Бывший. Его брат. И я

Tommy Glub

Бывший. Его брат. И я

Предисловие

Что делать, если ты узнала, что тебе изменил твой любимый? Да и не раз! Да еще и в канун Нового года!

Только отправиться в горы, и послать весь мир к черту…

Тогда, может, этот мир воздаст тебе сполна?

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Минник завершен, история случайная, герои могут вести себя так, как вам может показаться не правильно.

1 глава

Пузырьки в бокале поднимаются вверх — маленькие, золотистые, беззаботные. Им хорошо. Они не знают, что такое предательство.

Я делаю глоток и чувствую, как шампанское смешивается с солью на губах. Снова плачу. Господи, Мира, ты же обещала себе не реветь. Хотя бы сегодня.

За панорамным окном ресторана кружит снег — крупный, ленивый, сказочный. Горы тонут в синих сумерках, а на склонах уже зажглись фонари, превращая трассы в светящиеся реки. Красиво до боли в груди. Или это не от красоты болит?

Поправляю рукав пиджака — черного, приталенного, идеально сидящего на плечах. Под ним — платье цвета темного бордо, шелковое, с глубоким вырезом на спине. Я выгляжу так, словно собираюсь покорять мир. Или хотя бы чье-то сердце.

Ха. Смешно.

Официант проходит мимо с подносом, бросает на меня сочувственный взгляд. Еще бы. Девушка сидит одна в переполненном ресторане, в вечернем платье, с размазанной тушью — картина маслом под названием «Жалкое зрелище».

Промокаю глаза салфеткой. Тушь водостойкая — спасибо хоть на этом.

«Ничего,— говорю я себе, глядя на часы. Одиннадцать сорок. Двадцать минут до полуночи. —Ничего. Через двадцать минут этот год закончится. И все, что в нем случилось, останется там — в прошлом. Игорь, его измена, та рыжая из бухгалтерии с ее фальшивым сочувствием… Все это я оставлю за чертой.»

Новый год — новая жизнь. Так ведь говорят?

Делаю еще глоток. Бокал почти пуст.

Проблема в том, что я не была готова. Совсем. Три года отношений. Три года, черт возьми! Планы на свадьбу. Разговоры о детях, об ипотеке, о том, какого цвета будут шторы в нашей спальне. И вот так — одним сообщением в мессенджере от «доброжелательницы».

«Думаю, тебе стоит знать...»

Да, спасибо. Мне определенно стоило знать, что мой мужчина трахает коллегу в нашей с ним постели, пока я торчу на работе допоздна…

Горло сжимается, и я чувствую, как слезы снова подступают к глазам.

— Какого... — шепчу я, злясь на себя. — Хватит. Хватит, Мира.

Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются.

Что-то мелькает в периферийном зрении — движение, силуэт. Два силуэта. Высокие, широкоплечие, уверенные. Они приближаются к моему столику, и я, не поднимая головы, бросаю:

— Столик занят.

— Я вижу, — раздается голос. Низкий, бархатистый, до странного знакомый. — Вижу, что занят самой красивой девушкой в этом зале.

Поднимаю взгляд — и замираю.

Передо мной стоят двое мужчин. Оба — высокие, оба — в идеальных костюмах. Белые волосы — не седые, нет, именно белые — зачесаны назад. Светлые глаза — почти прозрачные, с розоватым отливом радужки. Альбиносы. Оба.

И один из них…

— Дан? — вырывается у меня.

Он улыбается — той самой улыбкой, от которой пять лет назад у меня подкашивались ноги. Правый уголок губ чуть выше левого. Ямочка на щеке.

— Привет, Мира.

Да ладно. Серьезно?

Закатываю глаза так сильно, что, кажется, могу разглядеть собственный мозг.

— Нет, — качаю головой. — Нет, нет и нет. Я не планировала ни с кем отмечать.

— Заметно, — Даниил придвигает стул и садится напротив. Без приглашения. Без разрешения. Так, словно имеет на это полное право. — Поэтому мы здесь.

— Это не…

— Это моя вина, — вступает второй. Голос похож на голос Дана, но чуть ниже, чуть глубже. Он садится рядом с братом и виновато разводит руками. — Точнее, наша. Мы хотели бы загладить вину за… инцидент.

Моргаю.

— Инцидент?

— На склоне, — Дан морщится. — Днем. Синяя трасса.

И тут до меня доходит.

Синяя трасса. Два идиота на снегоходах, которые вылетели откуда-то сбоку и впечатали меня в сугроб.

— Это были вы?! — я едва не подскакиваю на месте. — Я чуть лыжу не сломала!

— Но не сломала же, — мягко замечает второй мужчина. И протягивает руку: — Дамиан. Младший брат этого... — он кивает на Даниеля, — придурка.

— Эй!

— Что? Я просто честен.

Несмотря на все, я чувствую, как уголки губ дрожат. Не от слез — от улыбки.

— Нельзя грустить в Новый год, — Дан подает знак официанту. — Это все-таки Новый год.

— Можно, — упрямо возражаю я. — Мне, например, можно.

— Тебе — нельзя, — он смотрит на меня этими своими нечеловечески светлыми глазами, и что-то екает в груди. — Особенно тебе, Мира.

— Шампанского, — говорит Дамиан официанту. — Три бокала. И устрицы. И что там еще есть новогоднего.

— Я не…

— Сдавайся, — перебивает Дан. — Ничего плохого не произойдет.

Смотрю на него. На Дамиана. На часы — одиннадцать сорок семь.

Тринадцать минут до Нового года. Бывший парень из университета, его брат-близнец, и я — с размазанной тушью и разбитым сердцем.

Если это не знак — то я не знаю, что это.

— Ладно, — вздыхаю я, сдаваясь. — Ладно, поите меня шампанским. Но только потому, что вы чуть не убили меня на склоне.

Дан улыбается шире.

— Годится.

2 глава

День назад

Все начинается с сообщения.

Одного маленького, паршивого сообщения от номера, который не записан в моих контактах. Которое взрывает мою жизнь изнутри, как мина замедленного действия.

«Думаю, тебе стоит знать. Сегодня в 17:00, кофейня „Корица". Просто приди и посмотри».

Я смотрю на экран телефона добрых пять минут. Сижу в офисе, отчет горит красным дедлайном на мониторе, коллеги шуршат бумагами за тонкими перегородками, а я — смотрю на эти буквы и пытаюсь убедить себя, что это какой-то розыгрыш. Дурная шутка. Спам. Что угодно.

Но внутри — там, где живет интуиция, которую я так старательно игнорировала последние месяцы — что-то холодное сжимается в тугой узел.

Приди и посмотри.

На что?

Сердце начинает биться чаще. Глупо. Это глупо. Я взрослая женщина, мне двадцать восемь, у меня

Пальцы набирают ответ сами, помимо воли:«Кто вы?»

Сообщение улетает. Тишина. Ни галочек о прочтении, ничего. Экран насмешливо гаснет, прекратив освещать мое лицо.

Нажимаю кнопку блокировки.

Четыре тридцать.

«Не ходи,— говорит здравый смысл голосом моей мамы. —Это бред. У тебя отчет. У тебя дедлайн. У тебя жизнь, которую ты строила три года.»

«Сходи,— шепчет что-то темное и тревожное внутри, что-то древнее, что знает правду раньше, чем разум готов ее принять. —Сходи и убедись, что это ерунда. Сходи — и перестань просыпаться в три часа ночи с ощущением, что ты что-то упускаешь.»

До «Корицы» пятнадцать минут на машине.

Я закрываю ноутбук. Руки не дрожат. Пока не дрожат.

* * *

Кофейня маленькая, уютная, с запотевшими окнами и запахом корицы — логично — и свежей выпечки. Теплый свет льется сквозь стекла, внутри смеются люди, звенят чашки, играет что-то джазовое. Рождественская идиллия.

Я стою на противоположной стороне улицы, спрятавшись за газетным киоском, как последняя идиотка. Декабрьский ветер забирается под пальто, кусает щеки, но я не чувствую холода. Я вообще мало что чувствую — только гулкое биение сердца в ушах.

Что я здесь делаю?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Взрослые люди не прячутся за киосками. Взрослые люди доверяют своим партнерам. Взрослые люди...

А потом я вижу его.

Игорь выходит из кофейни — в своем сером пальто, которое мы выбирали вместе в прошлом ноябре. Я помню, как он крутился перед зеркалом, как я смеялась, как продавщица сказала:«Вы такая красивая пара». Он улыбается. Той самой улыбкой — мягкой, открытой, настоящей.

Не мне.

Рыжая.

Конечно. Конечно, это она.

Время замедляется и я вижу все с болезненной четкостью: ее рыжие кудри, выбивающиеся из-под берета. Ее смех — я не слышу его отсюда, но вижу, как она запрокидывает голову. Ее руку на его локте.

Алина из бухгалтерии. Та самая Алина, которая смотрела на меня с таким сочувствием на корпоративе, подливала мне шампанское и говорила своим медовым голоском:«Мира, ты такая молодец, так много работаешь, Игорю повезло с тобой».

Повезло.

Игорь наклоняется и целует ее.

Не в щеку. Не дружески. Он целует ее так, как целовал меня — давно, в самом начале, когда мы еще не стали«уставшей парой с планами на ипотеку». Когда он еще смотрел на меня так, будто я — центр его вселенной.

Мир вокруг меня замирает.

Звуки исчезают. Остается только этот кадр, выжженный на сетчатке: серое пальто, рыжие кудри, сплетенные силуэты. Я чувствую, как что-то внутри меня — что-то важное, несущее, как балка в старом доме — с тихим треском ломается пополам.

А потом… Ничего. Белый шум вместо мыслей.

Как, черт побери, я оказалась в машине?

Слезы текут по щекам — горячие, злые, они капают на руль, и я смотрю на них с каким-то отстраненным удивлением, будто это не мои слезы. Руки трясутся так сильно, что ключ не сразу попадает в зажигание. Я даже не помню, как дошла до парковки. Не помню, как открыла дверь. Не помню, как села.

Три года.

Три года.

Поворот направо. Какая-то улица. Какие-то машины. Мир за стеклом кажется ненастоящим, нарисованным.

Светофор. Красный.

Три года, Игорь. Три чертовых года я строила нашу жизнь, как дом — кирпичик за кирпичиком, компромисс за компромиссом. А ты…

Зеленый. Газ.

Я отказалась от повышения, потому что тебе не нравилось, что я много работаю.«Мира, мы совсем не видимся, я скучаю». Я перестала общаться с Викой, потому что ты считал ее «плохим влиянием»…

«Она разведенка, она тебя настраивает против меня».

Я перестала ходить на танцы, потому что тебе не нравился мой партнер. Я перестала... я перестала быть собой.

А ты в это время… Как долго вы оба смеетесь надо мной? Играете со мной?

Гудок сзади. Я вздрагиваю, понимая, что стою на зеленом. Сколько? Секунду? Минуту? Не знаю.

Домой. Мне нужно домой. Мне нужно... я не знаю, что мне нужно.

* * *

Квартира встречает меня тишиной и запахом его одеколона. Тем самым, древесно-пряным, который я подарила ему на прошлый Новый год.

Он повсюду.

Его кружка на сушилке — синяя, с дурацкой надписью «Лучший программист». Его тапочки у дивана, стоптанные, уютные. Его чертов свитер на спинке стула — тот самый, серый, крупной вязки, в котором он был таким домашним, таким моим.

Меня скручивает.

Я сползаю по стене прямо в коридоре, не снимая пальто, не разуваясь, и рыдаю. Громко, некрасиво, с всхлипами и соплями, с воем, который сама не узнаю. Так, как не плакала, наверное, с детства — когда умерла моя собака, когда папа уехал в командировку на полгода, когда мир впервые показал мне, что он бывает несправедлив.

Грудь разрывается от боли — настоящей, физической, будто кто-то сжимает сердце в кулаке. Горло саднит от крика. Глаза горят.

Почему? Что я сделала не так? Чем она лучше?

Телефон вибрирует в кармане.

Достаю, вытирая лицо рукавом.

Игорь.

«Буду поздно, совещание затянулось. Не жди».

Совещание. Ага. С Алиной и ее рыжими кудрями. С ее смехом и ее руками на его локте. С ее губами на его губах.

Меня снова скручивает — но уже не от боли. От ярости.

Швыряю телефон на пол.

Сижу, прислонившись к стене, смотрю на потолок. Лампа мигает — давно пора заменить. Обои в углу чуть отошли — ремонт, который мы все откладывали. Трещина на плинтусе. Пыль на люстре.

Как я раньше не видела, что все это — декорации? Что весь этот «дом» — просто съемная квартира с чужой мебелью?

И вот тогда я вспоминаю.

Горы.

Путевка, которую я купила два месяца назад — на двоих, на Новый год, сюрприз для Игоря. Горнолыжный курорт, пять дней, номер с видом на склон. Я так радовалась, когда бронировала. Представляла его лицо, когда он увидит билеты. Представляла, как мы будем кататься днем, а вечером — сидеть у камина с глинтвейном.

Он не знал. Я хотела подарить ему на годовщину — тридцатого декабря, завтра.

Иронично, да?

Смех вырывается из горла — хриплый, страшный, совсем не похожий на смех. Больше на всхлип.

Поднимаюсь с пола. Ноги не держат — держусь за стену. Иду в спальню. Достаю чемодан — тот самый, фиолетовый, который мы покупали для нашей первой совместной поездки в Турцию.

— Я никуда не поеду, — говорю я вслух, мой голос звучит странно в пустой квартире. —

«Это именно то, что тебе нужно», — отвечает что-то внутри. Что-то, что устало молчать.

Через час чемодан собран.

* * *

Три часа ночи. Я за рулем.

Город остался позади — со своими огнями, своими счастливыми людьми, своими лживыми улыбками. Трасса пустая, темная, только мои фары режут черноту впереди, вырывая из темноты то разметку, то придорожные кусты, то силуэты деревьев.

Снег начинается где-то после второй сотни километров — сначала редкий, ленивый, отдельные снежинки кружатся в свете фар. Потом все гуще, все настойчивей, пока дорога не превращается в тоннель из белой взвеси.

Радио играет что-то новогоднее —«Last Christmas», конечно, что же еще.

I gave you my heart, but the very next day you gave it away...

— Издеваешься? — рычу я на магнитолу и тыкаю в кнопку переключения.

«All I Want for Christmas Is You».

Переключаю снова, с остервенением.

«Jingle Bells».

Выключаю радио вообще. Резко, с щелчком.

Тишина. Только шорох шин по асфальту, завывание ветра в щелях, и мое сопение — неровное, судорожное. Иногда — всхлип. Я уже не понимаю, плачу ли я еще или просто дышу.

«Ты сумасшедшая,— говорю я себе, глядя на свои руки на руле. Костяшки белые от напряжения. —Три часа ночи, одна, в горы, в истерике. Без плана. Без нормального разговора с ним… Без…»

Без него.

Да, без него. Впервые за три года — без него.

И это странным образом не пугает. Это... освобождает.

Я продолжаю ехать. Километр за километром. Снежинка за снежинкой.

Где-то на четвертом часу пути начинается подъем. Серпантин. Узкая дорога, петляющая по склону горы, с одной стороны — скала, с другой — обрыв, скрытый темнотой. Моя маленькая «Мазда» — не то чтобы покоритель гор, но она старается. Двигатель натужно гудит на поворотах, колеса иногда проскальзывают, но держатся.

Я тоже стараюсь. Держусь.

— Давай, девочка, — уговариваю я машину на особенно крутом повороте, где дорога уходит почти вертикально вверх. — Ты сможешь. Мы сможем.

Колеса буксуют.

Машина дергается, рычит — и встает.

Я буксую. Жму на газ — колеса визжат, но машина не двигается ни на сантиметр.

— Да ладно! — кричу я, ударяя ладонями по рулю. — Да ладно тебе!

Выхожу. Ветер бьет в лицо, швыряет снегом в глаза. Холод обжигает — я в офисной блузке под пальто, без шарфа, без шапки.

Снег по щиколотку. Каблуки — потому что конечно я уехала в офисных туфлях, не переодевшись. Черные лодочки на семи сантиметрах, которые утопают в снегу с каждым шагом.

— Отлично, Мира, — бормочу я, ковыляя к багажнику за лопатой, проваливаясь, хватаясь за машину. — Просто отлично. Лучший побег в твоей жизни. Достойный финал.

Лопаты нет.

Конечно нет. С чего бы ей там быть? Это же Игорь занимался машиной. Игорь проверял багажник. Игорь возил ее на СТО…

Я стою посреди горной дороги, в туфлях на каблуках, в слезах, с красным носом и трясущимися руками, и понимаю, что моя жизнь — это плохая комедия. Или плохая драма. Или и то, и другое одновременно.

Смеюсь. Или плачу. Или и то, и другое.

Следующие двадцать минут я откапываю колеса руками. Голыми руками, потому что перчатки — в кармане пальто, которое осталось на заднем сиденье. И я слишком упряма, слишком зла, слишком по горло сыта всем этим, чтобы остановиться и подумать логически.

Снег жжет кожу, пальцы немеют, холод пробирается под ногти. Я рою, как собака, отбрасывая снег в стороны, ломая ногти, царапая костяшки о лед.

«Хорошо,— думаю я остервенело. —Больно — это хорошо. Злость — это хорошо. Лучше злость, чем эта пустота.»

Когда машина наконец трогается, мои пальцы красные и онемевшие, ногти обломаны, а я — злая настолько, что могла бы растопить этот чертов снег взглядом. Или Игоря.

Игоря — точно.

Сажусь обратно за руль. Включаю печку на максимум. Прижимаю руки к воздуховоду, и когда кровь начинает возвращаться в пальцы, боль такая, что я почти кричу.

Но еду.

3 глава

Курорт встречает меня рассветом.

Я останавливаюсь на смотровой площадке и какое-то время просто смотрю, забыв дышать.

Розовое небо, нежное, как акварелью нарисованное. Золотые вершины, тронутые первыми лучами солнца. Искрящийся снег — миллионы крошечных бриллиантов, рассыпанных по склонам. Открыточная красота, от которой должно захватывать дух.

Мой дух слишком занят рыданиями, чтобы захватываться. Или слишком пуст. Я смотрю на эту красоту и чувствую только усталость — глубокую, костную, такую, которая не лечится сном.

Заселяюсь. Администратор смотрит на меня с плохо скрытой тревогой — наверное, я выгляжу как персонаж фильма ужасов. Красные глаза, опухшее лицо, всклокоченные волосы, и эти чертовы офисные туфли, мокрые насквозь.

— Вам нужна помощь? — спрашивает она осторожно.

— Только ключ от номера.

Номер действительно с видом на склон — огромное панорамное окно, настоящий камин, кровать размером с мою старую комнату. Белоснежное белье, пушистые подушки, на столике — ваза с еловыми ветками и шишками.

Для двоих.

Все здесь — для двоих. Два халата на вешалке. Два комплекта тапочек. Два бокала для шампанского.

Я швыряю чемодан на эту кровать и падаю рядом, лицом в подушку.

Слезы находят меня снова. Тихие на этот раз, усталые. Я плачу, пока не засыпаю, а может, засыпаю, пока плачу — граница размывается, и я проваливаюсь в темноту.

* * *

Просыпаюсь от того, что солнце бьет в глаза.

Яркое, настойчивое, наглое. Оно пробивается сквозь огромное окно и заливает комнату золотом, и никуда от него не деться.

Часы показывают одиннадцать. За окном — идеальная погода. Небо такое синее, что больно смотреть. Склон искрится, по нему скользят разноцветные точки лыжников. Где-то смеются дети. Жизнь продолжается.

Без меня.

Лежу, уставившись в потолок. Белый потолок с лепниной. Красивый. Чужой.

«Можно провести весь день здесь,— думаю я. —Заказать еду в номер. Плакать. Жалеть себя. Листать его фотографии в телефоне, пока глаза не вытекут.»

Телефон.

Достаю его из кармана — экран в уведомлениях. Игорь: пять сообщений, три пропущенных звонка. Вика, которая сама не писала мне месяцами:«Мир, ты как? Что-то случилось?»

Откуда она знает?

Неважно.

Или…

Я сажусь на кровати. Тело протестует — все болит: спина, плечи, бедра. Голова гудит.

Или можно встать, надеть лыжи и вспомнить, кем ты была до Игоря.

Закрываю глаза. Воспоминание приходит само — яркое, теплое, пахнущее хвоей и папиными сигаретами.

Мне двенадцать, и папа впервые ставит меня на лыжи.

Склон кажется бесконечным — уходит вниз, вниз, вниз, в белую

— Не бойся, — говорит папа, придерживая меня за талию своими большими руками. — Я рядом.

А я боюсь. Колени трясутся. Сердце колотится. Хочется снять эти дурацкие лыжи и убежать в домик, где мама пьет какао.

— Я упаду!

— Упадешь — встанешь, — папа улыбается, и морщинки собираются вокруг его глаз. — Все падают, Мирка. Главное — вставать.

Он отпускает меня — и я еду. Неуклюже, криво, размахивая руками.

И падаю. Капюшон полный снега, сбитые колени, мокрые варежки.

Встаю.

Падаю снова. И снова. И снова. Семь раз за первый спуск.

И встаю. Семь раз.

К концу дня я уже качусь сама — не красиво, не быстро, но сама. Ветер холодит щеки, снег скрипит под лыжами, и я хохочу от восторга, от страха, от того невозможного ощущения свободы, которое бывает только когда летишь вниз по склону.

А папа машет мне снизу — маленькая фигурка в красной куртке.

— Вот видишь! — кричит он. — Ты можешь!

Я могу.

…Открываю глаза.

Я могу.

Открываю приложение курорта, изучаю карту трасс. Пальцы все еще дрожат, но уже меньше.

Синяя — средняя сложность. То, что нужно для начала. Для того, чтобы вспомнить.

Потом, может, красная. Потом — посмотрим.

Записываю себе план — в заметках, четко, по пунктам: синяя трасса до обеда, обед в кафе на вершине (там, судя по фото, безумно красивый вид), красная после обеда, вечером — спа. Горячий бассейн. Сауна. Что-нибудь с пузырьками.

План хороший. План правильный. План не включает мысли об Игоре.

Почти не включает.

Шаг за шагом, Мира. Как тогда — на склоне. Шаг за шагом.

* * *

Первый спуск — как возвращение домой.

Стою на вершине, смотрю вниз — и тело вспоминает раньше, чем разум успевает испугаться. Ветер в лицо, холодный, чистый, пахнущий снегом и свободой. Отталкиваюсь палками — и еду.

Снег под лыжами поет — тот самый звук, хруст и шелест, который ни с чем не спутаешь. Скорость нарастает, и сердце подпрыгивает к горлу, но это другой страх — хороший, правильный, живой.

Я вспоминаю все: как держать баланс, чуть согнув колени. Как входить в поворот, перенося вес с ноги на ногу. Как дышать — глубоко, ровно, в ритме движения.

Тело помнит. Тело не предает.

Второй спуск — уже увереннее. Быстрее. Повороты четче, страха меньше.

Третий — я почти улыбаюсь. Почти.

«Ты можешь,— говорю я себе папиными словами, и голос в голове звучит его голосом. —Ты можешь, Мирка.»

Четвертый спуск. Синяя трасса, середина склона. Солнце слепит глаза, снег искрится, мир — огромный, белый, прекрасный — расстилается вокруг. Я набираю скорость, наслаждаясь тем, как все размывается по краям, как ветер воет в ушах, как...

Рев мотора.

Я не успеваю понять, откуда он — слева? справа? сзади? — как что-то врезается в меня сбоку. Удар — тупой, сильный, сбивающий с ног.

Мир переворачивается.

Снег в лицо, в нос, в рот — холодный, колючий, забивающий дыхание. Лыжа отстегивается с щелчком, палка улетает куда-то в сторону. Я кувыркаюсь — раз, два — небо и земля меняются местами — и наконец останавливаюсь, вписавшись спиной в сугроб.

Лежу. Смотрю в небо — оно синее, равнодушное, очень далекое.

Серьезно? Серьезно, вселенная?

— Какого…

Приподнимаюсь на локтях, отплевываясь от снега. Во рту — вкус крови, прикусила губу.

Два снегохода. Два человека — в шлемах, в темных комбинезонах, лиц не видно. Стоят в нескольких метрах, переминаются с ноги на ногу.

— Простите! — кричит один из них, и голос — низкий, с хрипотцой — кажется смутно знакомым, но я слишком злая, чтобы думать об этом. — Вы в порядке?

— В порядке?! — ору я в ответ, и голос срывается на визг. — Вы чуть не убили меня! На лыжной трассе! На снегоходах! Вы что, совсем…

— Извините, правда извините! — это второй, голос выше, моложе. — Мы не хотели...

Первый хватает его за плечо, что-то говорит — тихо, быстро, я не слышу слов, только интонацию: резкую, командную.

А потом они — они просто уезжают.

Моторы ревут, снегоходы разворачиваются, и через мгновение — только удаляющийся гул и снежная пыль, оседающая на мои волосы.

Я остаюсь лежать в сугробе, смотреть им вслед и думать о том, что этот день — эта неделя — вся моя жизнь — продолжает быть полным дерьмом.

— Отлично, — бормочу я в небо. — Просто прекрасно. Спасибо, вселенная. Очень ценю.

Небо не отвечает. Оно все такое же синее, все такое же равнодушное.

Пытаюсь встать — бедро прошивает болью. Ноющей, тупой, обещающей роскошный синяк.

Нахожу лыжу — метрах в пяти, застрявшую в сугробе. Нахожу палку — еще дальше, под елкой. Проверяю себя — руки, ноги, ребра — вроде цела. Ничего не сломано. Только бедро ноет, и губа саднит, и внутри — такая ярость, что хочется кричать.

«Синяк будет,— думаю я обреченно, ощупывая бедро. —Красивый, наверное. Во всю ногу. Как раз к Новому году.»

Стою на склоне, опираясь на палки. Снег тает на лице, смешиваясь с потом. Или со слезами. Уже и не разберешь.

Можно спуститься вниз. Вернуться в номер. Заказать вина и хватит на сегодня.

Или…

Встаю на лыжи. Ноги дрожат, но держат.

Все падают, Мирка. Главное — вставать.

Вдох. Глубокий, до самого дна легких. Горный воздух, холодный и чистый.

Выдох. Медленный. Вместе с выдохом — злость. Или часть злости. Маленькая часть.

Я отталкиваюсь палками и еду дальше.

4 глава

Спа-центр встречает меня запахом эвкалипта и теплым полумраком. Воздух здесь другой — густой, влажный, пропитанный эфирными маслами и обещанием покоя. Приглушенный свет льется откуда-то снизу, из-под деревянных панелей, и все вокруг кажется мягким, размытым, нереальным.

После лыж и падения все тело гудит — больно, но приятно и правильно. Мышцы ног отзываются на каждый шаг тянущей усталостью, той самой, что напоминает: ты живая, ты двигалась, ты что-то делала. Бедро, правда, ноет там, где приложилась при падении — тупая, пульсирующая боль, которая вспыхивает при каждом неловком движении. Но это мелочи. Мелочи по сравнению с тем, как ноет внутри — там, где раньше было что-то целое, а теперь зияет рваная дыра.

— Добро пожаловать, — девушка на ресепшене улыбается так безмятежно, будто в мире не существует предательства, измен и рыжих бухгалтерш с идеальным маникюром. У нее гладкое лицо и ясные глаза человека, которому никогда не врали три года подряд. — Какую программу

Программу«забыть последние три года», пожалуйста. Программу«стереть память и начать заново». Программу«вернуть себя ту, что была до него».

— Что-нибудь расслабляющее, — говорю я вслух, и голос звучит почти нормально. Почти. — На пару часов.

Она кивает, выдает мне пушистый халат — белый, невесомый, пахнущий свежестью и лавандой, — полотенце и ключ от шкафчика. Металл холодит ладонь.

Хаммам.

Горячий пар обволакивает кожу мгновенно, жадно, как объятие, по которому скучал. Проникает в легкие — первый вдох обжигает, второй уже мягче, третий — как шелк. Тело расслабляется против воли, мышцы сдаются одна за другой, и я чувствую, как что-то внутри — какой-то узел, стянутый до предела — начинает медленно распускаться.

Я лежу на теплом мраморе. Камень гладкий, нагретый. Он принимает мое тело, поддерживает, держит. Смотрю в потолок, где клубится белесая дымка, закручивается спиралями, исчезает и появляется снова. Как мысли. Как воспоминания. Как все то, от чего я пытаюсь сбежать.

Три года.

Мысль приходит сама, непрошеная, пробивается сквозь пар и тишину.

Три года ты строила жизнь вокруг него. Подстраивалась — как вода, что принимает форму сосуда. Уступала — в мелочах сначала, потом в важном. Становилась меньше — чтобы он казался больше. Сжималась, скукоживалась, пряталась в тень.

Закрываю глаза. Веки горят — от пара или от того, что за ними.

Вспоминаю, как отказалась от поездки в Барселону с подругами — потому что Игорь не любил, когда я уезжала без него.«Я буду скучать», — говорил он, и это звучало очень ласково и трогательно. А было — клеткой. Как перестала ходить на танцы — потому что ему не нравился мой партнер.«Он на тебя так смотрит…», — говорил Игорь, и в его голосе слышалась ревность. Я думала — это забота. Это был контроль. Как научилась готовить его любимые блюда — пасту с морепродуктами, стейки средней прожарки, тирамису — и разлюбила свои. Я даже не помню теперь, что любила я. Что-то острое? Что-то сладкое? Кем я была до него?

Как стала удобной?

Удобной, как домашние тапочки. Как любимый диван. Как что-то, что всегда рядом и никогда не возражает.

Пар щиплет глаза. Или это снова слезы — горячие, злые, рвущиеся наружу?

«Хватит,— говорю я себе. Мысленно. Твердо. Почти вслух. —Хватит растворяться в ком-то. Хватит быть отражением. Хватит существовать только в чужом свете.»

Сажусь. Голова кружится от жара, капли стекают по спине, по рукам, по лицу — не разберешь уже, пот это, конденсат или слезы. Пар клубится вокруг, и я чувствую себя в коконе — теплом, безопасном, только моем. Здесь нет никого. И это тоже хорошо.

С сегодняшнего дня — буду жить только для себя.

После бассейн.

Вода прохладная после хаммама — почти холодная, шоковая. Я вздрагиваю, погружаясь, и воздух выходит из легких коротким вскриком. Кожа покрывается мурашками, сердце замирает на мгновение, а потом — потом начинает биться быстрее, живее, яростнее.

Отталкиваюсь от бортика. Тело вспоминает движения само — руки загребают воду, ноги работают ритмично, голова уходит под поверхность и выныривает, уходит и выныривает.

Вода пахнет хлоркой.

С каждым гребком что-то отпускает внутри. Какой-то узел, какой-то зажим, какой-то страх, который сидел так глубоко, что я уже не замечала его.

Игорь не умел плавать. Точнее — не любил воду, потому что «выглядел в ней нелепо». Его волосы — тщательно уложенные, залитые гелем — мокли и обвисали, и он ненавидел это. И я перестала ходить в бассейн. Зачем, если не с кем? Зачем делать что-то одной, если можно... не делать?

А теперь — плыву. Одна. И мне хорошо.

Вода несет меня, держит, обнимает со всех сторон. Она не спрашивает, почему я плачу. Она не ждет объяснений. Она просто — есть. Поддерживает и готова смыть твои слезы…

«Тебе не нужен кто-то, чтобы делать то, что ты любишь,— думаю я, переворачиваясь на спину. Потолок плывет надо мной. Вода затекает в уши, и мир становится глухим, мягким, безопасным. —Ты никогда не нуждалась. Ты просто... забыла.»

Лежу так — раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как вода держит меня на поверхности. Держит. Не отпускает.

И впервые за двое суток я чувствую что-то, похожее на покой. Хрупкий, тонкий, готовый разбиться от неосторожного слова — но настоящее.

После на массаж.

Руки массажистки — сильные, уверенные, теплые — находят узлы раньше, чем я успеваю о них сказать. Она надавливает — и боль вспыхивает, острая, пронзительная, а потом отступает, сменяясь волной облегчения. Я почти мурлычу от удовольствия, утыкаясь лицом в мягкое отверстие массажного стола.

— Много напряжения, — говорит она, ее голос звучит откуда-то сверху, из другого мира. — Особенно здесь, в плечах. И здесь, между лопатками. Сидячая работа? Стресс?

— Можно и так сказать.

Можно сказать«предательство». Можно сказать«три года вранья». Можно сказать«рыжая бухгалтерша с идеальным маникюром». Но «стресс» — короче.

Она хмыкает понимающе — так, будто слышала эту историю сотню раз, и еще сотню услышит — и продолжает работать. Ее пальцы находят точку под лопаткой, надавливают, и я чувствую, как что-то внутри — что-то, что я держала слишком долго — начинает отпускать.

Закрываю глаза.

Встретить Новый год без предателя. Мысль неожиданно кажется не горькой, а... правильной? Как решение уравнения. Как ответ на вопрос, который боялась задать. Встретить Новый год без того, кто тебе врал. Без лживых улыбок и фальшивых «люблю». Без необходимости притворяться, что все хорошо, когда внутри все разваливается…

Это ведь не плохо.

Это, может быть, даже... хорошо?

Массажистка переходит к пояснице, и я чувствую, как тело становится мягким, податливым, моим. Не напряженным в ожидании критики. Не сжатым в готовности обороняться…

Я теперь одна. Потому что так решила. Не потому что ушла, поджав хвост. Не потому что тебя выгнали. Потому что выбрала себя. Впервые за три года — выбрала себя.

— Перевернитесь, пожалуйста, — просит массажистка.

Переворачиваюсь. Тело слушается неохотно, расслабленное до предела. Она накрывает лицо теплым полотенцем, и темнота становится бархатной, уютной, доброй. Пахнет лавандой и чем-то древесным — можжевельником, может быть, или кедром.

Сегодня сделаю все для себя. Красивое платье — для себя. Шампанское — для себя. Новый год — тоже для себя. Не для кого-то. Не ради кого-то. Для той женщины, которую я слишком долго игнорировала.

И впервые эта мысль не причиняет боли.

Возвращаюсь в номер, когда за окном уже темнеет.

Горы тонут в синих сумерках — глубоких, густых, как чернила. На склонах зажигаются фонари, один за другим,

Я стою у окна, замотанная в халат, с мокрыми волосами, которые капают на плечи, — и улыбаюсь.

Маленькой улыбкой. Хрупкой. Неуверенной.

Но настоящей.

Ты справишься… Ты уже справляешься. Ты еще не понимаешь этого, но ты уже справляешься.

Отражение мне не отвечает. Но и не спорит.

Собираюсь медленно, с удовольствием. С тем удовольствием, которое забыла — удовольствием делать что-то для себя, не торопясь, не оглядываясь на часы, не думая, понравится ли это кому-то еще.

Сначала — душ. Горячий, долгий, с гелем, который пахнет ванилью и корицей. Густой, сладкий запах заполняет ванную, оседает на коже, на волосах, на полотенцах. Игорь не любил этот аромат —«слишком сладкий, слишком приторный, пахнет как магазин дешевой косметики»— и я перестала его покупать. Три года без любимого запаха, потому что кому-то он не нравился.

А сейчас вдыхаю полной грудью. Закрываю глаза. Наслаждаюсь.

Потом — волосы. Сушу феном — теплый воздух обдувает лицо, и я смотрю в запотевшее зеркало на женщину, которая уверенно смотрит в ответ. Завиваю мягкими локонами — прядь за прядью, аккуратно, терпеливо. Они падают на плечи — темные, блестящие, живые. Получается красиво.

Макияж — тщательный, праздничный, такой, какой не делала давно. Тональный крем скрывает следы бессонной ночи. Румяна добавляют цвета щекам. Стрелки — идеальные, с третьей попытки, но идеальные. Тонкие, четкие, уходящие вверх. Губы — темно-красные, в тон платью. Цвет вина. Цвет крови. Цвет жизни.

И наконец — платье.

Бордовое. Шелковое. С глубоким вырезом на спине — таким, что виден каждый позвонок. О котором Игорь сказал бы:

«Ты уверена? Немного вульгарно. Может, наденешь что-нибудь другое?»

Натягиваю его. Шелк скользит по коже — прохладный, гладкий, как вода. Обнимает тело, ложится идеально. Смотрю в зеркало.

Не вульгарно. Красиво.

Женщина в зеркале — незнакомая и знакомая одновременно. Взрослая. Сильная. С прямой спиной и поднятым подбородком.

Пиджак — черный, приталенный — завершает образ. Добавляет структуры, четкости. Каблуки — не те, в которых я буксовала в снегу, другие, выше, с острым носком — добавляют роста и чего-то еще. Уверенности, может быть. Или ее иллюзии — но сейчас сойдет и иллюзия.

Я выгляжу…

— Охренеть, — говорю я вслух, и смех вырывается сам — неожиданный, хриплый, живой.

Отражение смеется в ответ. Красивая женщина с красивой улыбкой и красными глазами. Это от туши. Просто тушь щиплет. Просто свет такой. Просто...

Просто ты плакала. И, возможно, еще будешь. Но сейчас — сейчас ты красивая. И этого достаточно.

Ресторан почти полон.

Столики украшены свечами — живыми, настоящими, с дрожащими огоньками — и еловыми ветками, от которых пахнет лесом, зимой, детством. В углу мерцает гигантская елка — до потолка, увешанная шарами и гирляндами, верхушка теряется где-то в полумраке. Оркестр играет что-то ненавязчиво-праздничное — старые мелодии, которые узнаешь с первых нот. Что-то похожее на джаз.

Пары, семьи, компании — все нарядные, улыбающиеся, предвкушающие. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров на разных языках. Английский, немецкий, французский. И русский — много русского.

Я прохожу между столиками — медленно, с прямой спиной, как учили на тех танцах, которые бросила ради Игоря. Чувствую на себе взгляды — или это паранойя? Сажусь за свой столик — у окна, на одного. Скатерть белая, накрахмаленная. Серебряные приборы. Маленькая елочная ветка в вазочке.

Одинокий столик для одинокой женщины.

«Хватит,— говорю я себе. —Ты не одинокая. Ты — одна. Это разные вещи.»

— Шампанское, пожалуйста, — говорю официанту. Молодой парень, услужливый, с профессиональной улыбкой. — Бокал. Нет, подождите. Бутылку.

Он кивает — ни удивления, ни осуждения, ничего — и уходит.

Смотрю в окно. Снег падает крупными хлопьями, подсвеченными фонарями — золотистыми, теплыми. Они кружатся в воздухе, танцуют, сталкиваются и расходятся. Горы — черные силуэты на фоне темно-синего неба. Звезды — первые, самые яркие — проступают над вершинами.

Красиво.

«Красиво,— повторяю я себе. —Смотри на это. Запоминай. Это — твой Новый год. Не его. Твой.»

Шампанское приносят быстро. Бутылка в ведерке со льдом, бокал — высокий, тонкий, звенящий. Официант открывает с мягким хлопком наливает и отходит.

Беру бокал. Стекло холодное, покрытое испариной. Смотрю на пузырьки. Они поднимаются вверх, торопятся, толкаются — как маленькие мечты, которые спешат сбыться. Или как секунды, которые утекают и не возвращаются.

«За тебя,— думаю я, поднимая бокал. —За новую жизнь. За себя — ту, которую потеряла, и ту, которую еще найдешь.»

Делаю глоток.

Хорошее шампанское. Сухое, с кислинкой, с долгим послевкусием. Пузырьки щекочут небо, холод спускается в горло, в грудь, в живот. Игорь любил сладкое шампанское — приторное, липкое — и я заказывала сладкое, хотя терпеть его не могла. Три года — сладкого.

А сейчас — то, что люблю я.

Проходит десять минут. Двадцать.

Я сижу, смотрю в окно, пью шампанское. Второй бокал. Третий. Тепло разливается по телу, притупляет края тех мыслей, от которых хочется бежать.

Вокруг — смех, звон бокалов, музыка. Оркестр заиграл что-то более веселое, кто-то захлопал. Счастливые люди с счастливыми планами на счастливый год. Семьи, обсуждающие завтрашние планы. Пары, смотрящие друг на друга так, как когда-то — когда-то — смотрел на меня Игорь. Компании друзей, хохочущие над чем-то своим, понятным только им.

А я — одна.

Я так и хотела. Да.

Но почему тогда в горле ком? Почему грудь сжимается?

Допиваю бокал. Наливаю еще. Пузырьки поднимаются вверх, равнодушные к моей боли.

За соседним столиком мужчина целует женщину — нежно, в висок, убирая прядь волос с ее лица. Она смеется, откидывает голову, касается его руки. Они выглядят такими... настоящими. Такими влюбленными. Такими…

Отворачиваюсь. Резко. Зло.

Я тоже думала, что у нас настоящее. И где я сейчас? Одна в ресторане. С бутылкой шампанского…

Даже есть не хочется…

Пузырьки в бокале поднимаются вверх. Маленькие, золотистые, беззаботные. Им все равно.

Первая слеза падает прямо в бокал раньше, чем я успеваю ее остановить.

Черт.

Вытираю глаза салфеткой — белой, накрахмаленной, с вензелем отеля. Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются. Они катятся по щекам, размывая стрелки — те самые, идеальные, хоть и нарисованные с третьей попытки. Капают на скатерть. На руки. В бокал.

«Ты должна была остаться в номере,— думаю я зло. На себя. На него. На

Официант проходит мимо, бросает сочувственный взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Делаю вид, что рассматриваю что-то за окном. Делаю вид, что все в порядке.

За окном снег кружится все быстрее. Музыка становится громче. Смех — пронзительнее. А я…

Я сижу в гордом одиночестве. В вечернем платье и пиджаке. С бокалом шампанского. С размазанной тушью и ощущением, что мир рушится.

С Новым годом, Мира.

С чертовым новым годом.

5 глава

Сейчас.

Шампанское приносят быстро — и три новых бокала, запотевших, покрытых мелкой испариной, с ленивыми пузырьками, которые поднимаются вверх неторопливо. Свет свечей преломляется в стекле, и кажется, что внутри каждого бокала танцует маленькое золотое пламя.

Дамиан разливает сам — уверенно, привычно, как человек, который делал это тысячу раз. Тонкая струйка падает в бокал, пена поднимается и опадает. Даниил смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли — внимательно, цепко, не отводя глаз. Взгляд, от которого хочется спрятаться. Или, наоборот, — раскрыться.

Я отвожу глаза. Смотрю на скатерть, на свои руки, на что угодно, кроме этих светлых глаз, которые видят слишком много.

— За знакомство, — Дамиан поднимает бокал, и свет играет на его запястье, на тонком кожаном браслете. — Или за воссоединение. Вселенная, похоже, решила, что мы все же должны были встретиться.

— За то, что не сломала лыжу, — добавляю я, и это почти шутка. Почти — потому что голос все еще хриплый от недавних слез, и слова царапают горло.

Даниил усмехается. Уголок губ приподнимается — едва заметно, но я замечаю.

— За это тоже.

Чокаемся. Я пью — и понимаю, что это шампанское лучше того, что я заказывала. Намного лучше. Вкус раскрывается на языке — сначала кислинка, потом что-то фруктовое, персиковое, и долгое, бархатное послевкусие. Пузырьки щекочут небо, и я чувствую, как тепло спускается в грудь.

— Дорогое? — спрашиваю, кивая на бутылку. Темное стекло, золотая этикетка, название, которое я не могу прочитать в полумраке.

— Достаточно, — Дамиан пожимает плечами с той небрежностью, которая выдает людей, привыкших к хорошим вещам. — Мы же чуть не убили тебя. Это как минимум тянет на премиальный брют.

Фыркаю. Почти смеюсь — и сама удивляюсь этому звуку. Он кажется чужим, забытым. Когда я смеялась в последний раз? По-настоящему, чтобы Игорь не спрашивал, “что случилось”?

Даниил наклоняется ближе и я чувствую его запах. Что-то древесное, теплое, с нотами кедра и чего-то дымного. Совсем не похожее на одеколон Игоря — тот был резким, цитрусовым, всегда слишком сильным. А этот... этот хочется вдыхать.

Не думай о нем.

— Ты изменилась, — говорит Даниил. Не спрашивает — констатирует. Голос низкий, глубокий, и от него что-то вибрирует внутри. Что-то, о чем я забыла.

— Пять лет прошло.

— Не в этом дело, — он крутит бокал в пальцах, и я замечаю, какие у него руки. Большие, с длинными пальцами, ухоженные, но не холеные. — Ты стала… тише.

Это бьет больнее, чем должно.

Слово проникает под кожу, находит что-то болезненное, нажимает. Я чувствую, как сжимается грудь, как перехватывает дыхание — на секунду, на долю секунды.

Тише. Меньше. Удобнее.

Как он заметил за пять минут то, чего я не видела три года?

— Люди меняются, — говорю я и делаю большой глоток. Шампанское обжигает горло — или это что-то другое, что-то, что снова подступает изнутри.

— Не всегда к лучшему.

Дамиан кашляет — негромко, но отчетливо. Бросает на брата предупреждающий взгляд, который я ловлю краем глаза.

Хватит. Не лезь. Не сейчас.

— Дан, может, не будем…

— Все нормально, — перебиваю я. Голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Он прав.

Он прав, и это хуже всего.

Повисает пауза. Неуютная, тяжелая. Я чувствую ее физически — давление воздуха, который вдруг стал гуще. Звуки ресторана — смех, музыка, звон посуды — кажутся далекими, приглушенными.

За окном небо расцветает фейерверками — кто-то решил начать праздновать раньше полуночи. Зеленые, красные, золотые всполохи разрывают темноту, отражаются в наших бокалах, в глазах Даниила, в зеркальной поверхности ведерка со льдом. На мгновение все вокруг становится цветным, праздничным — а потом снова гаснет, и остается только теплый полумрак.

— Расскажите что-нибудь, — прошу я. Голос звучит почти умоляюще, и я ненавижу это. — О себе. О вас. Что угодно.

Мне нужно отвлечься. Мне нужно думать о чем-то кроме...

Кроме того, как он целовал ее. Кроме рыжих волос, рассыпанных по его плечу. Кроме трех лет, которые оказались ложью…

— Мы открыли свой бизнес, — Дан подхватывает тему с благодарной готовностью, и я чувствую его облегчение. Он не любит тяжелые разговоры — это было заметно и пять лет назад. Вечный миротворец. — Экстремальный туризм. Горные маршруты, хели-ски, фрирайд. Водим группы по всем Альпам — Австрия, Швейцария, Франция.

— Поэтому снегоходы?

— Поэтому снегоходы, — кивает Дамиан, и улыбка становится шире, теплее. Тема, в которой он явно чувствует себя уверенно. — Проверяли трассу для завтрашней группы. Новый маршрут, нужно было убедиться, что снег лег нормально. И немного... увлеклись.

— Гонялись, как идиоты, — уточняет Даниил. Голос сухой, но в глазах мелькает что-то похожее на веселье. — Можешь так и сказать. Два взрослых мужика, владельцы компании, носятся по склону, как подростки. Очень профессионально.

Дамиан закатывает глаза — жест настолько похожий на мой, что я невольно улыбаюсь. Губы растягиваются сами, без разрешения, и это странное чувство — улыбаться не потому что надо, а потому что хочется.

— Братья, — вздыхает он с притворным страданием. — Вечная конкуренция. Он старше на три минуты и никогда не дает мне забыть.

— Я помню.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. И воспоминания просыпаются в памяти неосознанно. Лето пять лет назад, горное озеро, эти двое, спорящие о том, кто первый доплывет до буйка. Тогда я видела Дамиана первый раз, сегодня второй. Солнце, смех, ощущение, что впереди — вся жизнь…

Где та девочка, которая прыгала в холодную воду и не боялась ничего?

Даниил смотрит на меня, и в его светлых глазах мелькает что-то похожее на сожаление. Или на узнавание.

— Тогда помнишь, почему мы расстались?

Помню.

Он уезжал. Контракт в Швейцарии, год работы инструктором. Хорошие деньги, отличный опыт, шанс, который нельзя упустить. Я не хотела ждать. Или не умела. Или просто боялась — боялась, что он встретит кого-то там, в своих горах, кого-то смелее, ярче, свободнее.

Ирония в том, что ты все равно осталась

— Ты уехал.

— А ты не поехала со мной.

— Мне было двадцать два, Дан. Я училась. У меня был диплом, практика, вся жизнь была... — привязана к одному месту. К одному плану. К страху что-то изменить.

— Знаю, — он отпивает шампанское, и я смотрю, как двигается его горло. — Я не виню. Никогда не винил.

«Зато я виню,— думаю я. —Себя. За многое. За то, что не рискнула. За то, что выбрала безопасность — и получила Игоря. За то, что разменяла огонь на удобство.»

Приносят устрицы — огромное блюдо со льдом, такое большое, что официанту приходится нести его двумя руками. Раковины лежат на подушке из колотого льда, между ними — дольки лимона, ярко-желтые на белом, веточки укропа, какие-то фиолетовые цветы. Красиво. Как натюрморт. Как что-то из другой жизни — той, где люди не плачут в ресторанах в канун Нового года.

После приносят еще и огромное блюдо с морепродуктами гриль. Там самые разные креветки, лангустины, мясо мидий и прочее, прочее, от чего текут слюнки.

Дамиан начинает раскладывать их по тарелкам — ловко, умело — и я понимаю, что голодна. По-настоящему голодна — не ела толком со вчерашнего дня. Желудок сжимается, напоминает о себе. Простое, понятное чувство. Голод. Не боль, не обида — просто голод.

— Ешь, — Даниил пододвигает ко мне тарелку. Жест простой, заботливый, и от него почему-то щиплет в носу. — Ты бледная.

— Я всегда бледная. Это генетика, а не симптом.

— Бледнее обычного. И под глазами круги. Ты вообще спала?

Четыре часа. Может, пять. Между слезами и кошмарами, в которых рыжие волосы превращались в пламя. И я его поджигала…

— Достаточно, — вру я.

Он не верит — это видно — но и не спорит.

Беру устрицу. Раковина холодная, мокрая, скользкая в пальцах. Выдавливаю лимон — сок течет по перламутровой поверхности. Подношу к губам, глотаю.

Вкус моря взрывается на языке — соленый, свежий, живой. Йод и водоросли, и что-то минеральное, глубинное. Холод, который становится теплом, когда спускается в желудок. Текстура — скользкая, но приятная, настоящая.

Хорошо.

Это слово приходит само. Простое, честное. Впервые за двое суток что-то кажется просто — хорошим. Без оговорок, без «но», без привкуса горечи.

Едим молча. Но молчание уже не давит — оно становится почти уютным, как теплое одеяло. Дамиан рассказывает что-то о своей последней экспедиции в Альпы — про группу японских туристов, которые фотографировали каждую снежинку, про лавину, которую они видели издалека, про закат над Маттерхорном. Даниил изредка вставляет комментарии — короткие, ироничные, точные. Я слушаю и киваю, и чувствую, как что-то внутри медленно оттаивает.

Почти нормальный Новый год.

Почти хорошо.

Как будто последних трех лет не было.

— Так почему? — спрашивает Даниил, когда устрицы заканчиваются. Тарелки пустые, лед тает в блюде, и он смотрит на меня — прямо, без уловок.

— Почему — что?

— Почему ты плакала. Здесь, когда мы пришли.

У меня холодеет внутри. Вопрос — прямой, как удар в солнечное сплетение. Без обходных путей, без вежливых намеков.

Дамиан снова кашляет — на этот раз громче, демонстративнее.

— Дан, серьезно…

— Все нормально, — повторяю я. И понимаю, что хочу рассказать. Почему-то именно им — почти незнакомым, но таким странно-безопасным. Может, потому что они ничего мне не должны. Может, потому что после сегодняшней ночи мы разойдемся, и я никогда их больше не увижу. Может, потому что молчать — больнее. — Мне изменили. Вчера узнала.

Слова падают на стол, как льдинки. Холодные, острые, окончательные.

Повисает тишина.

Даниил замирает с бокалом у губ. Его рука останавливается на полпути, и я вижу, как меняется его лицо — что-то вспыхивает в глазах, что-то жесткое, темное. Дамиан медленно ставит свой бокал на стол — стук стекла о скатерть кажется оглушительным.

— Вчера? — переспрашивает он. В голосе — неверие. И что-то еще, что я не могу определить.

— Ага, — киваю. Голос ровный, почти деловой. Как будто рассказываю о погоде. — Вчера. Увидела своими глазами, как он целуется с другой. И фото как он с ней… На нашем диване. Три года отношений — и вот так…

Слова выходят легче, чем я ожидала. Может, потому что я их уже произносила — мысленно, тысячу раз, всю бессонную ночь.

Голос не дрожит. Я горжусь собой.

— Мы должны были приехать сюда сегодня, — продолжаю, меня словно прорвало… — Это был мой подарок на годовщину. Три года вместе — пять дней в горах. Сюрприз. Я купила билеты, забронировала номер — тот самый, где сейчас высыпаюсь. Хотела сделать ему приятно. Смешно, да?

Смешно. Но… Никто не смеется.

Свечи на столе потрескивают. За окном снова взрывается фейерверк — синий, холодный.

— Мира... — начинает Даниил, и его голос звучит странно. Глухо. Сдержанно, будто он держит что-то взаперти.

— Не надо, — перебиваю. Поднимаю руку — жест, который должен выглядеть уверенным, но ладонь слегка дрожит. — Не надо жалости. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Я в порядке. Почти. Буду в порядке.

Когда-нибудь. Через год. Через пять.Может быть.

— Это не жалость, — он качает головой. Медленно, уверенно. — Это... — пауза. Он ищет слова, и я вижу, как двигаются желваки на его скулах. — Какой идиот изменяет такой женщине?

Смотрю на него. Он смотрит на меня — серьезно, без улыбки, без той легкости, которая была раньше. В его глазах — что-то тяжелое, настоящее.

— Такой — какой?

— Красивой, — говорит Дамиан. Голос мягкий, но убежденный. — Умной. С характером. С огнем.

— Ты меня не знаешь, — слова выходят резче, чем я хотела. — Ты видел меня двадцать минут. Пять лет назад двадцать минут.

— Я знал, — возражает Даниил. Наклоняется ближе, и его глаза оказываются совсем рядом — серые, с темными крапинками вокруг зрачков. — Пять лет назад — знал. Не двадцать минут. Год, Мира. Каждый день. Каждую ночь.

Каждую ночь…

Воспоминания вспыхивают — жаркие, яркие. Его руки на моей спине. Смех в темноте. Ощущение, что мир огромен и принадлежит только нам.

— И ты была... — он замолкает, подбирая слова. Я вижу, как он борется с чем-то — с привычкой молчать, с осторожностью, с чем-то еще. — Ты была как солнце, Мира. Яркая, теплая, живая. Рядом с тобой хотелось жить. Хотелось сворачивать горы и плевать на последствия.

У меня перехватывает горло.

Слова проникают куда-то глубоко — туда, где я спрятала ту девочку, что прыгала в холодную воду. Туда, где еще теплится что-то, что я считала погасшим.

— Это было давно, — голос хриплый, едва слышный.

— Может быть, —

Тучи.

Три года туч.

Три года в тени, потому что кто-то другой хотел быть в центре.

Часы бьют без пятнадцати полночь. Низкий, густой звук плывет над рестораном, и люди вокруг начинают оживляться, переглядываться, поднимать бокалы. Пятнадцать минут до нового года. До новой жизни. До чего-то, чему еще нет названия.

Дамиан разливает остатки шампанского и машет официанту.

— Еще одну, пожалуйста. Ту же.

Официант кивает и исчезает.

— За новый год, — говорит Дамиан, поднимая бокал. Свет свечей играет на его лице, делает его мягче, теплее. — За то, что тучи наконец рассеиваются. За случайные встречи, которые, может, не такие уж и случайные.

Поднимаю бокал. Рука почти не дрожит. Почти.

— За новый год…

Даниил касается своим бокалом моего.

— За тебя, Мира, — говорит он тихо. Так тихо, что я едва слышу за музыкой, за смехом, за фейерверками. Но слышу. — За то, чтобы ты снова засияла. За то, чтобы ты вспомнила, какой была…

Пью. Шампанское кажется слаще, чем раньше. Мягче. Теплее.

Или это я наконец перестаю плакать?

Или это что-то внутри — что-то маленькое, хрупкое, почти забытое — начинает просыпаться…

6 глава

Десять. Девять.

Весь ресторан считает хором — сотни голосов, слившихся в один, — и я считаю вместе с ними. Губы двигаются сами, выталкивая слова, которые знает каждый. Воздух вибрирует от предвкушения, от электричества, которое накапливается перед разрядом…

Дамиан подливает шампанское — быстро, ловко, не пролив ни капли. Бокалы полные, золотистые в свете свечей, пузырьки бегут наперегонки к поверхности, толкаются, спешат.

Восемь. Семь. Шесть.

Даниил берет мою руку. Просто так — без предупреждения, без вопроса. Накрывает своей ладонью, большой и теплой, и его пальцы смыкаются вокруг моих. Жар проходит от точки соприкосновения вверх по руке, в плечо, в грудь.

Я не отнимаю. Не двигаюсь. Почти не дышу. Его кожа — сухая, теплая, приятная.

За окном небо уже расцветает первыми всполохами — красные и зеленые огни разрываются над горами, нетерпеливые, как дети, которые не могут дождаться подарков.

Свет отражается в стеклах, в бокалах, в глазах людей вокруг.

Пять. Четыре.

Сердце стучит громче, чем голоса вокруг. Я слышу его — гулко, отчетливо, в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Тех самых, которые держит Даниил.

Дамиан улыбается — широко, по-мальчишески, с ямочками на щеках, которых я не замечала раньше. Он поднимает бокал, и шампанское плещется в его пальцах.

Три. Два.

Даниил сжимает мои пальцы. Легко, но ощутимо. Сигнал, сообщение, обещание — что-то, чему я не могу дать название.

Я вдыхаю. Глубоко. Полной грудью. Воздух пахнет шампанским, хвоей, чужими духами и чем-то неуловимо праздничным — надеждой, может быть.

Один.

Мир замирает на долю секунды — та самая пауза между вдохом и выдохом, между старым и новым, между тем, что было, и тем, что будет.

— С Новым годом!

Ресторан взрывается криками, звоном бокалов, музыкой. Оркестр грянул что-то торжественное, кто-то запел, кто-то целуется — долго, страстно, не стесняясь. Кто-то обнимается — друзья, семьи, незнакомцы, которые в эту секунду стали ближе. Кто-то уже пляшет между столиками, опрокидывая стулья и не замечая этого.

Хаос. Счастливый, пьяный, живой хаос.

Мы чокаемся — втроем, наши бокалы встречаются с тонким хрустальным звоном, который каким-то чудом слышен сквозь весь этот шум.

— С Новым годом, Мира, — говорит Даниил, и его глаза — светлые, почти прозрачные в отблесках гирлянд и фейерверков — смотрят только на меня. Не на толпу, не на брата, не на небо за окном. Только на меня. И в этом взгляде столько всего, что я не могу — не хочу — расшифровывать.

— С Новым годом, — вторит Дамиан, и его голос теплый, искренний. — За лучший год в твоей жизни. За год, который все исправит.

Пью. Шампанское щекочет горло — тысячи крошечных пузырьков лопаются на языке, на небе. Кружит голову — или это не шампанское вовсе, а все остальное.

Новый год. Новая жизнь.

И впервые за двое суток я верю, что так и будет…

— На улицу! — Дамиан вскакивает, едва не опрокинув стул. Тот качается, грозит упасть, но чудом устает на ножках. — Фейерверки, быстро! Главный залп через десять минут!

— Там снег, — возражаю я, глядя на свои туфли. Красивые, бесполезные, абсолютно не предназначенные для чего-либо, кроме ровного паркета.

— Там праздник, — он протягивает мне руку. Широкая ладонь, приглашение, вызов. — Пошли, Мира. Ты обязана увидеть, как мы попытаемся сжечь этот курорт нахрен! Это традиция.

— Это случилось один раз, — вставляет Даниил. Его голос сухой, но в уголках губ прячется улыбка.

— Два.

— Ладно, два. Но во второй раз это был не совсем пожар. Скорее... интенсивное тление…

Смеюсь. По-настоящему, от души — грудь вибрирует, звук вырывается свободный, неконтролируемый. Я даже не помню, когда смеялась так в последний раз. При Игоре? Вряд ли. Он не любил, когда я смеялась громко.«Ты привлекаешь внимание», говорил он. Как будто это что-то плохое…

Беру руку Дамиана, поднимаюсь. Каблуки — красивые, высокие, тонкие, как иглы — тут же напоминают о себе. Нога подворачивается, я качаюсь, мир на секунду уходит из-под ног.

— Осторожно, — Даниил оказывается рядом мгновенно. Его рука — на моем локте, твердая, надежная. Он держит так, будто я хрустальная и одновременно. — Не хватало еще раз сбить тебя. В этот раз — буквально.

— Ха-ха.

Но я опираюсь на его руку. Позволяю себе опереться. И это... приятно. Надежно. Как что-то, о чем я забыла. Как что-то, чего у меня не было три года…

Мужского внимания и заботы? Вероятно.

Улица встречает нас морозом — он кусает щеки, забирается под пиджак, обжигает легкие. Встречает смехом — десятки, сотни людей, высыпавших из ресторанов, баров, домиков. Встречает грохотом салютов, от которого вибрирует воздух, вибрирует земля, вибрирует что-то внутри.

Небо над горами полыхает — зеленое, красное, золотое, синее. Снег искрится в отблесках, превращается в россыпь драгоценных камней — словно кто-то рассыпал крошечные бриллианты. Люди кричат от восторга, задирают головы, снимают на телефоны, обнимаются.

Волшебство.

Настоящее, без дураков, новогоднее волшебство.

Такое, в которое перестаешь верить, когда вырастаешь. Такое, которое считаешь выдумкой — пока не оказываешься посреди него.

— Держи, — Дамиан сует мне бенгальский огонь. Тонкая палочка, холодный металл. — Зажигай.

Он чиркает зажигалкой — раз, два — и огонек оживает. Вспыхивает, разгорается, начинает плеваться искрами. Золотые, белые, они разлетаются во все стороны,

Поднимаю руку. Черчу огнем круги, восьмерки, какие-то знаки, которые не значат ничего. Искры падают на снег — и гаснут, маленькие звезды, которые жили одну секунду.

— Загадай желание! — кричит Дамиан сквозь грохот очередного залпа. Небо над ним — красное, от всполохов фейерверков, как кровь, как вино, как мое платье.

Желание…

Закрываю глаза. Темнота за веками — оранжевая от огня, пульсирующая.

Быть счастливой.

Простое желание. Детское почти. Такое, за которое стыдно перед взрослыми.

Просто — быть счастливой. Без оглядки на других. Без страха. Без необходимости уменьшаться, чтобы кто-то чувствовал себя больше. Без…

Каблук скользит. Предательски, внезапно. Нога уходит в сторону, мир накреняется, и я понимаю, что падаю — снова, господи, снова…

Сильные руки подхватывают меня. Обхватывают за талию, удерживают, прижимают к чему-то теплому и твердому.

— Вот поэтому я предпочитаю ботинки, — голос Даниила совсем близко, у самого уха. Его дыхание — теплое на моей холодной щеке.

Открываю глаза.

Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Так близко, что я вижу каждую деталь: ресницы, припорошенные снежинками. Тонкий шрам над бровью, которого не было пять лет назад. Губы — чуть обветренные от мороза. Белые волосы, в которых тает снег.

И глаза — темные в полумраке, не серые сейчас, а почти черные. Только искры фейерверков отражаются в них — красные, зеленые, золотые. Как будто внутри него горит что-то.

— Спасибо, — говорю я. Голос чуть хриплый, чуть дрожащий. От холода. Только от холода.

— Всегда.

Одно слово. Простое, короткое. Но в нем — тяжесть. Обещание. Что-то большее.

Он не отпускает. Его руки — все еще на моей талии, все еще держат.

Я не отстраняюсь. Не хочу. Не могу.

— Эй! — Дамиан появляется рядом, разрушая момент. Вламывается в него — радостный, шумный, совершенно не замечающий, что именно он прервал. — Смотрите, большой салют запускают!

Небо вспыхивает серебром — огромный цветок, расцветающий над горами. Лепестки разворачиваются медленно, величественно, рассыпаются на тысячи искр. Я задираю голову, смотрю, как они падают вниз — медленно, как снежинки, как слезы, как что-то великолепное, чему нет названия.

Даниил придерживает меня за талию. Не отпускает. Его рука — теплая даже сквозь пиджак, даже сквозь холод, я чувствую каждый его палец.

— Красиво, — шепчу я. Слово вырывается облачком пара.

— Очень, — отвечает он. Голос низкий, тихий.

И я не уверена, что он говорит о фейерверке.

— А теперь в домик! — объявляет Дамиан через полчаса, когда мы замерзаем окончательно. У меня ледяной нос. Пальцев не чувствую. Зубы начинают стучать, как бы я ни пыталась это скрыть. — У нас там камин, вино и отсутствие снега в ботинках.

Смотрю на свои туфли. Они тоже промокли насквозь. Темные пятна на коже, вода хлюпает при каждом шаге. Завтра — на выброс. Если вообще выживув этом сумасшествии.

— Я, наверное…

Пойду к себе. В свой номер. С огромной кроватью для двоих, которая будет давить на меня всю ночь.

— Никаких «наверное», — перебивает Дамиан. — Ты идешь с нами. Иначе замерзнешь по дороге, и нам придется объяснять полиции, почему мы сначала чуть не сбили тебя, а потом бросили умирать на снегу. Правда, Дан?

Даниил кивает. Серьезно, без улыбки.

— Не отпустим тебя одну. Не сегодня. Не хочу отпускать тебя…

Не сегодня.

Два слова, которые значат больше, чем должны.

Я должна отказаться. Поблагодарить, попрощаться, пойти своей дорогой. Вернуться в свой номер с огромной кроватью для двоих, с холодными простынями, с тишиной, которая будет звенеть в ушах.

Но шампанское кружит голову — приятно, мягко. Даниил все еще держит меня за талию — или уже нет, но я все еще чувствую его руку, тепло его пальцев. А в груди — что-то теплое, что-то живое, чего не было так давно, что я уже забыла, как это — чувствовать.

— Ладно, — говорю я. — Но только на немного.

Дамиан ухмыляется — широко, хитро, с тем выражением, которое обещает неприятности.

— Конечно. На немного.

Забираем из ресторана две бутылки шампанского — запотевшие, холодные, — сырную тарелку, завернутую в пластиковый контейнер, и что-то шоколадное, название чего я не запомнила. Дамиан несет все это, как трофеи с охоты.

Дорога к домику — сплошное приключение. Тропинка узкая, притоптанная, но скользкая — снег под ногами спрессовался в лед. Сугробы по бокам — по щиколотку, по колено. Мои каблуки — враги номер один.

Дамиан идет впереди, освещая путь фонариком на телефоне. Луч прыгает по снегу, выхватывает деревья, камни, чьи-то следы.

Даниил — рядом со мной. Плечо к плечу.

— Обопрись, — говорит он, когда я в очередной раз поскальзываюсь. Нога уходит вбок, я хватаюсь за воздух, он подставляет руку.

— Я справлюсь…

— Мира.

Мое имя в его голосе звучит иначе. Мягче. Теплее. Как будто он пробует его на вкус.

Вздыхаю. Сдаюсь. Опираюсь на его руку — твердую, надежную. Он накрывает мои пальцы своими — теплыми даже сейчас, даже на морозе — и ведет.

Как тогда, пять лет назад.

Когда мы возвращались с вечеринки через весь университетский кампус. Три часа ночи, я в туфлях на шпильках, он — пьяный, но заботливый. Вел меня через лужи, через грязь, через темноту. Нес на руках последние сто метров, когда я сломала каблук.

Откуда он помнит, как это делать?

Откуда я помню, как это чувствуется?

— Пришли! — Дамиан останавливается у небольшого домика. Голос звенит в морозном воздухе.

Домик — уютный, деревянный, с огромными панорамными окнами, которые занимают почти всю стену. Он похож на что-то из журнала — из тех, где показывают жизнь, которая бывает у других.

Дамиан открывает дверь — замок щелкает, петли тихо скрипят — и нас обнимает тепло. Оно накрывает мгновенно, обволакивает, проникает под одежду. Камин уже горит — видимо, оставляли тлеть угли, когда уходили — и комната наполнена мягким золотистым светом. Пахнет дровами, смолой, чем-то пряным.

Внутри — просто, но со вкусом. Так, как бывает, когда люди знают, чего хотят, и могут себе это позволить.

Большой диван — серый, мягкий, заваленный подушками разных размеров и цветов. Пушистый ковер перед камином — белый, похожий на снег, только теплый. Открытая кухня с барной стойкой из темного дерева. Лампы с теплым светом. Книги на полках.

И вид — господи, вид…

Горы за стеклом — черные силуэты на фоне звездного неба. Звезды — крупные, яркие, такие, каких не бывает в городе. Снег искрится внизу, освещенный редкими фонарями. Редкие фейерверки все еще расцветают над долиной

— Ого, — выдыхаю я. Слово кажется недостаточным. Ничтожным.

— Нравится? — Дамиан уже открывает шампанское. Проволока слетает, пробка летит в потолок с веселым хлопком. — Мы снимаем на весь сезон. База для работы. И для жизни.

— Это... вау. — Все еще недостаточно. Но других слов нет.

Даниил помогает мне снять пиджак — его пальцы касаются моих плеч, и я чувствую каждое прикосновение. Вешает на крючок у двери, рядом со своей курткой.

— Садись, — кивает на диван. — Ноги, наверное, замерзли.

Замерзли. Очень. Я уже не чувствую пальцев.

Сажусь. Диван принимает меня — мягко, нежно, как объятие. Скидываю туфли — мокрые, жалкие, они падают на пол с влажным звуком. Ступни красные, ледяные, почти синие у ногтей.

— Держи, — Дамиан появляется с пледом. Большой, клетчатый, шерстяной. Накидывает мне на плечи — осторожно, как больной. Сует в руки бокал — полный, холодный, с пузырьками, которые щекочут пальцы. — Согревайся.

Заворачиваюсь в плед. Он пахнет чем-то хвойным — как елка, как лес, как детство. Тяжелый, теплый, он давит на плечи, но это хорошее давление. Защита.

Даниил садится рядом. Не вплотную, но близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Достаточно далеко, чтобы это казалось случайностью.

Дамиан устраивается в кресле напротив. Забрасывает ногу на ногу, откидывается назад.

— За новый год, — говорит он, поднимая бокал. Свет камина играет на стекле, на его лице, на его улыбке. — Часть вторая.

Чокаемся. Звон — тише, чем в ресторане. Ближе.

Пью. Шампанское согревает изнутри — или это камин, или плед, или что-то еще.

Огонь потрескивает. Языки пламени танцуют, отбрасывают тени на стены, на потолок. За окном — звезды, горы, тишина. Такая тишина, какой не бывает в городе. Такая, которая не давит — обнимает.

Здесь тепло.

Здесь спокойно.

Здесь…

Здесь я чувствую себя живой.

Впервые за долго — живой. Не существующей, не функционирующей — живой.

— Так странно, — говорю я тихо. Слова выходят сами, без разрешения. — Вчера я была... — замолкаю, не зная, как закончить. Разбита. Уничтожена. Уверена, что никогда не будет лучше.

— А сегодня? — спрашивает Даниил. Его голос — низкий, мягкий в тишине.

— Сегодня... — смотрю на огонь. Он гипнотизирует — оранжевый, красный, желтый, танцующий. — Сегодня лучше. Неожиданно лучше. Странно лучше.

— Это мы умеем, — Дамиан подмигивает. — Делать неожиданно лучше. Это наша суперспособность. Особенно после того, как чуть не убьем на склоне. Чувство вины творит чудеса.

Смеюсь. Легко, без горечи, без той болезненной ноты, которая была раньше.

— Худший способ знакомства, знаешь.

— Или лучший, — Дамиан пожимает плечами, и улыбка становится мягче, теплее. — Запоминается же. Через двадцать лет будешь рассказывать внукам: «А потом меня чуть не сбили два идиота на снегоходах».

— Если доживу.

— Доживешь.

Даниил молчит. Смотрит на огонь, крутит бокал в пальцах — медленно, задумчиво. Свет играет на его лице, рисует тени под скулами, золотит волосы.

— Знаешь, — говорит он наконец, и его голос звучит иначе. Тяжелее. Серьезнее. — Я часто думал о том дне.

— Каком?

Хотя я знаю. Уже знаю.

— Когда я уехал.

Сердце пропускает удар. Буквально — я чувствую паузу, провал, а потом — резкий удар, который отдается в горле.

— Дан...

— Зря я тогда уехал, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — отблески пламени, тени, что-то темное и серьезное, что-то, что он держал внутри долго. — Зря оставил тебя. Нужно было... не знаю. Остаться. Уговорить. Перенести контракт. Что-то сделать. Что угодно.

В комнате становится тихо.

Даже огонь, кажется, перестает потрескивать. Даже ветер за окном стихает.

— Это было пять лет назад, — говорю я. Голос не слушается — ломается, дрожит. — Мы были... мы были юными, Дан.

— И я жалею все пять лет, — отвечает он. Просто. Честно. Без драмы, без надрыва — просто факт. — Каждый чертов день. Просыпаюсь и думаю — что было бы, если бы… Засыпаю и думаю — что было бы, если бы. Это... — он замолкает, ищет слова. — Это не проходит.

Дамиан тихо встает. Движение почти бесшумное — только половица скрипит под ногой. Бормочет что-то про «еще шампанского» и исчезает на кухне. Деликатно. Понимающе. Давая нам пространство.

Мы остаемся вдвоем.

Даниил и я.

Огонь, горы, звезды.

И слова, которые висят в воздухе между нами — тяжелые, горячие, невозможные.

Слова, которые меняют что-то. Слова, после которых нельзя вернуться назад.

7 глава

— Конечно зря, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Ты разбил мне сердце, Дан. Знаешь об этом?

Он вздрагивает. Почти незаметно, но я вижу.

— Знаю.

— Тогда зачем говоришь это сейчас?

Он открывает рот, чтобы ответить, но…

Диван прогибается с другой стороны. Дамиан садится рядом — близко, так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь плед.

— Потому что идиот, — говорит он вместо брата. — Это семейное.

Я поворачиваюсь к нему, и в этот момент он ловит мою руку. Просто берет — переплетает свои пальцы с моими, как будто имеет на это право.

— У нас не было выхода, Мира, что бы он не говорил… — его голос тихий, серьезный. Совсем не тот Дамиан, который шутил про фейерверки и сожженный курорт. — Мы должны были уехать. Семейные дела. Не буду грузить подробностями, но... это не было капризом.

— Мне никто не объяснил.

— Знаю, — он гладит большим пальцем мою ладонь. Медленно, кругами. — Дан был раздавлен. Ты даже не представляешь.

Смотрю на Даниила. Он сидит неподвижно, глаза — на огне.

— Он так много о тебе рассказывал, — продолжает Дамиан. — Годами.«Мира то, Мира се. Мира смеялась так. Мира любила это». Я думал, сойду с ума от его нытья.

— Эй, — Даниил бросает на брата хмурый взгляд.

— Что? Правда же.

Я не знаю, что сказать. Слова застряли где-то между горлом и грудью, и вместо них — только стук сердца, громкий, оглушительный.

— Но сейчас, — Дамиан поворачивается ко мне, и его глаза — те же светлые, почти прозрачные, что и у брата, но другие, — я понимаю, как можно было так легко потерять голову.

— Дамиан…

Он не дает мне договорить.

Его свободная рука касается моего подбородка — легко, почти невесомо. Приподнимает. И прежде чем я успеваю вдохнуть, понять, возразить — его губы накрывают мои.

Мир замирает.

Его губы — теплые, мягкие, настойчивые. Он целует меня не так, как целовал Игорь — торопливо, по привычке, на бегу между делами. Дамиан целует так, будто у него есть вечность. Будто я — единственное, что существует в этой вселенной.

Я должна отстраниться.

Оттолкнуть.

Сказать «нет».

Рядом

Но вместо этого — моя рука, та, что свободна, сама поднимается и касается его груди. Не отталкивает. Просто... ложится. Чувствует, как бьется его сердце — быстро, в унисон с моим.

Он углубляет поцелуй.

Его язык касается моих губ — вопросительно, нежно. Я приоткрываю рот, впуская его, и — господи…

Господи.

Голова кружится. То ли от шампанского, то ли от него, то ли от всего сразу. Его рука скользит с подбородка на шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. Он притягивает меня ближе, и я иду — плавлюсь, таю, забываю, как дышать.

Он на вкус — как шампанское и что-то еще, что-то горьковатое, мужское. Его запах окутывает меня — древесный, теплый, с нотой чего-то пряного. Внутри все замирает и плавится, я с каждой секундой схожу с ума…

Тихий стон срывается с моих губ — и я не уверена, что это мне показалось…

Дамиан отстраняется первым.

Его лоб касается моего. Дыхание — горячее, рваное — смешивается с моим.

— Прости, — шепчет он. — Не удержался.

Открываю глаза. Его — совсем близко, потемневшие, расширенные зрачки почти съели светлую радужку.

— Ты не спросил, — мой голос хриплый, чужой.

— Нет, — соглашается он. — Не спросил…

— Это...

— Нечестно, — заканчивает он за меня. — Знаю. Но я не жалею…

Молчу. Потому что — и это пугает больше всего — я тоже не жалею.

И только тогда вспоминаю.

Даниил.

Поворачиваю голову — резко, виновато.

Он сидит там же, где сидел. Смотрит на нас. В его глазах — не злость, не обида. Что-то другое. Что-то темное и голодное, отчего по спине бегут мурашки.

— Дан... — начинаю я, но он качает головой.

— Все нормально.

— Нормально?

— Да, — он подается вперед, и теперь они оба — по обе стороны от меня, так близко, что я чувствую жар их тел. — Мы... — он переглядывается с Дамианом через мою голову. — Мы многое обсуждали. Не важно сейчас ничего, кроме тебя…

— Что не важно? Что вы обсуждали?

Даниил не отвечает.

Вместо этого он протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Нежно. Интимно.

— Ты все еще такая же, — говорит он тихо. — Такая же красивая, когда теряешься.

Мое сердце — уже не стучит. Оно несется галопом, бьется о ребра, требует воздуха, которого не хватает.

И где-то глубоко внутри, в той части меня, которую я прятала три года под слоями правильности и приличий — что-то просыпается.

Что-то темное.

Что-то жадное.

Что-то, что хочет большего.

Его ладонь ведет по бедру в капронке вверх, между ног, где все пылает. Ноги инстинктивно раздвигаются, и я ощущаю горячие губы на шее, от чего я моментально поддаюсь ближе к Дану. Он тянет губы в улыбке, приближается. Его пальцы касаются моего белья и мир на секунду перестает существовать…

8 глава

Стук в дверь — резкий, громкий, злой. Такой, от которого вздрагивают стены.

Мы все замираем. Этот интимный момент — теплый, хрупкий, почти волшебный — рассыпается, как те бенгальские искры на снегу. Я чувствую, как холодеют кончики пальцев.

— Какого... — Дамиан хмурится, глядя на часы. Между его бровей залегает резкая складка. — Второй час ночи…

Стук повторяется. Сильнее. Настойчивее. Дверь содрогается в петлях.

— Открывай! — голос снаружи. Мужской. Знакомый. Слишком знакомый. — Я знаю, что она там!

Кровь отливает от лица. Сердце пропускает удар, а потом начинает биться — быстро, рвано, больно. Словно птица, бьющаяся о ребра в попытке вырваться.

Нет. Нет, нет, нет.

Только не сейчас. Только не здесь.

— Мира? — Даниил смотрит на меня. Его глаза — встревоженные, внимательные — ищут мой взгляд. — Ты знаешь, кто это?

Горло сжимается. Язык прилипает к небу.

Не успеваю ответить.

Дверь распахивается с грохотом, едва Даня открыл замок — Игорь просто вламывается внутрь, оттолкнув Даниила плечом. В комнату врывается морозный воздух, запах перегара и дорогого одеколона — того самого, который я когда-то ему подарила.

— Вот ты где! — его глаза находят меня мгновенно. Бешеные, красные, пьяные. Зрачки — как булавочные головки. — Нашлась, прелесть моя!

Он произносит это слово так, будто оно — ругательство. Выплевывает его.

Я сжимаюсь на диване, машинально натягивая плед выше, до самого подбородка — словно он может защитить. Тело помнит. Тело всегда помнит раньше разума — как замирать, как становиться меньше, как исчезать.

— Игорь, что ты…

— Что я тут делаю?! — он хохочет. Истерично, некрасиво, запрокинув голову назад. От этого смеха бегут мурашки по спине. — Это я должен спрашивать, что ты тут делаешь! Уехала, не сказав ни слова! Телефон не берешь! Я как дурак обзваниваю больницы, а ты... — он обводит взглядом комнату, братьев, елку с гирляндами, пустые бокалы на столе, — тут развлекаешься?! Я вообще случайно, блять, узнал, что ты купила эти ебанные путевки сюда! А ну собирайся!

Его голос поднимается до крика. Я вижу, как напрягается его шея, как вздуваются вены на висках.

— Послушай... — пытаюсь я. Голос выходит сиплым, чужим.

— Нет, это ты послушай! — он делает шаг ко мне, и Дамиан тут же встает, загораживая меня. Широкая спина закрывает обзор — надежная, неподвижная стена между мной и ним. — О, защитнички нарисовались! — Игорь скалится. — Кто вы вообще такие?! Что вы сделали с моей девушкой?! Выебали уже? Как она вам?

В груди что-то вспыхивает. Маленькая искра — там, где три года тлел только пепел.

— Бывшей, — мой голос звучит тихо, но твердо. Я сама удивляюсь этой твердости. — Я тебе больше не девушка, Игорь. Никто.

Он замирает. Моргает. На секунду — всего на секунду — его лицо становится растерянным. Почти детским.

— Что?

— Я видела тебя. Вчера. С Алиной.

Тишина. Густая, тяжелая. Даже огонь в камине, кажется, притих.

А потом — он взрывается.

— И что?! — его голос срывается на визг. — Мы даже не обсудили это! Ты просто взяла и сбежала, вместо того чтобы поговорить как нормальный человек! А теперь встречаешь Новый год с какими-то... — он смотрит на братьев, на их белые волосы, светлые глаза, кривится с нескрываемой злобой, — с какими-то уродами...

Он не успевает договорить.

Даниил двигается быстро — так быстро, что я едва успеваю моргнуть. Никакой суеты, никакого замаха. Просто — одно уверенное, точное движение. Его рука впечатывается Игорю в грудь, отталкивая назад. К двери. За порог. Подошвы Игоря скрипят по полу.

— Эй! — Игорь пытается сопротивляться, хватается за дверной косяк, но Даниил выше, шире, сильнее. И абсолютно, пугающе спокоен. — Отпусти меня! Ты не имеешь права!

— Имею, — голос Даниила — ледяной,

— Мира! — Игорь пытается заглянуть через плечо Даниила. Его лицо — красное, перекошенное — мелькает в просвете. — Скажи им! Скажи, что мы должны поговорить!

Открываю рот.

Закрываю.

Мы должны поговорить.

Три года я слышала эту фразу. Три года она была ключом, которым он открывал любую дверь во мне.

«Мира, мы должны поговорить о твоей работе»— и я увольнялась.

«Мира, мы должны поговорить о твоих подругах»— и я переставала им звонить.

«Мира, мы должны поговорить о том, почему ты опять задержалась»— и я извинялась, извинялась, извинялась. За каждую минуту. За каждый вдох.

Всегда — я виновата.

Всегда — я должна объясняться.

Всегда — я недостаточно хороша.

Но сейчас — сейчас во мне горит эта маленькая искра. И я чувствую ее тепло.

— Уходи, Игорь, — говорю я. Голос дрожит, но слова — правильные. Мои слова. — Нам не о чем говорить.

Его лицо искажается. Маска — красивая, обаятельная маска, которую я так любила — слетает окончательно. Под ней — что-то мелкое, злобное, испуганное.

— Ты пожалеешь, — шипит он. — Ты еще…

— Да, да, да…

Даниил выталкивает его за порог одним движением. Дверь захлопывается с глухим стуком. Щелкает замок.

Снаружи — крики, ругательства, удары в дерево. Дверь вздрагивает, но держит. Потом — тишина. Шаги по крыльцу. Удаляющийся хруст снега. Где-то вдалеке — звук заводящегося мотора.

Ушел.

Я смотрю на закрытую дверь — просто смотрю, не моргая — и чувствую, как по щекам бегут слезы. Горячие, непрошеные. Они катятся и катятся, и я не могу их остановить.

— Мира... — Дамиан садится рядом, берет мои руки. Его ладони теплые, сухие. Пальцы сжимают мои — осторожно, словно я хрупкая. — Эй. Все хорошо. Его больше нет.

Киваю. Пытаюсь улыбнуться — губы не слушаются. Слезы текут сильнее.

Почему я плачу? Я не должна плакать. Он ушел. Это хорошо. Это правильно.

Но слезы не спрашивают разрешения.

Даниил возвращается. Опускается передо мной на колени — медленно, осторожно, словно боится спугнуть. Заглядывает в глаза. В его взгляде — что-то такое, от чего слезы текут еще сильнее.

— Ты в порядке?

Качаю головой.

— Нет. Да. Не знаю. — Всхлипываю — жалко, некрасиво, со звуком, который застревает в горле. — Я не знаю, что я чувствую…

Тишина. Теплая, принимающая тишина.

— За меня давно никто не заступался, — шепчу я. Слова выходят с трудом, царапают горло. — Давно-давно. Я забыла, как это... Забыла, что так бывает.

Голос ломается. Я зажимаю рот ладонью — словно это поможет удержать рвущийся наружу всхлип.

Даниил молчит. Просто берет мою руку — ту, что сжимала мне рот — и прижимает к губам. Целует костяшки пальцев — нежно, бережно. Одну за другой. Как будто каждая из них — что-то ценное.

— Я скучала по этому, — продолжаю я сквозь слезы. Слова льются сами, я не могу их остановить. — Скучала по... по чувству. Когда знаешь, что кто-то... что ты в безопасности. Что можно расслабиться. Что можно просто... быть.

— Мира... — его голос хриплый, надтреснутый.

— Когда ты был рядом, Даня, — смотрю на него, и он расплывается сквозь слезы, превращается в размытое светлое пятно, — я всегда знала, что в безопасности. Всегда. Даже когда весь мир был страшным и огромным — с тобой я могла не бояться. А потом ты уехал, и я... — судорожный вдох, — я думала, что найду это снова. С Игорем. Я так хотела найти. Но его рядом никогда не было. Даже когда он был рядом — его не было. Понимаешь?

Даниил поднимается, садится рядом. Его рука ложится мне на плечи — тяжелая, надежная. Притягивает к себе. Обнимает — крепко, так крепко, что можно спрятаться, исчезнуть, раствориться в этих объятиях. Дамиан придвигается с другой стороны. Его ладонь накрывает мою.

Я между ними — маленькая, разбитая, заплаканная. С опухшими глазами и мокрыми щеками. Некрасивая. Настоящая.

И впервые за три года — в безопасности.

Огонь потрескивает в камине. Гирлянда на елке мигает мягким золотым светом. За окном — тишина, снег, звезды.

— Мы никуда не уйдем, — говорит Даниил тихо. Его губы касаются моего виска. — Не в этот раз.

Закрываю глаза.

Слезы все еще текут — горячими дорожками по щекам, соленые на губах — но уже не от боли.

От облегчения.

От чего-то, похожего на надежду.

9 глава

Шампанское льется в бокалы — золотистое, игристое, беззаботное. Пузырьки поднимаются к поверхности, лопаются с едва слышным шепотом. Свет от камина ловит каждый из них, превращая обычное шампанское в жидкое золото.

Мы сидим на ковре перед камином — мягком, ворсистом, таком, в который хочется зарыться пальцами. Сырная тарелка почти пуста, от шоколадного торта остались крошки и воспоминание о том, каким он был — темным, горьковатым, тающим на языке. За окном — ночь, звезды, тишина. Мир сжался до этой комнаты…

Я больше не плачу.

Глаза еще немного припухшие, но внутри — странный, непривычный покой. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты лежишь — слабый, опустошенный, но живой.

Не знаю, сколько прошло времени после ухода Игоря. Час? Два? Время здесь течет иначе — мягко, лениво и медленно. Как будто этот дом существует в собственном измерении, где часы не имеют значения.

— А помнишь тот концерт? — Дамиан откидывается на диван, запрокидывая голову. Его волосы — белые, почти серебряные в отблесках огня — рассыпаются по обивке. — Когда ты потащила Дана на этих... как их...

— Imagine Dragons, — подсказывает Даниил. В его голосе — улыбка, которую я слышу даже не глядя.

— Точно. Он потом неделю ныл, что у него уши заложены.

Смеюсь. Легко, свободно — так, как не смеялась давно. Смех пузырится в груди, как это шампанское, и выплескивается наружу.

— Ты преувеличиваешь.

— Ничуть. Он мне каждый вечер жаловался.«Дам, она такая громкая. Дам, она так танцевала. Дам, я, кажется, влюбился еще сильнее».

Даниил бросает в брата подушкой. Та летит по дуге, мягко ударяется о плечо Дамиана и падает на пол.

— Заткнись.

— Что? Это правда!

Я улыбаюсь, глядя на огонь. Языки пламени танцуют — оранжевые, рыжие, с синими проблесками у основания. Воспоминания всплывают — теплые, яркие, окрашенные в цвета того лета. Тот концерт. Толпа, кричащая слова песен. Его руки на моей талии. Тот год. Тот он.

Или...

— А на каток, — продолжает Дамиан, и в его голосе проскальзывает что-то

Киваю, улыбаясь воспоминанию.

— Конечно. Даня тогда упал и разбил колено. Я еще бегала искать пластырь, а он сидел на скамейке и делал вид, что ему совсем не больно...

Тишина.

Она падает внезапно — тяжелая, неуютная. Огонь продолжает потрескивать, но все остальное замирает.

Даниил отводит взгляд. Его челюсть напрягается.

Дамиан замирает — с бокалом у губ, не донеся до рта.

— Что? — смотрю на них, переводя взгляд с одного на другого. — Почему вы...

— Это был я, — говорит Дамиан. Голос — ровный, но в нем слышится напряжение. — На катке. Дан тогда заболел, и я... пошел вместо него.

Моргаю.

Раз. Другой.

— Что?

— Ты не заметила, — он пожимает плечами, но движение выходит дерганым, неестественным. В глазах — вина. Та самая, которую прячут годами. — Мы похожи. А я... хотел понять, что он в тебе нашел.

Бокал в моей руке замирает на полпути ко рту. Пузырьки продолжают подниматься. Мир вокруг — тоже. Плывет, качается, теряет четкость.

— Ты... ходил на свидания вместо него?

— Не на все, — быстро добавляет Даниил. Слишком быстро. — Только...

— Сколько?

Одно слово. Короткое, острое.

Они переглядываются — быстро, виновато. Как дети, пойманные за чем-то запретным.

— Три, — признается Дамиан. — Или четыре. Каток, тот поход в кино — на ужасы, когда ты прятала лицо… у меня на плече, — ужин в итальянском ресторане, где ты пролила вино на скатерть и так смеялась, и…

— И прогулка по набережной, — заканчивает Даниил мрачно. Его голос звучит глухо. — Когда я был на соревнованиях.

Прогулка по набережной.

Закат. Розовое небо. Его рука в моей. Первый поцелуй у парапета, когда внизу шумела река, а я думала, что счастливее быть невозможно.

Это был не он.

Ставлю бокал на пол. Медленно. Аккуратно. Контролируя каждое движение, потому что если не буду контролировать — швырну. В стену. В камин. В них.

— Какого черта?

Голос — чужой. Холодный.

— Мира...

— Нет, серьезно, какого черта?! — поднимаюсь, руки трясутся. Мелкая дрожь, которую не унять. — Вы что, так развлекались? Меняться, как... как игрушками?!«Сегодня моя очередь, завтра — твоя»?!

— Это было не так, — Дамиан встает тоже. Резко, порывисто. — Я просто... Дан так много о тебе рассказывал, каждый день, каждый вечер, и я хотел увидеть сам, понять...

— Понять что?!

Кричу. Голос срывается, звенит. Где-то на задворках сознания понимаю, что это непропорциональная реакция — пять лет прошло, какая теперь разница? — но остановиться не могу.

— Почему он такой, когда говорит о тебе! — Дамиан повышает голос. Впервые за весь вечер. Впервые за все время, что я его знаю. — Почему его глаза светятся! Почему он улыбается как идиот каждый раз, когда ты пишешь! Почему засыпает с телефоном в руках, потому что ждет твое сообщение!

Замираю.

Слова обрываются, повисают в воздухе.

Он дышит тяжело — грудь вздымается, ноздри раздуваются. Глаза — темные, отчаянные. В них что-то, чего я не видела раньше. Что-то оголенное, настоящее.

Он хватает мою руку и валит на мягкий ковер.

— Я хотел понять, Мира, — шепчет он хрипло. — И я понял. С первого чертового свидания — понял. Понял, почему он такой. Потому что рядом с тобой... невозможно быть другим…

Молчу.

Огонь потрескивает — громче, чем раньше, или это просто тишина стала оглушительной. За окном ветер качает верхушки елей — черные силуэты на фоне звездного неба.

И внезапно — злость уходит. Не постепенно, не медленно — просто испаряется, как пар над чашкой горячего чая. Была — и нет.

Остается что-то другое. Что-то, похожее на понимание.

— Знаешь что? — говорю я, смотря ему в глаза. — Мне все равно.

— Что? — Дамиан смотрит на меня так, будто я заговорила на другом языке.

— Мне все равно, — повторяю устало. — Тогда... тот год был лучшим в моей жизни. Понимаешь? Лучшим. Мне было хорошо. Каждый день, каждое свидание, каждую минуту, каждый чертов вдох. И какая разница, был это один из вас или оба?

Даниил смотрит на меня — изумленно, неверяще. Его губы приоткрыты, брови подняты.

— Ты не злишься?

— Злилась сейчас, — пожимаю плечами. Устало, примирительно. — Секунд тридцать. Может, сорок. А потом подумала — и зачем? Это было пять лет назад. Другая жизнь, другая я. И та я — была счастлива. По-настоящему, без оговорок. Вы оба были... — замолкаю, подбирая слова. Они ускользают, не даются, — частью этого. Частью меня. Частью того, что сделало меня... мной.

Дамиан опускается. Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь одежду, его дыхание — легкое касание на своей щеке.

— Правда не важно? — его голос — низкий, хриплый. С той особой интонацией, от которой что-то внутри сжимается.

Поворачиваюсь к нему. Медленно, как во сне.

Его глаза — прямо здесь, в сантиметрах от моих. Светлые, почти прозрачные в отблесках огня. С темными зрачками, в которых пляшут отражения языков пламени.

— Нет, — шепчу. — Не важно.

Он тянется ко мне.

Медленно. Так медленно, что я вижу каждое движение — как его ресницы опускаются, как напрягается мышца на скуле, как приоткрываются губы. Давая время отстраниться, отказаться. Время, которое я не использую…

Его губы касаются моих — я чувствую их тепло, еще не прикосновение, но уже обещание. Чувствую его дыхание — теплое, с привкусом шампанского и чего-то еще, чего-то его. Мир сужается до этих миллиметров между нами, до этого момента, растянутого до бесконечности, и…

Он впивается в мою кожу на шее так, словно ему это жизненно необходимо. Кожа моментально реагирует и я выгибаюсь. Еще не остывшее желание вспыхивает всполохами, я стону ему в ухо. Он намного быстрее Дана задирает мое платье, цепляется пальцами за тонкие колготки и с треском их рвет, рождая новые всполохи возбуждения.

Он поднимает меня, тянет на себя спиной и моментально впереди оказывается Дан. Наконец, он целует меня, даря мне возможность вспомнить и его запах. Я стону ему в рот, всхлипываю, когда он поднимает мое платье еще выше. Я выгибаюсь в их руках. И в мыслях появляется что-то… Что-то правильное…

— Почему мы тогда не были вместе…

Они оба замирают. Дамиан выдыхает мне в шею и моментально я чувствую грубый толчок. Он отодвигает мое белье сильнее и буквально берет то, что не взял тогда… Ведь тогда секс был только с Даном и они это оба сейчас доказали.

Я стону в губы Даниила. Он усмехается, стягивает с меня платье, а я тянусь к нему. Он тоже возбужден и едва себя контролирует. Он дышит часто и целует меня так, словно

…— Мне нужно в душ! — выпаливаю я, вскакивая, когда всего после одного глотка шампанского и пары минут передышки, Дамиан снова наклонился ко мне и втянул в рот розовую горошинку, посылая по удовлетворенному телу новые разряды.

Сердце колотится где-то в горле. Щеки горят.

— Мира... — начинает Даниил, облизывая и так влажные губы. На его шее виднеется мой след.

— Правда нужно. Я… Где у вас ванная?

Дамиан поднимается. Дан тоже. Я отхожу еще на шаг, желая сейчас же помыться, чтобы им было не неприятно меня касаться.

Одним движением — как хищник, которому некуда спешить, потому что добыча уже никуда не денется.

Он не говорит ни слова. Просто смотрит — этим своим тяжелым, голодным взглядом, от которого внутри все сжимается и разжимается одновременно. Взглядом, который раздевает — не тело, нет. Душу.

А потом — делает шаг ко мне.

Паркет скрипит под его ногой.

— Дамиан...

Еще шаг. Расстояние между нами тает.

— Я серьезно, мне нужно…

Он не слушает.

Или слушает — но ему все равно.

Одним движением — плавным, уверенным, таким, словно он делал это тысячу раз — он наклоняется и подхватывает меня. Просто поднимает, как пушинку, как ребенка, как что-то бесконечно ценное. Одну руку под колени, другую — за спину. Я чувствую его пальцы сквозь ткань — горячие, уверенные, собственнические.

— Эй! — пищу я. Голос выходит на октаву выше обычного. — Что ты делаешь?!

— Несу тебя в душ, — отвечает он невозмутимо. Как будто это совершенно нормально. Как будто он каждый день носит женщин по дому. — Ты же хотела в душ.

— Я сама могу дойти!

— Можешь, — соглашается он, не останавливаясь. Его шаги — мягкие, уверенные — отзываются в моем теле мерным покачиванием. — Но я хочу исправить это недоразумение.

— Какое?

— Не хочу, чтобы ты могла ходить после нас.

Мои руки — машинально, инстинктивно — обвиваются вокруг его шеи. Пальцы касаются волос на затылке — мягких, чуть влажных у корней. Он пахнет камином, шампанским и чем-то древесным — то ли хвоей, то ли сандалом.

Ой, что будет, то будет…

Коридор. Тусклый свет. Картины на стенах — я их не вижу, все размыто.

Дверь. Белая, с матовой ручкой.

Ванная — просторная, с большим зеркалом во всю стену и душевой кабиной.

Большой душевой кабиной…

Мысль мелькает и пропадает, оставляя после себя жар в нижней части живота.

Дамиан не опускает меня на пол. Он стоит посреди ванной — на холодном кафеле, под белым светом ламп — держит меня на руках и смотрит. Сверху вниз. В самую душу. Туда, где я прячу все, о чем боюсь даже думать.

— Отпусти, — говорю я. Голос звучит неубедительно даже для меня самой. Больше похоже на просьбу остаться.

— Нет.

— Дамиан…

— Нет, — повторяет он. Тихо, но твердо. Так говорят о вещах, которые не обсуждаются. — Ты весь вечер убегаешь. От себя. От нас. От того, чего хочешь на самом деле.

— Я не…

— Хочешь, — он наклоняется ближе. Его губы касаются моего виска — едва-едва, призрачно. — Я вижу. Мы оба видим. Весь этот чертов вечер ты смотришь так… Когда ты смотришь и думаешь, что мы не замечаем. Когда ты задерживаешь дыхание, когда кто-то из нас подходит слишком близко. Когда прикусываешь губу — вот так, как сейчас.

Разжимаю губу. Не заметила, как прикусила.

Сердце колотится так, что он наверняка чувствует — там, где моя грудь прижата к его.

— Я только вчера... Игорь...

— Забудь о нем, — слышу рык Дана сзади. Низкое, глубокое, вибрирующее. Собственническое. — Его больше нет. Его не существует. Есть только ты. И мы.

Мы.

Это слово — короткое, простое — отзывается где-то глубоко внутри. Там, где живет то темное, жадное, что проснулось сегодня ночью и теперь смотрит на мир голодными глазами. То, что три года спало, задавленное «нельзя» и «неправильно» и «что люди подумают».

— Хорошо… Пожалуйста… — шепчу я, и сама не знаю, это просьба остановиться или продолжить. Или и то, и другое. Или ни то, ни другое.

Он улыбается. Медленно, краем губ. Улыбка хищника, который знает, что победил.

И медленно — очень медленно, почти мучительно — опускает меня на пол.

Мои ступни касаются холодного кафеля. Контраст температур — после его тепла — прошивает все тело. Его руки — все еще на моей талии. Пальцы — все еще собственнические. Не отпускают.

— Душ, — говорит он. Просто, буднично. Как будто последних пяти минут не было. — Ты хотела в душ.

Киваю.

Голос пропал. Слова пропали. Осталось только это — его руки на моей талии, его глаза, в которых пляшет что-то темное, и стук моего сердца, оглушительный в тишине белой ванной.

Одну меня никто не отпустил в душ…

А принимать с ними обоими душ оказалось очень приятно…

Как и провести все два месяца с ними на этом курорте… Днем мы гоняли по заснеженным горам, а ночью я сгорала от их страсти и влюблялась сильнее и сильнее…

А потом мы вернулись домой…

Они не отпустили меня, и окончательно забрали мое сердце, подарив безграничное счастье и любовь.