переведут таких бедняжек в отдельную комнату? Это что, особый вид садизма?

У каждой из нас свои проблемы: у меня вот токсикоз, у кого-то давление, у рыжей улыбчивой девушки отёки.

— У меня, блин, не ноги, а копытца поросёнка, — весело резюмирует.

— Хорошо, что хоть кто-то умеет иронизировать над своим состоянием.

— Да я здесь уже шестой раз, — гладит живот, срок у неё приличный, — меня уже все в отделении знают. Как домой сюда езжу. Вернее, на дачу. Отдыхаю от своих.

На завтрак я набрасываюсь. Думала кусок в горло не полезет, но проснулся дикий аппетит. Это ведь хороший знак, да? Овсяная каша на воде кажется мне удивительно вкусной, а простой батон с маслом чуть ли не нежнейшим пирожным. Девушки угощают печеньем и яблоками, так что я, не моргнув и глазом, закидываю еду в себя. Потом мучаюсь совестью, как бы не навредить страдавшему прошлые сутки желудку.

Дверь распахивается, в палату заглядывает пожилая женщина.

— Кто Семёнова?

— Я? — взмахиваю рукой.

— А почему вопросительно? — начинает улыбаться, а потом подзывает к себе.

Когда подхожу, протягивает мобильный телефон. Мой… а это значит… Это значит, что Глеб рядом.

По спине пробегает озноб.

Никаких ведь шансов нет, что он не узнал о моей беременности, приехав в роддом?

Я ведь сама собиралась сказать, а теперь лишилась такой возможности.

Какая у него реакция? Что он думает?

Вчера вон в связи с Генной обвинял, не напрямую, но намекал. Вдруг скажет, что ребёнок не от него? Да нет, Глеб не станет.

Или станет?

Я ведь мужа своего совсем не знаю.

Сердце стучит быстрее, стоит вспомнить про маленькую девочку. В суете последних суток я как-то подзабыла про этот небольшой нюанс.

Ведь так и не придумала, как завести о внебрачном ребёнке разговор, не сдав

Лику. Так что придётся её упомянуть. Глеб не станет её увольнять, если что, вступлюсь сама.

— Твой просил сразу ему позвонить, — хлопает меня по руке женщина.

— Я почему-то в этом и не сомневалась, — бормочу, думая, где найти спокойное место, чтобы поговорить с Глебом.

Выхожу в коридор. Он длинный, с поворотом. Двери палат приоткрыты. Сюда доносятся голоса и стук ложек о тарелки. Скоро начнётся обход. Бросаю взгляд на пост, где на стойке лежит стопка карт для врачей.

Иду по коридору, осматриваюсь, за поворотом обнаруживаю боковой проход, заканчивающийся окном. Возле него кушетка на двоих. Присаживаюсь и долго смотрю на чёрный экран, прежде чем разблокировать телефон и дать дозвон мужу.

Глава 18

Долго не дышу, зная, что Глеб ответит сразу, и точно: на первом же гудке поднимает трубку.

— Милая моя Мила, как ты? — начинает очень ласково, и я выдыхаю.

А чего ожидала? Ругани и упрёков, подозрительных обвинений? Это же Глеб.

Тот самый Глеб, что завёл семью на стороне, — подначивает внутренний голос.

— Мне надо с тобой поговорить, — выпаливаю на одном дыхании и добавляю: — Очень серьёзно.

— Да я уж понял.

— Нет, ты не понял, — выдаю и осознаю, как грубо это звучит. — Прости, я… я в растерянности, — признаюсь.

— А я то в какой растерянности, — бормочет он, потом более строго: — Ты хоть представляешь, что я пережил, когда мы с Сашкой приехали в ладожскую больницу, а тебя там не оказалось?

Сглатываю и молчу.

— Ну и видок у меня, наверное, был, — продолжает Глеб, — когда мне сообщили, что тебя увезли в роддом в Волхов.

— Прости, я хотела тебе сказать.

— Наверное, в тот самый момент, когда собрала вещи и Сашку и уехала в родительскую квартиру, — как бы размышляя, произносит мой муж. — Ладно, Мил, это уже дело десятое и двадцатое. Я только об одном сожалею, что не могу тебя сейчас обнять и сказать спасибо, что во второй раз собираешься сделать меня счастливым отцом.

Во второй? Может, в третий? — хихикает противный голосок в моей голове.

— К тебе не пускают. Тут какой-то карантин по гриппу, внезапно… и посещения запрещены. Когда касса откроется, тебя переведут в платную палату, но нас с Сашкой всё равно не пустят. Придётся подождать пять дней, может, четыре, если договорюсь.

— Не надо меня в платную.

Думаю, что в «одиночке» сойду с ума от мыслей. Здесь с девушками хоть будет возможность поговорить. Этим и мотивирую свой отказ для Глеба.

— Хоть какая-то компания.

— Как скажешь, милая.

— А вы с Сашей где будете? Как она?

— Мы в «Старом Волхове» номер сняли. Сегодня в Ладогу обратно мотнёмся. Я соберу все вещи, потому что после больницы ты едешь домой. Домой в Питер. И это не обсуждается.

Молчу. Вдали громыхает тележка, перевозящая завтрак, видимо, собирают посуду, кто-то проносится по основному коридору, мелькая быстрой тенью.

— И… как ты вообще? — уточняет Глеб. — Всё ещё тошнит?

— Нет, я уже в порядке.

— Даже не подумал, что это может быть… токсикоз. С Сашей у тебя такого не было.

— Не было, — соглашаюсь, сама до сих пор до конца не понимая, это действительно из-за беременности тошнило или больше от нервов.

Возможно, наложилось одно на другое.

— Хотел бы я тебя увидеть.

— Я у окна на первом этаже, — говорю зачем-то.

— Опиши, что за ним?

Смотрю через стекло на унылый пейзаж.

— Кусты. Труба какая-то заводская ещё, вроде, виднеется. Скамейка. Тут типа… палисадник больничный, — говорю невзрачным тоном, а Глеб повторяет «так-так».

Когда через несколько секунд его фигура возникает по ту сторону стекла, я от неожиданности вздрагиваю, вдавливаясь в спинку диванчика.

Небритый и не выспавшийся он стоит и смотрит на меня, прижимая телефон к уху. Сколько дней он нормально не спал? Примчался же в Ладогу из Питера. А до этого? Когда мы уехали? О чём думал?

— Открой окно, — произносит с небольшой улыбкой.

— Я не смогу, — оцениваю огромную раму и нестандартную ручку.

— Ты даже не попробуешь?

Это он так меня подначивает, и я решительно встаю, откладываю телефон в сторону, забираюсь на широкий подоконник на колени и с трудом,

— Мила, с ума меня сведёшь.

И это не про любовь, конечно. А про мои выкрутасы.

— Глеб, — упираюсь ладонями ему в грудь, немного отстраняюсь, потому что он держит так, что даже вдох даётся с трудом. — Где Сашка?

— В машине осталась, мы позже тебе позвоним, поговоришь с ней.

Губы мужа мягко трогают мою щёку.

— Никогда не скрывай от меня таких вещей, — серьёзно просит он. — Я должен знать, как действовать, если твоей жизни будет угрожать опасность.

Набираю в лёгкие воздуха, пока внутренняя ироничная Мила, полирует ногти и хихикает, укоряя, что лучшего момента для того, чтобы вывалить на Глеба информацию, конечно, не нашлось.

— И ты никогда ничего не скрывай от меня, — чуть хрипло начинаю.

— Я не скрываю.

— Ложь! — резко вставляю и хочу отстраниться, но Глеб держит крепко.

Сдвигает нас глубже в окно, и уже сам практически сидит на больничном подоконнике.

— Ты о чём? — прищуривается.

— Я… я была на Германа. Я всё знаю, Глеб. Я их видела.

Сказать «я знаю о твоей второй семье, о дочери на стороне» у меня язык всё-таки не поворачивается. Поэтому признание получается кривым и ненормальным, но и этого достаточно. Конечно, он понимает, о ком я.

Глеб замирает на секунду, его зрачки, как мне кажется, даже становятся шире, делая взгляд мрачным, фатальным.

— Ни черта ты не знаешь, Мила, — со скрипом в тоне выдаёт он.

Я хмурюсь и в очередной раз пытаюсь вырваться. Хочется толкнуть Глеба со всей силы, чтобы он слетел с окна, но тогда и я слечу. Потому что мы как два магнита, когда действие и противодействие равны по своей интенсивности.

— Нет… Стой! — рывком он тянет меня обратно.

Руки-плети не дают даже дёрнуться. Я скованна, и это немного пугает. Чем сильнее напрягаюсь, тем крепче меня сжимают.

— Ну так просвети, — кидаю с вызовом.

Глеб произносит «чёрт» и поносит чью-то мать многократно, но шёпотом.

— Моя вина, — наконец, говорит. — Надо было сразу тебе всё рассказать

— Надо, — киваю, хотя вообще не понимаю, о чём он. — О внебрачных детях стоит рассказывать законным жёнам сразу, чтобы сюрпризов не было. А ещё лучше — вообще их не заводить. Вот как мне тебе верить теперь, Глеб? Я не знаю, что делать.

Чуть встряхивает, и я затыкаюсь, смотрю на него с неприкрытым гневом. Ведь имею право злиться, хотя сил на негативные эмоции нет. Мне хочется, чтобы всё быстрее закончилось, и этот разговор тоже. Хочется поставить логическую точку, хоть какую-нибудь. На мои плечи будто опускается спокойствие, а груз не выговоренной обиды потихоньку сползает с них.

— Что делать? — медленно повторяет Глеб. — Выслушать меня, Мила, и этот ребёнок только записан на меня.

— Чей он? Она очень на тебя похожа.

Я, конечно, задаю этот вопрос, но, кажется, уже знаю ответ. Вариантов-то мало, если это так.

Глеб на секунду роняет голову, утыкается носом в моё плечо, потом также быстро вскидывает и, приподнимая брови, громко выдыхает. Это не раздражение, это растерянность.

— Определённо больничный подоконник не то место, где следует вести подобные беседы.

Хватаю его за воротник куртки спереди, сжимаю кулак до боли.

— Хочешь, чтобы я тут с ума сошла за пять дней или за четыре, ну… как договоришься? Я уже, кажется, немного того… со всей этой чехардой с перерывами на тошноту.

— Ш-ш-ш… — палец накрывает мои губы, вынуждая замолчать. — Это ребёнок отца.

— Твоя сестра значит.

— Технически да.

— Технически? Странное слово. Почему он её на себя не записал?

— Потому что уже знал о своей болезни, понимал, что мать сделает всё возможное, чтобы ребёнку ничего не досталось, да и не хотел, чтобы его любовница претендовала на долю в бизнесе, прикрываясь ребёнком. Там много всего…

— А о твоей семье он не подумал? — возмущаюсь.

Уголок губ Глеба приподнимается в скорбной улыбке.

— Отец всегда думал только о себе.

Боже… у меня тысяча вопросов, и мозг требует задать их немедленно, но как верно сказал Глеб: подоконник — это не лучшее место для подобных бесед. Вот и сейчас до нас долетает грозный оклик из главного коридора.

— Это что ещё такое!?

Оборачиваюсь, вижу акушерку с поста, грозно шагающую в нашу сторону.

— Совсем обалдели? Вам тут не дом свиданий. А ну быстро окно закрыли, разошлись по палатам!

К щеке быстро прижимаются губы Глеба, щетина чуть царапает кожу, и через секунду мне становится холодно, потому что Глеб слез с окна и стоит на улице.

— Я всё тебе подробно объясню, — обещает.

— Окно закрыли, я сказала! — раздаётся приказ за моей спиной.

— Я люблю тебя, Мила!

— Совсем с ума посходили со своими любовями! — ворчит акушерка, отодвигая меня в сторону и сама закрывая окно. — Семёнова? В палату быстро. Сейчас обход начнётся. Ну сколько можно повторять. Иди уже… и ты иди, папаша, — махает на Глеба. — Иди-иди! А то сейчас лично выйду и провожу до ворот! — снова смотрит на меня. — Семёнова, ты меня слышишь?

— Угу.

— Что-то не похоже. — Вкладывает мне в ладонь мой же телефон. — Иди, лечись, быстрее поправишься, быстрее к своему красавчику вернёшься. — Разворачивает и аккуратно подталкивает в спину. — Ну чего застыла? Мне каталку для тебя привезти?

— Нет-нет, я сама, — оживаю и, прижимая телефон к груди, возвращаюсь к себе.

Сердце просит объяснений и заверений, что всё хорошо, но разум напоминает, что это действительно не то, что обсуждают по телефону. Придётся набраться терпения. И сил.

Глава 19

Четыре дня тянутся бесконечно. Я сплю и ем, хожу на процедуры, лежу под капельницей. А ещё любуюсь на букет белых роз, которые мне передал Глеб. Удивительно, что такие капризные цветы послушно стоят в выделенной акушеркой вазе и не вянут. Дома часто запускаю их поплавать в ванной, чтобы они набрались сил и напились от души, а тут этого и не требуется.

Меня больше не тошнит, на сердце относительно спокойно. Нет, в голове по-прежнему масса вопросов. Ещё мне очень хочется встряхнуть Глеба или даже поколотить за то, что скрывал такую важную информацию. У каждой семьи есть секреты, но не внутри; и потом — семья его родителей и наша семья — это две разные семьи, хоть и связаны родственными узами. То, что касается одних, непосредственно найдёт отражение в другой. Как он мог не понимать этого?

Кстати, надо сообщить Лике, что она ошибалась, что у Глеба нет никакой второй семьи. От мысли, что она может быть плохого мнения о Глебе мне почему-то не по себе. Откуда это странное желание обелить его репутацию и доказать, что и я сама не дурочка?

Но… тогда она спросит, а что это за девочка и почему она записана на моего мужа. Рассказывать ей про похождения свёкра тоже не вариант.

Я кручу ситуацию в голове, потому что тут особо и заняться нечем, иногда болтаем с девочками, кажется, обсудили уже всё на свете: и беременность, и роды, и материнство.

Когда практически засыпаю после капельницы с магнезией, меня будит звонок телефона. Словно пьяная от прервавшегося сна, смотрю на экран. Там фотка Рузы, мы давно не слышались, а в нашем чатике на четверых я уже как пару недель ничего не писала.

С девочками — Алей и Рузой мы познакомились на женском форуме, где я зарегистрировалась, как только случилась вся эта история с нижним бельём в пиджаке. Мы вдоволь поплакались друг другу офлайн, а потом решили пересечься в реальной жизни. Я тогда ещё Светку подтянула, и мы завалились в бар на Синопской набережной.

Теперь у Светы с её доктором Менделеевым любовь, у меня тоже всё, вроде как, прояснилось, и мне очень хочется, чтобы и у Рузанны с Алей личная жизнь пошла в гору, а не под неё.

С Рузой мы болтаем долго, практически минут сорок. Знаю, что у неё с подругами не густо, и вообще история брака не сахар. Очень хочу, чтобы она была счастлива, поэтому от души желаю:

— Встреть на Кипре своего принца. Нет… Короля!

— Издеваешься? Я тебя с собой позвать хотела, оторваться вдвоём на недельку, но раз с Глебом всё в порядке, и он оказался порядочным мужем, не чета некоторым, это я буду желать тебе счастья со своим любимым, а мне можешь пожелать спокойного отдыха. Мечтаю залечь в СПА-отеле на массажный стол, а после объедаться мезе с утра до вечера. Ну или в другом порядке. Не имеет значения.

— Пусть так и будет. Но к принцам советую присмотреться, — посмеиваюсь тихонько. — Потом как вернёшься, приезжай к нам в гости. Приедешь? На гендер-пати или что-то в этом духе.

— Да не вопрос.

В динамике звучат параллельные гудки. Коротко бросив взгляд на экран, вижу, что это Лика.

— Ой, мне звонят. Лика… надо ей как-то объяснить, что она ошиблась.

Я уже вкратце поделилась с Рузанной событиями последних дней, так что она понимает, что имею в виду.

— Слушай, золотце, не стоит, — говорит медленно. — Знаешь, когда женщина активно набивается тебе в подруги, это не просто так. Поверь моему печальному опыту. Так что я бы Лике твоей не особо доверяла.

— Да я давно её знаю. Ничего плохого от неё не видела.

— Некоторые играют в долгую, Мил, и потом мне так и не ясна ситуация со стрингами в кармане твоего мужа. Тебя лично не смущает, что это схоже со Светкиной историей?

— Не знаю, немного может, потом Лика была у нас на даче, когда приезжала Света и рассказывала про Артёма, — признаюсь, когда меня осеняет. — Не думаешь ли ты, что это Лика? Зачем ей это?

— Насчёт зачем ей это — спроси у Глеба.

— А он то откуда знает?

— Знает… если это так, то знает.

— Да ну…

— У вас всё равно будет откровенный разговор… Спроси. А если ничего не скажет, спроси у Лики.

— Каким образом?

— Задай вопрос в лоб.

— И как я буду при этом выглядеть.

Руза вздыхает.

— Мила, ты слишком много думаешь о том, как ты будешь выглядеть. В жизни всё гораздо проще. Может всем казаться натуральной дурочкой, но тебя совсем не должно волновать мнение окружающих. Плюй на них, главное — твоё счастье и твоё душевное спокойствие.

На этой ноте мы прощаемся, и я ещё какое-то время лежу, прокручивая в голове слова Рузанны. Что если она права по всем пунктам?

Наконец, наступает прекрасный день. День, когда меня отпускают домой. Выйдя к своим, я без остановки обнимаю Сашку, а Глеб стоит в сторонке и ждёт, когда созрею на объятья и с ним.

— Мамочка, ты выздоровела? — нацеловав мне щёку почти до мозоли, спрашивает Саня.

— Да, солнышко. Всё хорошо.

— Ты больше в больницу не поедешь?

— Надеюсь, что нет.

— Я могу дома за тобой ухаживать. Чай приносить и оладушки с папой печь.

— Ну… — смотрю на Глеба со смешком. — Оладушки решают всё, это бесспорно.

— Санька, давай в машину и поедем? — подгоняет он.

— Аха, — кивает та, отлипая от меня.

Глеб пристёгивает дочь на заденем сиденье, захлопывает дверцу и походит ко мне.

— Спасибо, — говорит.

Сегодня он выглядит лучше, чем в нашу прошлую встречу — выспался, побрился и на лице спокойствие.

— За что благодаришь?

— За то, что не надавала оплеух с ходу.

— Поясни?

— Я только сейчас понимаю, как опрометчиво всё скрывал от тебя.

— Хорошо, что понял.

Он, наконец, меня обнимает и, притянув к себе, целует в кончик носа.

— Во-первых, ты моя жена, ты имеешь права знать. Есть разные тайны. Те, которые не вредят семье могут оставаться тайнами, которыми со мной поделились, и дальше. Но есть информация, которую могут использовать против меня, против тебя, Мила. Так что во-вторых, это было недальновидно скрывать от тебя Ольгу и мою сестру. Ты имеешь право знать. Да и видишь, тебя всё равно просветили. Даже догадываюсь кто, — усмехается как-то не по-доброму.

— Не увольняй Лику, — быстро вступаюсь.

Не знаю, права ли Руза в своих подозрениях, но даже если это так, то мне хотелось бы самой поговорить с Ликой. Обвинять человека без суда и следствия, мягко говоря, нехорошо.

— А с чего мне её оставлять в фирме? Она перестала быть надёжным сотрудником. Да и сомневаюсь, что когда-то им была, — последнее говорит, будто бы для себя.

— Глеб, пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? — наклоняет голову. — Давай позже, как дома будем. И про Лику и про Олю с сестрой моей. А то в машине сидят маленькие семилетние ушки, которые быстро впитают и обработают информацию. Не уверен, что корректно. Честно, — он коротко оборачивается на автомобиль, — иногда мне кажется, Санька по губам читать умеет. Как спросит что-нибудь, что при ней не обсуждалось, а ты сиди и думай, как узнала?

— Хорошо, — соглашаюсь. — А сестра твоя, у неё имя-то есть? — перевожу тему.

— Есть… Настя.

— Тебе

— Неприятно.

— Почему?

— Отец отчасти вынудил меня так поступить. Я… не собирался.

— А как так вышло?

Глеб смотрит на Сашку, ждущую нас в машине.

— Давай всё-таки доедем до дома, и я расскажу. По порядку.

— Да-да, прости, вопросов много, — киваю и жду, когда Глеб распахнёт передо мной дверцу.

— Моя машина осталась в Ладоге, — напоминаю.

— Я уже послал человека, чтобы отогнал её обратно в Питер.

Какой у меня предусмотрительный муж.

Глеб врубает детские песни. Сашка на заднем сиденье активно подпевает, иногда подначивая меня присоединиться. Потом песни сменяются «Волшебником Изумрудного города», под аудио-сказку я успешно отключаюсь.

— Мы не в город? — приоткрываю один глаз какое-то время спустя.

Загородные шоссе для меня похожи одно на другое, но городки между ними всё же различаются.

— На дачу. Тебе нужен свежий воздух, так доктор сказал. А какой в городе свежий воздух в апреле? Грязь и пыль сплошная.

— А работа?

— Без нас ничего не развалится.

— Ну без меня-то точно ничего не развалится, а вот без тебя — не уверена, — потом, задумчиво пожевав губу, добавляю: — Глеб, я уволюсь.

— Уйдёшь в декрет, ты хотела сказать?

— А потом уволюсь, — говорю твёрже. — Я хочу… в школу пойти работать. По профессии. Я много размышляла на эту тему. Работа учителя — она очень конкретная. Ты видишь результат здесь и сразу, а в коммерции… ну что я вижу? Количество проданных вентиляционных систем? Рекламную суету? Нервы, что в новом квартале команда не сделает план? — меня, кажется, несёт.

Глеб то и дело посматривает на меня, на последних словах чуть улыбается.

— Мы помогаем делать воздух в домах чище. Для кого-то это важно, Мила, — напоминает. — А прибыль… ей тоже можно делиться. У меня для тебя есть интересный проект. Возьмёшь до ухода в долгий отпуск?

— Какой проект? — спрашиваю без особого энтузиазма.

— Мы вписались в тендер и выиграли его. Проект от правительства области. Они, кажется, собираются возрождать старую традицию летних дач для детских домов и садов. Поучаствуешь? Социальная ответственность, всё такое, — поигрывает бровью. — Если, конечно, будет желание. Наш объект под Гатчиной.

— Желание будет, — активно киваю. — Социальные проекты, которые приносят видимую пользу — это я всегда за.

— Вот и отлично. Тогда соберём тебе команду.

— Я сама соберу.

Пора становится самостоятельной. Это не мелочь, но, думаю, с ней я справлюсь.

Глава 20

С дороги я ложусь спать вместе с Сашкой. Вернее, она первая вырубается за рисованием. У неё такое бывает: лежит на кровати, что-то делает, потом как будто кто-то кнопку переключил, и она уже дрыхнет. Так что я пристраиваюсь рядом, закрываю глаза и под мирное дыхание дочери засыпаю следом.

Будит меня тоже Санька прыжками по кровати. Стоит на коленках, трясёт матрас, размахивая фломастером, чего-то бормочет. В фею и волшебную палочку, что ли, играет.

— Сашка, — стону, — дай поспать.

— Конечно, мамочка, прости, — тут же соглашается, но, просидев пару минут относительно спокойно, снова срывается в игру.

Переворачиваюсь с бока на спину, зеваю, смотрю на потолок, где по периметру натянута светодиодная разноцветная лента. За окном первые сумерки; сколько же мы проспали? Глеба не слышно. Чем-то занят или тоже спит?

Слегка потягиваюсь, разминая затёкшие мышцы. Как же хорошо дома. И на душе хорошо.

Люблю Глеба. Он любит меня. Всё как и прежде. Скоро у нас родится малыш. А остальное… с остальным разберёмся.

Хватаю Сашку и начинаю щекотать. Девочка моя хихикает, изображает, что уворачивается, но, на самом деле, подставляет бока и хохочет ещё громче.

— Мам? — внезапно замирает на мне.

Я аккуратно перекатываю её на бок, чтобы на живот не давила.

— Мам, папа не говорит, что у тебя за болезнь была. Только что тошнило сильно. Это же не смертельно?

— М-м-м, нет, солнышко.

По-хорошему надо Сашке рассказать, но не сейчас. Чуть позже. После того, как сделаю первый скрининг и сдам анализы. Срок ещё небольшой.

Бездумно поглаживаю живот: надеюсь, с малышом всё будет хорошо и моё нервное состояние последних недель никак не отразится на ребёнке.

— Не переживай, Саня, со мной всё-всё будет хорошо.

Мы какое-то время обнимаемся, а потом я встаю, чтобы спуститься вниз, но прежде чем выйти из комнаты, выглядываю в окно.

Во дворе Глеб, чинит Сашкины качели. Поменял верёвки, сейчас подтягивает крепления.

— Папа там порядок наводит, — говорю дочери.

— Где? — тут же подскакивает ко мне. — Ого! Класс! Я пойду погуляю! Можно?

— Конечно, после того, как поешь.

— Но я не хочу, — упрямится, чуть ли ножкой не притоптывая.

— Пара бутербродов с сыром и чай, позже будем ужинать. Договор?

Поднимаю раскрытую ладонь перед ней.

— Договор! — даёт пять и убегает вперёд меня.

Накормив дочь, стою у окна на кухне, облокотившись на столешницу и дожёвывая свой бутерброд. Наблюдаю за Саней и Глебом, резвящимся за стеклом. Тот её раскачивает довольно высоко, у меня аж сердце в пятки, слегка напрягает, что у качелей нет спинки, простая досочка на верёвочках. Умом осознаю, что ожидать от дочери чинного качания в шезлонге не приходится. Саша, как и любой современный ребёнок, любит летящий в открытый от восторга рот ветер и пощекотать нервы.

Глеб оборачивается и наши взгляды встречаются. На его губах улыбка. Он вопросительно приподнимает брови, а я киваю. Молчаливый обмен знаками заканчивается его приходом в дом.

— Сашка погуляет ещё. Вечер сегодня тёплый, — говорит, появляясь в гостиной.

Я киваю.

— Чай будешь?

— Не откажусь.

— Чёрный, зеленый, каркаде?

— Вот это сервис, — практически присвистывает. — Зелёный давай.

Пока завариваю ему молочный улун с молоком, думаю, что ценители этого сорта, наверняка, бы скривились в ужасе от такого самовольства, но в нашей семье пить его любят именно в таком исполнении.

— Поговорим, пока Сашка гуляет?

Глеб подходит сзади, целует позвонки на изгибе шеи. Мурашки бегут врассыпную, и я киваю сдержано.

— Давай.

Не понимаю, почему боюсь этого разговора. Возможно оттого, что долгое время считала Глеба виноватым. Хотя он, конечно, виноват. В том, что скрывал это от меня. И я виновата тоже. Что сразу не пришла к нему за объяснениями.

Муж забирает из моих рук кружку и тянет меня на диван, кивает, чтобы присела. Сам опускается на низкий столик напротив.

— Сядь рядом, — похлопываю по дивану.

— Не бойся, не сломаю я твой драгоценный столик.

— Нет, просто сядь рядом. Мне так… спокойнее, — пожимаю плечами, не в силах найти более подходящее слово.

Глеб перемещается, и я ныряю ему под руку. Так реально спокойнее. Выдыхаю, смотрю на крепкие длинные пальцы, обхватившие кружку. Костяшки слегка побелели. Глеб, думая

Ему не нравится ситуация. Нет, не я и мои вопросы, а вся ситуация в целом. И, вероятно, то, что отец вынудил его так поступить, а потом ещё и скрывать правду от семьи.

Не тороплю его, жду пока соберётся с мыслями.

— Отец мой не был святым, как понимаешь, — со вздохом произносит. — То, что он погуливал от матери я ещё лет в пятнадцать осознал. Видел его с любовницей, когда мы к дяде Грише как-то вдвоём ездили, но предпочёл об этом забыть. Позже, уже работая в фирме, знал о его связях. Романами их язык не поворачивается назвать. Роман — это что-то долгоиграющее, а там… интрижки, словом. Так вот и вышло, что долгоиграющее у него только с Ольгой было.

— С мамой Насти?

— Да, с ней. Я подробностей не знаю. Сколько они встречались, где познакомились. Это без понятия. Но данное увлечение заимело последствия в виде ребёнка.

Жую губу задумчиво.

— Может, у него любовь под конец жизни случилась. Слышала, у некоторых мужчин так бывает.

Глеб усмехается.

— Только не у отца. Он говорил, что даже денег ей на аборт предлагал, но Ольга отказалась. Потом они какое-то время не общались. Потом она начала ему позванивать: попрекала чем могла. В итоге после её родов он смирился. Но… признать дочь не мог. Не знаю, что у них там за разговор был. Может, Оля пригрозила, что к матери пойдёт, а отец ей сказал, что она, конечно, может сходить, но никакого выгодного эффекта от этого ждать нет смысла. Мать бы её выставила. Да и сейчас, если о Насте узнает, сделает всё, чтобы той ничего не досталось. А отец посчитал, что ребёнка стоит обеспечить надёжным тылом, и обратился ко мне.

Мне сложно понять логику взрослого мужчины, решившего навесить на сына обязательства по поддержке незаконнорождённого ребёнка. Только больше всего в этой истории мне жалко Настю. Девочка ведь ни в чём не виновата.

— Обратился, значит, ну-ну, — качаю головой, — и ты сразу согласился?

— Нет, конечно. Он меня несколько месяцев уговаривал. Болезнью своей тыкал. И Ольгиными проблемами.

Глава 21

Глеб смотрит куда-то в даль, видимо, вспоминает. На лице спокойствие, но, понимаю, что приятного в ситуации мало. Он просто за прошедшие годы смирился с навязанной миссией.

— А у неё что? У Ольги этой. Какие проблемы?

Пожимает плечами.

— У неё случилось осложнение на сердце в родах и пришлось чуть ли не реанимировать со слов отца. Диагноза я не знаю, как понимаешь.

— Какой кошмар.

— Оказалось, что иметь детей ей было категорически противопоказано, но она всё-таки залетела и пошла на риск.

— Очень хотела ребёночка, наверное.

Тут я могу её понять, но Глеб усмехается: у него иное видение ситуации.

— Или денег обеспеченного мужика очень хотела, — поправляет.

Мой муж не склонен к цинизму, не замечала, но от фразы веет холодом, будто от копилки с железными монетами.

— Глеб, — смотрю на него с укором, — как ты так можешь говорить. Дети — не игрушки.

Он улыбается и шепчет, что я наивная. Пусть лучше буду наивной, чем чёрствой. Да, бывает ошибаюсь в людях, но выглядывать кругом предательство и подставы тоже так себе перспективы. Это ж жизнь в постоянном стрессе.

Хотя будь я пожёстче и решительнее, этот разговор состоялся бы гораздо раньше.

— Для кого-то способ обеспечить себе будущее. За счёт ребёнка, — поясняет Глеб. — Да, конечно, не все согласятся признать и финансировать внебрачного отпрыска, но как правило… как правило идут навстречу, чтоб уж совершенными подлецами не выглядеть. Вот и отец… пошёл.

— Угу, пошёл… через тебя, — киваю многозначительно.

Вспоминаю район, в который ездила. Обычный спальник, даже не новостройка. Дом-корабль. Ничего элитного. Мы тоже не в бизнес классе живём, но в добротном новом комплексе с отличным видом на Финский Залив. Квартиры тут стоят прилично. При желании мы могли бы из комфорта в бизнес перебраться, но пока район нас устраивает, да и соседи хорошие, до дачи близко и работы. Может, когда Сашка окончит началку, о переезде подумаем, но определённо не сейчас.

— Не знаю, она живёт в стандартном типовом доме, — говорю то, что на уме, — что-то не похоже, чтобы она обеспечивала себе будущее. Если б так и было, можно было ожидать микрорайона пошикарнее, ну или хотя бы новее и с закрытым двором.

— Живёт только потому, что отец так решил, и получает она фиксированную сумму, иногда, правда, пытается вытрясти что-то дополнительно. Порой ей это удаётся. Ольга та ещё манипуляторша и мастерски давит на жалость, прикрываясь потребностями дочери.

— Понятно.

— Милая моя Мила, ты наивно смотришь на ситуацию.

— Хватит мне тыкать моей наивностью, — слегка раздражаюсь и отмахиваюсь от руки Глеба, когда он пытается крепче меня обнять. — Если стану такой же рациональной и жёсткой, как ты, возненавидишь меня в тот же миг.

— Исключено.

— Нет. Скажешь, я не в эту девушку влюблялся. Пожалуйста, дай мне остаться собой.

— Мила, да разве не даю? За тебя страшно. Воспользуется кто-нибудь твоей доверчивостью.

Стискиваю зубы, не говорить же ему, что уже воспользовались. Так что я тяжело сглатываю и возвращаю тему в старое русло. Как-то не вовремя я стала ключевой фигурой переметнувшегося в сторону разговора.

— А девочка? Настя? Она чем обеспечена?

— Есть квартира, где она — единственная собственница. Получит её, достигнув совершеннолетия. Счёт в банке имеется, я его регулярно пополняю и распоряжаюсь средствами, если экономическая ситуация меняется, чтобы минимизировать потери и уменьшить влияние инфляции. Ну и ежемесячные выплаты, индексируемые в зависимости от финансовой ситуации в мире, Ольга на Настю получает.

— Как… сухо…

— А чего ты хотела? Радужных историй, как мы будем дружить семьями? Всё останется, как и прежде.

— Но она твоя сестра!

— Ей пять лет, Мила. Она ребёнок. И воспринимаю её, как ребёнка. Чужого ребёнка.

— Ребёнка отца.

— И что? Отца, который то просил, то приказывал, то угрожал наследства лишить, из бизнеса выгнать, потом давил на жалость и в итоге додавил? Этого отца?

Да, свёкор мой не был лёгким человеком. Пётр Михайлович, новый муж матери Глеба, совершенно другой. Мягче, более понимающий. С отцом Глеба я постоянно находилась в напряжении, ходила, вытянувшись в струнку. Он не был деспотичным директором, но, бывало, стоило ему бросить взгляд, весь офис начинал работать в десять раз усерднее и продуктивнее.

— Родителей не выбирают, — бормочу, — и Настя не выбирала твоя.

— Ой мягкая ты, Мила… мягкосердечная. — Наклоняется и целует в макушку. — За это и полюбил.

Вздыхаю и, наконец, позволяю себе

— Ну а мать почему, как ты считаешь, Настю всего лишит?

— Лишила бы, если б она была записана на отца. Между ними соглашение юридическое существовало насчёт распоряжения средств. Отец-то мой строил бизнес на деньги деда материного. Вот семья и подстраховалась.

— Так он давно уже те средства преумножил.

— Не важно… Она бы всё забрала на себя: фирмы, счета, имущество, и наследникам отца ничего бы не досталось.

— И тебе? — удивлённо приподнимаю брови.

— Ну мне бы она что-то оставила, я всё-таки её сын. К тому же у меня уже свой бизнес имеется. А с «Ассист-Вент» точно пришлось бы распрощаться. На какое-то время. — Выдыхает чуть раздражённо. — Так что я призван проконтролировать, чтобы ребёнок не был брошен и не остался круглой сиротой, в случае если болезнь Ольги обострится.

— И, если она, не дай-то бог, обострится, что ж… ты будешь матери говорить, что у тебя внебрачная дочь? — аж приподнимаюсь от шока.

— Придётся… наверное.

— А мне бы ты чего тогда рассказал?

— То же, что и сейчас.

— А раньше почему молчал? — в моей голове сумбур.

Глеб долго смотрит в пространство перед собой.

— Моя ошибка, — выдаёт чуть хрипло и с толикой досады.

— Да…

— Я и так прокололся, когда Лике стало известно о «моей внебрачной дочери», а тебе нет. Вот она и растрепала. Это ещё всей правды не знает, — добавляет со злым смешком.

— Лика меня предупредить хотела, чтобы я тебе не доверяла.

— Ой, не строй из неё святую, — Глеб усмехается, накручивая прядь моих волос на указательный палец. — Мне кажется, я знаю, кто подкинул нижнее бельё в мой карман.

— Ой-й-й, — опускаю взгляд, всё становится очевиднее.

Сейчас думаю, почему с самого начала этот ребус не решила, ведь всё было очевидно.

— Даже устраивать игры в «Золушку» нет смысла, — продолжает тем временем Глеб.

— В «Золушку»?

— Ага, мелькнула идея, дать Лике примерить стринги перед всем офисом, посмотреть, подойдут ли. Объявлю в общей рассылке, что ищем сбежавшую с корпоратива Золушку, забывшую своё нижнее бельё в пиджаке одного из сотрудников. А потом ей приказ об увольнении под нос сунуть. Но сейчас уже не вижу смысла в лишних представлениях. Полюбовно расстанемся и точка.

— Да уж… не стоит.

Но ситуация, конечно, забавная. Начинаю хихикать чуть нервно. От рассказа Глеба голова кругом. Надо как-то разложить информацию по полкам. Подумать, что делать с Настей. В отличие от Глеба я бы не стала дистанцироваться от ребёнка. От Ольги, пожалуйста, а девочка ни в чём не виновата. Это сейчас она малышка, но скоро подрастёт и начнёт задавать вопросы.

— Глеб, надо подумать, как поступить с Настей, — начинаю про то, о чём размышляю.

— А что думать? Оставим, как есть.

— Оставить, как есть, не получится, — произношу с сожалением. — Если Оля такая, какой ты её считаешь, только представь, что она наговорит дочери, когда та подрастёт. Настя должна узнать правду и воспринимать тебя, как брата, а не выплачивающего алименты непутёвого отца.

Глеб не возражает пока, вижу, что задумался над моими словами. Так, глядишь, мы вместе выход и найдём.

Добавить ничего не успеваю, потому что в этот миг в дом стремительно залетает Сашка, мчится к лестнице прямо в куртке и сапогах. Мы с Глебом переглядываемся.

— Эй, красавица, — окликаю, — а одежду снять?

Без слов разворачивается и возвращается в прихожую. Слышу, как обувь со стуком падает на пол, куртка с шелестом бросается на кушетку, а не вешается на крючок.

Никак это не комментирую, лишь спрашиваю:

— Ужинать будешь?

— Не хочу, — даже не смотрит на меня.

— Саня? — снова зову.

Дочка останавливается и выдаёт с недовольством:

— Что?

— Что-то случилось?

Она мнётся.

— С качелей упала. Я полежу.

— Боже… сильно упала? — вскакиваю. — Головой ударилась? Спиной?

— Нет, ничем я не ударилась. На попу упала. Всё нормально. Я устала, — повторяет и убегает к себе.

Оглядываюсь на Глеба.

— Оставь её на время, я в её возрасте тоже неудачи переживал с трудом, — держит меня за запястье.

— Снял бы ты эти качели, а не чинил, — говорю с нажимом.

— Мила, ничего страшного. Кто из нас в детстве не падал.

— Я не падала.

— Ты просто не помнишь.

— Нет, я, правда, не падала.

— Так тебе и поверил.

Глеб встаёт, накрывает ладонью правую сторону моей головы и тянет на себя, чтобы поцеловать в висок.

Какое-то время спустя я всё-таки поднимаюсь к дочери, чтобы замотивировать её поужинать. На душе не спокойно, когда ребёнок не накормлен. Стучу в дверь — я всегда так делаю, как написано в умных книжках про возрастную психологию: в как-то момент надо прекращать врываться к детям в комнаты без стука.

Но за дверью тишина.

Жду несколько секунд и приоткрываю её, ожидая увидеть Сашу заснувшей. Я, конечно, из той породы матерей, что даже к семилетке по ночам могут прокрасться, чтобы проверить, дышит ли ребёнок.

В комнате темно, прохожу вперёд и щёлкаю детским ночником, мы его покупали, когда дочери и годика не было. Потом в какой-то момент он переехал из городской квартиры на дачу, так тут и остался. По потолку рассыпаются тусклые звёзды, а я смотрю на кровать и глазам не верю.

Пустая!

В комнате никого.

Ступор проходит очень быстро. Стремительно иду в ванную, потом заглядываю в нашу с Глебом спальню. Дочери не нахожу.

Начинаю дышать рвано и коротко — это паника.

— Саша! — ору во все лёгкие. — Саша?!

Но вместо Саши, обернувшись, натыкаюсь на Глеба, поднявшегося на второй этаж.

— Мила…

— Саша пропала, — перебиваю его и вымучено хнычу: — Её нигде нет!

Глава 22

Глаза у меня сухие, не плачу, но всю трясёт. Паника нарастает. Глеб гладит мои плечи, говорит:

— Спокойно, спокойно, милая. Сейчас посмотрим.

— Да что смотреть-то! — повышаю голос. — Нет её нигде! Она даже кровать не расстилала! Как ушла… как так… что мы не заметил-ли?

На последнем слове голос срывается во всхлип. Подношу стиснутые в замок руки и кусаю костяшки пальцев.

— Надо во дворе посмотреть. Может она на качелях? Или где-то там бродит…

Глеб пытается меня удержать, но я вырываюсь и слетаю по ступенькам вниз. Выхожу на улицу как есть: в домашних тапочках и без куртки. Оббегаю дом, но Сани не вижу. Пустой двор, пустые качели, в животе тоже паническая пустота, и тошнота с новой силой подкатывает к горлу.

Господи, что ж это делается…

И в голове вертится мысль, что это из-за меня. Из-за моего поведения.

Мысленной поток обвинений прерывает появление Глеба. Только по напряжённой линии челюсти понимаю, что он взволнован, в остальном, как и следует мужчине, он сохраняет спокойствие и трезвый разум, а я всё ближе к абсолютной панике.

— В доме Саши нет, я каждый угол осмотрел. Сходи, верхнюю одежду накинь. По посёлку пройдёмся. Может, шатается где-то.

— А если не шатается? — цепляюсь за его руку.

— Если не шатается… будем думать, что делать дальше. Иди, — подталкивает к дому.

Бегу в прихожую, быстро утепляюсь, тут же думаю, а в чём Сашка ушла? Одежды нет… значит, не замёрзнет. Хоть тут можно выдохнуть.

Быстро возвращаюсь к Глебу. Мы что-то делаем, а, значит, я держусь. Главное — не опускать руки. Вдруг сейчас выйдем за ворота и увидим одинокую детскую фигурку, шатающуюся по узким дорожкам садоводства.

Пусть будет так. Я даже ругаться не буду, что за ворота вышла, что категорически запрещено. Только бы нашлась. Только бы была целой и невредимой.

И вместе с тем на подкорке приплясывает мысль, что всё напрасно. Не найдём мы её… Не найдём…

Стоит пройти первый перекрёсток, как я вскрикиваю.

— Телефон! У неё же есть телефо…

Замолкаю вмиг, когда Глеб вытаскивает из кармана и демонстрирует мне мобильник Саши.

— Забыла.

— Почему забыла? Может, специально не взяла.

— Планшет-то она прихватила.

— А мы можем отследить по планшету?

— Он без симки, так что, боюсь, нет. — Глеб вздыхает, поправляет ворот наспех натянутого свитера. — Свой-то ты взяла?

— Да-да.

Активно киваю, а сама верчу головой по сторонам, в любой тени мне мерещится Саша.

Лают соседские собаки с участков, где уже начинают обживаться к летнему сезону, когда мы идём мимо них.

— Разделимся? Если что, на связи? — предлагает Глеб.

— Конечно, так быстрее.

Я сворачиваю направо, Глеб — налево.

— Где мой ребёнок? — бормочу себе под нос, но через некоторое время это бормотание трансформируется в скулёж. — Где мой ребёнок? Где мой ребёнок? — повторяю вновь и вновь.

Слёзы очень близко, в горле ком, в голосе дрожь, а под кожей всё словно чешется от неверия, что ситуация реальна.

— Где мой ре-е-е-бёнок? — уже чуть ли не завываю.

Все дорогие в нашем садоводстве закольцованы, как улицы в центре старинных европейских городов, так что через некоторое время на главном проезде, носящем гордое название Заречного, сталкиваюсь с Глебом. Я слышала, как он звал дочь, сама тоже время от времени кричала Саша, а возле пожарного пруда с затаённым ужасом вглядывалась в мрачную мутную воду, не желая даже помышлять о подобном исходе.

— Туда? — указывает Глеб. — В той части не были, не дошёл. Я у пары соседей спросил, не видели ли они девочку…

— И что?

— Нет. Все по домам. Даже если Санька проходила, не обратили внимания. Она маленькая, незаметная, юркая, да и вечер уже. Кто на участке прибирался, давно с чаем у телека отогреваются.

Слова о соседях наводят меня на определённые мысли.

— А что, если?.. — указываю вперёд на дом Лики.

У неё небольшой участок, меньше нашего, одноэтажный дом по скандинавскому проекту с двумя спальнями и просторной гостиной. Пара яблонь и остальное засеяно газоном. Она всегда говорила, что отдыхать ездит, а не спину гнуть на грядках. Да и слабо я представляю Лику попой кверху в парнике каком-нибудь.

— Сашка знает, где она живёт, в гости ходили. Что если она у неё? А?

Как бы мы сейчас к Лике не относились, но это шанс.

Стоит мне немного воспрянуть духом от внезапной мысли, накатывает осознание, что Лика бы, наверно, позвонила, если б Саша пришла к ней.

— Пошли, — вздохнув, кивает Глеб. — Проверим все варианты.

Он гладит мою щёку и шепчет:

— Не паникуй раньше времени.

Видимо, я совсем плоха.

Мелкие камешки, перекатываясь, хрустят под нашими подошвами. В почти безлюдном посёлке тишина, и это «хрум-хрум», будто трение наждачной бумаги об оголённые нервы. Глеб приближается к калитке, стучит, звонит, дёргает. Калитка закрыта. Он подпрыгивает, цепляется за кирпичную кладку забора, смотрит, что на участке.

— Свет в доме не горит, нет её.

Последняя надежда тает, как первый робкий снег. Сжимаю обе руки в единый кулак, прикладываю ко лбу в молящем жесте, шепчу недоверчиво:

— Неужели Сашка в лес пошла?

Оглядываюсь на тёмную громаду ельника, в который летом-то заходить страшно — такой он густой, а уж по весне, когда влажная почва размокла, и подавно.

Глеб вздыхает, отрывается от соседского забора и приземляется на носочки кроссовок. Смотрит в ту же сторону, куда и я, несколько секунд, потом качает головой.

— Нет… нет, это навряд ли… Сомневаюсь.

— Глеб, давай в полицию позвоним, а?

Тяну пальцы к вискам, в мозгу мелькают картинки всех тех объявлений о поиске людей, которые я когда-либо видела в социальных сетях с обнадёживающими надписями: «найдена, спасена» и с совсем ужасающими: «найдена, погибла». Меня начинает потряхивать с новой силой.

— Где мой ребёнок? Мне нужен мой ребёнок! — выплёскиваются первые звоночки истерики. — Где… где… мой ребё-ё-ё-нок!

— Успокойся, Мила, — руки Глеба обхватывают мои плечи и против воли тянут вперёд.

Утыкаюсь носом в прохладную ткань его куртки, дрожь не проходит. Вдохи даются с неимоверным усилием.

— Пожалуйста, успокойся, — шепчет мне в самое ухо. — Мы найдём её. Поняла? Найдём. Кивни, Мила. Кивни, родная моя.

И я киваю, прижимаюсь к нему: такому большому, сильному и уверенному в своих возможностях.

— Почему она ушла? Почему? — вскидываю голову

— Услышала что-то из нашего разговора? Расценила по-своему? Пока более очевидной причины я не вижу.

— Боже, это из-за меня, это я виновата! — вырывается то, что на душе.

— Хватит, перестань, это ведь не так.

— Так-так, — киваю, — всё так.

— Мила, — Глеб смотрит с сочувствием и пониманием, — может, это я виноват? Надо было ехать в город. Оставить Сашку дома мультики смотреть или в планшет играть, а мы бы в кафе спустились и поговорили там. Чтоб уж наверняка Саша ничего не услышала. Или надо было её как-то подготовить, хотя… чёрт… если откровенничать с ребёнком, об этом узнают все. И мать моя …

— Да, Саша бабушке всё расскажет.

— Твою-то… — Глеб оглаживает лицо ладонью и устало выдыхает. — Загнал отец в ловушку. Даже с того света проблем накидал. У него всё просто… было.

— Главное Сашу найти.

— Да,

— Полиция?

— Полиция, поисковые отряды, звонки знакомым, Мил… всё, что угодно, только бы нашлась.

Глеб включает фонарик на телефоне, светит на землю.

— Я, конечно, не Шерлок, но следы, вроде, свежие, — указывает он на отпечатки шин на размокшем гравии. — Сейчас Лике позвоню.

Стою и жду с замиранием сердца, пока Глеб вытаскивает телефон и набирает Лику. Мне плевать, даже если это она её увезла, только бы знать, что с Сашкой всё в порядке.

Глеб снова обнимает и притягивает к себе, так нам обоим спокойнее.

В посёлке так тихо, что я отчётливо слышу задорный голос Лики, приветствующий Глеба, тем более моё ухо находится рядом с трубкой.

— Сашка к тебе не заходила?

— Нет, а должна была?

— Ты давно уехала? Её точно с тобой нет?

— В чём-то меня обвиняешь?

— А есть в чём?

— Вы стали грубы, Глеб Александрович.

— После ваших выпадов, Анжелика Валерьевна, уж и не знаю, чего ожидать.

— Каких таких выпадов, милый?

Быстрый взгляд на Глеба и мысль: с каких пор он стал для неё милым? Может, я чего-то не знаю?

Но на лице Глеба вселенское раздражение.

— То ты не знаешь. Наболтала Миле невесть чего.

— Что знала, то и наболтала. Где Сашка ваша не в курсе. Следить за ребёнком надо. Но у тебя их теперь два… а скоро три будет, да? Вы хоть дочери рассказали, что она не единственная? Бедная Саша, такой шок для ребёнка…

Глеб сбрасывает звонок, не прощаясь. Там действительно нет смысла продолжать разговор.

— Пустая трата времени. Лика только ядом плеваться сейчас может.

— Между вами что-то было? — выпаливаю на одном дыхании.

Почему-то эта мысль только сейчас приходит мне в голову.

Муж пихает телефон в карман и чётко говорит нет.

— А раньше? До знакомства со мной? — требую ответа.

— Нет, Мила, ничего не было. Целовались может разок на корпоративе. Потом узнал, что Лика время от времени спит с моим отцом, как отрезало. Потом с тобой познакомился. Влюбился, женился. Не изменял и не собираюсь. Хочешь ещё раз об этом поговорить?

— Нет, я хочу… в полицию.

Глеб сдаётся, потому что мы, кажется, исчерпали все свои возможности на данном этапе.

— Вернёмся в дом, съездим на станцию, потом в полицию, — сквозь зубы, настолько ему неприятно расписываться в собственном бессилии, цедит он.

Потом берёт меня за руку и слегка сжимает.

— Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Мы её найдём.

— Дело в том…. Дело в том, — говорю то, что уже несколько раз приходило в голову, — что мы даже не знаем, когда именно она ушла.

Мы стремительно двигаемся обратно к дому, чуть ли не бежим. Внутри тлеет надежда, а что если она реально на платформе? Иногда мы ходим гулять в ту сторону, так что дорогу Саша знает. Правда идти через сеть железнодорожных путей. В той стороне несколько веток сходится: товарных и пассажирских.

Может её поезд сбил?

Боже… почем у в голову лезут одни ужасы?

— Ну почему же, может полчаса назад, может, час, но точно не больше трёх, — прикидывает он. — Поехали на станцию. Может, она там сидит на платформе, злится, обижается. Понять бы только почему?

— Пусть лучше злится, я сейчас на всё согласна, только бы ребёнок вернулся живым и здоровым.

— С ней всё хорошо, — уверенно говорит Глеб. — Всё хорошо. Слышишь?

Телефон в моём кармане оживает. На экране имя подруги. Света звонит. Мы реже общаемся в живую, но успеваем переписываться. У неё сейчас судебные тяжбы с бывшим мужем, ей непросто. Хорошо, что в её жизни появилось надёжное мужское плечо доктора Менделеева. Нет, Света бы и, оставшись одна, не сломалась, но я рада, что судьба подкинула ей такого настоящего мужчину для новой жизни.

Иду вперёд, автоматически кручу головой по сторонам, почти дошли до дома, и снимаю трубку.

— Света, Сашка пропала…

— Сашка у нас, — перебивает мигом, и я торможу, нога едет на вязкой грязи, и я на автомате отпрыгиваю в сторону на ровный гравий.

Глеб пытается меня удержать за локоть, но я сама мёртвой хваткой вцепляюсь в его плечо.

— Ч-что? Что ты сказала? Как? К-как? Дай мне её.

— Она пришла пять минут назад. Сидит с Алиской. Я тебе вышла позвонить. С ней всё хорошо. Цела невредима.

— Всё хорошо? Свет, у меня семилетний ребёнок в одиночку доехал до города. Получается, она убежала на станцию, села на электричку, а дальше? Пешком шла? Или ехала?

Мысли разбегаются, но ледяной булыжник, успевший упасть на моё сердце, растворяется от тепла надежды.

— С ней всё хорошо, из квартиры она никуда не уйдёт, — успокаивает подруга. — Я заперла изнутри на ключ, а он у меня в кармане.

Хватаюсь за волосы, туго соображая. Мы, конечно, сейчас поедем с Глебом, но, если Саша ушла, значит, была веская причина.

Без Лики не обошлось, — подкидывает интуиция. Почему-то я практически уверена в этом.

Фраза эта её про детей зацепила, и что мы Сашке ничего не рассказали. Не сделала ли она этого вместо нас?

— Какая удача, что она к вам поехала…

— Мила, — Света громко шепчет в трубку, — мне кажется, она очень хочет быть найденной. Приезжайте. Жаль Никита в отъезде, к родителям в Москву на день улетел. Но когда вернётся, я с ним могу поговорить.

Может реально консультация специалиста не помешает? Мне бы тоже надо… наверное. В свете событий последних недель не уверена в собственной стабильности.

— Никогда бы не подумала, что мой ребёнок будет сбегать из дома. Саша такая спокойная домашняя девочка.

Прикусываю губу, понимая, что слова мои выглядят, как оправдания.

— Всякое бывает, — философски замечает Света. — Главное пресечь это, чтобы повторений не было. А то модель поведения закрепится, человек так и будет бегать до конца жизни от проблем и страхов.

— Боже, ты у Никиты нахваталась?

— Ну а что? Мы с ним иногда разговариваем, знаешь ли, о… всяком.

Света что-то ещё говорит, но я думаю над её словами: модель поведения и сбегать от проблем, серьёзных разговоров и правды.

Не так ли я сама поступаю? Не такой ли пример подала дочери своим поведением?

Мы заканчиваем разговор, и я киваю Глебу. Мы в каком-то оцепенении приближаемся к дому. Света тем временем сбрасывает в мессенджер фотку Саши и Алисы, снимала втихаря явно. Девочки сидят на диване, смотрят что-то. Сашка грустная и насупившаяся, такой же она вернулась в прогулки. Но я вижу и растерянность в её тоненькой фигурке.

Маленькая моя…

Злости на дочь нет, только глубокое желание побыстрее

Глава 23

Всю дорогу до дома Светы мы говорим о Сашке. Ещё не знаем, что её подтолкнуло на отчаянный поступок, но предположения строим.

Выдвигаю свою версию:

— Лика ей что-то наговорила.

— Если это действительно так, — твёрдо произносит Глеб. — Убью гадину.

— Давай без криминала.

— Не уверен.

Я как бы шучу, но, судя по выражению лица моего мужа, он нет.

— Слишком много всего она на себя взяла, — размышляет. — Ты сколько нервов потратила, а в твоём состоянии о рождении малыша думать надо, а не о проблемах.

Зарываюсь носом в воротник куртки, ткань слегка шуршит.

— Я крепкая, я справлюсь.

Глеб никак не комментирует, лишь неопределённо качает головой.

— Видимо, я что-то делал и делаю не так, раз ты сразу ко мне не пришла, не доверилась, не рассказала всё, как есть. О своих страхах, о подозрениях.

— Ты всё делаешь так, кроме ситуации с Настей и Олей. Если бы не она, всё закончилось, не начавшись.

— Думаешь? — скептически бросает, но всё же отрицательно мотает головой. — Нет, Мила, нам надо поработать над базовым доверием или как эта ерунда называется.

— Ты ведь знаешь, я не из ревнивых, никогда не следила за тобой и не собираюсь.

Это действительно так: я как-то сразу очаровалась Глебом и была убеждена в его любви. Лишь только прямые улики в его кармане и наговоры Лики нехило так пошатнули сложившееся за годы совместной жизни доверие.

— Из-за этого я и посмеялся над ситуацией, а следовало воспринять серьёзно. Только тебе убегать не стоило.

— Не стоило, — соглашаюсь, думая, что дочь всё-таки скопировала моё поведение.

Вместо того, чтобы прийти и поговорить с мамой и папой, ушла, ещё и втихаря.

Света живёт в том же районе, что и мы, в соседнем жилом комплексе. Здесь всё новое, часть домов стоит на намывных территориях. Огромные высотные исполины стеной протягиваются вдоль проспектов.

— Через арку заезжай, — указываю дорогу, Глеб всего несколько раз был у Светы дома, обычно я Сашку в гости к Алисе закидывала и наоборот.

В дверь мы не звоним, как и договаривались, набираю Свету по телефону, и она нам открывает.

— Проходите.

Мы как мышки шмыгаем в прихожую.

— Спасибо, что сразу позвонила, — коротко чмокаю подругу в щёку.

— Это удача, что мы дома оказались, — отмахивается от моих благодарностей. — Если бы Никита не уехал, остались бы в его квартире в центре. Там Сашка не была, — чуть ёжится. — Тогда… куда бы она пошла? Как представлю, что ребёнок остался бы бродить по холодным тёмным улицам в одиночку, так не по себе.

— Мне уже не по себе, что она одна сюда доехала.

— Самостоятельная, — пытается шутить Света, плотно закрывая дверь.

— К чёрту такую самостоятельность.

Она грустно мне улыбается. У неё самой был непростой период в жизни и сложности с Алисой. Но Свете перемены на пользу, а я рада, что моя жизнь ко мне возвращается. Разобраться бы ещё с Сашкой. Надеюсь, она в себе закрываться не станет.

— Я первая? — оглядываюсь на Глеба, когда подходим к двери Алисиной комнаты.

— Как хочешь, могу и я первым. Можно и вдвоём, но как бы она не расплакалась или не рассердилась от двойной нагрузки, — пытается шутить.

Вдох-выдох, беру Глеба за руку.

— Пошли.

Светка первой стучит в комнату дочери, зовёт:

— Алиса? Можно тебя на минутку?

Когда Алиса выходит и натыкается на нас, на её лице шок, она прикрывает рот ладошкой, оборачивается, смотрит в комнату, потом снова на нас.

Видимо, Саня ей что-то рассказала.

— Привет, — улыбаюсь, хотя самой не до улыбок.

— Здравствуйте, — произносит чётко, и Света уводит её, оставляя нас у открытой двери.

Саша, конечно, уже услышала мой голос. Вскочила на ноги, обошла кровать, используя её как барьер между нами.

— Саша, — Глеб первым заговаривает с ней. — Солнышко, ты нас так напугала. Мы с мамой очень переживали. Что случилось?

Её маленькая нижняя губка дрожит, дочка вот-вот заплачет. То ли от страха, что её отругают, то ли по иной причине.

— Саша, — начинаю следом, но Саня на меня не смотрит.

— Ты плохой! — тыкает в Глеба пальцем. — Плохой! Не надо ко мне подходить.

— С каких пор я плохой и почему? — уточняет спокойно.

— Не скажу, — заявляет Саша.

— Так если не скажешь, как я пойму, по какой причине я плохой?

— Ты сам знаешь!

— Нет, не знаю.

Глеб говорит по-прежнему спокойно, смотрит мягко, в его взгляде безграничная любовь и терпение.

Сашка зыркает в мою сторону, так и подмывает спросить, тоже ли я плохая, но понимаю, что не стоит этого делать.

— Я вам не нужна! — прорывает Сашу. — Тебе не нужна, — указывает на меня, — у тебя новый малыш будет скоро, о котором вы мне ничего не сказали. Вот. И тебе не нужна, — её нижняя губа дрожит сильнее. — Потому что у тебя уже есть маленькая девочка, которую ты любишь больше меня. Скоро ты уйдёшь и будешь с ней жить.

Мы с Глебом переглядываемся. Вот это новости!

Лика, — одними губами произношу, и мой муж лишь обречённо приподнимает брови.

Других вариантов и нет.

Если бы Сашка что-то услышала из нашего разговора, всё-таки подошла уточнить, наверно. Или обрыдалась в спальне, после, чуть успокоившись, спустилась бы поговорить. Тут же её явно накачали негативом. «Уйдёшь, любишь больше, я вам больше не нужна» и прочее — не её мысли и не её слова.

— Саша, — вкрадчиво начинает Глеб. — Ты мой единственный ребёнок, моя маленькая девочка. У меня других нет. А мама, да, ждёт малыша. Об этом мы тебе позже сообщить хотели. Он ещё совсем маленький, мама мне только недавно сама о нём сказала.

— Ну и что, — упрямится Саша. — Мне могла бы и пораньше сказать, — смотрит на меня с вызовом. — Или я тебе не родная?

— Это что ещё за разговоры? — отрываюсь от Глеба, хочу подойти к дочери, но она пятится к окну, не готовая подпускать нас ближе. — Ты самая что ни на есть родная. Наша с папой малышка.

— У вас теперь другие малыши, — хнычет, — а я… н-не нужна! Ты даже не собиралась мне говорить!

— Я собиралась, когда доктор мне сказал бы мальчик это или девочка, — пытаюсь придумать какое-то объяснение для семилетнего ребёнка. — И потом… как бы я скрывала. Ты ведь знаешь, что у мам растут животики, когда они ждут малышей. У меня вот такой был, — показываю объём, — когда ты в нём жила. — Огромный. И пиналась ты будьте нате. Папа

— Ничего я не жду! — всхлипывает. — Мне не нужен ни братик, ни сестричка. Я одна хочу быть. Одна!

Мне больно это слышать, но душой понимаю, что Саньке ещё больнее. Она так испереживалась, что решилась уйти из дома, чего никто не ожидал.

— Малышу будет обидно, что ты его не ждёшь. И не будешь с ним играть. Он будет плакать, наверное.

Саня замирает, её носик морщится, а кулаки со злостью и обидой размазывают по щекам полившиеся слёзы.

— Я… я не хочу, чтобы малыш плакал, — тянет она. — Малыши не должны плакать.

Глеб выходит вперёд.

— И семилетние добрые девочки тоже плакать не должны. Иди сюда, — протягивает к ней руки.

Саша колеблется несколько секунд, потом бросается к нему в объятья. Рыдает у него на плече.

— Она… она сказала, что у папы есть ещё одна дочка, о которой он нам с мамой ничего не рассказывает, потому что… потому что любит её сильно… сильнее меня. И сильнее мамы… А у мамы новый малыш. И она всё время будет с ним, а не со мной. Что я, наверное, буду… буду жить у бабушки… — бормочет, утыкаясь отцу в плечо.

Глеб поднимает её на руки, садится на кровать и прижимает к себе.

— Неправда, у меня нет других дочерей, — гладит по волосам. — Есть одна маленькая девочка, но она… моя сестра. А дочка у меня одна. Ты, — сообщает он.

Я опускаюсь на колени перед ними, и Сашка, льнущая к отцу, правой рукой обнимает меня за шею.

— Вы меня будете ругать? — теперь на первый план вышла боязнь наказания.

Смотрю на Глеба, делаю вдох, думаю, что ответить нашей малышке.

Но Глеб делает это за меня.

— Не будем, если пообещаешь больше так не делать. Мы сейчас поедем домой, а завтра обо всём поговорим, так?

— Так, — шмыгает носом Сашка, потом смотрит на меня. — Мам, я не хотела так говорить о малыше.

— Я знаю, всё хорошо, милая, — целую её тонкую ручку.

Сажусь рядом на кровать, чтобы привалиться к плечу Глеба и на секунду закрыть глаза. Каким же долгим был этот день.

Глава 24

Утром я долго завтракаю в одиночестве, пока мои девочки спят. В районе полудня планирую поехать в офис, только дождусь, когда Мила проснётся. Не хочу будить, ей нужен усиленный отдых после вчерашнего стресса.

После всего стресса, что она пережила за последние недели, если уж откровенно.

И мне нужно время подумать, собраться с мыслями и принять верное решение.

Отцовский секрет, который хранил несколько лет, словно разорвавшийся снаряд, снёс привычный уклад под самый фундамент.

Хорошо, что база осталась, и можно выстроить стены заново.

Я знал, что так и будет, что рано или поздно придётся вскрываться, а теперь, когда из-за Лики вынужден был сообщить Сашке, что это не у неё, а у меня сестра, надо решить вопрос с матерью. Саша молчать не будет, обязательно проболтается. Во-первых, как ей объяснить надобность скрывать новость от бабушки? Во-вторых, дети в таком возрасте в принципе секреты не хранят.

С другой стороны, есть и радостные вести.

Я снова стану отцом. Только из-за этого не могу сердиться на Милу и её поведение, а вот на себя сержусь. Она была импульсивна и скрытна, я не проявил должного внимания и серьёзности. В проблеме, как всегда, виноваты оба. Возможно, её бы и не было, не раскидывай я пиджаки, где попало на грёбаных корпоративах. Хотя Лика та ещё проныра, подсунула бы свою тряпку при другом удобном случае. На кой чёрт ей это надо?

Слышу, как открывается дверь Сашкиной спальни. Мила сегодня спала с дочерью, будто боялась, что та снова сбежит. Хотя, мне кажется, это был наш первый и последний раз. Сам чуть не поседел и с полной серьёзностью рассматриваю вариант с трекером перемещений для дочери, чтобы быть в курсе, куда пошла, где находится.

На пороге возникает Мила. На ней белый халатик, лицо заспанное, чуть ли не в цвет халата, волосы выбились из тугой косы, которую она обычно заплетает на ночь.

— Доброе утро, ты чего встала?

— Не спится уже. Может, попозже лягу и ещё вздремну.

Делает шаг и оступается, её слегка шатает.

— Так, — встаю, иду к ней, беру под руку, чтобы проводить до стола.

— Да не надо, я ж не немощная какая-то, — пытается отмахнуться, но я усаживаю Милу на стул.

— На обед будешь есть сочный стейк.

— Зачем?

— Силёнки нужны, видок у тебя не очень.

— Спасибо за комплимент.

Складывает руки на столе и роняет на них голову, потом приподнимает на мгновение и бросает ответку:

— У тебя тоже не очень.

— Догадываюсь.

Ночка-то наполовину бессонной была!

Некоторое время мы молча пьём чай, Мила медленно ест йогурт, то и дело застывая с ложкой во рту. Вполне объяснимое оцепенение после массы новостей и событий, свалившихся на нас.

— Надо к Ольге с Настей съездить, — выдаёт.

— Зачем?

— Затем, что… чую я, если мы этого не сделаем, к ним рванёт Лика с каким-нибудь феноменальным предложением. А судя по тому, что ты рассказывал про Ольгу, она та ещё меркантильная мадам, а судя по тому, что мы знаем о Лике, от неё можно ожидать чего угодно, — вздыхает. — Разочаровываться в людях — это больно.

— Чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться.

Но сам задумываюсь над её словами.

— Может быть ты и права.

— Права-права!

Мой сотовый звонит, на дисплее телефон офиса. Что-то серьёзное, раз беспокоят.

Едва снимаю, понимаю, что это из службы безопасности. Слегка напрягаюсь, а потом… потом уже не слегка.

— Кто это? — спрашивает жена, как только завершаю разговор.

Мила смотрит насторожено, будто ждёт подвоха.

— Служба безопасности, второй отдел. Надо ехать в офис.

— Что-то случилось? Второй отдел — это же внутренний, да?

Едва она спрашивает, усмехаюсь.

— Да. Вернее, кто-то случился. Всё тот же, то есть та же. Вездесущая Лика. Везде руки запустила. Теперь вот информацию пыталась вынести.

— О чём?

— О разработке нашей.

Некоторое время назад наняли специалистов, которые трудились над нашей собственной вентиляционной системой. Мы с крутыми производителями работаем, но перекупать и устанавливать чужие системы — это одно, а сделать свой уникальный продукт и выйти с ним на рынок — это не зависеть

— Вот… зараза!

У Милы явно на уме слово покрепче, но сдерживается.

— А мы с ней ещё дружили, соседка по даче, коллега, боже… — накрывает голову руками. — Глеб, как подумаю, сколько всего она сделала. Почему? То есть из-за чего она так?

— Из завести. Я так думаю.

Встаю из-за стола, приглаживаю волосы на затылке, я же их ерошу постоянно с самого утра.

Быстрый взгляд на часы подсказывает, что в офисе сегодня окажусь гораздо раньше, чем планировал.

Мила тоже поднимается, будто собирается бежать следом.

Обнимаю её крепко и делаю вдох. Её любовь и поддержка дают мне сил, а как про Ольгу с Настей рассказал, так словно камень с души свалился. Я, конечно, не думал про них постоянно, но их незримое присутствие и сам факт того, что приходится недоговаривать Миле, незаметно подтачивал мою уверенность в завтрашнем дне.

В который раз ругаю отца, втянувшего меня в эту авантюру. Был бы он сейчас жив, сам бы расхлёбывал последствия бездумных похождений.

— Я люблю тебя. Спасибо, что поддерживаешь.

— Разве за это благодарят.

По мнению Милы — всё итак очевидно.

— За всё стоит благодарить, — озвучиваю мысль, а потом иду собираться в офис.

Если Лика думает, что ей всё сойдёт с рук, придётся развеять её ожидания. По счетам надо платить! И сумма для неё, особенно после выкрутасов с Саней, выходит астрономической.

* * *

Лика сидит в конференц-зале. Он холодный и пустой, как женщина передо мной. На её лице нет вины, сплошное раздражение, будто её оторвали от личных дел посреди обеда. Она мало чем напоминает ту улыбчивую Лику, маску которой носила, наверное, годами. И носила весьма умело, потому что у меня ни разу не закралось подозрение в её искренности. Выходит, всё было обманом, она только ждала подходящего момента показать свою истинную сущность.

— Ну Семёнов, — косится и заговаривает первой, потому что я молчу.

Стою на пороге и сверлю её взглядом. Я не на воровство злюсь, а на выходку с Сашей. Это преступление по сути, понять бы только, как её заставить за него ответить.

— Я думала у менеджмента компании есть доступ к материалам, а ты за коллегами, оказывается, следишь. Любой клик мышкой под контролем. Давно твои ребята информацию собирают? А сотрудники в курсе, что все действия с их компьютеров стекаются во второй отдел? Может, у тебя и скрытые камеры в туалетах имеются, чтоб подсматривать за нами, а? Все на тотальном контроле?

— Особенно ты.

Фыркает надменно.

— Надо же… какая честь.

Прохожу и сажусь по другую сторону длинного стола, протянувшегося от входа до противоположной стены.

Лика сидит с чашечкой кофе, невозмутимая, как всегда. Пара ребят из службы безопасности стоят возле окна. Я попросил глаз с неё не спускать, потому что эта мадам может выкинуть всё, что угодно.

— Выйдите, пожалуйста, — головой качаю в сторону двери, потому что здесь явно прозвучит информация, которую я бы не хотел пускать дальше пределов кабинета, — позову позже.

Охрана молча уходит, а я в упор смотрю на Лику, лишь взглядом спрашиваю, зачем она заварила всю эту кашу?

Наконец, она не выдерживает.

— Нет, ну а чего ты хотел? Я устала ждать! Папашка твой меня прокатывал. Ты тоже… однолюб нашёлся неподдающийся. Мне надоело быть на вторых ролях. Я положила годы… годы на вашу фирму! Я отличный специалист, а должна гнить на вторых ролях!

— С такой зарплатой и должностью, как у тебя, многие бы согласились, как ты выражаешься, гнить.

— Этого мало!

— Ну а на что ты рассчитывала? Что отец разведётся с матерью и женится на тебе? Ты хоть знаешь, что не единственная у него была?

Лика запрокидывает голову и смеётся: резко и неприятно.

— Знаю, у таких мужчин, как твой отец, нет единственных, но есть… приближенные, — покачивает подбородком. — Но он… он просто обо мне даже не подумал, когда так не вовремя отправился на тот свет!

От её резких, произнесённых с затаённой обидой слов, я вздрагиваю.

— Спешу разочаровать: он ни о ком не думал, кроме себя.

Кладёт локоть на стол и придвигается ближе.

— Он обещал, много всего обещал! Но ни черта не сделал!

— И ты решила попробовать через меня?

— Глеб, ты мне нравишься. Всегда нравился. И ты на порядок честнее папашки. Только верный, как оказалось, намёков не понимал, на прямые действия, чёрт тебя дери, тоже не отреагировал.

— И ты решила поспособствовать нашему с Милой разладу, чтобы прийти меня утешить?

— А чего ты из себя святого строишь? Вон у тебя дочь на стороне. И судя по её возрасту, нагулял ты её уже после свадьбы.

Отлично, хоть тут она не в курсе, чья эта девочка. Лика довольно смотрит на меня, думая, что уколола глубоко и больно.

— Это мои дела, — отвечаю спокойно. — Не твои. А вот то, что ты Сашку тронула, готовься отвечать в суде. Наболтала ей всякого.

— Чего? — чуть ли не подпрыгивает от возмущения. — Что за фантазии?! Ничего мне там невозможно пришить насчёт Сашки.

— Не волнуйся, мой адвокат обязательно, как ты выразилась, что-нибудь тебе пришьёт. Повторяя слова небезызвестных деятелей: был бы человек, а статья найдётся.

Лика закатывает глаза: вот непуганая самоуверенная стерва.

— Ничего я ей не набалтывала. Правду сказала, как есть. Девка взрослая уже, чего вы от неё всё скрываете?

Сарказм ей ни к лицу. Она храбрится и злословит, но в глубине глаз вижу нарастающую панику. Она не знает, чего от меня ожидать. Страшно быть пойманной с поличным.

Упираюсь ладонями в спинку одного из стульев, перевожу разговор с личного на работу.

— Ты столько лет в фирме, а не знаешь, что любой заход в хранилище данных по ценным проектам фиксируется службой безопасности? Айтишникам приходит отбивка о заходе. А ты ещё и копировать файлы пыталась.

— И скопировала. И даже отправила кому надо, — с довольным видом заявляет.

Интересно, сколько ей заплатили за инсайдерскую информацию, и кто?

Только всё зря было.

— Белиберду ты скопировала. Если бы открыла файлы, увидела, что там набор ничего не значащих знаков.

— Чего?

— Не проверила значит, — улыбаюсь. — Лучше ты сама расскажи, кому отправила, сколько заплатили.

— Никому, — мотает головой, давая заднюю. — Прихватила на будущее. Себе отправила.

— Как работники банков базы клиентов прихватывают при увольнении? Это же преступление, Лика. Мы ведь все подписывали соглашение

Наконец, до неё доходит вся серьёзность ситуации и то, что я не шучу.

— Чего… давай договоримся?

— Нет, — говорю твёрдо. — Поздно договариваться.

— Глеб, я… я ведь люблю тебя.

— Ой, Лика, — искренне морщусь. — Перестань ломать комедию. Себя ты любишь. Себя и никого другого.

— Если подашь на меня в суд, я всем расскажу про твою вторую семью, — тыкает пальцем в столешницу, чтобы придать веса угрозам. — Ты меня слышал? Всё расскажу. Всем в фирме. И партнёрам! Ты ведь в курсе, что у меня отличные отношения со многими компаниями. Вонь поднимется… Я в прессу обращусь. Представь заголовки: у питерского бизнесмена — вторая семья.

— Прям история на сто баллов, — коротко хлопаю в ладоши, чтобы Лика заткнулась. — Мало ли таких на свете.

— Я уж позабочусь, чтобы все твои знакомые узнали!

— А я позабочусь, чтобы все компании, с которыми у тебя отличные отношения, — делаю кавычки в воздухе пальцами, — узнали, как ты приворовываешь данные. Обещаю, на приличное место ты после этого никуда не устроишься. Хотя… Лика, с судимостью вообще устроиться сложно.

Её голос внезапно дрожит, когда она осознаёт весь масштаб надвигающихся проблем.

Неужели думала ей ничего не будет? Поругаю и отпущу с миром?

— Я… я расскажу.

— Да рассказывай. Мне всё равно.

И это так и есть.

Разворачиваюсь и выхожу из кабинета, кивая ребятам из службы безопасности, чтобы те вернулись в конференц-зал.

Мне действительно всё равно.

Единственное, на кого мне не всё равно — моя семья.

А остальное — мелочи жизни. Пусть и не совсем приятные, но вполне себе не фатальные.

Эпилог

На календаре — конец мая. На часах — около двух. У нас сегодня столпотворение. Рядом близкие и друзья. С самого утра верчусь, как белка в колесе. Декоратор, кейтеринг, детский уголок, для тех, кто с отпрысками, а таких немало. Няня для детей помладше и аниматор.

Наша улица начинает напоминать автостоянку, потому что гости прибывают, а парковаться особо негде. Мы соседей предупредили о временных неудобствах, чтобы нас не грохнули после и не завалили претензиями.

Погода отличная, тепло, почти как летом, только лёгкий ветер, который мог бы быть на пару градусов повыше, напоминает, что сейчас самый хвостик весны.

— Утеплись, — проходящий мимо Глеб, накидывает мне на плечи кардиган. — Рано ты вылупилась. Ещё холод от земли.

— Спасибо, — быстро застёгиваю три большие пуговицы и подкатываю длинные рукава. Такой фасон. Оверсайз.

По мне так самое оно. Скоро я стану большая и круглая, хочется обновить гардероб к лету, но умом понимаю, что выбор невелик. Живот будет расти и тут уж не до обновок.

Вижу воздушные шары за забором, они нейтрального золотисто-белого цвета. Связка двигается по направлению к распахнутой калитке. Через секунду в неё заходят Рузанна и Светка.

Света сегодня хранитель тайны. Только она знает результаты моего УЗИ. Даже я не в курсе — мальчик у меня или девочка. Именно Света наполняла огромный шар, который нам чуть позже предстоит лопнуть, нужного цвета конфетти.

— Вот, встретила, — докладывает подруга.

— Обычно я не отличаюсь топографическим кретинизмом, — качает Руза головой, — но, видимо, сегодня не день Бэкхема.

На ней бежевый брючный костюм, кипрский загар и выглядит она просто потрясающе.

— Да ладно, бывает.

Отмахиваюсь от её слов и, улыбаясь, иду навстречу Рузанне с распростёртыми объятьями.

— Рада, что ты смогла приехать.

— Такое событие ни за что не пропущу!

Мы крепко обнимаемся. Удивительно, что Руза согласилась. Тема детей весьма болезненна для неё. История, которую она про себя рассказала, просто дичь. Ещё более дико для меня, что эта стойкая девушка не проронила ни слезинки, пока делилась. Уверена, в глубине души ей до сих пор очень больно, и я немного опасаюсь за неё. Такие надрывы не проходят бесследно. Как бы не сорваться, учитывая бракоразводный процесс. Её то муж, в отличие от моего, изменял ей на протяжении нескольких лет по-настоящему.

— А Аля не отозвалась? — смотрю на девочек, спрашивая про четвёртую участницу из нашего «клуба бывших жён», как мы сами себя однажды окрестили.

— Пропала, — вздыхает Света. — В чате не пишет, но ты это и сама видишь. На звонки не отвечает.

— Отправлю ей сообщение, что, если будет молчать, накатаю заявление в полицию, — грозится Руза.

— Ой, с твоими талантами, приедет к Але горячий мэн и прикуёт её к себе наручниками, — посмеивается Света, на своём опыте испытав талант Рузы ненавязчиво решать проблемы в личной жизни.

— А чего ты ржёшь? — с вызовом кидает Рузанна. — Если б не тот звонок, ещё неизвестно, сколько б вы с горячим доктором вокруг друг друга вальсировали!

— Даже спорить не буду! — Света хватает Рузу за запястье. — Так, мне помощь нужна. Пойдём?

— Пойдём-пойдём, — подбадривает та, и они скрываются в доме.

Мимо вприпрыжку пробегают Сашка с Алисой и детки помладше. У них в разгаре квест с аниматором. Глеб подкинул отличную идею, чтобы дети не скучали, и заказал им развлекалово на целых три часа с бумажной дискотекой в финале.

Перемещаюсь за дом, там в саду накрыт большой стол. Мать Глеба с мужем пьют чай, болтают. Они приехали раньше всех и закинули вещи в спальню для гостей. По планам остаются у нас и, надеюсь, не сбегут после откровенного разговора. Потому что Глеб на полном серьёзе планирует завтра рассказать им про Ольгу, Настю и отцовскую авантюру.

— Любочка сказала, когда ты была беременна Сашкой, вы праздник не делали, — говорит Пётр Михайлович.

— Да что-то не сообразили. А сейчас это неплохой повод собраться вместе. Потом декрет и не до праздников уже, — на последних словах я зеваю, прикрыв рот ладонью.

— Иди приляг, — говорит свекровь. — Тебе надо большое отдыхать.

— Я итак сплю весь день и чем больше сплю, тем больше хочется.

— Всё правильно, — кивает она. — Потом-то не до сна будет.

Приставляю указательный палец к виску. Застрелиться. Надеюсь, малыш будет более спокойным, а не как Саня.

Она улыбается, а я проглатываю небольшой комок в горле и молюсь про себя, чтобы завтра не было взрыва. Молюсь всем богам сразу, чтобы она спокойно по возможности восприняла шокирующую новость. Глеб надеется на разумность Петра Михайловича и его способность успокоить супругу.

Из-за угла дома показывается Матвей. Глеб его, конечно, пригласил. Он Сашкин крёстный и

— Ага, вот где вся тусовка, — разводит руками, будто хочет всех обнять, и свекровь, словно зелёная девчонка, начинает хихикать.

Знакомьтесь: это Матвей и он вот так действует на женщин.

— Любовь Васильевна — платье отпад. Ваш цвет. — Жмёт руку Петру Михайловичу, обмениваясь приветствиями.

Приобнимает меня за плечи, наклоняется и целует в щёку.

— А ты очаровательна.

— Громко не говори, а то Глеб заревнует, — шучу.

— Ему полезно.

Кошусь на подарочный пакет в его руке.

— Крестнице что-то привёз? Можешь вручить, если поймаешь. Они тут носятся, я не успеваю отслеживать перемещения.

— Успею, — отмахивается, затем извлекает из пакета мягкого жирафа. — А это тебе, кстати.

Нажимает что-то у жирафа на брюхе, тот начинает вопить со всей мочи: I like to move it, move it.

— Господи, что я натворила-то? — посмеиваюсь, принимая подарок.

— Можешь использовать в качестве будильника для Глеба. Подносишь к самому уху, жмёшь на эту кнопку, — жираф снова орёт не своим голосом, и я смеюсь, не сдержавшись, — и у мужа бодряк на весь день.

Хорошо, что плюшевое животное быстро затыкается.

— И у меня бодряк.

— И у соседей, — ухмыляется Матвей. — Ладно. Пойду с Глебом перетру о делах, пока время есть.

Я киваю, прекрасно зная, какие именно дела он имеет в виду. Адвокатская контора, принадлежащая отцу Матвея, ведёт дело Лики. Вернее, дела. Особо не вникаю, по каким статьям она проходит, вычеркнула её из жизни и из памяти, хотя она пыталась выйти на разговор, чтобы убедить Глеба отозвать иски. Я же пообещала ей накинуть новых. Кажется, Лика поняла, что моей лояльности и мягкости по отношению к ней можно не ожидать.

Наконец, все в сборе. Приехали все наши близкие друзья. Даже Генка со своей девушкой из Ладоги примчались, и мои родители прилетели.

Светка ставит нас по центру импровизированный площадки, гости подбадривают, возбуждённые происходящим и лёгким аперитивом. Дети прыгают от нетерпения, их батарейки даже энергический квест не посадил.

Под громкий счёт и подбадривающие выкрики мы, соединив руки, прокалываем большой золотистый шар с гелием, осыпающий нас голубым конфетти и бумажными лентами.

Глеб на секунду замирает, затем подхватывает меня на руки под дружное «У-у-у-у!» и кружит.

— Спасибо, — целует меня в кончик носа.

— Пока что не за что, — в тон отвечаю.

И мы начинаем тихонько смеяться, как будто у нас есть маленький секрет на двоих.

Пускай сейчас мы в кругу друзей, но наш мир остаётся нашим миром, которому мы не позволили разлететься на мелкие осколки, хотя были очень и очень близки к этому.

* * *

— Не думаю, что идти туда хорошая идея, — говорит Глеб, едва заглушив мотор.

Это то, что он твердит мне несколько дней, но я стою на своём.

Глеб не против этого визита, он против экспромтов. Приехали, не подготовившись. Без плана действий.

Но проблема в том, что план никак не вырисовывался — ни у него, ни у меня. Поэтому я убедила его, что, если идей нет, надо ехать наобум, а там… там всё само собой как-нибудь сложится.

Окидываю взглядом двор старого корабля. Тут живописнее, чем в марте. Кусты осыпаны зеленью, отцветает сирень, в воздухе плывёт сладковатый запах жасмина. Дети на площадке визжат и бесятся. Их голоса, отлетая от стен, эхом разносятся по двору. Газон перед нами усыпан желтыми одуванчиками, их ещё не успели состричь, хотя в отдалении я слышу звук триммера. Что за манера срезать траву, едва та покажется над землёй? Никогда этого не понимала.

— Затягивать с разговором — ещё более плохая идея.

— Знаю, — муж слегка раздражённо дёргает ручник. — Знаю, Мила, но, чёрт… Если Ольга скажет, чтоб мы катились со своими щедрыми предложениями наладить общение.

— Ну скажет… и скажет, — пожимаю плечами, — только не думаю, что она нас пошлёт. Возможно, она устала возиться с ребёнком в одиночку, материнство выматывает, а деньги не заменят нормальных человеческих отношений. Кого знает Настя? Только её. А так она даст дочери шанс влиться в семью и не быть на обочине клана Семёновых в качестве незаконнорождённой единицы. Потом Настя ещё маленькая. Принять тебя, меня, Саньку, малыша, — кладу руку на живот, — в таком возрасте ей будет легче, чем в подростковом, а уж дальше… Вы рискуете остаться чужаками друг для друга. Навсегда.

— Не уверен, что мне надо это общение. И мама… она, конечно, не орала и проклятьями не сыпала, когда мы ей всё рассказали, только я же видел, как ей неприятно.

— У неё новая любовь, а то, что отец твой козёл неверный, она итак понимала. У неё разумный взгляд на жизнь, розовых очков не носит.

— Это точно.

Киваю на телефон, кинутый в выемку для кружки.

— Звони, говори, что мы приехали. Или ты видишь их на площадке?

— Нет, не вижу.

Глеб трёт подбородок ладонью, вздыхает. Вижу, как ему это неприятно, но он знает, что я права, что в моих словах есть смысл. Знает и принимает это.

Разговор с Ольгой выходит коротким, а десятиминутное ожидание кажется бесконечным. Наконец, на дорожке, по бокам которой растут кусты акаций, показывается женщина с ребёнком. Девочка в голубой курточке держит в руках что-то вроде волшебной палочки. Пока Ольга ведёт её к нам, отвлекаясь размахивает ею, воображая себя феей, не меньше.

Усмехаюсь, девочки такие девочки.

Мы выходим из машины. Глеб достаёт с заднего сиденья упаковку с куклой. Там какая-то рок-звезда с цветными волосами и микрофоном в комплекте. Сашка выбирала. Пятилетке должно понравится.

Глеб распрямляет плечи, берёт меня за руку, крепко сжимает ладонь.

— Ладно. Пошли. Разберёмся.

На губах его появляется улыбка. И я знаю, что эта улыбка может очаровать любую женщину. Чего уж там говорить о пятилетних девочках?

— Я понимаю, что радости ты не испытываешь, что тебе её навязали, как и мне. Поверь, так будет лучше.

— Мила, я знаю, что ты права. Это не та иголка, которую стоит хранить в стоге сена. Моя большая ошибка, что я сразу с тобой не поделился. Тогда только Саня родилась, ты итак была вся на нервах, и я решил, что тебе знать не обязательно, что потом расскажу. И это потом-потом… превратилось в практически никогда. И вот чуть нас не разрушило.

Мы уже много раз обсуждали ситуацию, не могу осуждать Глеба, потому что сама поступила не идеально, узнав о Насте. Предпочла спрятать голову в песок, будто страус, вместо того, чтобы решиться на разговор с мужем. Скольких бы проблем мы тогда избежали!

Ругать себя бесконечно — не выход. Надо принять

— Всё будет хорошо, — едва слышно произношу я.

— Всё уже замечательно, — чуть поправляет Глеб. — И никак иначе.