Алла Ларина

Бывшие. Нет пути обратно

Пролог

Алла Ларина

— Свадьбы не будет.

Я поднимаю голову от списка гостей, который отправила моя будущая свекровь. Девяносто девять процентов имён там мне незнакомы, но это ведь… не моя свадьба. Точнее, моя, но не для меня.

— Прости… что ты сказал? — качаю головой, растерянно глядя на Артура, вставшего в дверях.

— Ты меня услышала, Дина, — он слегка пожимает плечами.

Равнодушно. Так, как будто мы чужие друг другу. Проходит вперёд, чуть морщится, глядя на заваленный бумагами стол. Тут всё вперемешку — свадебные буклеты, списки гостей, шаблоны приглашений… их нужно разослать до завтра.

Но я сейчас ничего этого не вижу. Вижу только лицо любимого мужчины, внезапно ставшее чужим и холодным.

Что происходит?

— Вы всё-таки договорились? — неуверенно улыбаюсь. — И мы сможем отказаться от этой огромной церемонии с кучей гостей? Это же замечательно, дорогой, я как раз хотела тебе сказать…

— Мы не будем регистрировать наши отношения в принципе, — отрезает мой жених. — Ни с церемонией, ни без неё!

— Ты о чём? — мне вдруг становится холодно.

Прижимаю ладони к животу, как будто меня начинает тошнить. Хотя ещё не начало. Ещё рано. Срок совсем небольшой… Я как раз сегодня узнала, собиралась сказать — и надеялась, может быть, тогда мать моего будущего мужа войдёт в моё положение и всё-таки не будет организовывать эту жуткую свадьбу с сотнями приглашённых, журналистами и светскими личностями.

«Дорогая, ты обязана понимать, что статус Артура не позволяет нам устраивать дешёвое мероприятие. И потом, все должны будут увидеть, что ваш брак не просто договорная формальность», — укоризненный голос будущей свекрови звучит в ушах.

Конечно, наш брак не просто формальность. Точнее, он должен был им стать, но… мы полюбили друг друга. Без всяких договоров. Разве не так?

Правда, мы ещё и оба считали, что счастье любит тишину, поэтому не распространялись о том, что наши отношения давно перешли за границы семейной договорённости. Но какая разница — если никто и так не был против нашего брака.

— Ты ездила с моей матерью по тем местам, — прищуривается Артур. — Так? Ездила?

— Д-да, — киваю, сразу поняв, о чём он.

Маргарита Львовна почему-то считала, что мне обязательно надо проехать по «памятным и святым местам». Я не возражала — что за проблема, в самом деле, ну хотелось ей, а мне несложно, зачем идти на конфликт.

— И общалась с юристами, — продолжает Артур сдавленно. — Бумаги подписывала.

— Ну… да, — отвожу глаза, мне неловко, я столько всего подписала за последние недели, что уже запуталась, а всё эта организация свадьбы…

— Понятно, — он зло усмехается.

Никогда я не видела у него на лице такого выражения. В горле у меня пересыхает.

— Артур, я ничего не понимаю, — встаю, ноги подкашиваются, но я упрямо выпрямляюсь, расправляю плечи. — Ты можешь объяснить? Что происходит вообще?

— Условия договора изменились, — мой жених окидывает меня холодным взглядом. — Совет директоров нашёл пару формальных приписок, которые делают наш брак необязательным. Твоя доля в денежном эквиваленте уже выделена и лежит на отдельном счёте, — кладёт на стол рядом со мной тонкую папку. — Здесь всё, что тебе необходимо. Так что ты теперь свободна. Можешь делать всё, что хочешь.

Покачнувшись, с трудом удерживаю равновесие.

То есть… все его слова о любви… всё было ложью?

Значение имел только договор?

— Вот как… — выговариваю непослушными губами. — И тебе всё равно?..

— Что мне «всё равно»? — прищуривается мужчина.

— Почему же ты был… неосторожен? — поднимаю на него взгляд. — А если бы я вдруг забеременела? — неосознанно задерживаю дыхание.

Глава 1

Полгода назад

Я никогда не думала, что могу так устать от чужих голосов. Последние дни всё вокруг свелось к сухим словам — «завещание», «наследники», «подписи», «компания». Я слушаю, киваю, подписываю, но понимаю только одно: мамы и папы больше нет.

Захожу в огромный просторный холл, иду к ресепшен, но даже представиться не успеваю — меня узнают сразу.

— Дина Георгиевна, — сочувственно улыбается мне девушка. — Вам на тридцать третий. Вас ждут.

Конечно, ждут. Сегодня всех всё время кто-то ждёт: следователь — подписи, нотариус — оригиналы документов, адвокат — ещё одну доверенность, бухгалтер — справки о наследниках. А я — я жду, когда смогу сделать хотя бы один вдох без боли в груди.

Дверь переговорной открывает администратор, я автоматически киваю и делаю шаг вперёд. Внутри прохладно. Слишком светло от потолочных панелей. И мужчина у окна, в профиль, в темном пиджаке, с телефоном в руке.

Мы с Артуром не виделись лет сто, кажется. На деле — три года. Тогда, на похоронах его отца, обменялись какими-то вежливыми фразами и разошлись. Он улетел стажироваться за границу, я ушла с головой в свою жизнь. Мы никогда не дружили по-настоящему. Наши родители дружили за нас.

— Дина, — он произносит моё имя без улыбки, но голос чуть мягче, чем я ожидала. — Прими мои соболезнования.

Молча киваю. Ответить нечем, внутри всё выгорело. Артур жестом предлагает сесть, и я заставляю себя пройти вперёд, словно двигаюсь сквозь толщу воды.

— Нам нужно поговорить, — продолжает мужчина ровно. — Я понимаю, что тебе тяжело. Но есть вопросы, которые нельзя откладывать.

— О компании? — спрашиваю устало, хотя знаю ответ.

— Да, — он слегка хмурится. — Наши отцы оставили условия… не самые простые. Чтобы сохранить всё, что они строили, мы должны объединиться.

Я моргаю, не сразу улавливая смысл.

— Объединиться? В смысле?..

— В смысле — пожениться, — говорит Артур прямо.

Воздух в лёгких мгновенно становится как будто сплошным углекислым газом без кислорода. Я смотрю на Артура, на его спокойное лицо, и не верю.

— Это какая-то шутка?

— Хотел бы я сказать, что да, — он чуть опускает глаза, затем снова встречает мой взгляд. — Но нет. Завещания составлены так, что без брака контроль над компанией перейдёт в другие руки. И тогда… всё, что делали наши родители, просто развалится.

Я прижимаю ладони к коленям, чтобы скрыть дрожь.

Артур говорит спокойно, по-деловому, а мне хочется закричать: «Да какое мне дело до компании, если у меня никого не осталось!»

Но я молчу.

Потому что вспоминаю папину гордость, когда он учил меня основам работы в компании. Мамины глаза, с какой любовью она смотрела на папу, когда тот с горящим взглядом рассказывал о своей очередной идее.

Для них эта компания была не просто фирмой. Не просто способом зарабатывать деньги. Они любили

А теперь их не стало, и их компания — точнее, часть их компании — единственное, что у меня осталось, кроме воспоминаний.

— И ты считаешь, что мы должны… — я сглатываю, — …пожениться?

— Я считаю, что это единственный выход, — отвечает Артур твёрдо. — Но решать всё равно тебе.

Он делает паузу, и в тишине слышно, как тикают часы на стене.

— Я не прошу тебя соглашаться прямо сейчас, — продолжает чуть мягче. — Я знаю, у тебя траур. У нас есть время. Но я обязан объяснить, чтобы ты понимала, что поставлено на карту.

Я отвожу взгляд, смотрю в окно. Серое небо, такого же цвета, как моё настроение, и где-то в глубине — пустота. Всё, что он говорит, звучит правильно. Но как можно думать о браке, когда сердце ещё разрывается от потери?

— Мне страшно, — признаюсь тихо. — Я не хочу быть частью сделки.

— Ты и не будешь, — его голос становится неожиданно тёплым. — Это формальность для совета директоров. Но… — он чуть морщится. — Я постараюсь сделать так, чтобы тебе было легче. Ни шумных торжеств, ни чужих людей, если ты этого не захочешь.

Я снова поворачиваюсь к мужчине. В его взгляде нет ни холодного расчёта, ни равнодушия. Только усталость и странная честность.

И мне вдруг становится чуть легче.

— Ладно, — шепчу после паузы. — Я не говорю, что согласна. Но… давай хотя бы попробуем разобраться.

Артур кивает.

— Вот и хорошо. Завтра мы вместе поедем к нотариусу, он расскажет все подробности. А сегодня я отвезу тебя домой. Поехали.

Глава 2

В машине тихо. Водителя нет — он сам за рулём, крутит его осторожно, как будто на улице гололёд. Я смотрю в окно и впервые за несколько дней замечаю, как низко летят облака. Наверное, дождь будет...

— Тебе будет звонить моя мама, — говорит Артур, продолжая внимательно следить за дорогой. — Она… умеет быть убедительной. Если давление станет слишком заметным, просто скажи, что все вопросы через меня. Я поставлю её на место.

— Зачем тебе это? — вырывается у меня, и я сама удивляюсь, насколько грубо звучат мои слова. — Зачем ты стараешься, чтобы мне было легче?

Он вздыхает.

— Потому что это не только подпись на документах, — отвечает спокойно. — Так или иначе, если мы с тобой поженимся, мы… всё сделаем, Дин. Пропишем в договоре всё, что нужно. Чтобы тебе было комфортно. Потому что так будет правильно, — он стискивает зубы, но тут же расслабляется.

Отвожу взгляд. Я не собиралась быть грубой. В конце концов, в этой ситуации мы оба зависим друг от друга.

К дому подъезжаем быстро. Деревья ещё толком не начали облетать, конец лета, но дворник уже сгребает отдельные жёлтые листочки на газоне и косится на чужую машину. Артур глушит мотор, выходит, открывает мне дверь, и это снова не формальность, а внимание — он ждёт, пока я возьму сумку и лёгкую куртку, не торопит. В подъезде идёт на шаг позади — граница, в которой я сейчас остро нуждаюсь. Уже у моей квартиры, на площадке, останавливается.

— Завтра в одиннадцать у нотариуса, — напоминает коротко. — Я приеду за тобой заранее. Позвоню.

— Хорошо, — отвечаю, кивнув, ключи лязгают о металлическую дверь. — Артур… — делаю паузу, подбирая простые слова. — Спасибо, что объяснил всё… честно.

Он кивает. На секунду встречаемся глазами, и я вижу усталость и сдержанность, похожие на мои.

— Если тебе станет плохо ночью, — говорит вдруг мужчина тихо, — или захочется с кем-то поговорить… ну ты понимаешь… ты звони. Я всё равно не сплю допоздна.

Киваю. И, зайдя в квартиру, захлопываю дверь, потому что если задержусь хоть на секунду, то разрыдаюсь прямо при нём.

* * *

— Подпишите здесь… и ещё здесь, — нотариус, худощавый мужчина с серебристой бородкой, протягивает мне ручку. Бумага шуршит под пальцами, я ставлю подпись, стараясь не задумываться.

На столе стопки документов. Артур сидит рядом, спокойный, сосредоточенный. Кажется, он единственный в этом кабинете, кто чувствует себя уверенно.

— Госпожа Рубцова, — нотариус поправляет очки, протягивает новую бумагу, — вы понимаете, что согласно завещаниям ваши доли компании тесно связаны?

— Да, мне уже всё объяснили, — мне уже просто хочется поскорее уйти отсюда.

— Мы со всем разберёмся, — снова обещает Артур, и я, покосившись на него, ставлю последнюю подпись.

На выходе меня обдаёт свежим воздухом. На улице шумно, люди спешат мимо, а я словно выпала из этого потока.

— Поехали, — говорит Артур и открывает мне дверь машины.

— Куда?

— Не домой. Ты сейчас утонешь в тишине, а это хуже, чем бумаги.

Я хочу было возразить, но понимаю, что он прав. Не могу больше находиться дома.

Через полчаса машина сворачивает к старому оранжерейному комплексу. Стеклянные купола сияют на солнце, у входа за стойкой девушка улыбается нам так приветливо, словно только нас и ждала.

— Добрый день! — говорит звонко. — Добро пожаловать!

— Спасибо, — Артур кивает, берёт меня под руку. — Идём, — еле заметно мне улыбается.

Я вхожу внутрь и словно попадаю в другой мир. Вокруг тропические деревья, влажный аромат цветов, журчание воды. После мрачных коридоров нотариальной конторы это похоже на другую планету.

— Я иногда здесь прячусь от совета директоров, — Артур вдруг мне подмигивает. — Эти старые сухари терпеть не могут влажность.

Невольно прыскаю и сама пугаюсь того, что вдруг начала оживать. Смех получается нервный, но всё же настоящий.

Мы идём по дорожке, мимо папоротников и орхидей. Вдруг из-за кустов выбегает мальчишка лет пяти, с сачком в руках. За ним женщина в садовой форме.

— Простите! — смеётся она. — Наш юный помощник всё никак не угомонится.

— Всё в порядке, — Артур, усмехнувшись, качает головой. — Пусть ловит бабочек.

Мальчик улыбается мне во весь рот и убегает дальше. Я ловлю себя на том, что впервые за эти дни искренне улыбаюсь в ответ.

— У тебя чудесная улыбка, — слышу вдруг негромкое и чувствую, что краснею.

Влажный воздух оранжереи всё ещё держится у меня в ноздрях, когда мы выходим на улицу. Я уже собираюсь поблагодарить Артура за этот странный, но такой нужный перерыв, как в кармане его пиджака оживает телефон.

Он смотрит на дисплей и чуть морщится.

— Мама.

Сквозь динамик слышно мягкий, поставленный женский голос:

— Артур, дорогой, я знаю, что у тебя сегодня встречи, но нам необходимо поговорить. И, пожалуйста, пригласи Дину. Я хочу её увидеть.

Я напрягаюсь, но Артур отвечает спокойно:

— Мама, может, в другой день?

— Нет, — перебивает она без нажима, но с той уверенностью, которую не оспоришь. — Это важно. И

Артур смотрит на меня, я киваю и одновременно пожимаю плечами.

— Извини за это, — мужчина, сказав, что мы скоро приедем, завершает звонок и смотрит на меня. — Ты в самом деле не против? Я не собирался настаивать.

— Не против, — качаю головой, хотя внутри тревожно.

Дом его родителей — просторный особняк с огромными окнами. Сама Маргарита Львовна уже стоит на крыльце, встречая нас — высокая, стройная, с безупречной осанкой. На ней светлое платье и жемчужные серьги, улыбка теплая, но какая-то… изучающая.

С трудом вспоминаю, что на похоронах она только сказала слова соболезнования… а до этого я её годами не видела, так, короткие встречи, в основном в присутствии родителей.

— Дина, наконец-то! — она протягивает руки так, словно мы давние подруги. — Дорогая девочка, как же тяжело тебе пришлось…

— Спасибо, — отвечаю вежливо.

Мы проходим в гостиную. На столике уже стоит чай, десерты, всё приготовлено.

— Дина, я очень уважаю память твоего отца, — говорит мать Артура, наливая нам чай. — Он был человеком слова. Но, дорогая, бизнес — это непростая игра. Надеюсь, ты понимаешь, насколько ответственное решение перед тобой.

— Я стараюсь разобраться, — улыбаюсь через силу.

— Конечно, конечно, — она похлопывает меня по руке. — Артур тебе всё объяснит. У него опыт, он надёжный. А ты… ты пока просто отдыхай и доверься мужчине. Молодым женщинам трудно сразу вникнуть в бизнес.

Артур заметно хмурится.

— Мама, хватит. Дина не нуждается в опеке.

Она делает вид, что не услышала.

— Я всего лишь хочу помочь. У нас впереди много дел, и очень важно, чтобы ты чувствовала себя частью семьи! — улыбается мне.

Глава 3

Я не успеваю оглянуться, как меня закручивает какой-то вихрь дел.

Первые три месяца пролетают в бесконечных поездках и встречах. Юристы сыплют терминами, совет директоров требует отчётности, мать Артура осторожно, но настойчиво подсказывает, «как будет лучше» по её мнению. Я учусь улыбаться, когда хочется плакать, и делать вид, что понимаю всё, что мне говорят.

Иногда Артур выхватывает меня из этого хаоса — отвозит в оранжерею, пообедать или поужинать вместе, просто прогуляться и подышать воздухом, однажды мы с ним даже приезжаем на крытый каток поздним вечером, когда там никого уже нет. Эти редкие минуты становятся нашими маленькими тайнами.

Я вижу, что он старается, чтобы мне было хорошо и спокойно рядом с ним, и не могу не думать — это только из-за договора?

Или всё-таки…

Ответ приходит внезапно и без предупреждения.

В первый снегопад в этом году. Мы прохаживаемся по бульвару, когда вдруг огромными хлопьями начинает падать снег.

— Ты только посмотри, как красиво! — смеюсь, подставляя ладони, и не сразу замечаю его взгляд, которым он смотрит не на снег — а на меня.

— Очень, — Артур кивает и вдруг резко, дёрнув меня вперёд, целует — да так, что все мысли из головы разлетаются.

— Ты что?.. — запыхавшись, смотрю на него растерянно.

— Дин… я… — он ерошит волосы, а потом вдруг… опускается передо мной на одно колено!

Прямо посреди улицы! Под снегом!

— Слушай, к чёрту договор! — Артур смотрит так, что у меня сердце сжимается. — Я… ты невероятная! Честно! Пожалуйста, давай всё будет по-настоящему! — и протягивает мне коробочку с кольцом.

— Ты серьёзно? — гляжу на него, закусив губу.

— Более чем, — он улыбается. — В богатстве и в бедности…

— В болезни и здравии… — невольно улыбаюсь в ответ

— Навсегда, — мужчина кивает, надевая мне кольцо на палец.

— А как же бумаги? — не могу отвести взгляда от переливающегося камня.

— Плевать на них, — Артур бесшабашно улыбается. — Какая разница, что подписывать, если мы любим друг друга!

Дальше всё идёт стремительно.

Мы продолжаем готовиться к свадьбе — юристы, списки гостей, наряды, бесконечные обсуждения. Маргарита Львовна мягко, но настойчиво вмешивается в организацию. Я соглашаюсь на многое, лишь бы не устраивать скандалов.

— Послушай, я тебя украду, — шепчет мне Артур по ночам. — Распишемся, покажемся гостям и тут же уедем, пусть сами веселятся!

Сомневаюсь, что нам это удастся, но не спорю. В конце концов, доводы моей будущей свекрови вполне разумны, она не просит ничего невозможного, а я не хочу начинать семейную жизнь со ссор. Мне так хочется быть счастливой!

И это ощущение становится полным, когда я понимаю, что у меня задержка!

Бегу в аптеку, покупаю несколько тестов сразу — и все они показывают одно и то же! Беременна!

— Господи, поверить не могу! — улыбаюсь, пританцовывая по комнате.

Мне даже не хочется закатить глаза, когда снова вижу на экране мобильного имя Маргариты Львовны.

— Диночка, ты уже проверила списки гостей? — недовольный тон.

— Нет, скоро проверю, — вздыхаю в трубку.

— Хорошо, будь добра, побыстрее! Я жду от тебя таблицу рассадки, а потом мы с тобой её обсудим — ты должна понимать, кого и где сажать, это тоже часть твоей работы, как жены!

Всё-таки закатываю глаза. Она рассчитывает, что я приёмы буду устраивать? Ох, неважно, всё это неважно! Но беру список и решаю сделать то, что просят, хотя бы чтоб немного отвлечься — и дождаться Артура! Не могу дождаться, когда увижу его лицо!

Но первое, что слышу от своего жениха, зашедшего в квартиру:

— Свадьбы не будет.

— Прости… что ты сказал? — качаю головой, растерянно глядя на Артура, вставшего в дверях.

— Ты меня услышала, Дина, — он слегка пожимает плечами.

Но я сейчас ничего этого не вижу. Вижу только лицо любимого мужчины, внезапно ставшее чужим и холодным.

Что происходит?

— Мы не будем регистрировать наши отношения в принципе, — отрезает мой жених. — Ни с церемонией, ни без неё!

— Ты о чём? — мне вдруг становится холодно.

Прижимаю ладони к животу, как будто меня начинает тошнить. Хотя ещё не начало. Ещё рано.

— Ты ездила с моей матерью по тем местам, — прищуривается Артур. — Так? Ездила?

— Д-да, — киваю, сразу поняв, о чём он.

Маргарита Львовна почему-то считала, что мне обязательно надо проехать по «памятным и святым местам», которые были связаны с моими родителями и их общей дружбой. Я не возражала — что за проблема, в самом деле, ну хотелось ей, а мне несложно, зачем идти

— И общалась с юристами, — продолжает Артур сдавленно. — Бумаги подписывала.

— Понятно, — он зло усмехается.

Никогда я не видела у него на лице такого выражения. В горле у меня пересыхает.

Покачнувшись, с трудом удерживаю равновесие.

То есть… все его слова о любви… всё было ложью?

Значение имел только договор?

— Вот как… — выговариваю непослушными губами. — И тебе всё равно?..

— Что мне «всё равно»? — прищуривается мужчина.

— А ты что, забеременела? — он смотрит на меня с такой угрозой, что мне становится страшно.

— Нет, — невольно качаю головой, облизываю пересохшие губы.

— Вот и прекрасно, — кивает Артур. — А то бы пришлось… принимать меры.

«Прекрасно». «Принимать меры».

Желудок у меня сжимается, но я не показываю, насколько мне плохо и больно.

Нет. Не хватало ещё, чтобы он узнал и «принял меры»!

— Так, значит, здесь все документы и данные о деньгах, которые мне нужны? — поднимаю со стола папку.

— Всё верно, — мой жених… бывший жених кивает. — Можешь забрать у меня свои вещи, если тебе что-то нужно.

Закусываю щёку, чтобы не высказаться. Вещи? Зубную щётку? Тапочки? Халат? Какую-то минимальную одежду? Я не переезжала к Артуру, хоть и ночевала у него уже чаще, чем дома.

— Можешь выкинуть, — повожу плечом. — Мне от тебя ничего больше не нужно. Этого вполне достаточно, — приподнимаю папку.

— Как хочешь, — он поворачивается, кладёт на столик возле двери ключи от моей квартиры — те, которые я сама отдала ему.

И молча выходит. Без единого слова.

Глава 4

Шесть лет спустя

Утро начинается с запаха ванильных булочек.

— Мам, я сама! — Нина решительно стаскивает на себя фартук, который почти волочится по полу. — Я буду просеивать муку.

— Хорошо, — улыбаюсь я, поправляю ей завязки. — Только не высыпай всё сразу, ладно?

— Я аккуратно! — уверяет дочка и сразу же окутывается облаком белой пыли, чихает и весело смеётся.

Наше кафе-пекарня открывается в девять. За стойкой уже стоят первые клиенты — пенсионеры, которые приходят за свежим хлебом. Я приветливо киваю соседке Валентине Ивановне, она всегда берёт ржаной. Нина гордо ставит на прилавок корзинку с булочками.

— Это я делала! — сообщает она.

— Ох, тогда беру две, — улыбается Валентина Ивановна. — У тебя золотые руки, солнышко.

Днём в кафе шумно: молодые мамы приводят детей в уголок с игрушками, студенты заглядывают с ноутбуками. Я ношу подносы с пирогами, Нина подбегает то к стойке, то к ребятам в уголке.

— Мам, смотри, они хотят играть в магазин, — тянет меня за руку. — Можно я буду кассиром?

— Конечно. Только не забудь сдачу давать, — шучу, улыбаясь

В такие минуты мне кажется, что мы нашли свой островок счастья. Маленький город, своя пекарня, уютный ритм. Всё просто и спокойно.

После слов Артура об отмене свадьбы я уехала буквально на следующий день. Без слёз, без объяснений — просто собрала самое необходимое и закрыла за собой дверь. Мне не позвонил и не написал никто. Ни моя несостоявшаяся свекровь, ни сам Артур… Денег, которые лежали на счёте, хватило, чтобы купить маленький домик в провинции и открыть пекарню. Там, где меня никто не знал и не задавал лишних вопросов.

Беременность я проходила одна. В роддоме рядом не оказалось близких, только врачи и крик новорождённой девочки. Я назвала её Ниной — в честь мамы. С того дня мы вдвоём. Она и я. Всё остальное перестало иметь значение.

Теперь у нас своя жизнь: тёплое уютное кафе, маленький детский уголок, соседи, которые улыбаются при встрече. И моя девочка — моя самая большая радость и сила.

Ближе к вечеру, когда поток посетителей редеет, я вытираю руки о фартук и присаживаюсь за столик у окна. Нина рисует фломастерами — у неё новый шедевр: «мама и я на облаке».

— Нинуль, потихоньку заканчивай, скоро пойдём, — кидаю взгляд на увлечённую дочку.

У меня две девушки-продавщицы, сегодня одна из них приболела, поэтому я здесь весь день. Но вторая справится оставшееся время, до закрытия осталось два часа.

Осторожно составляю одну на другую картонные коробки под пироги, чтобы отнести в подсобку, и в этот момент в кафе снова кто-то заходит — звон колокольчика, сквозняк, и я поднимаю голову.

И чуть было не спотыкаюсь.

На пороге стоит Артур.

Я сжимаю коробки так, что уголки до боли впиваются в пальцы.

Шесть лет я не видела его лица. Шесть лет жила, убеждая себя, что справлюсь.

А теперь он стоит в дверях моей маленькой пекарни. Окидывает взглядом помещение — но спокойно, равнодушно, словно оказался здесь совершенно случайно. Проходит вперёд, останавливаясь перед витриной, а потом поднимает глаза, натыкается взглядом на меня и меняется в лице.

— Дина?!

Глава 5

— Добрый вечер, — произношу ровно, справившись с собой, ставлю коробки на стол, вытираю ладони о фартук. — Что тебе предложить?

— Ты… — он будто проглатывает слова, — здесь живёшь?

— Работаю, — поправляю. — Это моё кафе. Что ты будешь?

Он морщит лоб, отводит взгляд к витрине — крошечный жест, за которым прячется растерянность. И тут же накидывает на себя знакомую броню.

— Эспрессо. Без сахара.

— Поняла.

Кофемашина набирает пар, шипит, как недовольная кошка. Я бросаю взгляд на Нину: сидит, рисует, язык высунула, сосредоточилась. Слава богу. Лишь бы не подошла. Лишь бы…

— Когда ты открылась? — спрашивает Артур, словно между нами обычный разговор покупателя и бариста.

— Давно, — отвечаю, не оборачиваясь. — Достаточно давно.

— Удобное место, — коротко бросает. — Проходимость неплохая.

— Нам хватает.

Я ставлю перед ним чашку. Он берёт её так, как будто проверяет вес. Глоток — и прищур. Кофе у нас действительно хороший. Я этим горжусь и ненавижу, что именно сейчас гордость щёлкает внутри.

— Спасибо, — произносит мужчина сухо.

— Пожалуйста.

Мы молчим. Воздух вязнет между столиками — запах выпечки, кофе и чего-то ещё, невысказанного. Я ловлю

— Проездом, — словно отвечает на несказанное он, скользя взглядом по залу. — Встреча рядом. Увидел вывеску, решил зайти, кофе выпить…

— Случайность, — киваю равнодушно.

— Да, — он поднимает глаза. — Случайность.

Тон — чужой, стеклянный. И всё равно под ним дрожит что-то живое, неприятно-острое. Обида? На меня? За что?

Дверь тихо скрипит — входит парень-курьер, машет мне, пристраивается у кассы. Я пробиваю заказ, принимаю оплату, передаю пакет. Всё это время ощущаю на себе взгляд Артура, как тёплую лампу — не обжигает, но высушивает до трещин.

— У тебя… — он как будто не может подобрать слово, — уютно.

— Мы стараемся, — произношу машинально.

Он кивает. На секунду кажется, что сейчас скажет что-то человеческое. Но не говорит. Поворачивает чашку, двигает блюдце — идеальная, правильная, ровная геометрия. Всё как всегда.

— Мам! — тоненький голос разрезает воздух. — Смотри!

Нина подбегает, прижимая к груди лист бумаги. Сердце падает — я успеваю обернуться, но поздно: она уже рядом со мной, под моим локтем, задрав голову ко мне, улыбается во весь рот.

— Это мы на облаке, — объясняет она серьёзно. — Мы летим над домиком!

— Нинуль, вернись, пожалуйста, за столик, — прошу мягко. — Дорисуй крышу.

— Но я хотела показать! — она только теперь замечает мужчину, и любопытство в её глазах вспыхивает мгновенно. — Здравствуйте. Я Нина.

— Здравствуй, — Артур отвечает после слишком долгой паузы. — Красиво рисуешь.

— Я тренируюсь, — сообщает Нина и, довольная похвалой, уносится обратно.

Я выдыхаю, как если бы вынырнула из воды, слишком долго задерживая дыхание. Артур провожает взглядом дочку и возвращается ко мне. В его глазах теперь не только холод — там что-то настороженное, почти болезненное.

— Это твоя дочь, — говорит без вопроса в голосе.

— Моя, — подтверждаю кивком. Голос звучит ровно, даже спокойнее, чем я ожидала. — Нина, — зачем-то повторяю имя, хотя дочка его уже называла.

— Сколько ей? — короткий, сухой вопрос, как выстрел.

Глава 6

— Пять лет, — отвечаю и делаю шаг в сторону кофемашины, делая вид, что мне срочно надо протереть панель. — Хочешь ещё чего-нибудь? У нас есть отличный домашний лимонад.

— Нет, спасибо, — он качает головой, но я вижу, всем телом чувствую, что внутри него как будто щёлкают зубчатые колёса счета. Отворачиваюсь, не давая себе задуматься об этом. Пусть считает. Ему ведь всё равно. Он говорил, что нужно «принять меры», если вдруг что. Ну, а я приняла свои меры!

Дверь опять звенит — заходят две постоянные покупательницы, молодые мамы. Одна с коляской, другая с переноской, здорово шумят, улыбаются мне:

— Диночка, как всегда: два латте и маковый рулет! Как ваша принцесса?

— Вон творит, — киваю на Нину, и мне даёт передышку эта обычность: молоко, пенка, сироп, куски рулета. Я раскладываю заказы по тарелкам, слышу за спиной стук чашки о блюдце — Артур допивает кофе.

За своим ржаным, свежим, забегает Валентина Ивановна. Её взгляд цепляет незнакомца, измеряет с головы до ног, моментально опознаёт приезжего, теплеет.

— Добро пожаловать, — улыбается растерявшемуся на секунду Артуру, явно не привыкшему к провинциальной гостеприимности. — Обязательно возьмите булочки, они мягче, чем подушка! — И, подмигнув, исчезает в дверях.

Я бы рассмеялась, если б могла. Но не могу. Ставлю латте на поднос, отвожу взгляд — и вдруг слышу:

— Ты… — он запинается, как будто слово застряло, — счастлива?

С чего такие вопросы?

— Я в порядке, — отвечаю честно. — У нас всё хорошо.

Артур молчит. Как раз этого, кажется, он и не ожидал — что всё «в порядке». У меня вдруг появляется странное ощущение, что он хотел услышать что-то другое. Не знаю… что я жду, рыдаю ночами, ломаюсь без него. И наша простая жизнь его… сбивает с толку.

— Почему ты… — он снова не договаривает, сглатывает, — уехала так быстро?

Я смотрю на него прямо, без злости. Я давно отпустила это… во всяком случае, мне так кажется.

— Свадьбы же не было, — говорю и не обвиняю, просто упоминаю факт. — Вот и уехала.

Он отводит взгляд первым. Пальцы барабанят по пустому блюдцу — раз, два, три, пауза.

— Понятно, — произносит так, будто это вовсе не понятно.

— Что-нибудь ещё? — спрашиваю ровнее, чем чувствую. — Тирамису? У нас хороший.

— Нет, — повторяет он, встаёт. — Спасибо за кофе.

Достаёт бумажник, я качаю головой.

— За счёт заведения.

— Не надо.

— Надо, — твёрдо отвечаю. — Ты — случайный гость здесь. А у нас так принято.

Мы стоим друг напротив друга через стойку — и между нами, как шлагбаум, этот деревянный край. Он смотрит так, словно хочет сказать слишком много, но не имеет права ни на одно из этих слов. Я тоже молчу. Разговаривать нам не о чем — или, наоборот, слишком о многом мы не сказали, а теперь уже поздно.

— Я ненадолго в городе, — говорит наконец Артур, будто сдаётся. — Пара дней. Если… — он замолкает и переформулирует, — возможно, я зайду ещё раз. За кофе.

— У нас всегда открыто, — отвечаю, пожав плечами. — С девяти утра до девяти вечера.

— Понятно.

Он разворачивается. Делает шаг, второй — и замирает, когда Нина снова подлетает ко мне, тычет рисунком в бок:

— Мам, смотри, я дорисовала трубу! Дым вот так идёт! Смотри, какой пушистый!

— Красота, — шепчу, гладя её по макушке. — Совсем как облако.

Артур смотрит на нас обоих. В его лице что-то меняется — не холод, нет. Напряжение, как струна, перетянутая до предела: ещё миг — и лопнет.

— До свидания, — говорит он глухо.

— До свидания, — киваю, не глядя в его сторону.

Дверной колокольчик звенит, и холодный воздух с улицы на секунду проникает в зал, остужая мне лицо. Я закрываю глаза — секундой позже, чем он исчезает за стеклом.

— Мам, а дядя грустный, — доверительно сообщает Нина. — Ему надо булочку дать.

— Может быть, — улыбаюсь ей. — В следующий раз.

— А он придёт? — дочка заглядывает в глаза слишком внимательно для своих лет.

— Не знаю, — говорю честно. — Но даже если нет — у нас всё равно есть ванильные булочки.

— И облака, — серьёзно напоминает Нина и снова бежит к своему столу.

Я выдыхаю. Становлю кружки в ряд, протираю стойку, неспешно перекладываю пироги на новые подложки. Занимаю руки, чтобы не думать…

Телефон на полке вибрирует от сообщения — поставщик подтверждает завтрашнюю муку. Я отвечаю «окей», гашу экран. Всё просто: мука, вода, дрожжи, соль. Из этого делается хлеб. Из чего делается новая жизнь — я уже знаю. Из маленьких шагов, из того, что можешь контролировать.

Свою жизнь я контролирую полностью.

И никому

Глава 7

Артур

Шесть лет назад

Совет расходится, а я остаюсь в пустой переговорной, где ещё пахнет кофе и чьим-то терпким парфюмом. На столе папки, распечатки, протоколы. В стекле моё отражение: усталое, злое, чужое. На телефоне три пропущенных от мамы. И одно короткое сообщение: «Это важно. Жду в кабинете».

Я закрываю глаза на секунду, считаю до трёх и иду.

Мамин кабинет — как музей порядка. Ничего лишнего, всё выверено до миллиметра. И она сама, стройная, собранная, слишком спокойная для человека, который, кажется, всегда знает, что сказать.

— Ты вовремя, — кивает мне мягко. — Садись.

На столе перед ней лежат две тонкие папки. Краешком взгляд цепляю названия: «Фонды. Контакты» и «Личные». Последняя — с закладками.

— О чём совет? — мама спрашивает как бы между делом, как будто это не имеет значения.

— Обычное, — отвечаю, пожав плечами. — Бюджеты, годовые, план закупок. И… — делаю паузу, — вопросы по объединению пакетов. До тех пор, пока мы с Диной не подадим заявление, часть решений будут блокировать.

— Разумеется, — мама кивает серьёзно. — Я ведь говорила, что они начнут качать права. Это было предсказуемо.

Она поворачивает ко мне папку «Личные» и раскрывает. Под пальцами плотная бумага, фотографии, ксерокопии страниц из массивной книги.

— Узнаёшь? — она касается снимка, на котором виден кожаный переплёт и золотое тиснение.

— Гостевая книга усадьбы на Липовой? — киваю, вспомнив. — Мы там были с Диной и с тобой. И потом… ты просила её заехать… «уважить традицию». Что это?

— Мы все были там, — мама улыбается. — И в храме тоже были, помнишь? «Святые места». Наши родители любили такие ритуалы, и родители Дины тоже, — она вздыхает, перелистывает страницы. — Здесь её подписи. Несколько раз. Даты ты видишь.

Я вижу. Даты почти совпадают с нашими поездками. «Дина Рубцова. С благодарностью за память». «Дина». Обычные, лёгкие строки, написанные, пока нам приносили чай в толстых стаканах с подстаканниками, а мама рассказывала истории про то, как всё начиналось.

— И что? — спрашиваю. — На память расписываются многие. Это… просто вежливость.

— Конечно, — соглашается мама и вытаскивает следующую бумагу. — А это — уже не «многие».

Я не сразу понимаю, на что смотрю. На копиях — формулировки согласий, уведомления для регистратора, черновики согласования продажи мизерной, но принципиальной доли. Подпись в конце действительно похожа на Динину. Не просто похожа. Это… её подпись. Но…

— Это фальшивка, — говорю мгновенно. — Дина ничего не подписывала. Мы всё делаем вместе, я бы знал.

— Я тоже так подумала, — мама подаёт мне лупу, как эксперт. — Но обрати внимание: совпадение росчерков, совпадение давления на бумагу. Если даже это подделка… то совершенно не любительская. Зачем? — Делает паузу. — И ещё. Документы появились у юриста фонда на прошлой неделе. Совпали с тем, как ты пропал из поля зрения — каток, прогулки, романтика…

Её голос чуть теплеет, как будто она правда радуется, что я наконец-то счастлив. Но одновременно до меня доходит смысл произнесённых слов.

— Как они к ним попали? — в горле становится сухо, голос скребёт, как наждачка.

— Я не знаю, — говорит она честно. — Узнаем. Но факт очевиден: у фонда есть бумага, где от имени Дины выражено предварительное согласие на вывод части её доли при определённых обстоятельствах. Пустяки по объёму, но это рычаг. С ним они приходят к совету и говорят: «Ваши молодые люди тянут время, а компания без управленческой связки рискует. Давайте назначим внешний контроль». И приносят документы. И ты лишаешься сначала малого — а в перспективе всего.

Я молчу. В висках ноет и немного гудит в ушах, как будто я нырнул слишком глубоко.

— Это грязь, это… подстроено, — произношу наконец. — Я сам этим займусь. С адвокатами, с почерковедами, мы разберёмся!

— Разумеется, — кивает мама. — И ещё, — переворачивает страницу, и на столе появляются фотографии. — Вот, смотри.

Холод в животе растекается мгновенно. На одной Дина и знакомый юрист моего отца, тот самый, молодой, которого я всегда терпеть не мог за хищный прищур — скользкий парень. Они стоят у бокового входа храма. На другой — тот же день, дата на снимке, Дина с ключом в руке у маленькой двери в ризницу. На третьей — конверт, который она берёт со стола у настоятеля. Я знаю этот конверт. В нём лежали копии старых договорённостей «на память» — романтика прошлых лет, как наши родители любили говорить.

— Это же с тобой, мам, — слова соскальзывают, кровь стучит в голове. — Вы же вместе ездили.

— Да, — спокойно подтверждает мама. — Но у меня, видишь ли, назначение было не к настоятелю, а к благотворительному комитету. На сорок минут меня задержали. И Дина осталась наедине с отцом Василием, — она слегка пожимает плечами. — Я подумала: девочка переживает, хочет прикоснуться к истории, это же логично, она родителей потеряла... Дала ей ключ. Ритуалы успокаивают. Вот только я ошиблась. Конверт ушёл к юристу фонда. Фотографии — из камер наблюдения. Их мне переслали «в качестве предупреждения». Очень, очень корректного.

Во рту появляется мерзкий привкус крови. В голове выстраивается простая но от этого не менее поганая линия: подписи в гостевой книге — отличный тренажёр для рук подделывателя. Ключ из маминой связки — лёгкий доступ в комнату, куда посторонних не водят. Конверт, где лежит формулировка, которой достаточно, чтобы качнуть «традицию», превратив её в порох. И рядом человек, который когда-то был в команде моего отца, а потом как-то слишком быстро оказался у конкурентов, у тех, кто хочет растащить компанию по камушку.

— Ты хочешь сказать, — выговариваю с трудом, — что Дина… играла на их стороне?

Глава 8

— Я не хочу ничего говорить, — мягко отвечает мама. — Я хочу, чтобы ты был осторожен. Ты слишком увлёкся, — касается моей руки, взгляд у неё теплеет. — Я вижу, как ты на неё смотришь, сынок, — сочувственно улыбается. — И я бы хотела, чтобы ты был счастлив. Но в бизнесе существуют люди, которые умеют мимикрировать под «любовь».

Мы молчим какое-то время. А потом мама добавляет негромко:

— А если она ещё и забеременеет от кого-то, кто этот «рычаг» держит, — мы оба понимаем, чем это для компании обернётся. Ребёнок станет аргументом, который тебе не перебить. Ты потеряешь контроль. Всё, что выстроили твой отец и я, уйдёт в чужие руки.

Слово «ребёнок» ударяет неожиданно. Я вспоминаю Дину под снегопадом, под мягким светом фонаря, когда она смеётся и ловит ладонями крупные влажные хлопья. В груди на миг становится тепло. И тут же — холоднее, чем было. От

— Ты уверена, — говорю глухо, — что фотографии не смонтированы?

— Проверь, — спокойно отвечает мама. — И подписи проверь. И конверт. Проверь всё, — пододвигает ко мне обе папки. — Только сделай это быстро. Пока они не сделали следующий ход.

Я проверяю. В течение недели. И практически не сплю.

Юрист приносит заключение: определить подделку невозможно, даже если это она, то выполнена мастерски, подпись подтверждается. Архив храма подтверждает факт доступа в комнату в те часы: запись в журнале, подпись настоятеля, идентичный ключ в книгах учёта. Камеры внешнего наблюдения улавливают тот самый момент, где Дина принимает конверт из рук отца Василия; отец Василий божится, что там были «простые реликвии», но в тот же день копии «реликвий» оказываются у фонда. Тот самый юрист светится в логах входа на их сервер. Цепочка идеальная. Прямых доказательств вроде бы нет. Но косвенных достаточно, чтобы сложить пазл в картинку, которую я ненавижу.

Совет давит: «Мы видим риски. Вы слишком эмоционально вовлечены. Дайте нам внешнего управляющего хотя бы на переходный период». Представители фонда улыбается ровной улыбкой, конкуренты… такое ощущение, что молча злорадствуют. Мама тоже молчит, но её молчание как поручень, за который можно держаться, когда лестница качается.

А я хожу кругами, как загнанный зверь, и ненавижу каждую свою мысль.

Если это ложь — почему Дина мне ничего не рассказала? Почему ни одним словом не дала понять, что рядом с ней происходит какая-то возня? Она же не могла не заметить! Почему принимала ключ, почему брала конверт? Зачем? Ради кого?

А если это правда… То почему именно со мной она выстраивала тот хрупкий, чистый мир, где можно смеяться под снегом и говорить «всё будет по-настоящему»? Зачем смешивать то, что не смешивают?

Я ловлю себя на дурацких, болезненных мыслях: вспоминаю её телефон, наши диалоги, проверяю в памяти, не исчезала ли она на подозрительные часы. Становлюсь нелепым ревнивцем, каким клялся не быть. И мне стыдно — так же сильно, как больно.

А потом мама тихо кладёт мне на стол короткое сообщение, пересланное от кого-то из «доброжелателей»: «Если она ещё и забеременеет, вам поздно будет думать о браке. Наследники решают всё лучше любых договоров».

И я понимаю, что больше не могу терпеть.

Формулу, которой меня учили с детства, я знаю наизусть: защити компанию — потом думай о себе. Она звучит сухо, как инструкция к пожарному щиту. И я ненавижу её сейчас, как никогда. Потому что в эту формулу не помещается живой человек, в которого я успел… — я даже мысленно не договариваю слово. Но формула всё равно срабатывает.

Я вызываю юристов. Мы открываем временный план, на случай если брак не регистрируется. Я подписываю бумаги, от которых становится тошно — уведомления, резервные решения для совета, поручения по денежному эквиваленту её доли. Холодные, как металл. Каждую подпись ставлю так, будто отрубаю себе по пальцу.

Потом долго сижу в тёмном кабинете и смотрю на окно. За стеклом шумит город, где вот-вот начнётся снег. В голове та самая ночь на бульваре, открытая коробочка, её смех, мой голос: «к чёрту договор». Я бы сжёг все договоры мира, если бы она меня по-настоящему любила. Если бы доверяла. Но то, что я вижу сейчас — не бумага. Это чужие руки на нашей двери. Это рычаги, с которыми меня обставляют. И намёки на то, что завтра кто-то чужой сообщит, что моё место рядом с Диной уже давно занято другим.

Мама появляется на пороге без стука.

— Ты уверен? — спрашивает шепотом.

Я долго молчу. Во рту сухо, как в пустыне — последние дни я питался одним кофе.

— Я уверен, что так правильно, — отвечаю, не узнавая свой голос. — Для компании.

— А для тебя? — она делает шаг и касается моей руки. — Для тебя, сынок?

Я отвожу ладонь, потому что иначе не смогу уйти.

— Для меня… — смеюсь беззвучно, — для меня это будет ад. Но я пройду.

Она кивает. Не обнимает, только осторожно гладит по плечу. И это единственная нежность, которую я сейчас могу вынести.

Ночь пахнет железом и снегом. Водитель спрашивает, куда ехать. Я называю адрес и прошу не ждать.

Поднимаюсь на нужный этаж пешком. Стук подошв по ступеням гулко отдаётся в голове. На площадке перед её дверью я останавливаюсь, кладу ладонь на холодные перила, и вдруг понимаю, что у меня нет запасного варианта для того, как пойдёт наш разговор. Только один набор.

«Свадьбы не будет».

Эти слова звучат внутри, в моей голове, и меня бросает в жар. Но я всё равно поднимаю руку и звоню. Потому что, если не сейчас — то никогда. Потому что я должен вскрыть эту рану, выпустить гной и наконец успокоиться.

И потому что я до последней секунды хочу верить, что она скажет хоть что-то, что разобьёт эту грязную логичность в пыль. И я не буду говорить ничего из того, что заучил.

Но, к сожалению, всё выходит по тому сценарию, который я предвидел.

Глава 9

Артур

Настоящее время

Я выхожу из пекарни слишком быстро, почти бегом, хотя не собирался. Холодный воздух бьёт в лицо, но не отрезвляет. Руки всё ещё помнят тепло чашки — и тонкий голосок: «Здравствуйте. Я Нина».

Нина.

Имя крутится в голове, сбивая дыхание. Ей пять. Да ещё плюс время на беременность. Ровно столько, сколько прошло с той самой зимы.

Я сажусь в машину, сжимаю пальцами руль так, что суставы хрустят. Всё рушится. Все шесть лет я жил с убеждением: Дина меня предала. Документы, подписи, фотографии — я поверил. Я хотел верить. Это давало смысл разрыву, иначе… иначе я должен был признать, что разорвал то, что было настоящим.

Но если ребёнок её… если она моя дочь?

Сердце обрывается. Перед глазами лицо девочки, те же карие глаза, что у Дины, и смешная привычка кусать губу, когда сосредоточена. Она так похожа… слишком похожа.

Но тогда выходит, что всё было ложью. Тогда выходит, что я бросил беременную женщину, свою невесту, которая мне доверяла.

Нет! Я сжимаю зубы. Нет, я не могу вот так перечеркнуть всё, во что верил. Я видел бумаги, я слышал маму, я знаю, что фонд получил «её подписи». Я помню фотографии. Я не придумал это!

И всё же внутри растёт другое, жгучее, невыносимое. Воспоминания о том, как она смеялась под снегом. Как я сам говорил «к чёрту договор». Как хотел поверить, что для нас всё будет

Если это всё была ложь, то почему ребёнок так похож на меня?

А если правда — зачем тогда та грязь, в которую я окунулся?

Я мечусь между прошлым и настоящим, как зверь в клетке. Каждый шаг ломает версию, в которую я так упрямо верил. Либо Дина предательница — и тогда этот ребёнок чужой. Либо ребёнок мой — и тогда предатель во всей этой истории вовсе не она.

От этой мысли подкашиваются ноги, а в желудке скручивается такой страх, какого я в жизни не чувствовал.

Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья и впервые за много лет не знаю, что делать. Собравшись с силами, еду в гостиницу.

В номере темно. Я не включаю верхний свет, только настольную лампу, жёлтый круг выхватывает стол, чемодан и папку, которую я таскаю с собой, словно талисман. Шесть лет назад именно эти бумаги стали для меня приговором. Я сохранил всё: копии, фотографии, даже заключения экспертов. Потому что с ними было легче. Потому что с ними моя жизнь хоть как-то объяснялась.

Раскладываю всё на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю себя по одному вытаскивать листы. Сколько раз я уже на них смотрел.

Подписи. Те самые росчерки, на которых строилось обвинение. Доказать, что это подделка, не смогли. Я смотрю снова — и теперь мне уже кажется, что они не такие, как у Дины, я ведь столько раз видел, как она расписывалась. Или это уже обман зрения?

Фотографии. Дина у храма, конверт в руках. Тогда мне казалось, что это железное доказательство. Но сейчас… На снимке видно только, что она что-то берёт. Лицо у неё растерянное, а не довольное. И рядом с ней тот юрист, лощёный хлыщ, которого я ненавидел. А если это была подстава? Если её просто использовали, а я поверил самому удобному варианту?

Ставлю локти на стол, упираюсь лицом в ладони. В горле словно колючки застряли.

Мама. Её голос тогда звучал так уверенно. «Будь осторожен. Она могла использовать тебя». «А если она забеременеет — потеряешь всё». Тогда эти слова резали, но я принимал их, как лекарство. Потому что боялся. Потому что проще было поверить в предательство Дины, чем допустить, что я разрушил то единственное настоящее, что у меня было.

А теперь этот ребёнок. Девочка, которая смотрела на меня Диниными глазами. Она могла быть моей. Она может быть моей.

Но если это правда, значит, я не просто ошибся. Я предал её. Оставил её одну.

Сердце сжимается до боли. Я пытаюсь отогнать эту мысль, возвращаюсь к бумагам. Перелистываю снова и снова, как будто надеюсь найти в них прямое оправдание, доказательство, что был прав. Но нахожу только вопросы. Почему подписи слишком ровные для её почерка? Почему даты совпали подозрительно точно с нашими поездками? Почему я никогда не поговорил с ней напрямую?

Я не говорил. Я сразу решил. Решил за неё, за себя, за нас обоих.

Встаю, хожу по комнате кругами. Стены давят. Внутри всё рвёт на части. В одну секунду я убеждаю себя: «Нет, это ребёнок другого. Она использовала меня, я был прав». В следующую — вижу её лицо, хлопья снега на длинных волосах, слышу смех Нины, когда она показывает свой рисунок, и вся версия рушится.

Я схожу с ума.

Останавливаюсь у окна. Снизу доносится шум редких машин, огни фар вспыхивают и гаснут. Мир живёт дальше, словно ничего не случилось. А у меня словно выдернули опору из-под ног.

И я впервые за шесть лет всерьёз думаю: а что, если всё это время я верил в ложь?

И если да — как теперь с этим жить?

Я поворачиваюсь к столу, собираю папку обратно. Сжимаю её, словно держу в руках не бумаги, а доказательство собственной вины.

Завтра я начну. Пойду по следам. Найду каждого, кто был рядом тогда. Вскрою всё, что прятали шесть лет.

И если окажется, что я ошибся… я не знаю, как посмотрю ей в глаза.

Но если я прав — мне придётся доказать это самому себе. Иначе я никогда не смогу жить дальше.

Глава 10

Дина

Ночь я почти не сплю. Всё внутри словно качается: то кажется, что всё это было сном, то снова вижу его глаза, холодный тяжёлый взгляд, такой же, как в тот день, когда он сказал, что свадьбы не будет. Шесть лет назад и вчера — никакой разницы, будто время склеилось в один миг.

Я ловлю себя на том, что жду его снова. Слышу звон колокольчика над дверью даже сквозь гул миксера, всматриваюсь в силуэты прохожих за окном. И одновременно боюсь — до дрожи в коленях, до сухости во рту.

А вдруг он действительно придёт?

А вдруг — нет?

Утро проходит в обычной суете: Нина помогает продавщице раскладывать булочки, болтает без умолку, я улыбаюсь через силу, чтобы не выдать тревоги. Но внутри всё клокочет.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю. Сердце тут же падает куда-то вниз. Я уверена, что это он. Но в зал входит другой мужчина — высокий, в дорогом костюме, с портфелем. Лицо кажется смутно знакомым, словно я его где-то видела раньше, но не могу вспомнить где.

Он подходит к стойке уверенно, оглядывает зал. Его взгляд задерживается на детском уголке, потом возвращается ко мне.

— Добрый день, — говорит вежливо, но с тем оттенком, от которого холодок пробегает по спине. — Уютное у вас местечко.

— Спасибо, — отвечаю, пытаясь понять, где же я его встречала.

И только через секунду память подбрасывает картинку: поездка в храм со свекровью. Чужая фигура в коридоре, быстрый кивок, короткая улыбка. Тогда я не придала значения. Юрист. Он был рядом с Маргаритой Львовной.

Сейчас он стоит передо мной, и всё во мне сжимается.

— Я бы хотел поговорить, — спокойно произносит мужчина. — Если у вас найдётся время.

— Уточните, по какому вопросу? — отвечаю осторожно. — У нас кафе, можно и здесь обсудить.

Он слегка улыбается — уголком губ, без тепла.

— Я представляю интересы известной вам семьи. Меня зовут Валерий Левицкий. Мы виделись мельком… в храме, шесть лет назад.

— Да, я вас узнала. Простите, но зачем вы здесь? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

Он не садится. Стоит у стойки, опираясь ладонью на полированный край.

— Иногда прошлое имеет привычку догонять, — говорит тихо. — И лучше быть готовым, чем застигнутым врасплох.

— Я не понимаю, о чём вы, — произношу холодно.

— Понимать и не обязательно, — отвечает мужчина так

В груди неприятно холодеет. Вижу, как Нина заинтересованно косится на нас из-за столика с рисованием. Я поспешно накрываю ладонью стопку салфеток, делаю вид, что поправляю её, и улыбаюсь дочке:

— Рисуй, солнышко, мама сейчас вернётся.

Она кивает и снова утыкается в свой лист.

Я поднимаю взгляд на Левицкого.

— Предупреждением… о чём?

Он выдерживает паузу, словно нарочно тянет.

— Вы, должно быть, понимаете, что возвращение вашего бывшего жениха в этот город — не случайность. У некоторых людей появились вопросы. Старые документы иногда имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент.

Сердце сжимается в ледяной камень.

— У меня нет никаких документов, — выдыхаю тихо. — Никогда не было. Я не хочу иметь никакого отношения ни к компании, ни… ни к чему!

— Возможно, это и так, — юрист снова чуть улыбается. — Но вы же понимаете, в этой истории с самого начала всё вышло за рамки ваших желаний.

Я хватаюсь за край стойки, чтобы не показать, как дрожат пальцы.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что, — он наклоняется чуть ближе, — лучше, если вы сами будете знать: за вами наблюдают.

Выпрямляется, кивает так же вежливо, как и несколько минут назад, и спокойно уходит. Колокольчик над дверью звенит так громко, что я вздрагиваю.

* * *

После ухода Левицкого я ещё долго стою у стойки, словно вросла в пол. В голове крутится одно: «За вами наблюдают». Улыбка юриста, холодная вежливость, его слова… Я стараюсь дышать ровно, улыбаюсь Нине, убираю посуду. Всё должно быть как обычно. Ради неё.

Но ночью я не сплю. Смотрю на дочку, которая свернулась калачиком рядом, и шепчу себе: «Я просто хочу жить спокойно. Только это. Мы никому ничего не должны».

Через два дня звон колокольчика снова разрывает воздух. Непонятно каким шестым чувством понимаю, что это не случайный покупатель. Поднимаю глаза — и вижу Артура.

— Мы можем поговорить? — спрашивает он тихо.

Я сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Киваю и веду его за угол, подальше от ушей Нины.

— Зачем ты приехал снова? — мой голос срывается. — Чтобы что? Чтобы окончательно разрушить всё, что у меня есть?

Он морщится, но молчит.

— Ты знаешь, что ко мне приходил твой юрист? — выпаливаю, не сдерживаясь. — Говорил про какие-то документы, про то, что за мной наблюдают! Зачем?! Я в этих делах ничего не понимаю и не хочу понимать! Я просто хочу жить спокойно. С дочкой. — Голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Печь хлеб, растить её и никогда больше не видеть ваших игр, ваших советов и ваших… подозрений.

Выдыхаю с трудом, чувствуя, как внутри всё выжигает злость и страх.

— Дина… — Артур поднимает глаза, и в них нет ни холодности, ни прежней надменности, только тяжесть и боль. — Юрист приходил к тебе?

— Да! — киваю резко. — И это последнее, чего я хочу! Просто оставьте меня в покое! Ни тогда, ни сейчас мне ничего не было от вас всех нужно! Подавитесь вы компанией, деньгами и всем остальным…

Застываю на полуслове, потому что Артур, покачнувшись, цепляется рукой за стену.

— Господи… — губы у него едва шевелятся. — Ты ничего не знала. Ничего… не знала…

Глава 11

Артур

Я никогда не думал, что можно так бояться слов. Но каждое слово Дины режет меня, как нож. Она дрожит, но говорит до конца, вываливает на меня всё: злость, обиду, страх. А я молчу, потому что мне нечем парировать.

— Ты ничего не знала, — повторяю, и голос срывается. — Господи… Дина, прости меня.

Она смеётся горько, чуть откинув голову.

— Прости?! После шести лет?! После того, как ты сказал «свадьбы не будет» и ушёл?

Я делаю шаг ближе. Хочется схватить её за руки, удержать, но боюсь, что она отдёрнет.

— Я был уверен… мне показали бумаги. Фотографии. Клялись, что ты всё время играла против меня. Что ты подписала согласие на вывод долей. Что встречалась с людьми из фонда. Я поверил. Я идиот! — Срываюсь, бью кулаком по стене. — Я не должен был верить, должен был спросить у тебя, а я… Я поверил.

— Кто «они»? — холодно спрашивает она. — Кто всё это сделал?

Я выдыхаю, закрываю глаза. Пришло время назвать всё своими именами, потому что всё выстроилось в чёткую логичную цепочку.

И только я виноват, что не увидел её раньше. Можно говорить о моей молодости, неопытности, о том, что я поверил тем, кому доверял всю жизнь… но я не поверил любимой женщине.

И за это прощения мне нет.

— Юристы фонда. Старые шакалы, которые когда-то работали с моим отцом, а потом переметнулись к конкурентам. Они подтолкнули историю с подделкой подписей, — считаю по пальцам, чтобы не сбиться. — Совет фонда. Им нужен был повод ввести внешнее управление. А ты… ты оказалась идеальной фигурой. Молодая, неопытная, наивная — на тебя проще всего было повесить всю грязь.

Она смотрит на меня так, словно впервые слышит мой голос.

— И твоя мать? — произносит тихо.

Сердце срывается на секунду. Я киваю.

— Я почти уверен, что она помогла им. Не напрямую… она была уверена, что защищает меня. Считала, что ты можешь быть пешкой, что тобой воспользовались. Но… её руки тоже в этом. Она принесла мне фотографии. Сказала, что, если ты ещё и забеременеешь — компания потеряна, — стискиваю зубы, чтобы не заорать. — Она добилась, чтобы я сделал выбор. Я сделал. И стал… предателем.

Дина смотрит на меня молча. Лицо бледное, губы сжаты.

Я делаю шаг ближе, беру её ладони в свои, и она не отдёргивает руки.

— Я умоляю тебя… прости. Не за то, что я поверил, — за то, что даже не дал тебе шанса. Я разрушил всё, что у нас было. А ты… ты осталась одна. И с ребёнком… с дочкой… Она ведь моя дочь, да?

Её глаза вспыхивают, но я не даю себе остановиться.

— Я разберусь. Со всеми. С фондом, с советом. И с мамой тоже. Она не уйдёт от этого. Но Дина, пожалуйста… позволь вернуться! К тебе. К Нине. Я клянусь, я вернусь, как только смогу поставить точку во всём этом.

Тишина вокруг нас тяжёлая, вязкая. Дина смотрит на меня так, словно пытается понять, можно ли верить хоть одному моему слову.

— Ты бросил меня, — напоминает наконец. — Ещё и пригрозил «принятием мер», когда я заикнулась о беременности.

Меня передёргивает от стыда и вины. Господи, за одно только это мне бы всыпать так, чтобы ни сесть, ни

— Тебе вряд ли удастся вычеркнуть это из моей памяти, — договаривает она.

— Я знаю, — отвечаю тихо. — Дин, я всё отдам, чтобы у нас… была жизнь. Наша. Настоящая.

Не думая о том, что кто-то может увидеть, опускаюсь на колени прямо посреди её пекарни. Сжимаю её руки и шепчу:

— Дина, только дай мне время. Я всё исправлю, клянусь!

— Встань, пожалуйста, — она отводит глаза. — Я… пока ничего не могу тебе сказать. Но не могу запретить тебе вернуться, — вздыхает после паузы.

И я с трудом выдыхаю.

Это по крайней мере не твёрдое «нет».

* * *

Домой возвращаюсь поздно вечером. В доме тихо, только настенные часы отмеряют секунды. Мама сидит в гостиной с книгой, но, услышав шаги, сразу откладывает её и поднимает глаза.

— Ты бледный, — говорит спокойно. — Что-то случилось?

— Я виделся с Диной, — отвечаю.

Она чуть напрягается, но лицо остаётся собранным.

— Вот как? Столько лет прошло… И как она сейчас?

Я подхожу ближе, останавливаюсь напротив.

— Она ничего не знала, мама. Никаких подписей. Никаких сделок. Всё это было ложью.

Мама морщит лоб.

— Артур, мы ведь с тобой обсуждали… У нас были доказательства.

— Доказательства? — я почти смеюсь. — Подделанные подписи? Фотографии, где видно только, что она стоит с конвертом? Заключения, где каждое слово «вероятно»? Это всё были ловушки. И ты помогла мне в них поверить.

Мама кладёт ладонь на подлокотник кресла, пальцы дрожат совсем чуть-чуть.

— Я… я думала, что защищаю тебя. Ты был слишком увлечён, сынок! Я боялась, что тобой воспользуются!

— Ты боялась, что я буду счастлив, — бросаю резко. — И решила, что лучше я останусь один, чем рискну довериться!

Она открывает рот, но слов нет. Только взгляд усталый, немного виноватый.

— Я делала то, чему учил твой отец, — говорит наконец тихо. — Сначала — компания. Потом — личное. Так было всегда.

Я опускаюсь в кресло напротив, сжимаю виски ладонями.

— Мама, я больше не позволю этой формуле ломать мою жизнь.

Мама смотрит на меня долго. В её взгляде нет злости, только непонимание и какая-то растерянность.

— Я не хотела тебе зла, Артур. Я и сейчас этого не хочу.

— Но ты сделала, — отвечаю устало. — И я… честно, мама… я не знаю, смогу ли простить такое.

Она отворачивается к окну. В комнате повисает тишина.

Я поднимаюсь, беру со стола папку с документами — ту самую, что годами находилась у меня перед глазами, как приговор.

— Я разберусь с этим. И когда закончу… вернусь к Дине и к нашей дочери.

Мама резко поворачивается.

— У вас… ребёнок?!

Я киваю.

— Ей пять лет, мама. Её зовут Нина. Она любит рисовать и печёт булочки вместе с мамой в пекарне.

На лице матери впервые за много лет вижу не холодную уверенность, а шок. Она едва слышно шепчет:

— Боже мой…

Но я разворачиваюсь и выхожу, не давая ей времени ни на оправдания, ни на вопросы.

Глава 12

Дина

Дни тянутся странно: вроде бы всё идёт по-прежнему — пекарня, Нина, постоянные покупатели, запах хлеба и ванили. Но внутри я живу, как на пороховой бочке. Каждое утро ловлю себя на мысли: «Придёт ли он сегодня?». И каждое утро надеюсь, что не придёт.

Ночами ворочаюсь. Слышу дыхание дочери и шепчу самой себе: «Не верь. Не жди. Ты должна жить спокойно». Но сердце не слушает.

Вечером, когда мы с Ниной закрываем смену и убираем зал, телевизор в углу, который обычно бубнит на фоне, вдруг выдаёт знакомое имя. Я сначала не вслушиваюсь, но Нина хлопает ладонями:

— Мам! Смотри! Это же он!

Я резко поднимаю голову. На экране Артур. Строгий костюм, вспышки камер, комментарии ведущего:

«…по итогам расследования выявлены многочисленные нарушения в работе фонда. Несколько должностных лиц уже отстранены, ведутся следственные действия. Совет директоров компании официально подтвердил полномочия нынешнего управляющего…»

Слова плывут, но я слышу главное: всё это время он действительно что-то делал. Разбирался. Ставил точки над «и».

А рядом со мной Нина подпрыгивает и радостно тычет пальчиком в экран:

— Мам, смотри! Это тот дядя! Он же мой папа, да?

У меня внутри всё обрывается. Я не знаю, что ответить. В горле пересохло, руки дрожат. Обнимаю дочку за плечи, прижимаю к себе.

— Тише, Нинуль…

Она хмурится, но тут же отвлекается на фломастер, выпавший из кармана. А я стою, глядя на экран, и не могу отвести глаз.

Колокольчик над дверью звенит так внезапно, что я вздрагиваю. Вечер, мы почти закрылись…

Но на пороге стоит он. Артур.

Наши глаза встречаются, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Я разобрался, — говорит он тихо. — Как и обещал. С фондом, с советом, с теми, кто стоял за всем этим. Они больше не смогут тронуть ни тебя, ни… никого.

Я прикусываю губу.

— Отлично. Поздравляю. И какое это имеет отношение ко мне?

Артур поднимает глаза.

— Самое прямое. Я пришёл не ради них. Я пришёл к тебе. И к Нине.

Сердце сжимается, но я не позволяю себе показать, что что-то чувствую

— Поздно, — качаю головой. — Всё уже прошло.

— Нет, Дин. Нет-нет-нет, пожалуйста, нет, — он делает шаг вперёд, говорит лихорадочно, торопливо. — Для меня не прошло ни дня. Я живу со своей виной каждую секунду! Я не могу изменить прошлое. Но я могу попытаться заслужить твоё прощение, прощение дочери…

Я нервно смеюсь.

— Думаешь, это так просто? Сказать «прости» и войти в мою жизнь снова?

— Нет, — Артур останавливается, не подходит ближе, словно боится напугать. — Ничего простого здесь нет. Я не прошу принять меня сразу. Я прошу дать шанс доказать, что теперь всё по-другому. Что я могу быть рядом.

Нина, как назло, подскакивает с рисунком и сияет:

— Смотрите! Это мы втроём. Мама, я и ты!

Я застываю. Артур берёт лист, который заметно трясётся в его пальцах. Смотрит на каракули так, будто держит в руках не детский рисунок, а самое важное в жизни.

— Она нарисовала нас семьёй, — шепчет он, поднимает на меня глаза и у меня сжимается в груди, когда я вижу, что они у него покраснели и слезятся. — Дина, я готов заслужить это. Любым способом. Сколько бы ни потребовалось времени и сил.

Я сжимаю руки в кулаки. Всё во мне кричит: «Не верь!», но в груди растёт другая боль — что я всё ещёхочуему поверить.

* * *

Артур никуда не исчезает. Он всё время рядом. Снимает квартиру в соседнем доме. Появляется в пекарне каждый день за

Девочки только вздыхают, млеют и с весёлой завистью поглядывают на меня, пока Артур ремонтирует замок на двери, разбирается с качающимся стулом и замазывает сбитый краешек плитки на полу.

Я не знаю, что чувствую, когда смотрю на него — когда он сидит рядом с Ниной, помогая ей с рисованием или негромко читая вслух одну из её любимых сказок. Горло сжимает, сердце бьётся так, что больно в груди. Но мужчина ничего не требует. Только делает.

А через несколько дней, как раз когда Артур берёт Нину погулять на площадке, в пекарню входит Маргарита Львовна. Всё такая же безупречная, но глаза усталые.

— Диночка, — произносит тихо. — Можно с тобой поговорить?

Я напрягаюсь, но киваю. Она садится за столик, сжимает руки в замок.

— Я пришла попросить у тебя прощения, — голос у неё дрожит. — Я думала, что защищаю сына. Что действую правильно. Но я ошиблась. Я разрушила твою жизнь, и его тоже. Он не знает, что я здесь, — добавляет торопливо. — Я… как раз увидела, что они с девочкой выходили отсюда… Это же Нина, да? Ваша дочь?

Я молчу. Смотрю на эту женщину, которая когда-то казалась мне неприступной, и впервые вижу в ней не холодную силу, а растерянность.

— Я не жду, что ты меня простишь, — продолжает она. — Но я сожалею. Правда. Очень сожалею. Артур… ты же знаешь, он разобрался со всеми в компании и фондах? Нашёл все концы, вычислил всех, кто хотел получить свой куш. А потом назначил руководителей и сказал, что сам отходит от работы. Что у него есть семья, которой он будет посвящать всё оставшееся время. От своего мужа я таких слов, — она вздыхает и встаёт, — так и не услышала… Я просто хотела, чтобы ты знала.

Я закрываю глаза на секунду. Слова не лечат — но, может быть, они хотя бы ставят точку.

Проходит ещё несколько дней. Артур, разобравшись со всей техникой и отремонтировав всё, что только можно, всё равно приходит к нам и сидит каждый день до вечера. Иногда помогает дочке в её «магазине» с игрушечной кассой, иногда убирает стулья перед закрытием. Он не давит, не торопит. Просто остаётся.

Нина тянется к нему всё больше: то зовёт смотреть рисунки, то садится к нему на колени, то обиженно морщит носик, если он уходит слишком рано. И каждый раз моё сердце разрывается на части: радость за неё и боль за себя.

Вечером, когда мы закрываем дверь и остаёмся втроём, я наконец решаюсь.

— Артур, — начинаю, глядя прямо, — если ты думаешь, что всё будет как раньше… то нет. Не будет.

Он напрягается, но молчит, давая мне договорить.

— Семья — это не красивые слова и не обещания, — говорю медленно. — Это работа. Каждый день. И если ты правда хочешь быть частью нашей жизни, тебе придётся работать. Со мной, с Ниной, с самим собой. Потому что я… — делаю паузу, решаясь, — я… готова попробовать. Попробовать снова доверять. Но я не выдержу ещё одного предательства.

Смотрю на Нину, задремавшую на диванчике. Артур тоже смотрит на неё, потом на меня. А потом говорит тихо, но твёрдо:

— Я буду работать. Каждый день. Сколько нужно. Обещаю.

Я киваю, не сводя с него глаз.

— Тогда мы попробуем. Не думаю, что это будет легко. Но попробуем.

Эпилог

Проходит несколько месяцев.

Я всё ещё ловлю себя на том, что иногда не верю — неужели это правда наша жизнь? Не сон? Но утро начинается одинаково: запах кофе, топот босых ног по коридору и голос Нины:

— Мам, пап, просыпайтесь!

Да, теперь у нас именно так. «Пап». И она говорит это с такой лёгкостью, словно всегда знала, кто он. Артур сначала растерянно улыбался, потом каждый раз отвечал серьёзно:

— Я здесь, Нинуль.

И эта простая фраза стала для нас важнее любых клятв.

Пекарня теперь шумная, как улей. Артур помогает с поставщиками — у него хватка, ему достаточно одного звонка, чтобы решить то, на что я тратила неделю. Но при этом он не лезет в процесс: знает, что для меня это не только работа, а моя опора. Иногда, правда, появляется с подносом и угощает посетителей так естественно, что девушки за стойкой шутят: «У нас новый бариста».

Нина обожает, когда он остаётся до вечера:

— Пап, смотри, как я умею! — и показывает новые рисунки или помогает заворачивать булочки в бумагу.

Иногда я смотрю на них и чувствую — сердце готово разорваться от счастья и страха. Потому что теперь у меня есть то, что я так боялась потерять.

Маргарита Львовна приезжает раз в неделю. Сначала я боялась этих встреч, но всё оказалось иначе. Она ведёт себя тихо, без прежнего давления. Приносит книги для Нины, иногда помогает на кухне — и впервые я вижу, что она умеет быть просто бабушкой, без политики и договоров.

Однажды мы остаёмся вдвоём, она говорит:

— Диночка, я не умею правильно любить. Всегда всё было через страх и препятствия. Но я учусь. Благодаря вам.

Я молча киваю. Может быть, это и есть её способ просить прощения — не словами, а делами.

Вечерами у нас теперь новая традиция. После закрытия кафе мы садимся втроём у окна, включаем гирлянду над витриной, пьём какао и рассказываем, что хорошего было за день.

— Я сегодня нарисовала замок, — сообщает Нина. — И он будет наш.

— Я выбил хорошую цену на муку, — усмехается Артур. — Это почти подвиг.

— А я… — я смотрю на них обоих и улыбаюсь, — я счастлива.

Они смеются, Нина обхватывает Артура за шею, обнимая, он переплетает свои пальцы с моими, и я позволяю ему и это, и объятия, и даже поцелуй украдкой, когда дочка засыпает.

Жизнь не становится сказкой. У нас бывают ссоры, недопонимания, усталость. Но теперь мы умеем разговаривать. Я научилась не прятать страх, он научился слышать. И мы оба знаем: семья — это не подарок, а выбор, который мы делаем каждый день.

И каждый день я выбираю его.

И каждый день он выбирает меня.

А Нина — это наш общий выбор, самый правильный в жизни.

Иногда, когда ночью идёт снег, я вспоминаю тот самый вечер шесть лет назад. Бульвар, снежные хлопья на ладонях, мужчину на коленях на холодной

Я улыбаюсь, закрываю глаза и слышу рядом дыхание любимого мужчины и тихое сопение дочери во сне. И это — всё, что мне нужно.

Конец.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге