Бывший муж. Семья, я вернулся!

Глава 1

Лена Лорен

Бывший муж. Семья, я вернулся!

Солнце щедро льется на наш ухоженный двор.

Сентябрьский воздух наполнен ароматом сахарной ваты и мыльных пузырей.

Дети в праздничных колпаках визжат и носятся по газону, а в центре этой радости — моя дочка Кристина.

Сегодня ей исполнилось десять лет. “Целый юбилей”, как она сама сказала утром.

И сегодня всё устроено так, как она мечтала: шатры, шарики, аниматоры в разноцветных костюмах, конкурсы с призами. Даже погода подыграла.

Я стою чуть в стороне, держа пластиковый стакан с лимонадом и кивая родителям других детей. Тем, кто остался дежурить и следить за своими разбойниками.

Со мной рядом стоит Рита, мама Алёны, и какой-то скучающий папа, явно пришедший сюда не по своей воле.

Мы лениво обсуждаем школу и кого куда взяли на секции.

И в этот самый момент через ворота входит еще один родитель. Мужчина.

Я замечаю его сразу. Как будто кто-то выкрутил яркость на максимум, и всё вокруг потускнело, кроме одной фигуры.

Я машинально провожаю его взглядом, пока не замечаю походку. Осанку. Сумасшедше узнаваемую самоуверенность в каждом шаге.

Присматриваюсь. Сердце колотится в бешеном ритме. Солнце слепит, но я щурюсь, всматриваюсь, отчаянно надеясь, что ошибаюсь.

Но нет.

Это не просто чей-то родитель. Это… мой бывший муж.

Что? Как это понимать?

Мир предательски кренится. Реальность расплывается.

Я не сразу понимаю, что застыла и перестала дышать. Лишь стакан с лимонадом дрожит в руке.

Захар.

Высокий, загорелый. В этой чертовой рубашке, которая когда-то мне нравилась. Та самая. Она была на нем в день, когда я…

Нет. Не хочу даже вспомнить о том дне…

В руках он держит розовую коробку, перевязанную золотым бантом. И гордо вышагивает по дорожке, словно получил личное приглашение на праздник.

Улыбается. Самодовольно и спокойно. Словно и не бросал нас два года назад. Как будто не исчез в другой жизни, где нет ни Кристины, ни меня. Где есть только новая семья и удобное забвение.

Я стою и не могу пошевелиться. Рита что-то говорит мне, но ее голос тонет в белом шуме. Всё во мне кричит.

Захар идет сюда, в наш двор, в мою жизнь. На праздник, который я организовала. Шагает прямо к дочери, от которой сам отрекся, которая стала для него чужой.

И ведь он заявился сюда без звонка. Без предупреждения. Без малейшей попытки спросить, а можно ли вообще.

Как он посмел?

Мое лицо всё еще ничего не выражает.

Но внутри всё грохочет. Кровь стучит в висках, горло сдавливает невысказанное.

Шок. И злость. Такая острая злость, что во рту появляется привкус металла.

Хочется убежать отсюда. А еще лучшу подлететь к нему и вышвырнуть за ворота. Но я стою, парализованная.

Два года.... Два года Захар не давал о себе знать.

Ни алиментов, ни звонков. Ничего, кроме поделенной пополам квартиры, совместно нажитой в браке.

Щедро. Милостиво.

А сейчас он здесь. На дне рождения нашей дочери. Во дворе моей мамы. Просто пришел, возомнив себя желанным гостем. Частью нашей семьи.

— Это же твой муж? — спрашивает Рита, и я слышу в ее голосе нотку сочувствия и любопытства.

Я мотаю головой.

— Нет. Это всего лишь отец Кристины.

А Захар уже идет прямо к ней. К дочери, которая в этот момент как раз выбегает из шатра.

Солнце заставляет ее прищуриться, она замедляет шаг, на миг отступает, будто не решаясь.

И вдруг я вижу, как до нее доходит.

На ее лице тут же возникает выражение, от которого сердце болезненно сжимается.

Сначала неподдельный шок. Кристина словно цепенеет. Как в раньше, когда смотрела мультики и замирала на напряженных моментах.

Затем в ее глазах вспыхивает искра. Сомнение уступает место радости. Безудержной, детской.

— Папа?! — кричит она, и в следующее мгновение уже летит к нему. — Па-а-апа!

Мир на секунду замирает в тишине. Вырубается всё: музыка, голоса, звуки хлопушек. Слышен только ее голос. Только этот выкрик, разносящийся эхом по двору.

Я стою и не верю. Не верю, что это происходит взаправду. На глазах у всех.

Захар опускается на одно колено, бережно ставит коробку на газон. Раскидывает руки и ловит ее в прыжке.

Кристина влетает в его объятия, обвивает шею. Он подхватывает ее, прижимает к себе.

Захар кружит нашу дочь. А она смеется. Так звонко, так искренне, как умеет только она.

Ее ноги болтаются в воздухе, косички разлетаются, а маленькие руки цепляются в его плечи.

— Папа, папа, ты вернулся? — слышу я сквозь пелену в голове.

— Вернулся. С днем рождения, принцесса, — отвечает он мягким, давно позабытым голосом, но… всё же до боли знакомым.

Он поднимает с травы коробку. С улыбкой протягивает дочери.

— А это тебе, солнце. Такой подарок ты точно заслужила.

Что в коробке? Не знаю.

Но судя по тому, как он это сказал, там что-то очень крутое.

Дрон? Планшет?

Или, зная Захара, что-то на грани маразма.

Возможно, он подарил ей живого минипига. Почему бы и нет?

Кристина пытается обхватить огромную коробку, но ее маленьким ручкам не хватает размаха. Она срывает крышку прямо там, на газоне, под взглядами собравшихся.

Секунда тишины, и… визг. Взрыв восторга.

— Ух ты, папа! Это настоящий, что ли?!

— Ну конечно, настоящий. Всё для тебя, родная. Чтобы звезды всегда освещали твой путь.

Я не в силах даже попытаться разглядеть, что скрывается в коробке. Всё мое существо сковано ледяным оцепенением. Ноги словно налиты свинцом. Сердце колотится, готовое вырваться из груди.

А снаружи ничего. Ни дрогнувшего мускула, ни судорожного вздоха.

Только в груди зияющая дыра. Будто меня раскололи надвое.

Я подношу стакан к пересохшим губам и делаю глоток лимонада.

Кто-то из родителей тихо перешептывается.

Рита делает вид, что увлеченно рассматривает облака, но я чувствую, все они смотрят. Косятся. Им неудобно. Но в то же время до жути любопытно.

А мне больно. Даже сильнее, чем когда он уходил.

Потому что тогда он уходил от меня. Я сама этого хотела после всего, что узнала о своем муже и о его грязных похождениях.

А сейчас… он вернулся. И делает вид, как будто имеет на это право.

И, что самое ужасное, Кристина… моя дочка верит, что так оно и есть.

Тем временем Захар уже направляется в мою сторону.

Уверенной, неторопливой походкой человека, который просто вернулся с перекура.

Глава 2

Бывший муж улыбается. Не то чтобы широко, но вполне достаточно, чтобы вызвать во мне приступ тошноты от этой лицемерной доброжелательности.

Как будто мы виделись только вчера. И это не он обошелся с нами по-свински. Не он предал нас.

Тело мгновенно каменеет. Каждая клетка, каждый нерв вздрагивает, готовясь к неизбежному столкновению.

Но я не отступаю. Стою. Твердо. Словно вросла в землю.

— Привет, Марина, — произносит Захар, остановившись в опасной близости и пряча руки в карманы брюк. — А ты совсем не изменилась. Всё так же прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Ты тоже. Разве что наглости прибавилось, — отвечаю ледяным тоном, приправив слова ядовитым сарказмом. — Зачем пожаловал?

— Да вот, решил навестить дочь. День рождения все-таки.

— Ты наконец вспомнил, что у тебя есть дочь? — слова выходят холодно, как я и планировала.

— Вообще-то, я всегда помнил, — говорит Захар, и ни один мускул не дрогнул на его лощеном лице, — просто у меня были… определенные обстоятельства.

— О-о-о, “обстоятельства”, — выплевываю я, не в силах сдержать презрительный смех. — Как же вовремя они всегда находятся у таких, как ты. Когда нужно оправдать свою трусость, всегда находятся какие-то там обстоятельства непреодолимой силы.

— Марин, перестань, — мягко, даже примирительно говорит он. — Я просто не мог сегодня не прийти.

— Два года мог. А сегодня вдруг не смог? Что ж, прогресс налицо.

На сей раз Захар не отвечает. Просто смотрит в сторону Кристины, которая стоит в окружении друзей, заливисто смеется, показывая им новый звездный проектор и подпрыгивая от восторга.

И я вижу, как Захар жадно впитывает этот момент. Нагло присваивает его себе. Словно счастливая улыбка нашей дочери — это исключительно его заслуга, а не результат моих бессонных ночей и отчаянных попыток заменить ей отца.

— Кристина рада меня видеть, — говорит он с ноткой победы в голосе. Словно это его оправдание. Индульгенция, выписанная детской рукой.

— Возможно. Но она ребенок. Она так же радовалась и фокусникам. Это ничего не значит.

Захар усмехается, но в этой усмешке проскальзывает раздражение.

Ну, конечно же…

Ему неприятно, что я не играю по его сценарию. Что я не растерялась, не смягчилась, не забыла, какой сволочью он стал.

Рядом кто-то кашляет. Родители украдкой бросают взгляды в нашу сторону, делая вид, что разговаривают или уткнулись в телефоны. Но я чувствую, что нас подслушивают.

Плевать. Пусть слушают.

— Нам нужно поговорить, — произносит Захар едва слышно.

— Ну, говори, — отвечаю, не отрывая взгляда от Кристины.

— Не здесь. Нужно место поуединеннее.

— Вот еще, — фыркаю я. — Говори здесь. Тут все свои. А если не устраивает — выход вон там. Ты виртуозно умеешь уходить “красиво”. Можешь повторить свой коронный номер.

Захар криво усмехается, чуть качнув головой.

— А ты всё такая же… острая на язык, с несгибаемым стержнем внутри. Меня всегда это в тебе цепляло.

Я вскидываю брови.

— Прости, что?

И тут же прыскаю от смеха. Неожиданного, дерганого, даже нервного.

— Ты, видимо, долго репетировал эту проникновенную речь в машине. В твоем стиле. Максимум пафоса, минимум смысла.

— Марин, — говорит он почти шепотом. — Я вернулся в семью. Нагулялся… Осознал всё. Я хочу всё исправить. Хочу попробовать наладить… наши отношения.

Смотрю на него, как на нелепую, до неприличия глупую шутку, и понимаю, что он, кажется, окончательно потерял связь с реальностью.

Какая наглость — произнести это мне в лицо, будто мы разошлись из-за какой-то пустяковой ссоры, а не из-за того, что я застала его в нашей постели с беременной любовницей.

Как будто он не хвастался тогда, что она носит его сына. Того самого, о котором мы с ним мечтали все эти годы. Того, которого у нас так и не получилось зачать после Кристины. А у нее — пожалуйста, с первого раза.

И что теперь? Где этот полуторагодовалый мальчик? Где его сын, его новая, такая счастливая семья?

Или он и их тоже бросил?

Наладить отношения ему захотелось, видите ли…

Позорник!

Впрочем, глядя на Захара, я понимаю, что в его голове всё это выглядит как красивое возвращение. Он думает, что достаточно просто появиться, бросить пару пафосных фраз, и я забуду всё, что было.

Как бы не так!

Есть вещи, которые не забываются. И уж точно не прощаются.

Но я не собираюсь упоминать ни его похождения налево, ни его сына. Не из страха или неуверенности.

Просто эта тема больше не вызывает во мне ни малейшего отклика. Мне абсолютно безразлично всё, к чему я больше не имею никакого отношения.

Пусть плодятся, как кролики, пусть целуются на фоне радуги! Это уже не моя история.

— Ага. Конечно. И начал ты с внезапного появления и подарка, чтобы перетянуть на свою сторону ребенка, которого два года игнорировал? Браво, Захар. Очень зрелый подход. Ты превзошел сам себя.

Захар делает шаг ко мне. Нарушает личное пространство.

Я не двигаюсь, лишь напрягаюсь сильнее.

— Я правда сожалею, Марин, — произносит он шепотом. — Мое место рядом с семьей, рядом с вами.

Захар смотрит так, словно хочет увидеть во мне то, что потерял. Или то, что сам же уничтожил.

Но я давно не та дура, что верит в его покаяния.

— Знаешь, где твое место? — я лениво указываю на шатер, где аниматор в нелепом костюме неуклюже роняет шарики. — Там. Среди клоунов. Там ты хотя бы сойдешь за своих.

Захар пытается изобразить смех, но я отчетливо вижу, как мои слова его задевают.

Что ж. Приятно осознавать, что я еще не разучилась наносить точные удары.

Он замирает. Взвешивает, стоит ли нанести ответный удар. Словом. Взглядом. Привычной издевкой.

Но что-то в моей собранной позе, в ледяном безразличии моего взгляда останавливает его. И он… отступает. Делает шаг назад.

Наигранная улыбка сползает с лица, обнажая пустую, ничего не выражающую маску.

Он понял. Понял, что его старые приемы больше не работают.

— Я правда хочу быть с ней рядом, — говорит он, кивая на Кристину. — Она — моя дочь.

— Нет. Она — моя дочь. Потому что, пока ты там “осознавал” что-то, я ее растила. Я была рядом с ней всегда! Была ей и за маму, и за папу. А где был ты? Где ты был, Захар, когда она нуждалась в отце?

Он ничего не отвечает. Просто не находит слов.

То-то же…

— Хочешь быть рядом? — продолжаю я. — Тогда начни с раскаяний. И не передо мной. Перед Кристиной. Не словами и подарками, а поступками. Но не сегодня. Не здесь.

Пауза. Я вдыхаю полной грудью.

— Но если тебе нечего ей дать, кроме этих

Захар судорожно втягивает воздух. Молча, без прощальных слов, без заламывания рук. Просто поворачивается и проходит мимо шатра и родителей, которые теперь уже смотрят в упор. Их взгляды жгут ему спину.

Пусть.

А Кристина… Она всё еще кружится в центре площадки, заразительно смеется, трясет новым подарком перед друзьями. Такая беззаботная. Такая по-детски счастливая.

Я же стою и пью этот проклятый лимонад, сдерживая бурю внутри.

Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, но я... улыбаюсь. Сквозь ком в горле. Сквозь боль под ребрами. Сквозь эту черную пустоту, что разъедает грудь.

Захар уже почти у ворот. Еще шаг, и этот кошмар закончится. Еще мгновение, и он уйдет, а я смогу наконец вдохнуть полной грудью…

Но тут раздается звонкий крик:

— Папа! Па-а-ап! Подожди-и-и!

Я медленно поворачиваю голову.

Кристина, вся с ног до головы в конфетти и перемазанная в мыльной пене, радостно машет Захару рукой и несется к нему.

— Пап, а ты разве не хочешь познакомиться с Богданом?

Сердце в груди тут же замирает.

Я стою, не двигаясь, и даже дышать боюсь. А детский смех, хлопки шариков, музыка, гул голосов… Всё это превращается в белый шум.

Вот он, момент, которого я так опасалась два года. Момент, который не успела, не смогла, не захотела предусмотреть.

Захар опускается на корточки возле Кристини. Его брови чуть приподнимаются, но в глазах уже мелькает нечто острое, настороженное.

— Богдан? — он произносит имя медленно, словно в уме разгадывая ребус. — А кто это? Твой друг, наверное?

— Да не-е-ет же, пап! — Кристина звонко хохочет. Ее каштановые косички подпрыгивают в такт энергичным покачиваниям головы. — Это же мой братик!

Кровь отливает от лица, и каждую клеточку моего тела сковывает лед.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Настолько сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Братик? — Захар произносит это слово странно, как если бы язык вдруг стал слишком тяжелым. Его брови сходятся в глубокой складке. — У тебя есть братик? Постой, а откуда он взялся?

— Ну как откуда? — в голосе Кристины звенит искреннее недоумение. — Мама родила, конечно же!

Боже… Только не это…

Время, кажется, на мгновение замирает.

Я вижу, как Захар застывает. Как что-то в его взгляде медленно, неумолимо меняется.

Сначала легкое оцепенение, потом проблеск понимания, и наконец… оглушающий шок.

Такое выражение я видела лишь однажды. В тот день, когда сказала ему о своей первой беременности.

— А сколько… сколько лет твоему братику? — спрашивает Захар хрипло.

— Полтора годика всего. Он сейчас спит в доме, с ним бабушка. Хочешь, познакомлю вас? — Кристина, вся сияя от нетерпения, уже тянет его за руку в сторону крыльца.

Я не двигаюсь. Стою, словно вкопанная. Но каждая клетка моего тела вопит протестом.

Нет! Не надо! Не сейчас!

А Захар уже находит меня взглядом. И в нем читается всё. Всё, что я так тщательно скрывала все эти два года.

Он понял.

Понял, что это не просто "братик".

Это его сын.

Наш сын…

Тот, о чьем существовании я намеренно не сказала ни слова.

Потому что когда-то он выбрал другую семью. Потому что он сам вычеркнул нас из своей жизни.

И теперь... правда вырвалась наружу с детской непосредственностью, разрушив все мои барьеры одной простой фразой.

Глава 3

Я замечаю, как Захар вдруг резко выпрямляется. Его пальцы сжимают Кристинино плечо чуть сильнее, чем нужно.

— Подожди меня тут, солнышко, — обращается он к дочери неестественно ровным голосом.

А затем он шагает прямиком на меня. Быстро. Тяжело.

Я не успеваю среагировать, как его рука хватает меня за локоть и тянет в сторону, за шатер, подальше от любопытных глаз.

— Ты что, совсем охренела?! — шипит он, приглушая голос, но от этого его слова только острее.

Вырываюсь. Кожа под его пальцами горит, будто обожженная.

— Не трогай меня.

— Это мой сын? — он бросает взгляд на дом, где спит Богдан, потом обратно на меня. — Отвечай, Марина. Мой?

Я молчу. Лишь смотрю в упор.

Пусть гадает. Пусть сходит с ума.

— Ты скрывала его от меня полтора года?! — он почти кричит, но тут же осекается, бросая взгляд на Кристину, которая всё еще стоит у шатра, смущенно переминаясь.

— А ты что, собирался приходить по выходным? Читать ему сказки на ночь? — мой голос тихий, но презрения в нем немерено. — Или, может, хотел устроить ему “счастливое детство”, как Кристине? С редкими визитами и пустыми обещаниями?

— Ты не имела права решать за меня! — Захар бросается вперед, загораживая мне путь к отступлению. — Это мой ребенок!

— Твой? — я резко вскидываю голову. — Да ты даже не знал о его существовании. Потому что тебе было наплевать на меня, на нас. Потому что ты выбрал другую.

Его лицо искажает гримаса ярости.

— Я бы вернулся! Если бы ты сказала, что беременна!

— Вернулся? — я фыркаю. — К кому? Ко мне? К нам? Или только к нему, как к новой игрушке? Чтобы потом снова исчезнуть, когда наиграешься?

Захар вдруг бледнеет.

— Ты... ты мстила мне.

Это не вопрос. Это обвинение.

Я чувствую, как что-то внутри меня надрывается с хрустом. Это последняя тонкая нить, удерживающая меня в рамках приличия.

— Нет, — выплевываю я. — Я защищала его. От тебя. От твоих чертовых “обстоятельств”. От твоей привычки предавать тех, кто тебе доверяет.

Захар отшатывается, будто я плюнула ему в лицо.

— Ты даже не дала мне шанса...

— Шанса? — перебиваю я. — У тебя был шанс. Когда ты уходил. Когда орал мне, что та женщина подарит тебе “настоящего наследника”. Когда Кристина плакала по ночам, спрашивая, где папа. Ты сам сжег все мосты, Захар. Сам!

Он молчит. Дышит тяжело и прерывисто.

— Я... я хочу его видеть. Где он?

— Нет. Ты не посмеешь!

— Это не тебе решать!

— Именно мне, — я скрещиваю руки на груди. — Пока ты не докажешь, что способен быть отцом Кристине, даже не мечтай о встрече с Богданом.

— Ты не можешь так просто…

— Могу, — обрываю его. — Потому что я — его мать. И только я решаю, кто будет рядом с моими детьми.

Челюсть его ходит желваками, словно он перемалывает проглоченную обиду.

— Это еще не конец, Марина.

— А это смотря с какой стороны посмотреть, — поворачиваюсь к нему спиной. — Кристина, солнышко, пора выносить торт!

Я ухожу. Не оглядываюсь.

— Я подам в суд, — Захар бросает мне вслед.

— Подавай, — роняю через плечо. — Только сначала заплати алименты за два года, герой!

Он отводит взгляд, и в этот

Пусть теперь он знает. Пусть теперь он мучается.

Но моя задача — защитить моих детей, а не давать надежду предателю.

Я делаю шаг, потом еще один.

Кажется, я снова могу дышать, хоть воздух и обжигает легкие.

Я должна дойти до дома, до кухни, до торта. Сделать вид, что всё в порядке. Для гостей, для детей, для мамы.

Захар остается стоять у шатра, а взгляд цепляется за дом, словно он может прожечь стены и добраться до Богдана силой воли.

Я не позволяю себе обернуться еще раз. Если увижу его глаза — сдамся, поколеблюсь, а этого допустить нельзя.

На пути к дому мне встречается Рита.

— Пригляди за детьми пару минут, ладно? — говорю ей тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Конечно, Мариш, — кивает она, не задавая лишних вопросов, хотя глаза ее полны догадок.

Я ныряю за угол, а слова Захара висят в воздухе за моей спиной тяжелым, ядовитым облаком.

“Я подам в суд”.

Я уже почти у крыльца, когда до меня доносится его сдавленный, хриплый голос, обращенный уже не ко мне, а как будто к самому себе, но я слышу каждый звук:

— Хорошо, Марин. Я заплачу. Всё до копейки. Но я его увижу. Я своего сына увижу.

В его голосе больше нет прежней ярости. Только какая-то глухая, обреченная решимость. От этого становится еще страшнее.

Я не оборачиваюсь. Вбегаю на крыльцо, хватаюсь за косяк двери, чтобы не упасть.

Глава 4

Войдя в дом, я заглядываю в гостиную. Мама сидит на диване, убаюкивая колыбель, где сладко посапывает Богдан.

Я вижу, как он улыбается во сне, как сжимает и разжимает крохотные кулачки. И вся злость, весь ураган внутри меня затихает, замирает, уступив место безграничной нежности.

Нет, я не позволю. Никаким судам, никаким деньгам, никаким угрызениям совести разрушить беззащитный, совершенный мирок сына. Никогда.

— Марин? — голос мамы мягкий, но в нем слышится тревога. Она смотрит на меня внимательно, как только матери умеют. — Что-то случилось?

— Всё в порядке, — отвечаю я машинально и отвожу взгляд.

Я прохожу мимо нее в кухню. Рывком открываю холодильник, и холодный воздух бьет в лицо.

Хватаю огромную коробку с тортом. Руки дрожат, упаковка выскальзывает из пальцев.

Я успеваю поймать ее в последний момент, прижимаю к груди.

— Черт... — ворчу сквозь зубы, изо всех сил стараясь унять дрожь.

Слышу за спиной шаги. Мама подходит ближе.

— Марина… — тихо зовет она меня, но я не оборачиваюсь, упираюсь взглядом в белую глазурь под прозрачной крышкой.

— Со мной правда всё в порядке, — повторяю я, стараясь убедить больше себя, чем ее. — Абсолютно.

— Не ври мне, дочка. Я же вижу, что-то не так, — мама переводит взгляд в окно, и ее лицо тут же меняется, брови хмурятся, губы превращаются в плотную линию. — Это Захар во дворе или мне кажется? Он что, пришел?

Я замираю. Все мускулы напряжены до боли.

И вдруг из меня будто вышибает пробку. Плечи опадают, спина сгибается.

Я осторожно ставлю коробку на стол и опираюсь на столешницу ладонями, чувствуя, как весь мир уходит из-под ног.

— Да, — выдыхаю я, и это звучит как стон отчаяния. — Этот… этот козел заявился сюда, как ни в чем не бывало. Он требовал… показать ему Богдана.

Мама ахает, подступает еще ближе, и ее теплая рука ложится мне на спину.

— Но как? Откуда он мог узнать?

Я устало закрываю глаза. Перед ними возникает счастливое личико дочери.

— Кристина… сказала. Не специально, конечно… но она… хотела познакомить его с Богданом.

Мама молча обнимает меня, и от этого простого жеста по спине разливается долгожданное тепло.

Чувствую, как комок в горле тает.

Я готова расплакаться, но мама уже отстраняется, держа меня за плечи и заглядывая прямо в глаза.

В ее взгляде нет ни паники, ни тревоги, а только ясная, холодная решимость.

— Мариш… Ты только не вини Кристину. Она еще дитя. А дети тянутся к родителям, какими бы они ни были. Нет греха в том, что она выболтала твой секрет отцу.

Я оседаю на стул, пальцы судорожно впиваются в виски.

— Но теперь Захар знает. Он видел, как она сияла, когда говорила о Богдане. Теперь он точно не отстанет. Я нутром это чую.

Мама кладет ладонь мне на плечо. Теплую, уверенную, сильную.

— Значит, надо готовиться.

— К чему? — выдыхаю я. — К войне?

— К защите, — спокойно отвечает она. — Мы не дадим ему разрушить жизнь твоих детей.

Я вскидываю голову.

— Но он же ее отец, мам… У него есть права…

— Права, говоришь? Отлично. Пусть докажет, что он их заслуживает. Сначала — исправные алименты, регулярные встречи с Кристиной, которые не будут срываться в последнюю минуту. Потом, может быть, мы подумаем о Богдане. Но решать тебе, Марина. Только тебе. А мы в любом случае всегда будем рядом.

Я поджимаю губы. В груди скапливается тяжелый ком, но сквозь него пробивается решимость.

— Ты сильнее его, Марин. Всегда была. — Мама сжимает мою руку. — И ты обязана защитить своих малышей. Ты это прекрасно знаешь. А Захар… Он может рвать на себе рубаху, бить себя в грудь, кричать про отцовские права. Но где он был два года? Где он был, когда ты рожала? Когда ты ночами качала Богдана? Когда Кристина плакала от тоски? Думаешь, он выстоит против тебя? Ошибаешься.

Я всхлипываю, но тут же отмахиваюсь.

— Я не позволю ему отравить детство Богдана. Не позволю Кристине снова засыпать в слезах. Никогда.

Мать кивает, и в ее глазах я вижу не только поддержку, но и гордость.

— Вот именно. Поэтому мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям.

Я моргаю, и в голове выстраивается цепочка мыслей.

— Он сказал… что подаст в суд.

— Ну и ладно, — ровно отвечает мама. — Пусть подает. Судьи любят факты. А факты на твоей стороне. Он два года не интересовался детьми, не платил алименты, не участвовал в их жизни. У тебя имеются доказательства, а у него что? Да ничего… кроме пустозвонства и самомнения.

Ее слова словно выстраивают вокруг меня прочную стену.

Хаос в голове стихает, сменяясь четким, пусть и тяжелым, пониманием того, что делать дальше.

Я сжимаю коробку с тортом так, что пальцы белеют, но теперь это уверенная хватка.

— Ты права, — говорю я, глубоко вдыхая и расправляя плечи. — Что бы Захар ни сказал, что бы он ни сделал, я найду,

В уголках маминых губ проступает едва заметная, но гордая улыбка.

— Вот это моя дочь!

Глава 5

С тортом в руках я выхожу на крыльцо, где взрывы хлопушек, детский визг и музыка сливаются в один радостный гул.

Улыбаюсь, но никто, ни одна душа, не догадывается, что внутри меня бушует шторм.

— Ура-а-а! Торт! — детвора тут же обступает меня, хлопая в ладоши.

Я ставлю коробку на стол, ловким движением разрезаю этот сладкий кремовый шедевр на куски и раздаю детям.

Их глаза сияют. Они визжат от восторга, а я киваю, словно и сама счастлива.

Только вот счастья во мне нет ни грамма.

Мой взгляд всё время ускользает в сторону, выискивая его…

Захара. И Кристину, стоящую рядом с ним.

Прильнув к его руке, дочка что-то оживленно щебечет, смеется, игриво дергает за ладонь.

И, Боже, ее глаза...

Они горят. Моя девочка светится так, как не светилась давным-давно.

Меня прошибает током.

На секунду появляется дикое желание взять этот торт и швырнуть прямо в его самодовольную рожу.

Но я слышу в голове мамин голос:

“Мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям”.

Я сглатываю. Прячу нож, подальше от греха.

Улыбаюсь соседскому мальчишке, протягиваю ему самый большой кусок.

А сама краем глаза наблюдаю, как Кристина всё глубже и глубже погружается в этот разговор с Захаром.

Друзья уже зовут ее играть, тянут за рукав, но ей всё равно. Ей нужен только он. Отец. Предатель.

В груди что-то болезненно разрывается. Но я делаю шаг назад, опираюсь ладонью о стол и глубоко вдыхаю.

Спокойно, Марина. Ты сильнее. Ты умнее. Ты не позволишь ему забрать ее. Ни ее, ни Богдана.

Но внезапно меня захлестывает ревность.

Не злость. Не раздражение. А именно ревность.

Острая. Неприятная. Почти стыдная.

Я ревную не мужчину. Не бывшего.

Я ревную собственную дочь.

За то, с какой легкостью она открылась ему. За ту улыбку, которую я не видела давно. Такую солнечную, искреннюю.

Он ведь просто исчез. И только спустя два долгих года объявился вновь. И ей, кажется, этого достаточно.

А мне?

Мне больно от мысли, что моя девочка может снова поверить в его сказки. Что он своим легким, беззаботным отношением к жизни, своими внезапными подарками и пустыми обещаниями выстроит в ее голове хрупкий замок, который рухнет при первом же его исчезновении.

И я боюсь, что это разобьет ей сердце окончательно, подорвет ее доверие. Ко всем. Ко мне. К миру. К самой идее, что слово “папа” должно означать что-то надежное и постоянное.

Как мать, я, конечно же, попытаюсь склеить ее разбитое сердце, но я не смогу объяснить, почему человек, которого она так ждала, в которого так верила, снова оказался лжецом и предателем.

Внезапно я замечаю, как Кристина выныривает из толпы детей и подбегает ко мне. Горящие глаза, юбка перекошена от беготни.

— Мам! Папа сказал, что хочет показать мне свой дом! Представляешь? У него теперь собака есть! И качели во дворе! — Она хватает меня за руку и тянет в сторону. — Поедем? Ну, мамочка, поедем, пожалуйста!

Слова застревают комом в горле, перекрывая кислород.

Я чувствую, как всё внутри медленно встает на дыбы.

Позади себя слышу его шаги. Он не подходит вплотную, но стоит достаточно близко, чтобы ощущать его хищный взгляд, прожигающий меня насквозь.

Он ждет. Наблюдает, как я буду выкручиваться из этой ситуации.

А я улыбаюсь Кристине. Натянуто. Лишь слегка, чтобы не выглядело фальшиво.

— Но как же твои друзья, Кристюш? Мы ведь только торт начали есть. Ты же сама с таким нетерпением ждала прихода гостей.

Кристина хмурится. Не так, чтобы всерьез, просто обиженно дует губы, рассчитывая на безотказность этого приема.

— Ну давай всем скажем, что я ненадолго уеду?! Я быстро! Папа говорит, он недалеко живет! Всего на чуть-чуть, мам, ну пожалуйста…

Краем глаза я замечаю, как Захар ухмыляется.

Он даже не пытается скрыть удовлетворение. Его губы чуть поджаты, и в этой полуулыбке есть что-то хищное. Победное.

Он не вмешивается. Не торопит. Он просто смотрит. И ждет, пока я скажу “да”.

Блестяще, Захар. Просто мастерски.

Сделай так, чтобы я стала плохой. Чтобы я, отказав дочери, превратилась в змею. В зануду. В маму, которая портит праздник.

А ты, весь такой открытый, щедрый, классный. С новой собакой, с качелями. С обещаниями, которые снова начнешь нарушать уже через неделю. Если не раньше вообще.

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь обуздать рвущихся наружу демонов.

— Послушай, солнышко, — я присаживаюсь перед Кристиной на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Сегодня твой день рождения. Все пришли ради тебя. Мы не можем просто взять и сбежать. Это будет невежливо. Может, все-таки в другой раз? Папа ведь никуда не уедет?

Кристина колеблется. Смотрит на меня. Потом оборачивается к нему.

Захар улыбается и кивает, будто заранее знал ответ.

— Конечно, мы можем в любой день. Главное, чтобы мама разрешила, — произносит он таким приторно-послушным тоном, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.

"Главное, чтобы мама разрешила."

Конечно. Сделай из меня злодейку ещё и публично.

Кристина снова смотрит на меня. Сначала с обидой. Или с сомнением. А потом вздыхает и просто кивает.

— Ладно. Но потом точно, да?

Я нежно обнимаю ее. Чтобы она не чувствовала, как мне больно. Чтобы знала, что я хочу ее защитить. От этой иллюзии, в которую она так отчаянно хочет верить.

— Конечно. Потом обязательно, — говорю я с самой теплой улыбкой, на какую только способна, но внутри меня бушует пламя. Такое убийственное, что обжигает даже душу.

Глава 6

На следующий день

Сегодня не рабочий день, а сплошная суматоха. Отчеты, звонки, совещания.

Я как села за компьютер в девять утра и только сейчас понимаю, что время уже перевалило за пять вечера.

Ни воды толком не пила за день. Даже не обедала. Забыла.

Экран монитора рябит от уведомлений и писем заказчиков.

Я закрываю ноутбук, выдыхаю, чувствуя тупую боль в висках.

Хочется просто упасть лицом на стол и не вставать до самых выходных, но нельзя… На мне, как ни крути, держится весь отдел маркетинга.

— Марин, да ты прямо как после кораблекрушения, — усмехается Сергей из финотдела, проходя мимо моего кабинета с дымящейся кружкой. — Может, кофе выпьешь на дорожку? Хоть взбодришься немного.

— Лучше сразу буксир до

— Ага, знакомое чувство. Но ты держись. Завтра пятница, скоро выходные.

Скоро.

Но до “скоро” еще надо дожить.

Собрав сумку, я тянусь к своему телефону, чтобы позвонить Кристине и спросить, что купить ей в магазине. Но вдруг замечаю, что батарея почти разрядилась, всего один процент остался.

— Вот блин… — шепчу, понимая, что звонить придется из машины.

— Слушай, а давай я тебя до метро подкину, а? — предлагает Сергей. — Всё равно нам по пути.

— Спасибо, Сереж, но я на машине, — отвечаю, пытаясь ответить как можно вежливее.

Сергей уже пару месяцев проявляет ко мне знаки внимания, но я стараюсь не давать ему никаких надежд. Он хороший парень, правда. Только мне сейчас совсем не до этого.

— Ну, как знаешь. Только не рухни там по дороге в голодный обморок, ладно? Ты же сегодня даже не обедала, — замечает он и уходит, напевая себе под нос.

Я хватаю сумку, пихаю почти сдохший телефон в карман.

Спускаюсь в паркинг, сажусь в машину.

Попробую хоть немного подзарядить телефон в дороге…

Втыкаю кабель в прикуриватель, подключаю — и ничего. Ноль. Зарядка не работает!

— Серьезно?! — стучу ладонью по рулю. — Только этого не хватало!

Секунда колебания: заехать в магазин по пути и купить новый провод или не стоит?

За полчаса пути, думаю, ничего не случится. Дома зарядок полно, дома и заряжу.

Я завожу двигатель и выезжаю со стоянки.

Через двадцать минут я понимаю, что судьба, кажется, решила сегодня проверить меня на прочность.

Я попала в адскую пробку!

Дорога забита так, будто весь город одновременно решил выехать на трассу

Впереди, насколько хватает глаз, стоят машины, мигая аварийками.

В воздухе висит тревожный гул сирен. Скорая стоит, полиция.

Я включаю радио, и по новостям сообщают о крупной аварии впереди. Несколько машин. Говорят, есть пострадавшие, среди которых ребенок примерно десяти лет.

Сердце неприятно екает. Минуты ползут.

— Дыши… просто дыши, — шепчу я себе и проверяю зеркало. Никуда не денешься. Встали намертво.

Тянусь к телефону, а он уже сдох окончательно.

Тревога нарастает с каждой секундой. Наконец, поток медленно ползет, объезжая место ДТП.

Я прибавляю скорость, стараясь не смотреть, но краем глаза всё равно вижу. Искореженный металл, превращенный в груду. Осколки стекла, обсыпавшие асфальт. И… детскую ручку. Маленькую ручку в крови….

Меня трясет. В груди холодеет.

Я резко жму на газ, стараясь убраться отсюда как можно скорее и вытесняя страшную картинку из головы.

Но она въедается в сетчатку. И почему-то мысленно я молюсь, чтобы моя Кристина была дома. Чтобы она была в безопасности.

Вскоре я въезжаю во двор, ощущая, как сердце бешено колотится в горле.

Едва я глушу двигатель, как входная дверь распахивается, и на крыльцо выбегает мама. Лицо ее бледное, испуганное, в руке она сжимает свой телефон.

— Марина! Наконец-то! Почему у тебя телефон недоступен? Я целый час тебе дозвониться не могу! — ее голос дрожит, срываясь на высоких нотах.

Ошеломленная, я вылезаю из машины, всё еще не понимая масштабов катастрофы, которая явно произошла здесь, в нашем доме.

— Мам, у меня телефон сел… Что случилось? Почему ты так паникуешь?

— Захар! — выпаливает она, и от этого имени у меня холодеет всё внутри. — Он приезжал! Забрал Кристину! И увез ее куда-то!

Мир сужается до точки. Я ничего не понимаю. Не могу понять.

— Ч-что? Как… увез? Куда? Ты же была здесь!

— Я пыталась его остановить, — голос мамы срывается до шепота, а в глазах стоят слезы беспомощности. — Но Кристина… она сама так рвалась! Говорила, что он купил щенка, обещал показать! Уговаривать ее было бесполезно, она умоляла, плакала… Я не могла силой удерживать! Я тебе звонила, звонила…

Щенок. Качели. Его дом. Всё, о чем она мечтала.

И вдруг перед глазами снова всплывает та авария. Искореженный металл. Детская ручка в крови.

Мысли смешиваются в один жуткий, панический вихрь.

Эта машина… эта разбитая машина… а если это его?

Если Захар был за рулем? А с ним… Кристина…

Боже… Только не это…

Ледяной ужас пронзает меня насквозь.

Я оббегаю маму, влетаю в дом. Дрожащими руками втыкаю шнур зарядки в телефон.

Каждая секунда ожидания кажется вечностью.

Наконец, на экране появляется значок батареи.

Я тут же набираю Захара. Длинные гудки.

— Возьми, скотина… — шиплю я, но никто не берет трубку. Еще раз. И еще. Тишина в ответ страшнее любых слов.

И тогда я вспоминаю про геолокацию. Если Кристина взяла телефон с собой, ее можно отследить.

Хоть бы… Хоть бы сработало!

С бешено колотящимся сердцем я открываю приложение.

Полоса загрузки тянется мучительно долго.

Наконец карта открывается… и….

Слава Богу!

Точка мигает на другом конце города. В незнакомом районе.

Это не она… Не она была в той аварии...

Волна облегчения окатывает меня, но не надолго. Ее тут же сменяет обжигающая, всепоглощающая ярость, которая бьет в голову.

Да как этот подонок посмел? Как он смеет забирать мою дочь без моего разрешения, пугать до полусмерти меня и маму?

Она же с ума тут сходила!

Не раздумывая ни секунды, я выбегаю обратно к машине.

— Мам, я знаю, где они! — кричу я, уже поворачивая ключ в замке зажигания.

— Марина, успокойся! Позвони в полицию! Не езди одна!

Но я уже не слышу.

Во мне говорит только один инстинкт — инстинкт матери, чей ребенок в руках человека, которому больше нет доверия.

Я срываюсь с места, сливаясь с потоком машин и держа курс на мигающую точку на карте навигатора.

Глава 7

Дорога тянется, словно резиновая петля, затягивающаяся на шее.

Каждая минута превращается в пытку, медленно высасывающую остатки терпения.

И только полчаса спустя я сворачиваю в элитный поселок, огражденный высокими заборами, и с охраной на въезде. Но шлагбаум передо мной сразу же поднимается. Словно меня ждали.

— Ну и ну… — шепчу я, сжимая руль так, что костяшки белеют от напряжения.

Наконец, навигатор указывает на цель. Резко затормозив, я останавливаюсь у кованых ворот, прямо перед черным внедорожником.

И вот он этот дом. Точнее даже не дом, а дворец.

Белоснежный фасад, колонны, панорамные окна. Тот самый дом, которым Захар так хвастался вчера. Шикарный, вычурный, пафосный. С бассейном во дворе, детскими качелями и безупречным газоном.

Вот его оружие — роскошь, блестящая обертка. Ведь всё здесь кричит о деньгах.

Вот только от этого места веет такой же гнилой фальшью, как и от самого Захара.

Я резко глушу двигатель. Схватив

А сердце колотится так, что гул стоит в ушах.

Ворота распахнуты настежь. Дверь дома тоже. Как приглашение. Или дерзкий вызов.

— Захар! — мой голос гулко разносится в пустом холле с мраморным полом и стеклянной лестницей. — Захар, ты где?! Кристина!

Тишина. Только где-то тихо играет музыка.

И тут доносятся голоса.

Откуда-то сверху.

Замираю на лестнице, вслушиваюсь.

— …а мы с мамой правда можем жить здесь с тобой? — доносится щебетание дочери. Такое доверчивое, наивное, что у меня перехватывает дыхание.

— Ну, не обязательно с мамой, — поправляет он, и в его тоне сквозит яд. — Ты сама можешь приезжать ко мне на выходных. Или остаться навсегда, если захочешь. Тебе же нравится тут, правда?

— Очень! Особенно щенок! И пирожное такое вкусное! Спасибо, папуль!

Внутри меня всё обрывается, летит в пропасть.

— Не за что, солнышко. Ты просто знай, что я могу дать тебе всё, что пожелаешь. Только убеди маму...

Скотина.

Я уже лечу по лестнице, не в силах слушать эту мерзость. Перепрыгиваю через ступени.

Дверь в комнату на втором этаже распахнута. И та картина, что открывается передо мной, вышибает остатки разума. Топит их в кипящем гневе.

Кристина сидит на пушистом ковре, на коленях у нее копошится золотистый щенок ретривера, а в руке она держит тарелку с пирожным.

Сам Захар стоит рядом. Надменный и довольный, с самодовольной ухмылкой победителя.

— Мама! — радостно взвизгивает Кристина, увидев меня.

Но я не могу даже взглянуть на нее. Мой взгляд пригвожден к Захару.

— Ты… Ты совсем уже спятил?! — кричу я, дребезжа от ярости. — Как ты смеешь увозить моего ребенка без моего ведома?!

Его ухмылка становится только шире, наглее, вызывающе.

— Твоего ребенка? Нашего, Марина, нашего. Или ты забыла? Я имею право видеться с дочерью. А она имела право захотеть посмотреть на щенка. Взгляни на нее. Она счастлива.

Он говорит это так сладко, так ядовито, указывая взглядом на сияющую Кристину.

И я понимаю. Понимаю всю его тактику.

Он не будет бороться в суде. Он будет покупать ее любовь. Подарками, домами, щенками.

— Это не счастье, Захар! Это купленное внимание! На этом ничего не построить! — взываю я, но вижу в его холодных глазах глухую стену. Он не слышит. Не хочет слышать.

— Мама, — Кристина вскакивает, щенок вырывается и убегает под кровать. Она смотрит на меня испуганно. — Не ругайся, пожалуйста, на папу.

Но ее голос тонет в шуме крови, бьющей в висках.

И я уже надвигаюсь на Захара, как на заклятого врага.

— Марина, успокойся, — он надменно склоняет голову, бросая взгляд в сторону спрятавшегося щенка. — Неужели ты посмеешь лишить нашу дочь этой маленькой радости?

— Ты о качелях? О бассейне и гребаном щенке?! — Злой, отчаянный смешок срывается с моих губ. — Это всё, на что ты способен? Купить ее вздумал?!

— А что плохого в том, чтобы у Кристины было всё, о чем она мечтает? — произносит он с упреком, с издевкой. — Ты же не можешь дать ей и половины того, что могу дать я.

— Ты… — шиплю я, подступая вплотную, и наши лица разделяют жалкие сантиметры.

Я уже готова врезать ему, но вдруг Кристина издает странный, сдавленный хрип.

Я отрываюсь и смотрю на дочку, а та пытается вдохнуть, но не получается.

— Мам… — Кристина сжимает горло, лицо краснеет, глаза округляются. — Мне… тяжело… дышать…

— Кристина?! — вопль вырывается из моей груди.

А затем мир вокруг меня с треском рушится, рассыпаясь на осколки.

Я отталкиваю Захара в сторону и падаю на колени перед Кристиной. А она задыхается, губы синеют прямо на глазах.

— Что с ней?! — Захар бледнеет, его уверенность мгновенно испаряется. Он таращится на нее, не понимая, что происходит.

Мой взгляд тем временем падает на тарелку с наполовину съеденным пирожным.

Хватаю его, принюхиваюсь. И сквозь приторную сладость крема и шоколада я четко улавливаю запах арахиса…

Арахиса!

На который у Кристины жутчайшая аллергия. Отек Квинке. Анафилаксия. Смерть, если не помочь сейчас же.

— Ты... ты дал ей пирожное с арахисом? — цежу не своим голосом. Я смотрю на него, и в моем взгляде, должно быть, читается настоящий ужас. Весь ад, готовый вырваться наружу.

— Я... я не знал! — растерянно бормочет Захар. — Там же сверху ягоды были…

— Идиот! У нее аллергия на арахис! С самого детства! Ты должен был знать! — кричу я, срываясь на визг, и одновременно лихорадочно роюсь в своей сумке, вытряхивая всё содержимое на пол.

Губная помада, ключи, кошелек, перцовый баллончик — всё летит в разные стороны.

Да где же он?

Вот!

Небольшая ручка-шприц. Я всегда ношу его с собой. Всегда!

— Кристина! Держись, солнышко, держись!

Кристина почти без сил, глаза закатываются.

Руки трясутся, но годы страха и тренировок делают свое дело.

Я срываю колпачок с футляра, с силой втыкаю автоинъектор в бедро дочери. И молюсь. Молюсь, чтобы успеть.

— Дыши, моя девочка, дыши… Пожалуйста…

Секунды превращаются в вечность. Но вот Кристина наконец вздрагивает и через несколько мгновений делает глубокий, хриплый вдох.

Цвет лица начинает медленно возвращаться к норме.

Она плачет, тихо, испуганно.

Я прижимаю ее к себе, глажу по волосам, чувствуя, как собственное тело бьет крупная дрожь, а по щекам катятся соленые ручьи слез.

Потом поднимаю на Захара глаза. В них лед и презрение.

А он стоит рядом, растерянный, побелевший.

— Марин… я… я правда не знал…

— Да ты ничего о ней не знаешь! — кричу я, подхватывая Кристину на руки. — Ни-че-го! Ты не отец. Ты — жалкая пародия, представляющая лишь угрозу! Запомни это. И если еще раз приблизишься к Кристине… если ты хоть раз посмеешь заговорить о ней или о Богдане… Клянусь, я сотру тебя в порошок.

Он молчит.

И впервые за все годы в его глазах нет и намека на самоуверенность, лишь смутное отражение сомнения… или, может быть, страха.

Глава 8

Я резко разворачиваюсь, крепче прижимая к себе Кристину, и стремительно иду к выходу.

Слезы ярости и боли пеленой застилают глаза, но я грубо смахиваю их тыльной стороной ладони.

Мы должны уйти отсюда. Немедленно.

Кристина дрожит, обнимая меня за шею, и шепчет одними губами:

— Мам… я хочу домой…

— Сейчас, солнышко… мы скоро уже будем дома, — выдавливаю я, стараясь придать голосу хоть толику спокойствия. Внутри же меня всё клокочет.

— Марина, стой! Я… пожалуйста, подожди! — Захар несется за нами по мраморной лестнице, и его шаги гулко отдаются в пустом холле. — Я не хотел! Клянусь, я

Я не оборачиваюсь. Молчу.

Его оправдания — всего лишь пустой звук, жужжание надоедливой мухи.

Но Захар не отступает, следуя за нами по пятам.

— Мариш, я… я виноват, да! Но я не хотел, пойми же! Ну что, меня теперь убить за это?

Я усмехаюсь. Глухо, зло, страшно даже для себя самой. Этот смешок полон отчаяния.

— Убить тебя мало…

— Пап… зачем ты дал мне это пирожное? — вдруг произносит Кристина дрожащим голоском, наполненным неподдельной болью. — Ты же знаешь, я не ем арахис… должен был знать…

Дочь смотрит на своего отца с таким упреком, что я почти физически ощущаю, как что-то надламывается в нем.

Захар краснеет, открывает рот, но слова застревают.

Мы уже почти у выхода, как вдруг дверь сама распахивается изнутри.

Я вздрагиваю, крепче прижимая к себе Кристину.

На пороге стоит девушка. Красивая. Стройная, ухоженная, с идеальной укладкой, но лицо… Лицо опухшее от слез, глаза красные. Она выглядит потерянной и несчастной.

Мы с дочкой замираем, уставившись на нее.

Захар тоже застывает на середине лестницы, как вкопанный. Его рот приоткрывается от изумления.

— Виола? — выдыхает он глухо, с удивлением, с отчетливой нотой паники. — Как… как ты сюда вошла?!

В этот момент я слышу грохот собственного сердца. Оно колотится, как в клетке. А имя “Виола” звучит набатом в голове.

Это же та самая Виола. Та, которую я застала тогда с Захаром, в нашей квартире. На нашей постели.

Женщина, ради которой он разнес мою жизнь, отрекся от дочери.

И вот она здесь.

— Двери были открыты, — тихо бормочет она, глядя не на него, а на меня. Ее взгляд скользит по мне, по Кристине в моих руках, и в глубине ее глаз я вижу целый спектр эмоций: вину, боль, растерянность. — Мне нужно поговорить. Наедине, если можно.

— Проваливай ко всем чертям! — рычит Захар, спускаясь на ступень ниже. — Я тебе всё сказал!

Я моргаю. Смотрю на нее, затем медленно поворачиваю голову к нему. Но мой мозг отказывается складывать картинку.

Это же его женщина. Та, ради которой он всё бросил.

Почему он с ней так разговаривает? И почему она смотрит на него с такой мольбой?

— Что? — шепчу я. — Проваливай? Это… это же мать твоего сына, Захар. Ты что, с ума сошел?!

Захар обрывает меня взглядом.

— Не начинай, Марин…

Виола делает шаг вперед, и я вижу, как трясутся ее руки.

Между ними что-то явно надломилось. С треском. Необратимо.

— Захар, пожалуйста, — молит она надрывным шепотом. — Это ты. Ты отец моего сына. Только ты. Тот тест… он ошибся. Клянусь, я тебе никогда не изменяла! Это твой ребенок! Твой! Вернись к нам, прошу… умоляю!

Она плачет настоящими, горючими слезами, умоляя его и совершенно не замечая меня и Кристину.

Ее мир сузился до этого человека, который смотрит на нее с холодным, брезгливым презрением.

Захару явно не по себе от этой сцены. Он бросает на нас быстрый, нервный взгляд.

— Я сказал, проваливай! — рявкает он, злость сочится сквозь каждое слово. — Тест ДНК не ошибается! По анализам это не мой сын! Так что иди к тому, от кого нагуляла своего выродка, и не позорься здесь!

Он кричит так, что у меня звенит в ушах.

Виола всхлипывает, закрывая лицо руками.

— Поверь мне, прошу! — шепчет она.

В голове что-то щелкает. Пазл складывается.

О, Боже.

Так вот оно что.

Захар… Он променял нас на нее. На эту женщину. Изменил мне. Предал.

А она… предала уже его. Она наставила ему рога!

Ха!

И теперь его собственная сказка о новой семье и заветном наследнике дала трещину. И не просто трещину, а полетела в тартарары.

Уголки моих губ дергаются. Я не могу сдержать короткий, хриплый смешок. Он вырывается против моей воли. Горький и ядовитый.

Вот это карма. Вот это, черт возьми, бумеранг во всей красе.

Тем временем смех уже рвется из меня, сначала сдавленно, потом всё громче и громче.

Я сгибаюсь, прижимая Кристину к себе, но не могу остановиться.

Это звучит ужасно, я знаю. Как будто я сошла с ума. Может, так и есть.

Захар замирает. Смотрит на меня, как на дикарку.

Взгляд полон недоумения и злости. У его виска нервно пульсирует жилка, словно отсчитывает секунды до взрыва.

— Ты… чего это ржешь, а? — рычит он, голос скрежещет, как камень о камень. Затем он делает шаг вперед, нависая надо мной, но я инстинктивно отступаю. — Что тут смешного, я спрашиваю?!

Я запрокидываю голову, вытирая слезы ладонью.

— Ты это серьезно? Захар, да это же… — выдавливаю я сквозь хохоток. — Твоя, так называемая, великая любовь... она тебе, получается, рога наставила? Или ты просто идиот, который поверил первой встречной. В то, что она от тебя забеременела?

Его лицо искажается от злости и унижения. Захар не знает, что сказать. Он пойман. Пойман на своем же эгоизме.

— Это не твое дело, — цедит он сквозь зубы, пытаясь сохранить жалкие остатки достоинства.

— О, еще как мое! — перебиваю я его. — Ты разрушил нашу семью ради нее. Бросил меня с маленькой дочкой на руках. А она, выходит, тебя обвела вокруг пальца? Изменяла тебе? Тебе, Захар! И ребенок получается, не от тебя. О, Господи… Это… это просто за гранью!

Захар бледнеет так, что даже губы теряют цвет.

— Заткнись, — выдыхает он.

— А я-то думала, ты правда одумался… Что ты наконец вспомнил о том, что у тебя есть дочка. Что решил наладить хоть что-то, — выплевываю я. — А на деле ты просто цепляешься за нас, потому что осознал, что у тебя не осталось ничего, кроме… — я окидываю взглядом роскошный холл, — кроме этого дома.

— Замолчи, Марина! Закрой свой рот! — ревет он так, что Кристина вздрагивает и прижимается ко мне.

Я прикрываю дочь рукой и шиплю в ответ:

— Не смей повышать на меня голос при ребенке!

— Я не на нее! — он в бешенстве хватает себя за голову, будто не знает, куда деть руки. — Черт!

А Виола рыдает, падает на колени прямо на мрамор, всхлипывая:

— Захар… ну пожалуйста… поверь мне… Я люблю тебя… я не могла… я не изменяла… ну может, всего раз, когда мы поссорились, но я точно забеременела от тебя.

Его взгляд мечется от нее ко мне, и я вижу, как его корежит от злости, как он сходит с ума. Я качаю головой, глядя на него с таким презрением, что он отводит глаза.

— Ты жалок, Захар. Так сделай хоть раз что-то правильно

Не дожидаясь его ответа, я крепче прижимаю к себе притихшую Кристину, чьи глаза, полные испуга, впитывают эту сцену взрослого безумия. И, развернувшись, ухожу.

Прочь из этого дома!

В спину мне ударяют истеричные рыдания Виолы и приглушенный, полный ярости рык Захара.

Следом я слышу глухой стук. Кажется, он врезал кулаком в стену.

Захар понимает, что проиграл. И это бесит его больше всего.

Глава 9

Захар

Слова Марины вонзаются в меня, как раскаленные ножи. Как точные удары под дых. Безжалостные. Выворачивающие наизнанку всю мою ложь, всю мою выстроенную картинку.

“Ты жалок, Захар”.

А ее этот хриплый, полный ненависти смех… Он звучит у меня в ушах, не умолкая.

Я стою, опершись лбом о холодное стекло панорамного окна, и смотрю, как Марина с дочкой отдаляются. Выходят за ворота.

Но черт возьми… Марина права. Она чертовски права во всем.

Я жалкое ничтожество. Эгоист. Конченный лжец.

А ведь раньше я не был таким. Не был предателем.

Я любил свою жену. Любил Кристину. У нас была счастливая семья.

Но я всё похерил.

Почему?

Ответ уже стоит прямо передо мной.

Потому что появилась Виола. Эта навязчивая, двуличная дрянь.

Она льстила, она нашептывала, что Марина меня не ценит, что я достоин большего… Сына. Настоящего наследника, которого она мне может подарить.

И я, ослепленный своим эго, своим глупым желанием доказать что-то миру, поверил.

Я променял тепло и доверие на блестящую мишуру. На ложь и расчетливость.

Потому что эта стерва действительно оказалась беременна, но не от меня… А я узнал об этом слишком поздно.

Правда, сомнения о нашем родстве с Мишкой возникали и раньше. Он ведь совсем на меня не похож. Рыжий, конопатый. Но решился я на тест на отцовство только неделю назад.

А надо было раньше! Сразу же!

Тогда бы еще можно было достучаться до Марины. Она бы простила меня! Я уверен.

Но теперь уже поздно...

Теперь у меня не осталось ничего. Ни жены, ни дочери, ни сына.

Один только этот проклятый дом и осознание того, что я — последний дурак, которого обвела вокруг пальца первая же проходимка.

Сзади раздается всхлип. Я медленно оборачиваюсь и морщусь от отвращения.

Виола всё еще стоит на коленях. Лицо обезображено потекшей тушью. Такое жалкое и отталкивающее.

— Захар, пожалуйста... — хрипит она, и мое терпение лопается.

Вся ярость, весь стыд, вся боль тут же вырываются наружу.

— Ты всё испортила, дура! — ору я, резко делая шаг к ней, и она отползает, испуганно прикрываясь руками. — Вот зачем ты приперлась? Кто тебя просил? Я же ясно сказал! Я выродка от шлюхи не приму! Убирайся с глаз моих, пока я тебя не придушил!

Она отшатывается, всхлипывает, слезы катятся по щекам.

А стены собственного дома давят на меня. Я не могу… не хочу здесь оставаться.

Мысли путаются, сердце бьется в лихорадке, выбивая один-единственный ритм:“Верни их. Верни любой ценой”.

И я незамедлительно срываюсь с места. Выскакиваю на улицу, как зверь из клетки.

Марина уже успела усадить Кристину в машину. Она обходит вокруг, собираясь сесть за руль.

— Марина! Стой! — я бегу, не чувствуя под собой земли, хватаю ее за руку, когда она уже тянется к дверце.

Она оборачивается. Лицо каменное.

А я… я останавливаюсь прямо перед ней, задыхаясь.

“Не прикасайся ко мне”, — читается в ее глазах.

— Отстань, Захар! Я всё тебе уже сказала.

— Нет! Не всё! — выдыхаю я, отпуская ее руку, но преграждая ей дорогу. Дышу тяжело. — Ты права! Ты во всем, черт побери, права! Я был слепым, самовлюбленным идиотом! Но я правда... я правда думал… я верил, что у меня будет сын. Я мечтал о нем! Ты же знаешь, как я хотел пацана!

Я хватаюсь за голову, потом снова беру Марину за руку, но она тут же отдергивает ее с отвращением.

Да скажи ты уже что-нибудь!

Но она молчит и просто смотрит на меня. Без эмоций. И это в тысячу раз хуже любой истерики.

— Это не оправдание, я знаю! — продолжаю я, чувствуя, как голос срывается. — Ничто не оправдает того, как я обошелся с тобой и с Кристиной! Но вчера, когда получил ДНК-тест... и узнал, что сын не мой…. Я всё осознал! Я понял... понял, что потерял. Всё, что имело хоть какой-то смысл. И пришел я на день рождения не за тем, чтобы что-то доказать или отобрать у тебя дочь! Я пришел... — я резко замолкаю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, — я пришел домой. Это был мой шанс... мой последний шанс всё исправить!

Марина сжимает губы. В ее взгляде мелькает что-то... но нет, это не жалость. Скорее, усталое презрение.

— Дай мне шанс, Марина, умоляю! — говорю я тише, с отчаянной мольбой. — Я буду делать всё, что скажешь! Буду зарабатывать твое доверие, твое прощение каждый день! Я же люблю тебя! Люблю Кристину! И... и Богдана, я даже не видел его еще, но я уже люблю его, клянусь!

Она медленно качает головой.

— Слишком поздно, Захар. Я не верю тебе. Ни одному твоему слову. И никогда уже не поверю.

— Марина... — это уже не мольба, а стон.

Отчаяние сгибает меня пополам. И прежде чем я понимаю, что делаю, мои колени сами предательски подкашиваются.

Я падаю на асфальт перед ней. На колени. Прямо здесь, у ее машины, на глазах у всей улицы.

— Прости меня. Пожалуйста. Прости. Давай начнем всё с чистого листа. Просто дай мне шанс! Еще один шанс!

Марина смотрит на меня сверху вниз, но ее лицо нисколько не смягчается.

— Вставай, Захар. Ты унижаешь и себя, и меня. Твое покаяние... оно фальшивое, как и всё в тебе. Ты же не раскаиваешься. Ты просто испугался остаться один. Но знай, — ее голос становится стальным, — если ты еще раз появишься рядом с нами, если попытаешься приблизиться к детям, я обращусь в полицию. По факту похищения. По факту того, что ты чуть не угробил свою дочь. Я уничтожу тебя. Понял?

Эти слова бьют по мне сильнее, чем удар молота.

Я замираю. Смотрю на нее, на Кристину… и понимаю: всё. Конец.

Марина даже не ждет ответа. Она резко открывает дверь и садится за руль.

Я тянусь к ней, но она захлопывает дверцу с такой яростью, что мои пальцы чудом избегают увечья.

Машина трогается с места, а я остаюсь на коленях. Глядя на то, как они удаляются

В этот момент дверь моего дома снова открывается. На крыльце появляется Виола вся в слезах.

— Захар… — шепчет она, захлебываясь рыданиями.

Я медленно поднимаюсь. И вся боль, всё унижение, вся клокочущая ярость находит свою жертву. В ней.

— Ты… — шагаю к ней, и она, испуганно съежившись, отступает в холл. — Всё из-за тебя! Из-за твоей лживой, продажной рожи! — кричу ей в лицо так, что брызги летят изо рта. — Да лучше бы я тебя вообще никогда не встречал! Ты же всё у меня отняла! Семью! Дочь! Сына! Абсолютно всё! Я повелся, как последний болван! Тебе это и надо было?! Денег? Дома? Получай! — я с силой бью кулаком по полке, смахивая на пол дорогую вазу, и она разлетается вдребезги. — Проваливай! Исчезни из моей жизни! Чтобы глаза мои больше тебя не видели! Ни тебя, ни твоего выродка!

Я хватаю ее за руку и с силой выталкиваю за порог.

Захлопываю дверь перед ее носом, а затем падаю на пол в опустевшем холле и, наконец, разрешаю себе то, чего не делал с самого детства.

Я плачу. Тихо, безнадежно, как совершенно одинокий и бесконечно виноватый человек.

Эпилог

Восемь лет спустя

Я стою в дверях спальни моей дочери и наблюдаю за тем, как она, вся взволнованная и сияющая, мечется между гардеробной и зеркалом.

— Мам, серьги эти или те? — Кристина подбегает ко мне, размахивая двумя парами.

— Те, что с жемчугом, — авторитетно заявляет бабушка. — Смотрится солиднее. Ты же не на дискотеку, в конце концов, идешь, а в ресторан.

— Бабуля права, — улыбаюсь я. — И не забудь взять автоинъектор.

Кристина с наигранным страданием закатывает глаза, но послушно роется в косметичке.

— Ма-ам, ну вот что ты со мной как с маленькой? Я уже сто лет арахис не ела.

— А вдруг в соусе попадется? Или в торте? Береженого Бог бережет. Положи в сумочку, пожалуйста.

Сегодня ей восемнадцать.

Восемнадцать!

Кажется, только вчера она сидела у меня на коленях и слушала сказки, а сегодня она уже совершеннолетняя. Взрослая, цветущая, уверенная в себе девушка.

Моя гордость.

Месяц назад Кристина закончила школу с золотой медалью. Поступила в университет на бюджет и даже начала встречаться с хорошим парнем.

— Ох, как же быстро выросла наша девочка, — вздыхает мама. — Совсем уже взрослая барышня.

Богдан усмехается и протягивает сестре телефон.

— Эй, барышня, тут тебе твой жених звонит. Наверное, хочет узнать, почему ты так долго наряжаешься.

Кристина выскакивает из гардеробной, выхватывая у брата свой телефон.

— Богдан! — цыкает она, закатывая глаза. — Он мне не жених, а парень. И нечего тут дразниться.

— Ага, ага, парень, — тянет он с нарочитой серьезностью, но уголки губ предательски выдают веселье.

— Иди лучше уроки делай, двоечник!

— А я уже всё сделал! — парирует Богдан. — Так что нечего мне тут указывать!

Они хоть и перебрасываются колкостями, но в их перебранке нет ни тени злобы. Только теплые, привычные подколы.

Богдану не так давно стукнуло восемь. И с каждым годом он всё больше становится похож на Захара. Та же линия подбородка, те же карие глаза с золотистыми искрами, тот же упрямый изгиб бровей. Те же ямочки на щеках и тот же упрямый вихор.

И порой мне становится не по себе от этого сходства.

Кристина почти не вспоминает о Захаре. В первые год-два, бывало, конечно, грустила, спрашивала. Потом всё реже и реже. А сейчас почти никогда.

Она оттаяла, перестала ждать. Выросла.

А вот Богдан…

Иногда он смотрит на старые фотографии, где мы все вместе, и тихонько спрашивает:“А папа какой был?”

И мне приходится выдумывать что-то нейтральное, невинное. Просто чтобы не ранить ребенка.

Он ведь ни разу не видел отца вживую. Не слышал его голоса. Не знает о его подлостях.

И не узнает. До тех пор, пока мой сын не вырастет. Пока он не будет готов услышать правду.

— Ну всё, родные, я пошла! — Кристина напоследок кружится перед зеркалом, а затем хватает сумочку и чмокает меня с бабушкой в щеку. — Не скучайте тут без меня!

— В одиннадцать чтобы была дома как штык! — кричу ей вдогонку.

— Ну, блин, ма-ам, мне уже восемнадцать!

— А мне всё равно. В одиннадцать и ни минутой позже, — говорю нарочито строго. — И напиши, когда доберешься до места.

В ответ доносится лишь веселое мычание, хлопок входной двери, а затем тишина на миг накрывает дом.

Я смотрю в окно, как Кристина садится в машину к парню, и сердце сжимается. От счастья, от гордости... и от легкой грусти.

Да… Моя девочка уже совсем взрослая.

— Красавица-то какая выросла, — тихо шепчет мама, глядя вслед удаляющейся машине. — И умница. Золотая медаль… Кто бы мог подумать!

— И в кого она у нас такая? — приподнимаю я бровь, лукаво прищурившись.

— Уж точно не в того прощелыгу, — отрезает мама, явно намекая на отца Кристины, и в ее глазах на мгновение вспыхивает давно погасший уголек злости.

Я киваю, но где-то в глубине памяти всплывает образ, стертый временем, но не забытый сердцем. Лицо, которое я не видела уже восемь лет.

Захар.

Вспоминаю, как он стоял тогда передо мной на коленях, молил о шансе, обещал горы свернуть….

Иногда я слышала краем уха, что Захар продал всё свое имущество и уехал куда-то почти сразу после того нашего последнего разговора.

Восемь лет назад.

Куда? Не знаю. Да и знать не хочу.

Нам и без него хорошо. Мы счастливы. У нас есть всё.

Богдан вдруг поднимает на меня свои большие глаза, точь-в-точь как у отца.

— Мам, а папа тоже хорошо учился в школе?

Я замираю на секунду.

Мама переводит на меня встревоженный взгляд.

— Нет, — отвечаю я честно, подходя и опускаясь рядом с сыном на ковер. — Не очень, вообще-то. Зато он здорово рисовал. Прямо как ты.

Богдан задумчиво кивает, а я ласково глажу его непокорный вихрь на макушке.

Сердце наполняется любовью и какой-то тихой, светлой грустью.

Но грустью не о прошлом, а о несбывшемся. О том, что могло бы быть, но не случилось.

И, наверное, это даже к лучшему.

Определенно, к лучшему…