НЛО, Иисус и куклы.

Глава I. Эпоха Интернета и его последствий.

Воображаемая история, которая не завершилась.

Начнём.

Микротрагедия моя произошла аккурат в тот момент, когда я зашёл на эту проклятую доску имиджборда про пситеррор и подобную чепуху с шизиками, агентами ФСБ под прикрытием и агентами-шизиками без какого-либо прикрытия. Насчёт последних двух не уверен, но на доске уверяли, что их тут полным-полно, возможно, что только они тут и сидят, но уже давно уверовали во все эти шизо-теории и строчат их от всей души (если таковая имеется), а не по зову своей неудавшейся карьеры. Но не случилось бы никакой доски на имиджборде, если в один прекрасный момент я не ушёл с работы в офисе на удалёнку.

Удалёнка. Удалёночка. Счастье-то какое! Не нужно больше трястись в общественном транспорте с бабками, которые торопятся куда-то в часы пик, не нужно бежать по грязным тротуарам, не нужно наблюдать опостылевших коллег и делать вид особой занятости, когда задач особых нет. Красота же! Некоторое время меня доставала одна из кадровиц, названивая чуть ли не каждые пять минут с целью проверить на месте ли я, не провожу ли рабочее время с девицами или просто отдыхаю, не ворую ли время у государства, не отдавая ему себя в поте лица. Названивала, названивала и перестала. Забыла, что я существую, как я забыл, что существует весь остальной мир.

Произошло это не сразу. Мне даже нравился мой новый уютный маня-мирок без людей и прочих раздражителей. Я даже забил на работу, смотря сутками аниме и поедая доставленную на дом кое-как сготовленную пиццу. И никто этого не замечал. И в какой-то момент я осознал, что время безудержного счастья сменился дискомфортом, а после и вовсе страхом – я начал дичать, я понял, что теряю навыки социализации. В душе закрались сомнения – а смогу ли я нормально пообщаться с настоящим… живым… человеком!?

Проблему общения с живым человеком было решено заткнуть самим живым человеком – найти себе женщину. Неплохой вариант. Она поможет и с социализацией, и дома порядок наведёт (слишком уж я порос за последнее время пылью, коробками из-под еды быстрого приготовления и немытыми кружками чая и кофе).

Тот, кто смотрел на меня из зеркала, доверия не внушал. Но чем чёрт не шутит? Быть может, кто-нибудь купится на мой глубокий внутренний мир? Хотя… кого я обманываю? Мой внутренний мир забит всё тем же мусором, что и моя квартира, и вся моя жизнь в целом.

Всё же я решился завести анкету на сайте знакомств. Переборол неприятное ощущение присутствия на рынке, где я не только покупатель, но и товар на полочке (и большинство тех, кто ходит мимо этого товара, пришли просто поглазеть или скоротать время, а то и себя показать, да свистнуть чего-нибудь ценного у очередного зеваки), затем немного опустил свою планочку, улетевшую до небес, и словил три взаимных симпатии (отчего моя планочка снова улетела куда-то в космические дебри и я даже хотел соскочить с трёх девиц, ответивших взаимностью, да поискать что получше) и, в коем-то веке решился помыться (в какой-то момент, сидя на удалённом режиме работы, я перестал следить за собой и за своим жилищем, будто бы делал это всегда не ради себя, а ради других и во избежание всеобщего порицания).

Деньги, в принципе, у меня водились, особо по жизни я не тратился, поэтому решил поводить новоиспечённых невест по гастрономическим заведениям, дабы заманить одну из них в ловушку отношений со мной. Но первая девица особо на этот трюк не повелась. Постояла где-то вдалеке от моей ловушки, посмотрела на меня из-за угла и, не оценив по достоинству, решила не переходить на следующий этап – оценку моего внутреннего мира. Было дико обидно. Во-первых, пришлось есть в одиночестве блюда за оверпрайз. Во-вторых, девица была неплоха собой, очень даже. А, в-третьих, обидно в целом, когда тебя, красавца и гиганта мысли, не выбирают. Впрочем, я предпочёл сойтись с самим собой во мнении, что несостоявшаяся невеста многое потеряла и это она должна жалеть, а не я. К тому же вторая девица оказалась во многом красивее предыдущей. Я даже почувствовал какой-то подвох. И хороша, и заинтересована… а, может, это тот самый шанс, который бывает раз в жизни? Да и в самом-то деле, чего я не достоин что ли любви красавицы?

Красотка, в основном, спрашивала про меня, ничего не говоря про себя в ответ. Я решил быть откровенным, сразу раскрыть все карты, чтобы дама не обманывалась.

– Я вроде как администратор системы электронного документооборота, – говорил я, накручивая пасту на вилку. – На самом деле, я ничего про эту систему не знаю, просто умею в ней создавать карточку контрагента, но нашим безумным тёткам с работы и этого достаточно, чтобы возвысить меня до гения вселенского масштаба. С ума сойти можно… когда я туда приходил, то думал, что просто помру там от собственной никчёмности среди этих экспертов по всему. А потом оказалось, что они ещё глупее и бесполезнее, чем я, а за мою никчёмность ещё и деньги платят. Представляешь, они ещё и сократили всех из моего отдела кроме меня, а там такие толковые ребята были.

Красотка подхихикивала, кивала и делала заинтересованный вид. Я от такого даже немного расцвёл и поплыл.

– Короче, считай, что ничего не делаю, – продолжал я. – От этого ещё сильнее угнетаюсь, чем раньше. При этом всём, я не работаю. Совсем. Придумываю всевозможные уважительные причины. Вот, в общем-то, чем я занят. Очень занят. Живу будущим, которое никогда не наступит.

– На это оно и будущее, – подытожила красотка. Я же перевёл взгляд на молодого щеголеватого официанта, постоянно расхаживающего мимо нашего стола и щурившегося то на меня, то на мою даму сердца. В какой-то момент он решился подойти и высказать всё, что лежала на его юной, щеголеватой душе.

– Я не могу этого больше терпеть, – заявил он, глядя мне в глаза (и как-то психопатически не отрывая взгляд). – Кто-то должен бороться за нравственность в этом порочном мире!

Официант бросил взгляд на мою спутницу, указал на неё пальцем и продолжил:

– Эта женщина постоянно приходит сюда с разными мужчинами и ест за их счёт. Я её запомнил. Она… она…

Слово, которое он должен был произнести, давалось ему с трудом. Он снова перевёл на меня взгляд и решился сказать:

– Проститутка!

– Не проститутка, а индивидуальный предприниматель, – поправила его моя дама сердца, поднялась на ноги и дала официанту затрещину, отчего у того округлились глаза так, будто вот-вот должны были выпасть.

– Вот так в наше время обходятся с поборниками морали! За что? За правду?

– За то, что сплетник.

Я расплатился за проведённый вечер и удалился, как и удалился с третьего свидания, где потенциальная невеста без умолку болтала о себе, о гороскопах, инфоповодах и прочей чепухе, не давая мне просто вставить слово. Я эти слова послал ей в мессенджере, как только оплатил заказ и удалился: «обнимаю тебя виртуально, с расстояния сотен километров, чтобы не нарушать личного пространства, мужайся.». Далее последовали речи про то, что я ни черта не маскулинный, не готов нести ответственность и инфантильный. Собственно, неплохое моё описание по жизни, это я и так про себя знал, для этого мне не нужно ходить по свиданиям.

Миссия по поиску одомашненной женщины успешно провалена. Что ж… может, оно и к лучшему. Лень мне всем этим заниматься и эмоционально тяжело. Да и периодами гложут вздохи от груза ответственности перед той самой женщиной и перед своей жизнью. Хотя последняя меня совсем, пожалуй, не гложет.

Свою боль я решил излить на найденной случайно анонимной имиджборде. Там моё нытьё радостно приняли, поддержали меня и затащили к себе в загон ещё глубже.

– Ну, и нужны тебе эти семейные отношения, от которых пусто до бесконечности? – вслух и с улыбкой на лице читал анонимные ответы я. На душе становилось тепло. Но ненадолго. Иногда становилось весело, когда кто-нибудь подытоживал свои речи фразой, что семья в наше время – это «говно без задач». И вообще цель любого мужчины, появившегося в этом новом дивном мире, – следовать на Шелл-бич. Так меня занесло в место, как мне тогда казалось, моих жизненных интересов – загон конспирологов.

Поначалу было смешно, очень смешно, а иногда и не очень. Но чем больше я читал рассуждений анонов, тем больше они казались мне реальностью и тем больше я задавался вопросом – почему остальные не замечают столь очевидных вещей?

Да я и сам раньше не замечал, жил словно в неведении. Например, что за окнами каждую среду и субботу в одно и то же время, в 21:22, на пороге соседнего дома появлялся один и тот же человек, мужчина около преклонных лет в каких-то лохмотьях и с кочегаркой в руке. Кочегарку это он приносил не с собой, он брал её под кустом, окружённым небольшими шинами, наполовину вкопанными в землю. Но это не самое странное. Самым странным являлось то, что этот самый неизвестный входил в подъезд, был там некоторое время, затем выходил, перекрещивался, делал ровно тринадцать шагов спиной вперёд, бросал кочегарку в куст и давал дёру. И даже это не самое примечательное. Самое примечательное, что именно в этом подъезде на третьем этаже, в квартире, находящейся в самом центре дома, мигала всю ночь лампа (она постоянно вызывала недоумения – зачем? почему? неужели кому-то в кайф всю ночь сидеть с мигающей лампой?), но после посещения странного гостя лампа на всю ночь либо отключалась, либо переставала мигать. Но ненадолго.

До всех этих событий с имиджбордами я даже и не придавал этой загадочной последовательности действий особого значения. Просто задавался вопросом про удобство проживания под мигающей лампой и посмеивался над странным незнакомцем, считая, что у того либо синька, либо обострение (на осень, весну, полнолуние).

Об интересной визуальной находке я поделился с анонами, те сразу поставили ситуации диагноз – псиоп. Якобы среди нас живут некие агенты некого чего-то, что нельзя называть, ибо неведомо, и эти агенты проникают людям в сознание, чтобы рушить их жизнь.

По началу я влетел со свистом в стадию отрицания. По большей части от страха. Нет, меня не пугал незнакомец с кочергой и даже тот факт, что он окажется псиопом. Больше всего меня пугала истина – вот я узнаю, что он псиоп, что он сотворил с моей жизнью эту злую штуку, отчего я одичал и встал на путь отшельника, и от знаний это придётся что-то со своей жизнью делать. А делать очень уж ничего не хотелось. Гораздо легче об этом писать в Интернете.

– Нет, нет, – повторял себе я, держась одной рукой за голову. – Это просто дворник, убирающий днём осенние листья, а ночью сходящий с ума от последствий алкоголя плохого качества. Среда и суббота? Всё очень просто – это дни получки.

Аноны предлагали проследить за столь странным персонажем, но в какой-то момент мне стало лень. Просто лень. Ну, и пусть эта лампа мигает, а старый дворник пытается её починить ржавой кочергой. Мне-то что?

Я сделал несколько снимков кочерги и выложил её в сеть. Воровать сей артефакт, как советовали аноны, я не стал. Совестно как-то было перед дворником. Зато узнал кое-что о нём в местном ЖЭКе. Фамилию дворник носил Крохалёв и жил довольно далеко от здешних мест, что вызвало новую волну обсуждения – зачем кому-то ездить так далеко, из глубокой области, только ради работы дворником.

Обсуждение велось бурное, я уже даже почти решился проследовать за Крохалёвым, но в один прекрасный момент доска улетела в архив с последней записью:

«Есть одно хорошее правило в этой системе. Если ты отучишься получать дофамин от мелких, приземлённых вещей, типа еды, алкоголя и так далее, то система начнёт подкидывать тебе что-то действительно стоящее. Чем мучительнее отказ, тем сильнее система начнёт давать.»

И я действительно решил попробовать, действительно решил начать эту аскезу и придерживаться её до конца. Конец оказался не так далёк, как казалось на первый взгляд. Совсем скоро на моём пути отшельника мне написал незнакомый абонент. Номер скрыт, аватарки не имеется, лишь никнейм – великий пельминарий.

– Понятно, – буркнул тогда я себе под нос, но, всё же, решил откликнуться на зов из ниоткуда.

Как оказалось, это был один из ридонли той самой доски про псиопов. Он напомнил мне о славных временах моих разборок с анонами и о том случае с тем странным персонажем с лопатой. Великий пельминарий предложил выследить его. Это псиоп, он уверял меня со словами «точно тебе говорю». И я даже поверил. Хотя… мне хотелось в это верить, ибо жизнь отшельника показала мир новым взглядом, и этот мир оказался скушен и бессмысленнен.

Что мы должны делать, если вскроется что-то нетривиальное? А чёрт его знает! Проблемы решаем по мере их поступления.

Великий пельминарий собрал целую группу, на которую после моего согласия выследить псиопа кинул ссылку. Ребята с особым рвением и небывалой страстью обсуждали моего знакомца с лопатой, прикидывали разные ситуации и назначали дату и место встречи. Встреча должна была состояться у автобусной остановки где-то на отшибе города, в самом неблагополучном районе, какой только можно придумать. По мнению одного из участников группы, туда псиопы с полицаями никогда не сунутся, ибо там своя фильтрация населения и своя МКУльтра. Мы должны выйти на остановку, осмотреть присутствующих так, будто мы это не мы и вообще ждём автобус, а, как только поймём, что мы это мы и опасности нет, то необходимо произнести пароль: «весёлые загробные небывалые розовые псы».

Всю ночь в группе велось активное обсуждение встречи, я же растерял всю энергию на этапе обсуждения, поэтому написал в личных сообщениях великому пельминарию о том, что никуда не пойду, получил от него аналогичные планы, и лёг спать.

Утром мысль о встрече никак не выходила из моей головы. Я отгонял мысли о сходке, как только мог, но, всё же, решил сходить. Так сказать, развеяться. Всю дорогу, слушая музыку в наушниках и разглядывая виды из окна автобуса, размышлял о том, что пора домой, дел полно, затем ловил себя на мысли, что нет никаких у меня дел и эта поездка мой единственный движ в жизни, и решил пойти до конца, а после раз и навсегда завязать с путём отшельника. Да и вообще всегда можно слиться, притворившись обычным прохожим (этот план я вынашивал на тот случай, если вдруг борцунам против пситеррора окажется вдвое меньше, чем мне).

Свинцовое небо напирало сверху, держали его лишь облезлые кроны тёмно-серых деревьев. Вот-вот они не выдержат, и небо расплющит меня по разбитому и кое-где залатанному асфальту. На остановке стояли трое: я, какой-то толстяк лет шестнадцати и женщина средних лет в норковой шапке, надетой не по сезону, и с огромными пакетами продуктов. Я смотрел на толстяка, толстяк смотрел на меня боком. Нет, не может быть, что это был один из членов сходки. Совсем юный и глупый. Как, собственно, я и думал. И вообще это какой-то глупый розыгрыш.

Я вздохнул, прищурился, дабы разглядеть вдали автобус, а после потопал в сторону. Толстяк последовал за мной. Так мы прошли несколько кварталов. Я специально ходил кругами и зигзагами, дабы убедиться, что прохожий не просто прохожий, а мой преследователь. Как только сомнений никаких не оставалось, я остановился и повернулся к нему. Он остановился в ответ. Так мы простояли в тишине около минуты.

– Что-то там и розовые псы, – вдруг сказал толстяк. – Забыл, короче, я этот пароль, если честно.

– Великий пельминарий? – спросил его я. Пельминарий подтвердил свою личность. Так мы простояли ещё минуту.

– Ну, как обычно это бывает, да? Кто больше всех кричал о встрече, на неё не пришёл, а кто и приходить не собирался…

– Шёл бы ты домой, мальчик, – перебил его я, пельминарий нахмурился, – сделай домашку, посмотри аниме.

– Мне в детстве сказали, что аниме разъедает психику, и я большую часть жизни его сторонился.

Мы ещё минуту простояли в тишине, пока вокруг нас не начали собираться голуби в ожидании подачек. Пельминарий предложил зайти в местное кафе быстрого питания, поесть лапшички.

– А у тебя деньги-то есть на поесть лапшичку? – с недоверием спросил я.

– Я не тарелочник, – буркнул пельминарий, прошёл мимо меня и последовал к ближайшему торговому центру, пёстро переливающемуся всеми цветами радуги на фоне серой и убогой действительности. Я пошёл за ним.

Народу было много, но люди, в основном, просто передвигали свои тела, бессмысленно проводя время в месте хоть как-то отличавшимся от их обыденной серой жизни. Пельминарий сиганул на стульчик у барной стойки, не дав занять его каким-то девицам с одной пачкой картошкой-фри на десять человек, а после пригласил меня за соседний стул. По очереди мы караулили место друг друга (признаюсь честно, когда пришла моя очередь пойти за своей порцией лапши, мне пришла в голову гениальная идея – улизнуть, но какое-то странное врождённое чувство долга не дало этого сделать).

– Ну, и как ты докатился до жизни такой? – вдруг спросил пельминарий, захлебнув в рот синтетического бульона с лапшой. Я даже немного опешил от вопроса. – Ну, до такой… на имиджбордах и в темах для сумасшедших.

– Да как-то подзапустил себя и свою жизнь, – решил честно ответить я (не знаю даже почему и зачем). – Очень ленивый я. До такой степени, что аж самому противно, но лень что-то менять.

– Может, оно и к лучшему. Вот как поймаем этого пситерорриста, как отдадим его на суд божий.

– Слушай… ну… ты действительно хочешь выслеживать того мужика? Зачем? Какой-то сумасшедший с кочергой…

– Не-не-не. Не начинай даже. Ты вот хорошо начинал, а сейчас заднюю даёшь. То, что делает тот псиоп, это система. Бог знает, сколько людей он замучил и сколько людей мучаются сейчас от его проделок. Это всё не с проста. Мы должны разворошить это осиное гнездо и бахнуть в самый его центр.

Я уже хотел спросить, зачем и для чего это делать, но не стал. Просто молча доел свою лапшу.

– Что такое? – как-то вяленько возмутился пельминарий. – Испугался? Тяга к борьбе пропала, как только дело перешло от слов к действию? Предпочтёшь и дальше вариться в своём сладко-тягучем болоте саморефлексии, не понимая, что пристрастился к мазохистскому чувству оплакивания самого себя, и не хочешь терять этот кайф?

– Слушай, это было весело, но всему же есть предел. Вот он, этот предел. Нет никаких псиопов и теории заговора придумывают от скуки такие же школьники, как ты, чтобы хоть как-то поярче раскрасить эту уныленькую жизнь. Но реальность всегда будет гораздо скучнее и спокойней, чем нам хочется верить.

– Ну, если ты так в это не веришь, и считаешь, что всё это глупости, и тот псиоп – это просто местный шизик с лопатой, то почему так боишься просто пойти и проверить это?

– Не вижу в этом никакого смысла.

– Нет, ты просто сыкло.

– Да, я сыкло. Потому что с возрастом понимаешь, что лучше не стоит соваться туда, куда соваться не нужно и есть риск вызвать какую-нибудь чупакабру, потому что в этом нет никакого смысла.

– Признайся уже в своей хомячьей немощности.

– Я признаюсь.

Дальше мы сидели молча, слушали, как пельминарий сосёт лимонад из трубочки и мерзко выдыхает воздух изо рта в знак удовлетворённости от вкуса напитка.

– Короче, сразу к делу, – вдруг выдал пельминарий, со всей серьёзностью посмотрев мне в глаза. – Значит, так! Мы выследим этого чёрта, посмотрим, что он делает в комнате с мигающими лампочками.

– Я не хочу этого делать, мне это не интересно, – дал отпор школьнику я, но школьник не сдавался. Пельминарий закатил глаза и посмотрел на меня надменным взглядом, к которому в комплекте шли поджатые губы.

– Это нормальная реакция обывателя, мозг которого столкнулся с необходимостью тратить глюкозу на работу нейронов. Он… мозг, то бишь… этого страшно не любит и защищается всеми доступными способами. Самый дешёвый, с энергетической точки зрения, способ защиты мозга от работы – агрессия или отрицалово. Собираешься сидеть на имиджбордах и не скидывать листву, чтобы тебе выдали сертификат на кидание файерболлов? Смотри! Могут и не выдать! Сертификатов ограниченное количество. Не выдадут сертификат, останется только одно – саморазвиваться через аниме.

– Хватит меня оскорблять, пацан. И вообще у меня СДВГ. Официальный. Мне его врач-психотерапевт поставил на онлайн-консультации. Лучше я им займусь, чем буду ввязываться в это заранее провальное дело.

– СДВГ придумали, чтобы продавать нереализованные лекарства, мужик. Послушав тебя, мне стало очень плохо. Даже дарквебм-треды так не травмировали мою психику, как твои слова, опчик. Ты глуп и неотёсан. Следовательно, никогда не подвергался пситеррору. Но потом ты поймешь наши боль и страдания… и вот тогда тебе будет несмешно. Даже моя женщина, которая только кофе пьёт и бомбочки для ванны из меня тянет, осознаёт всю глубину этой кроличьей норы.

– Так, ладно, я пошёл.

Мне надоело слушать сопляка, я протёр рот салфеткой, встал из-за стола и уже потопал в сторону выхода, как пельминарий подскочил на ноги, указал на меня пальцем и закричал на всё помещение (на мгновение даже показалась, что навязчивая музыка, играющая фоном, остановила своё безумное действие):

– Трусливый и брехливый пёс, не умеющий отвечать за свои слова и не могущий продемонстрировать то, о чём треплет языком! Эффект курицы. Она в любом непонятном случае бежит в сторону курятника, даже если это под машину.

Я ускорил шаг, дабы поскорей покинуть этот цирк, в котором пытались из меня сделать главного клоуна, но пельминарий последовал за мной. Он шёл по пятам с попытками поставить меня на путь истинный.

– Наверняка ты ещё впадаешь в саморефлексию, не понимая, что идиотам вроде тебя она противопоказана, – продолжал пельминарий. Я старался делать вид, что его здесь нет и никогда не было. Игнорируй тролля, он сам и отвалится. Но этот тролль отваливаться не желал. – Однокомнатное сознание. Какие планы на жизнь-то, сдвгшник? Впахивать до образования грыжи, горба и геморроя?

– Слушай, парень, – обратился я к нему после того, как остановился и повернулся к своему преследователю. – Иди к своим друзьям и собирай их на этот крестовый поход против дворника-алкоголика.

– У меня нет необходимости в друзьях, как и нет необходимости в их суррогате в виде реакций и блогеров. Чего и тебе желаю.

Я помахал головой, закатил глаза и уткнулся лицом в ладонь. Нет, это какое-то безумие, какой-то злой, насмешливый божий промысел.

– Ты хочешь знать реальную причину того, почему я не хочу во всё это влезать? – спросил его я, как только понял, что пельминарий занырнул со мной в автобус и решил действовать до конца. – Понимаешь, в твоём столь юном возрасте кажется, что в будущем ждёт что-то грандиозное. В моём возрасте мы уже понимаем, что ничего там не ждёт и никогда не ждало. Нет никаких чудес и тайн, есть только унылая, до тошноты предсказуемая действительность.

– Не бывает дыма без огня, опчик, не бывает, – с каким-то отчаяньем произнёс пельминарий, – нас, можно сказать, на слабо берут.

Я посмотрел в окно, оттуда на меня смотрела та самая серая действительность, о которой я талдычил пельминарию. Она была мертва, как и я. И мы существовали лишь в тот момент, когда смотрели друг на друга. Мне всю жизнь хотелось спасать мир, но ради чего и какой мир? Вот этот? Ради дальнейшего его разложения на атомы?

– Как же я ненавижу свою жизнь, – вдруг выдал я, прервав поток речей пельминария. Тот замолк и посмотрел на меня испуганным детским взглядом. Где же теперь твоя подростковая дерзость, малыш? – Сидишь в ёбанном скотоблоке, потому что выходить на улицу не хочется, ибо кругом люди, люди, люди, машины, бензин, пыль, грязь, мусор… и ты в эпицентре всего этого… такой же людь, такой же мусор и пыль.

Некоторое время мы ехали молча. Я просто молчал от отчаянья и тоски, пельминарий подбирал правильные слова и не нашёл ничего лучше этих:

– Просто забей, опчик. Реально. Этот солипсизм и прочие детерминизмы никаких ответов не дают. Только действия, только уверенность в чём-либо. Нет ничего реального? Выдумай. Стань веруном. Играй в игры. Задрочи работу, учёбу, хобби. Заведи тян или куна. Просто думать не выйдет, слишком тяжело. Добра тебе.

– Веришь только эмпирическому опыту, да? – спросил я у пельминария, тот даже немного оживился. – Но я настоятельно рекомендую этого не делать, если ты патологический фантазёр и ссыкун.

На дворе стояла суббота. Как раз сегодня старый дворник должен починять мигающую лампу ржавой кочергой. Я решил покончить с этой сложившейся крайне неприятной ситуацией раз и навсегда, и единственный путь к этому лежал через демонстрацию пельминарию сего странного процесса.

– С ума сойти! – воскликнул пельминарий, глядя из-за облезлых кустов на окно мигающей комнаты. – Всё в действительности так, как ты договорил!

– Ну, естественно, всё так, – с каким-то возмущением ответил я. Я стоял рядом, прячась за фонарный столб, который особо меня и не прикрывал.

– Честно говоря, я до последнего думал, что ты всё это придумал, чтобы меня заманить в свои сети и придаться насильственному разврату с моим юным, невинным телом.

– Если ты так думал, то зачем до конца шёл на это дело?

– Надеялся тебя вовремя обезвредить, прославиться, получить медали за отвагу, благодарности от президента и, по возможности, получить квартиру. Ещё бы блогеры про меня сняли выпуск по тру-крайму.

– Зачем тебе благодарности от президента, которого ты считаешь говорящей головой масонов?

– Эх, опчик-опчик. Тебя только учить и учить! Масонские ложи и другие тайные общества – это лишь инструмент, социальная сеть. Масонство уже не имеет былого значения. Есть более эффективные инструменты управления.

– Понятно.

– Мировое правительство абсолютно рационально, ты не найдёшь ни одной ошибки в их действиях. И, конечно, со временем они могут корректировать вектор развития мира, если появились новые факторы. Ни за какую древность они не держатся, если это не выгодно. Сокращать население будут, оперируя данными досье, которое на себя каждый зальет в социальные сети.

К счастью, на горизонте появился старый дворник, что прервало цепь бессмысленного потока слов. Он воровато огляделся, скрестил руки на груди, закрывая старое пальто и направился к тому самому кусту, где лежала кочерга.

– Обалдеть! – воскликнул пельминарий. Его переполнял драйв от происходящего, ему натерпелось уже совершить скачок в будущее, где самые заветные тайны мироздания ему откроют картину нового старого мира. Мне же стало не по себе, я предложил вызвать полицию. – Этих цеховичков? Да ты, опчик, стало быть, с ума сошёл окончательно от своего образа жизни затворника. Полицаи тут главные псиопы. Не удивлюсь, что наш пассажир под ними ходит.

Пельминарий уже захотел рвануть за дворником, но я его удержал, отчитал его за безрассудное поведение, а после посмотрел на летающих мотыльков у света фонаря. В это время пельминарий проник к подъездной двери с вырезанной кем-то надписью: «место жизненных интересов». Двери раскрылись как раз в тот момент, как я подошёл к оголтелому подростку. На нас из подъезда смотрел тот самый дворник, державший в руках кочергу. Я быстро сообразил, что делать дальше и как не привлечь к себе внимание потенциального псиопа, и принялся отчитывать пельминария так, будто я его старший брат, а этот дурачок сбежал из дома. Я взял за шкирку пельминария и потащил прочь, попутно рассказывая, как наша гипотетическая мамаша будет негодовать и ругаться. К счастью, дворник купился на наши уловки и воспроизвёл своё болезненное действие с кручениями и тринадцатью шагами. Как только он бросил кочергу в кусты и побежал, пельминарий толкнул меня и потребовал бежать и хватать псиопа. Не знаю, что за механизм сработал в голове, но именно это я и сделал. Пельминарий же метнулся к кустам, достал оттуда кочергу и пролепетал:

– Ценное дерьмишко.

Пельминарий побежал за нами, молодость и шутливость помогли ему быстро меня догнать и даже немного перегнать. Мы гнались за дворником, забежали вместе с ним в автобус и плюхнулись на сидения неподалёку (аккурат расположенных так, что мы сидели лицом к потенциальному псиопу). Пельминарий сжимал в руках кочергу, я пытался не задохнуться от отдышки, а дворник старался делать вид, что нас в его жизненном пространстве не существует.

Глава II. Эпоха после.

Спустя около часа и нескольких десятков километров, мы всё так же сидели друг напротив друга. Пельминарий не сводил с Крохалёва взгляда, Крохалёв натужено делал вид, будто нас не замечает, хотя и боком периодически поглядывал на меня, я же переживал по поводу того, что еду со школьником на ночь за город, его наверняка будут искать и наверняка тот факт, что он в такое недетское время покинул город со взрослым мужчиной, не сыграет мне на пользу. Отнюдь.

До чего же нелепая ситуация! И что же мне делать с мальчишкой?

Городского освещения становилось всё меньше, рекламные экраны уже остались далеко позади, даже свет в окнах всё реже и реже встречался. Автобус доехал до своей далеко не конечной остановки – какому-то отшибу на пустыре, наполненном редкими заброшенными домами, которые пустили под реновацию, но реновации так и не случилось.

Крохалёв суетливо выбежал из автобуса и бросился бежать по протоптанной тропинке вдоль облезлых кустов и шин, вывернутых и распотрошённых в форму лебедей. Бежал в сторону одиноко стоящей вдалеке хрущёвки.

– Всё, поехали домой, – спокойно сказал я, как только мы вышли из автобуса. Пельминарий же был переполнен энергией, адреналином и безумной верой в собственный успех.

– Это – главная ошибка в фильмах и аниме! – воскликнул пельминарий, резко перевёл взгляд на меня, затем на свет гудящего фонаря и кружащих вокруг комаров, а затем рванул за Крохалёвым. – Но жизнь начиналась ради совершения ошибок!

– Какого чёрта? – возмущённо крикнул я ему в спину. Бежать за Крохалёвым было сумасшествием, но оставлять подростка в мрачном ночном районе где-то на отшибе я попросту не мог, посему помчался именно за ним, старый дворник меня уже почти не волновал. Я бежал за пельминарием, просил его остановится, но тот сиганул в подъезд, откуда пахло сыростью и тленом. Я же остановился у самодельного дворика у подъезда под окнами, пригляделся к табличкам с округлыми выцветшими фотографиями котов, собачек и прочей домашней живности. – Какого чёрта? – уже полушёпотом пролепетал я себе под нос. Кажется, кто-то организовал во дворе кладбище домашних животных.

Я стоял, как вкопанный, буквально минуту, показавшейся мне вечностью, дрожащими руками набирал номер полиции и слушал голос оператора, вещающий, что в данный момент в связи с погодными условиями все телефонные линии оборваны.

Из тёмного подъезда сначала показалось дуло ружья, затем Крохалёв.

– Заходи, – сказал он, и мне пришлось повиноваться.

Забавно, я всегда представлял себе такие моменты, как буду геройствовать, а сейчас просто на автомате шёл за человеком с оружием и готов был сделать всё, что угодно лишь бы меня не убили, лишь бы мне дали пожить своей поганой жизнью ещё немного.

Молча мы шли к третьему этажу, квартира налево. Я зашёл и сразу же вдохнул весь спектр запахов старого дома, умершего где-то в прошлом и там же ожившего, дабы снова умереть. Пельминарий сидел рядом с деревянным мрачно-коричневым трюмо, сидел на таком же мрачно-коричневом стуле и смотрел на меня. Как только мы сошлись с ним взглядом, он пожал плечами.

– Господи, пожалуйста, спаси и сохрани, спаси и сохрани, – бормотал Крохалёв, он сделал несколько оборотов массивным стальным ключом в замке, а после повесил ключ обратно на шею. Далее он снова пригрозил ружьём. Мы всё поняли без слов и прошли внутрь небольшой комнатки, служившей гостиной.

Первым, что кинулось в глаза, был плакат с изображением незнакомого мне мальчика с игрушечным бараном и надписью: «Кафка – почётный обитатель Утгарда!». Следом в деревянном серванте со стеклянными полками и зеркальной задней стенкой располагались книги (как я понимаю, Кафки и ему подобных) и коллекция фишек в старой стеклянной банке из-под популярного когда-то растворимого кофе. Остальное пространство серванта заполняла посуда из горного хрусталя, сервизы и старинные фотографии той эпохи, о которой уже давным-давно забылось.

Я старался фокусировать свой взгляд на зарослях на подоконнике, лишь бы не смотреть направо, где явно располагался диван, а на диване нечто жуткое. В такой ситуации совершенно не хочется впадать в подробности происходящего, хочется лишь закрыть глаза и исчезнуть. Но исчезнуть не получалось.

Пельминарий проматерился, глядя на содержимое дивана. Крохалёв навёл на него ружьё и приказал не материться, иначе бог накажет.

– Все мы существуем и варимся в квантовом супе, – добавил он, – а это твоя скверна лишь наполняет его ещё большей мерзостью.

Я набрался сил и бросил взгляд на диван, наполненный жуткими куклами, половина из которых напоминало чучела детей, если так можно выразиться. Некоторые из них были реалистичны настолько, что могло показаться, словно это мертвецы, а некоторые, напротив, сделаны слишком уж гротескно.

Что точно выдавало чучел, так это животные. Они составляли компанию куклам. Один из них, пушыстый некогда кот, стоял на полке серванта, рядом с иконами, дипломами и письмами благодарности, да надписью, гласящей, что сие дивное создание кот Ф.Мур.

В дальнем углу дивана сидела кукла, сделанная из нескольких тел, настолько высокая, что плечами упиралась в потолок, смотря на меня своим тревожным взглядом. Глаза её напоминали человеческие. Да, чёрт возьми! Я был уверен, что это самые натуральные человеческие глаза! Своей спиной она прикрывала дверь между сервантом и стеной с ковром на ней.

– В кладовку не заходить! – заявил Крохалёв, как только увидел, что я смотрю на ту самую дверь. – Там живёт домовой. Вы проходите к столу, сейчас ваших когтей настрижём и ужин из них приготовим.

– Но разве когти вкусные? – поинтересовался пельминарий.

– Вот и проверим.

Из небольшого магнитофона с шумами и искажениями играла песня о том, что звёзды нас ждут сегодня, что люди проснуться завтра, а нас уже нет. Какая ирония. Чёртова ирония жизни. Кто-то явно надо мной смеётся. Дрожащими и немного ватными ногами я сделал несколько шагов в сторону стоящего посреди комнаты под хрустальной мини-люстрой раскладной стол. У него уже располагалось три стула, будто не только песня из магнитофона предвещала будущее, но и сам хозяин квартиры знал, чем закончится этот вечер. Хотя, может, просто совпадение.

– Я пожилой мальчик, не такой уж аппетитный, – принялся лепетать пельминарий, как только до него дошёл весь смысл нашей плачевной ситуации. Он уже собрался рассказать о больной семье и семерых голодных котят, о которых ему надо заботиться, но Крохалёв его остановил и подтолкнул к столу, за которым уже сидел я.

– Свои утиные истории оставь при себе, – сказал при этом хозяин злополучной квартиры, а после поплёлся на крошечную кухню, из которой лился жёлтый свет. Я быстро осмотрел окна гостиной и спальни из приоткрытой двери. Бесполезно бежать – прутья решётки выбраться не дадут. К тому же за окнами обитала лишь бесконечная тьма и тусклый свет фонаря, освещающий то капли дождя, то мотыльков. Стоит применить силу, когда наш захватчик отвлечётся от своего ружья, обезвредить его и забрать ключ. Остаётся дождаться нужного шанса! – Будем делать кровяную колбасу! – воскликнул Крохалёв и вогрузил на стол жестяной таз с омерзительным содержимым. Это был мой шанс вырваться, но чувства страха, отчаянья и общей фрустрации сделали своё дело – я послушно сидел на стуле и боялся лишний раз пошевелиться. Крохалёв меня раскусил сразу и предупредил, что лучше не делать глупостей, сбежать не удастся, ибо за пределами дома лишь пустота, мрак и искривлённое пространство Утагарда. – А ещё там чудовища, которые жрут друг друга и сами себя, и зомби. Зомби пытаются съесть твой мозг, чтобы превратить тебя в такого же зомби. Вот такая вот у них задача.

– Где мы? – поинтересовался я. В бредни про потусторонний мир верилось слабо. Хотя, может, мне просто жизненно необходимо было не верить в них, ибо тьма за окном только подтверждала слова хозяина квартиры.

– Внутри трагедии. Эта дорога со встречным движением. Но не нужно паниковать, старайтесь руководствоваться здравым смыслом.

– Сложно руководствоваться здравым смыслом в подобной ситуации.

Крохалёв лишь покивал в ответ и принялся совершать отвратительные, на мой взгляд, действия по созданию той самой кровяной колбасы. Пельминарий бросил на меня отчаянный взгляд. Он ждал от меня действий, его не в чем винить, ибо я, как настоящий взрослый, должен был что-то предпринять. Но я понял, что никакой я не настоящий взрослый, а такой же ребёнок, как и он, только в более изношенной упаковке. Он ждал от меня каких-либо действий по спасению, я же ждал исхода своей судьбы.

– Фу! – вдруг воскликнул пельминарий, как только Крохалёв и нас решил подтянуть к этому делу. – Тут жуки и мухи!

– Так это ты съешь жука или муху, а не жук или муха съест тебя, – спокойно ответил Крохалёв и закинул горстку насекомых в биологическую упаковку будущей колбасы. Я же облокотился о стул и закрыл глаза. Музыка из магнитофона уже не играла, по нему передавали погоду на завтра, какие-то незначительные события, вроде как у кого-то умерла кошка (Крохалёв прокомментировал это тем, что необходимо будет сходить на могилку к кошке, помянуть её, а затем выкопать, дабы сделать чучело, ибо… ибо «чего добру пропадать»), а после женский замогильный голос произнёс:

– Воспринимайте события своей жизни, как испытание. Не жалейте себя, сохраняйте достоинство. Тот, кто засеял жизнь, удерживает работу колеса. Повторяю: тот, кто засеял жизнь, удерживает работу колеса.

Внимание на себя снова переключил Крохалёв, он отчитал пельминария за то, что тот не может правильно завязывать концы колбасы, поэтому ничего у него не получается. Пельминарий разрыдался, на что Крохалёв его снова отчитал, мол, разнылся.

– Радуйся, ты не бездельник, – добавил он к своему упрёку. – Сам бог тебе дело дал!

– Как бог мог допустить столь чудовищную ситуацию? – поинтересовался я у Крохалёва, даже немного улыбнулся, больше от стресса, чем от странности происходящего. – Сложно сохранять веру в некого доброго батю из традиционных религий, который за нами присматривает, когда, простите, вокруг происходят всякие ужасные вещи безо всякой причины или смысла.

– А ты христианин?

– Да.

– Ну, и в чём тогда проблема? Кто поклоняется мученикам, тот должен быть рад последовать их судьбе. Да и разве бог обещал справедливость на Земле? Хотя у земли уже давно другие хозяева… пришельцы – хозяева этой фермы. И вот грядёт время сбора кукурузы.

Всё окончательно встало на свои места, паззл сложился. Мы в заточении у какого-то безумного жителя места, где наркоманы и разное социальное дно смогли найти помещение для своих приколов. Нужно что-то делать пока дело ограничивается только приготовлением кровяной колбасы (и как же я надеюсь, что содержимое жестяного таза принадлежит животному).

– А бог для людей давно превратился в волшебника на голубом вертолёте, – продолжал Крохалёв свои философские бредни.

– Почему? – заинтересовано спросил пельминарий.

– Потому что все только клянчат у него, а для него ничего не делают. Даже заповеди не могут более-менее вменяемо соблюсти.

Пельминарий сначала заинтересовано смотрел на своего захватчика, а после нахмурил брови и вытащил руки из жестяного таза.

– Не хочу кровяную колбасу готовить! – зарычал он. – Даже Иисус не работал вечно на нелюбимой работе ради близких.

– Не начинай! – возмутился Крохалёв. – Всё бывает впервые, как говорится, и не всегда это впервые нам приятно. Мне вот очень неприятно.

– А зачем мы тогда делаем это, если всем присутствующим неприятно?

Пока Крохалёв был занят разговорами с пельминарием, я постарался дотянуться до ружья, но хозяин квартиры вовремя его переставил по другую сторону себя. Да и в самом-то деле, чего это я? Даже если выхвачу ружьё, то что дальше? Пользоваться я им не умею, а даже если и нет необходимости в каких-то особых знаниях, чтобы выстрелить из ружья, выстрелить я тоже вряд ли смогу, ибо даже такого сумасшедшего чёрта не способен убить. А почему? Что корни всего этого? Страх перед законом человеческим или законом божьим? Чего я боюсь?

– Это всё порождение угара цифрового слабоумия! – продолжал спор Крохалёв с пельминарием. Я на мгновение выпал из разговора, посему потерял нить повествования. – А беда на всех одна – инфантилизм!

– Вы не выглядите злодеем, – как-то по-детски пролепетал пельминарий. – Вы же не собираетесь нас убивать, верно?

– Верно, – ответил Крохалёв. Я немного воодушевился и уже собрался врезать хорошенечко безумному мужику и выхватить ружьё у своего врага, как пельминарий спросил, зачем тогда он, хозяин дома, угрожает нам ружьём. – Я защищаю вас от вас. Если вы выйдете из дома, вам придёт печальный и даже ужасный конец. Вы, считай, дети, вы не можете осознать полноту всего того, что здесь твориться. Суть поймёте за пару лет, а чтобы понять что-то за пределами сути, надо лет десять.

– Желание есть и пристроить себя в безопасное место хотя бы на ночь быстро взрослеет сознание.

Крохалёв понял, что пельминарий хочет есть, тут же отправился на кухню и оттуда на выбор предложил нам позавчерашний человеческий суп, сегодня приготовленный бульон из пяток, пупков и окорочков и польский подсырник из гастронома с чаем. Мы в унисон согласились на подсырник. Радостный Крохалёв, освободив стол от месива в жестяном тазу (сложил всё под стол, отчего я боялся всё время пошевелить ногами, хотя пельминарий то ли радостно, то ли нервно постукивал по нему), метнулся к серванту и достал оттуда набор посуды.

– Этот чайный сервиз у нас особенный, – с какой-то нежностью произнёс он, – уже тридцать лет, как новый, жду подходящего случая для него. Думаю, этот случай настал.

Выходить в ванную комнату (по совместительству и туалет) нам разрешалось по одному. Первым отмыться от остатков несостоявшейся кровяной колбасы пошёл пельминарий, я пошёл туда же после него. Долго там смотрел в блеклое, местами облупленное с обратной стороны зеркало, порыскал по заставленным всяким хламом полкам в поисках оружия, но так ничего и не нашёл кроме странных деревянных табличек, исписанных рунами и ставами. Смартфон, прятавшийся всё это время в кармане, так же показывал значок отсутствия сети. Я отправил сообщение всем из записной книжки и принялся ждать, что связь хоть на мгновение появится, а за этим последует помощь.

Во время моего отсутствия Крохалёв с пельминарием разговорились. Пельминарий, попивая чай, намешанный из кипячённой воды из чайника на плите и второсортных чайных пакетиков, да уплетая подсырник (ничем от сырника особо не отличался), рассказывал, как всегда, насмотревшись популярных блогеров, мечтал вдруг стать богачом, дабы позволить себе никогда не работать и покупать всё из списка чужих желаний из рекламных буклетов. Но потом понял, что все эти кул-стори про внезапное богатство и успех ничто иное, как шарлатанство и прогревы, богатым ему не стать, а работать не особо хочется, посему он посвятил себя изучению тайн этой жизни, ибо государство скрывает всю правду от простого народа. После многих лет тематического копания пельминарий пришёл к выводу, что так ничего и не знает о жизни, к тому же получил деформацию личности, полное выгорание и терминальную депрессию.

– Но в какой-то момент я преисполнился, – добавил мальчишка. – Теперь моё сердце занято только стариком Алоисычем и богом.

– Это, конечно, хорошо, что ты сам пришёл к богу в столь юном возрасте, – ответил Крохалёв, а после отхлебнул чай и посмотрел на меня. Я уже успел к этому времени вернуться на своё место. Со стороны дивана показалось шевеление, я резко повернул голову и столкнулся взглядом со стеклянными глазами кукол. Все они смотрели на меня. – Но рассчитывать можно только на ИИ или инопланетян, – медленно произнёс в чашку хозяин квартиры. Он тоже заметил, что куклы смотрят на меня. Неужели это не совпадение? Даже страшно думать об этом. Я и не думал – от страха начал повествование о своей жизни до этого места:

– А я вот предпочитал работать, как типичный представитель поколения старше, хотя и не очень хотелось. Всей душой не хотелось. Не то, чтобы работал ради денег даже… деньги – это вообще следствие внутренних действий в искусственной системе, где люди создают вокруг себя суету и пытаются тебя в неё втянуть. Просто всегда задавался вопросом: а существую ли я вне своего рабочего места? Какая-то странная жизненная игра, которая высасывает из игрока всю жизненную энергию. А вообще, я рад, что на какое-то время сейчас закрылся от всех этих социальных помоек в виде выхода в Интернет или в люди. Слез со всего этого, как с наркотиков. Это же всё реально подменяет жизнь, которую бы ты хотел жить, и формирует контролируемый маня-мирок. Причём контролируемый не тобой… боже… классное время было. Жалко, что оно потеряно навсегда.

Меня трясло, я не чувствовал тело. Казалось, если перестану говорить, то упаду на пол в бессилье. Пельминарий с тоской опустил глаза. Крохалёв похлопал себя по коленям, а после взял ружьё, собрал посуду и отправился на кухню мыть её (нам запретил, мол, гостям мыть посуду – плохая примета).

– Люди не виноваты, люди не виноваты, – бормотал он за помывкой. – Демиург создал тело и душу, движущую силу, дабы осколки бога в виде духа поместить в тела, а потом создал уродливый мир, где засыпляет и оскверняет тело всяким льющимся отовсюду мусором, дабы и божественный дух осквернялся так же.

Мы с пельминарием смотрели друг на друга некоторое время, а после, как с цепи сорвались, побежали к входной двери с попытками открыть её или позвать на помощь, но наши мольбы о помощи оставались безответными. Я ударился лбом о старую дверь и чуть было не зарыдал. И зарыдал бы, но будто что-то высосало из меня все силы и эмоции. Осталась лишь пустота.

– А теперь пора спать! – воскликнул Крохалёв, выйдя из кухни в слегка замызганном фартуке и хлопнув в ладоши. – Если не ложиться до полуночи, они видят свет из наших приоткрытых глаз.

Кто эти они и чем грозит увиденный свет из приоткрытых глаз, Крохалёв объяснять не стал. Он поспешно погнал нас чистить зубы, иначе грибы будут во рту расти.

В комнате, следующей за гостиной, стояли две небольшие кровати, небольшой шкаф и столик со стулом у окна. Крохалёв сел за стул, завёл массивный жестяной будильник, а после указал нам на кровати: мы спим в них, а Крохалёв поспит на стуле (всё равно ему завтра никуда не нужно, ибо начальница ЖЭКа выпроводила его в отпуск, ибо деньгами теперь неотгуленные дни брать нельзя).

– Мы расстаёмся с собой вчерашним, – добавил он, как только мы легли в кровать, – чтобы встретиться с собой завтрашним.

Я лёг в кровать, довольно мягкую и удобную, но пахнущую тленом (видимо, старик не очень справлялся с ручными постирушками, а стиральной машинки тут в помине не было), а после снова посмотрел в окно. Абсолютно чёрная тьма и небольшое осветлённое пространство тусклым фонарём. Вижу такое впервые. Будто весь мир исчез, осталась только злополучная квартира.

– Почему не видно звёзд? – спросил я у хозяина квартиры, почитывающего книжку у тусклой медной лампы.

– Звёзды, – ответил тихо Крохалёв, ибо пельминарий уже заснул и издавал соответствующие звуки, – это маленькие планеты, где живут мухи.

Глава III. Живём дальше.

За окном белым-бело, словно туман окутал всё внешнее пространство. Пельминарий всё ещё спал, Крохалёв сидел за столом в гостиной и смотрел старенький телевизор на длинных деревянных ножках с вязанной салфеткой на нём и хрустальной вазой под фрукты. На экране показывали передачу «С добрым утром, страна» с милым Александром и обворожительной Ло. Казалось, что выпуски совсем свежие, но этого просто не могло быть, посему я решил, что это повтор. Но как можно было что-либо подключить к подобному телевизору, дабы воспроизвести записи?

Крохалёв листал книгу, глянул на меня лишь тогда, когда возникла необходимость пожелать мне доброго утречка, а после мы сидели молча. Я не знал, что делать, я не знал, что сказать. Я просто закрыл глаза и понадеялся на чудо.

– Отпустите нас, пожалуйста, – прошептал я. Крохалёв снова ответил, что не может позволить нам уйти.

– Во-первых, из этого места просто так не уйти, – пояснил он. – Это мир внешний. Во-вторых, ты пока ещё не понял, но скоро поймёшь, что на тебя возложена божественная миссия. Вот прям этой ночью её на тебя возложили. Чувствуешь тяжесть на плечах?

Тяжесть на плечах я чувствовал, но вовсе не из-за миссии, а из-за стресса, что сковывал тело и не давал расслабиться ни на секунды.

– Про миссию, – продолжил Крохалёв, – это тебе Иисус моими устами сказал, как когда-то мне сказал устами умалишённой девочки с нашего двора. Это ещё до войны было между асами и ванами, когда Вотан разгневался на асов за то, что те пытались изжить любыми методами религию рабов и навязать рабам религию воинов и пути познания, уничтожил и их, и себя. Вот такая вот великая жертва. Иисус ведь тоже себя в жертву принёс. Себе же. Но эта история уже не про нас, мы тут с инопланетянами боремся. А они, кстати, тоже борются с религией рабов, хоть сами её сюда и принесли. А мы, рабы, просто хотим, чтобы от нас отстали, нам не нужны знания, ибо знания приносят одну лишь печаль, нам не нужна вечность без страстей. Мы люди простые, хотим жить неплохо в данный момент, и чтобы в будущем нас ждало спасение.

Я покачал головой и совсем поник. Дела обстояли ещё хуже, чем я думал. Необходимо делать всё, чтобы сбежать отсюда, ибо конец наш с пельминарием неизбежен. И страшно даже подумать об его реализации.

– От чего нас спасать? – поинтересовался пельминарий, показавшийся в дверном проёме между спальней и гостиной.

– От нас же самих, – ответил Крохалёв и принялся разливать чай из самовара, который он достал из-под стола (жестяной таз с внутренностями всё ещё стоял там).

– Мы очень хотим спастись от вас, – обратился я к хозяину квартиры.

– Ты не понимаешь. Я же старый совсем, мне нужна замена. Да и куда вы так рвётесь? В мир, где у вас нет ничего кроме иллюзии счастья? В мир, где нет цели?

– А мы самураи, – ответил пельминарий. – А у самурая нет цели, есть только путь, а всё остальное уже как приятный бонус. Даже если это иллюзия счастья.

– И судить вас по итогу будут не как спасителей Земли, а как бесцельных созданий.

– А судьи кто? – спросил я.

– Да кто угодно! Кого назначат, тот и судья.

Крохалёв покинул нас, чтобы отыскать в закромах кухни сладости к чаю (к сожалению, большую часть из них поразили муравьи, но выкидывать было жалко), я посмотрел на пельминария и поинтересовался его самочувствием.

– Вчера офигел с этой информации, – ответил тот и сел за стол, где я уже разместился во время диалога, – сегодня идёт уже принятие. Эх, не было бы у меня Интернета и телевизора, жил бы в спокойном и прекрасном мире без шок-контента, мусорной информации, посыпанной блёстками, и негативных новостей. А главное – без вот этого всего, куда ты нас втянул.

– Так втянул нас во всё это ты, а не я, – ответил ему я. – Я тебя ещё со времён, торгового… – и тут я начал понимать, что воспоминания будто стирались в голове и стирались постепенно. Я точно помнил, что отговаривал пельминарий от затеи выследить Крохалёва в торговом центре, но совершенно не помнил, что это был за торговый центр и где. Я помнил, что до этого встречался на свиданиях с тремя девушками, но их лица будто что-то размывало в памяти. Возможно (и я надеюсь на это), что это всего лишь результат стресса.

Крохалёв показался в гостиной с тарелкой печенье. Трудно сказать, оккупировали ли до этого момента эти печенья муравьи, но очень уж хотелось в себя что-нибудь закинуть. Больше по привычке нежели от голода.

– И чем будем заниматься? – поинтересовался пельминарий.

– Рассекречивать календарь Еноха, – ответил Крохалёв и поставил на стол несколько книг и папок на них. – Смотри, я почти половину расшифровал.

Пельминарий взял протянутый ему блокнот и внимательно изучил дело, затем так же внимательно посмотрел на обезумевшего хозяина квартиры (я в это время сидел боком и смотрел в белую мглу за окном).

– Согласно этому, – обратился пельминарий к Крохалёву, – у нас уже должно быть несколько концов света.

– А! – затянул Крохалёв и даже рукой махнул для закрепления эмоционального результата. – Это ведь, потому что я молюсь, чтобы не произошёл ни один конец света. Мы с девочками молимся.

Под девочками он имел в виду кукол. Он даже указал на них, и я даже из приличия снова на них посмотрел, и они снова смотрели на меня.

– Девочки тоже Иисусу помогают в вашей божественной миссии? – спросил пельминарий. Вообще не понимаю, на что он надеялся, то ли разозлить Крохалёва, то ли получить ответы на свои странные вопросы. Чёрт возьми, мой побег при таких вводных данных усложняется с каждой проведённой в этой квартирке минутой.

– А я ведь, мальчик, раньше Бахусу поклонялся, – вдруг ни с того, ни с сего ответил Крохалёв и сел за стол, наклонившись о его поверхность. – Ему много, кто поклонялся в допотопные времена. Но Бахус не в обиде, что я переметнулся к другому вероисповеданию. От него мне даже достался утешительный приз – огромная палка колбасы, размером с ляжку.

– Мы ведь сейчас о продукте питания говорим? – поинтересовался я.

– Да какой это продукт питания? Мусор для кормового скота.

– А я ни в какие религии не верю, – решил продолжить столь странный разговор пельминарий, даже сел, как примерный школьник, сложив руки на стол. Хотя он и спал в одежде, но всё равно старался выглядеть прилично и менее помято. – Все эти мифы, священные книги, откровения, легенды всего лишь фантастика тех лет, которую мы восприняли за нечто большее. Ну, что-то типа сегодняшних комиксов про супергероев. И вообще, всё с течением истории меняется, как и все эти сказки. А как известно, история пишется победителями. А победители всегда воры, убийцы, пожиратели детей. Запомните, братья и сестры мои.

Все затихли. Я так и не понял до конца, воспринимает ли пельминарий всё происходящее всерьёз или так избавляется от стресса.

– Понятно, – буркнул Крохалёв. – Значит, не верующий?

– Сложно сказать, – ответил пельминарий. – А что есть вера, что есть религия, в конце концов? Мне вот всю жизнь говорили, чтобы я в церковь ходил, свечки у икон ставил, куличи ел на Пасху. Но я этого особо не делал, не видел смысла, как и бог не видел в этом смысла. Все вот говорят, что смысл во спасении. Но нет же! Когда Христа спрашивали, как спастись, он говорил о соблюдении заповедей, а не о постах, иконах и посещениях храмов.

– Какой мудрый не по годам мальчик!

– Да, я таков.

– А я в твои годы хотел стать клоуном, мне очень нравился Пьер Ришар, и я пытался подражать его падениям, неудачам и прочее, на улице бегал перед прохожими и миниатюры изображал, сам от этого блаженство какое-то ловил. А теперь я старик и я хочу сдохнуть. Но я не клоун.

Все мы посмотрели на Крохалёва. Крохалёв вздохнул и пояснил всё тем, что умереть он пока не может, пока не закончена его миссия, точнее – пока он не передаст эстафету этой миссии кому-то ещё. С этими словами он посмотрел на меня. Миссий мне никаких не хотелось. Мне вообще ничего не хотелось, если честно. Будто невидимые нити, связывающие меня с моей прошлой жизнью, потихонечку обрывались.

– Ну, а что насчёт тебя? – поинтересовался Крохалёв. – Ты веришь в бога?

– Бог инопланетянин с Сириуса, улетел, но обещал вернутся, пруфы у египтян, – буркнул я.

– Значит, не веришь. Но знаешь, что?

– Что?

– Бог верит в тебя.

– Вот и отлично. Надеюсь, он и в мой побег отсюда поверит.

– А куда ты собрался совершать побег?

– На Землю.

– Земля. Планета Земля. А точнее – чело-вольер номер шестьдесят девять. Как не побываю там, так вижу один бред и сатанизм. Сейчас возьмёмся за руки и будем мыслить позитивно, и из этой печальной ситуации, сложившейся на Земле, нас вытащат матушка-природа, Иисус и Будда.

Я повернулся к Крохалёву и посмотрел на него, как на умалишённого, свершилась его давняя мечта – клоуном он, всё-таки, стал. Он снова предложил помыслить позитивно, дабы спасти человечество от неминуемой гибели и отсрочить конец, но я ответил, что разрушу своими мыслями весь его мир.

– Предложение отклонено, – сухо ответил Крохалёв.

Дверной звонок раздражающе прозвенел, затем ещё раз, после чего в дверь принялись стучать. Гости? Может, та самая кадровица не смогла до меня дозвониться и отправила служителей министерства труда на мои поиски? Или мои призывы о помощи дошли до кого-то? Я даже воодушевился и от воодушевления встал на ноги. Крохалёв взял ружьё и отправился в прихожую, я же метнулся к окну, дабы проверить обстановку на улице. На улице подозрительно рано стемнело. Загорелся фонарь. Как могло так быстро пройти время? И было ли время вообще? Всё былое вдруг показалось нереальным сном. Есть только я и я нахожусь в пространстве, вне времени.

В гостиной показался странный человек в чёрной футболке с изображением какой-то давным-давно забытой металл-группы, в кожаной крутке, изрезанной ножом, и джинсами, заляпанными то ли кетчупом, то ли…

В руках он держал целлофановый пакет, который тут же вогрузил на стол. Осмотрев гостиную, он глянул на меня, а после на пельминария. Крохалёв поспешил объясниться: неизвестный путник попросил о помощи, по правилам гостеприимства, данного некогда забытыми богами, мы обязаны его принять. Этот человек, хоть и имел весьма странный вид, внушил мне надежду, что снаружи, всё-таки, не какой-то странный мир из фильмов ужасов, и бежать отсюда прямиком домой вполне реально.

Но надежды мои быстро разбились о суровую реальность. Настолько суровую, что стало не по себе ещё больше, чем было до этого.

– А я пришёл не с пустыми руками, как полагается гостю, – сказал он, усаживаясь на стул Крохалёва. Крохалёв в тот момент принёс себе деревянную, покусанную жизнью табуретку. – Языки наших земных коллег по страданиям сегодня на ужин, – продолжил он, выкладывая из целлофанового пакета нечто завёрнутое в чёрный пакет и подмигнув мне. Мне стало не по себе, я посмотрел на пельминария. Гость же после достал из пакета начатую бутылку водки и остановил Крохалёва, который уже собрался принести рюмки. – Нет, нет, я со своим, – под своим гость воспринимал пластиковые стаканчики. Он спросил, будет ли пельминарий присоединяться ко времени веселью и, получив отрицательный ответ (пельминарий выпивает только в день летнего солнцестояния, в день зимнего солнцестояния и двадцатого апреля), разлил водку по трём стаканчикам. – Сил льву! – воскликнул он и залпом выпил содержимое стаканчика. Крохалёв недоверчиво посмотрел на содержимое своего стаканчика, пожал плечами и выпил так же залпом, после чего покривился и сказал:

– Курица не птица, бабья небылица.

Я пить отказался, но понадеялся, что хозяин квартиры и его гость выпьют достаточно и свалятся в непробудном сне. Крохалёв обратил внимание на множество различных крестов, свисающих с шеи гостя, и, естественно, завёл и с ним свой любимый разговор о религии. Как оказалось, гость когда-то был весьма религиозен, ни одного праздника, поста и службы не пропускал, а потом понял, что надеяться можно только на себя, что в этом мире, что в другом, поэтому решил сколотить себе армию, а точнее – слуг. Так на тот свет он отправил сорок человек, чтобы они ожидали своего губителя там, дабы до конца вечности его всячески защищать и обслуживать.

Меня пробрала дрожь. Надеюсь, этот человек, выпивши, несёт всякий бред, что первый пришёл ему в голову.

– Нельзя убивать людей, нельзя! – возмутился Крохалёв, но продолжал сидеть на своей табуретке, как ни в чём небывало, будто вели мы тут вполне светские разговоры. – Это грех! Человек, всё-таки, есть подобия божие. Человек – это и есть святая троица: бог – душа, сын – тело, святой дух – дух. Да и сгубил ты их, парень, почём зря, ибо в мире, где суждено тебе оказаться, никто не служит человеку, лишь высшим материям.

– Как ты сюда попал? – поинтересовался у гостя я, а после посмотрел на побледневшего пельминария. Его не волновали наши разговоры. Кажется, он отравился данной Крохалёвым едой. Я спросил, всё ли в порядке, тот ответил, что волноваться не о чем, такое и раньше случалось. Гость же на мой вопрос, адресованный ему, пожал плечами и поведал историю, что в какой-то момент, когда он шёл из магазина домой поздней ночью, ему стало невыносимо страшно и он побежал. И бежал, и бежал, и бежал. А как силы закончились, обнаружил себя в каком-то странном, безлюдном районе, и стало ещё страшнее, так как казалось, будто изо всех щелей этого места за ним наблюдают. Вдалеке он увидел свет из нашего окна, понял, что это знак свыше, и побежал к нам. После он обратил внимание на пельминария и сделал замечание, что тот отравился кетчупом.

– Надо было гречку есть с помидором, – добавил он.

– Кетчуп делается из помидоров, – ответил пельминарий. – Считай, помятый до состояния пюре помидор.

– Помидор – это помидор, а кетчуп – это ошмётки помидора плюс уксус, плюс сахар, плюс, в зависимости от производителя, ещё другие добавки.

– Вы, правда, убили тех людей?

– Тридцать девять человек, да, убил. А от одного просто избавил этот мир. Ужасный был человек. Ужасный. Говорила, что ест мои веганские сосиски из жалости ко мне. Нет, ты представляешь? Из жалости ко мне она ела эти обычные сосиски, которые я назвал веганскими и которые она всегда трескала за обе щеки. Вот умора. А стоило просто им поменять название на веганские, как она слилась. Невежество и лицемерие. Я бы вообще собрал всех тупых людей и сослал бы их всех в какой-нибудь отдельный загон, чтобы они, тупые, там варились друг с другом. Но знаешь что? Мы уже в этом загоне. Понимаешь? Нас уже в него сослали. И вот мы, тупые, сидим и градируем себя далее по спирали – кто из нас тупее, кого послать ещё дальше.

– Понимаю, что многие люди – это звери, и в этих людях, несмотря на долгие годы эволюции, не выродилось животное, но то, что вы сделали – это зло.

– Полностью поддерживаю! – вмешался в разговор Крохалёв. Гость весьма возмутился, кажется даже, что его начал переполнять гнев. Я насторожился.

– Сначала дайте оценку добру и злу! – возмутился он, даже подскочил на ноги. – Весь мир построен на крови, убийствах, страданиях, где одному хорошо, а другому плохо, за счёт чего двигается естественный отбор.

– Успокойтесь, успокойтесь, – постарался успокоить гостя Крохалёв, когда увидел, что пельминарию стало страшно. Гость сел на стул, его трясло и подкидывало от какого-то возбуждения и злости от непонимания присутствующими его концепции мира. – Чем занимаетесь по жизни?

– Коллекционирую ключи от орехов макадамия. Ещё собираю в коллекцию не вскрывшиеся макадамии и фисташки.

Пельминарий совсем побледнел, я спросил его о самочувствии, он схватился сначала за живот, а затем закрыл рот рукой и пролепетал, что его сейчас вырвет, что запах из жестяного таза настолько ударил ему в нос, что тошнит даже при одной мысли о содержимом. Затем мальчишка, не спрашивая разрешения (а мы должны были спрашивать у Крохалёва разрешение), рванул в туалет, где его начало рвать. Я уже хотел пойти за ним, но Крохалёв навёл на меня своё ружьё.

– Ему плохо! – закричал я, глядя то на Крохалёва с ружьём, то на мирно попивающего из моей кружки чай гостя. – Нужно скорую вызвать!

– А по очереди в туалет можно ходить только им? – поинтересовался гость у хозяина квартиры и, как только получил утвердительный ответ, сказал, что сейчас сам во всём разберётся. Я запротестовал, ибо человека, признавшегося в сорока убийствах, пускать к подростку нельзя, но Крохалёв не слушал меня.

Болезненные стоны пельминария прекратились. Гость вышел обратно в гостиную и вернулся за стол. Я закрыл глаза и решил, что пусть будет то, что будет, бросился к ванной комнате и увидел, что пельминария с нами больше нет. Был он, а теперь нет. Лишь пустое тело, оболочка, лежит и не двигается, истекает своим внутренним соком.

Я упал на колени. Слёзы непроизвольно полились по моим щекам. Нет, это всё сон, дурной сон, сон, от которого я не могу проснуться.

В дверном проходе показался Крохалёв, от увиденной сцены он округлил глаза.

– Подожди минуточку, – прошептал хозяин квартиры. Он ушёл ненадолго и вернулся с медицинскими щипцами. – Выйди.

– Не надо с ним ничего делать! – закричал я. Руки тряслись, кулаки яростно сжимались. Крохалёв снова попросил меня выйти, и я вышел, дабы ускорить встречу гостя с его жертвами на том свете. Но он туда уже был отправлен. Голова лежала на столе, стеклянные глаза смотрели на кукол, куклы смотрели на него. Из жестяного таза выползла небольшая сколопендра, забралась на стол, а затем нашла своё пристанище в ноздрях гостя.

– Вытащил несколько зубов, этого хватил, – сказал вошедший в гостиницу Крохалёв. Он постучал в дверь кладовки, зашёл внутрь тёмного помещения, с кем-то пошептался и достал пластиковый горшок с землёй. В этот же горшок полетели зубы пельминария, а следом часть наполнения жестяного таза. Я стоял, прижавшись правым плечом к стене, смотрел в окно и не мог перестать трястись. На улице совсем потемнело, пошёл дождь. Даже показалось, что где-то вдалеке сработала машинная сигнализация и замяукали коты. Как будто осколки земной жизни каким-то образом проникли в это безвестное место. – Пойду, закопаю его, – обратился ко мне Крохалёв, как только поставил горшок на подоконник, а после подошёл к телу гостя. Я вдруг пришёл в себя, словно отошёл ото сна.

– Давай я тебе помогу! – предложил я с целью выбраться наружу и там разделаться с сумасшедшим стариком и бежать отсюда.

– Рано тебе ещё туда выходить. Не готов ещё. Тут нет ни севера, ни юга, ни востока, ни запада. Нет ни права, ни лева. Даже верха и низа нет.

– И как ты ориентируешься? Как находишь выход в мир людей?

– Он между детским кладбищем и фарисейской постройкой. Халдеи грозятся снести и первое, и второе, так что... не знаю даже, как в будущем искать путь, как ориентироваться в этом пространстве, которого нет.

Я поплёлся в спальню, даже не отреагировал на просьбы помочь Крохалёву с телом (упаковать в пакеты и обмотать клейкой лентой), рухнул на кровать и заплакал, даже зарыдал, даже зарычал вепрем прямо в одеяло. От обиды, от страха, от ужаса, от сложившейся ситуации, от неминуемой своей кончины, но самое главное – я плакал из-за смерти пельминария.

– Высший разум слушает звуки, – тихо сказал Крохалёв и похлопал меня по плечу, моё тело сжалось ещё сильнее, я вжал лицо в одеяло, что есть мочи. – Говори с ним вслух. Мысленную речь он тоже слушает, но ты ещё не нарастил столько силы, чтобы вещать мысленно. Поэтому говори с ним вслух. Ты поймёшь, когда достаточно будет говорить мысленно. Он сам тебе об этом скажет.

Глава IV. Весь день льёт дождь.

В туалет заходить теперь было нельзя. Что-то с обратной стороны царапало дверь и приглушённо подвывало, как вчера подвывал болеющий пельминарий.

– Это в моё тело заселились духи, – пояснил пельминарий за своё собственное же тело.

За окном лил дождь. Весь день лил дождь. Пельминарий смотрел из своего горшка в окно. С каждым днём всё чётче и чётче вид за окна принимал очертания обычного двора с самодельными плохенькими клумбами, по которым плыл туман и тоска, с заборчиком из шин, покосившаяся детская горка. И даже чёрный пёс на меня лаял из кустов.

Пельминарий рос прямо из горшка. Он напоминал какой-то нелепый промежуточный этап между растением и человеком. Из горшка торчали корни (видимо, горшок ему был маловат), листья и позвоночник, служивший стеблем для бутона, из которого торчала посвежевшая голова пельминария.

– Посмотри, кем я стал! – воскликнула он из лепестков бутона. Кажется, сложившаяся ситуация его совершенно не смущала и его внешний вид не внушал ему ужаса, как внушал мне. Пельминарий уловил моё негодование и фыркнул. – Не гламурный ты, Роберт.

– Ты знаешь моё нестоящее имя? – поинтересовался я и даже приподнял одну бровь от удивления.

– А я теперь многое, что знаю. Будто вся паутина, все эти нити информации, что хранит в себе пространство, проходят сквозь меня и не остаются незамеченными. Значит, есть какие-то невиданные силы! Есть они! И мир материи лишь незначительная часть чего-то большего. Значит, я прав, что не слушал глобобарина. Аки Христос сопротивлялся!

Крохалёв что-то суетился на кухне, пельминарий поспешил пояснить, что сегодня день рождения у одной из кукол, то ли у Маши, то ли у Даши, то ли у Саши.

– Может, у Миши, может, у Иры, может, у Ариши, – добавил он и блаженно закатил глаза, купаясь в предоставленных невидимых потоках информации. – Старик даже пообещал заказать капучино из ресторана.

– И я сдержу свои обещания, – подал голос Крохалёв, показавшись из кухни. Затем он объяснил мне, куда теперь ходить в туалет (в жестяной детский горшок, после чего тщательно мыть), а сам отправился на кладбище домашних животных, дабы раскопать тело вчерашнего гостя. – Сделаем из него чучело.

Объясняться по поводу последнего он не стал, быстро засуетился, накинул на себя своё старенькое пальтишко и побежал наперевес с ружьём и лопатой прочь (и плотно запер двери).

Из кухни вышла тихоходка размером с пуделя. За ней вышел пудель. Довольно ухоженный пудель. Видимо, Крохалёв о нём очень хорошо заботится. Но где они были раньше? И есть ли они вообще?

Я схватился за голову. Возможно, что всё происходящее ничто иное, как предсмертный трип. На это указывало и то, что я совершенно не мог сосредоточиться и собрать свои мысли воедино. В этом потустороннем королевстве критическое восприятие реальности под жирным вопросом.

– Сначала нужно разобраться с термином «реальность», – ответил на мои мысли пельминарий. Видимо, и они вплетены в нити пространства, что протекают сквозь сознание мальчишки. – Что для тебя реальность?

Я смотрел в окно и не мог собраться с мыслями, не мог ответить на поставленный вопрос, но пельминария сие не смутило, он продолжил свою мысль:

– Судить о том, что реально или нереально, ты можешь лишь по ощущениям. Так? Так. Но если в данную секунду ты ощущаешь реальность всем своим существом, то как ты понимаешь, что эта реальность реальна? С чем сравниваешь? Есть ли опыт в твоей жизни, когда ты ощущал нереальность? Нету, а значит, что любые ощущения реальны. Даже эти вот завихры сознания. Да и вообще, если дело на то пошло, реальности нет, реальность – это то, что мы сами создаём. Ты вот решил оказаться здесь чередою своих поступков в прошлом.

– Я ничего не решал, за меня решили обстоятельства, – буркнул я, а после посмотрел в прихожую, где уже стоял Крохалёв, безжизненный гость, завёрнутый в клейкую ленту, и на полу лежал пакет с тортом и тремя картонными стаканчиками кофе. Последнее вызвало у пельминария восторг. Он по-детски раскрыл рот, а затем аж запищал от радости.

– Принесите! Принесите мне кофеёчка! – воскликнул он. Крохалёв вручил мне пакет с просьбой расставить его содержимое на столе. Сам же принялся возиться с пакетом. Тело вчерашнего гостя уже поросло репейниками, грибами и ландышами, внутренности почти истлели и служили колыбельками для жирных опарышей и кружащих вокруг да около мух.

– Зачем это? – спросил я, раскладывая кофейные стаканчики по столу. Для торта было решено взять нарядную тарелку из серванта. Вместе с ней я достал нож, но Крохалёв схватил меня за руку и ответил на мой вопрос:

– В детстве я играл в куклы. Я был матерью, первый пупс – ребёнком, второй – отцом-алкоголиком, третий – любовницей отца. Бесполезное занятие, но интересное. Когда только началась война асов против ванов, пришли мёртвые головы и расстреляли почти всех. Остался только я, первый и второй пупс. Они, кстати, сейчас с нами, – Крохалёв указал на диван. И, действительно, среди кукол находились пупсы. На них я особо не обращал внимания, ибо кукла с вытянутым до потолка деформированным туловищем не спускала с меня своего мрачного взгляда. – Короче говоря, вакантное место любовницы отца-алкоголика сегодня займёт наш грешной гость. И нечего его жалеть. Поделом ему. За его грех он тем самым и наказывается.

Крохалёв забрал у меня нож, самолично разрезал торт, а после этим же немытым ножом принялся верстать из тела нашего вчерашнего гостя чучело. Я быстрым шагом, спросив разрешения, но не получив ответ, отправился на кухню, дабы вырвать в раковину.

– Страдаешь? – спросил хозяин квартиры, как только я вышел из кухни.

– Страдаю, – ответил я и направился к столу за кофейным стаканчиком, который очень уж выпрашивал пельминарий.

– Страдание – это лишь реакция, – сказал пельминарий. Я пока проверял содержимое стаканчиков: точно ли там кофе, не намешано ли ещё чего. – Обычное состояние всех живых существ, а радость – это инструмент балансировки, созданный ровно для того, чтобы юнит не энтропировался слишком быстро.

– Все существа желают освободиться от страданий, – заявил Крохалёв. – Посему ищите причины страданий и устраняйте их.

Выслушав совет Крохалёва, я закатил глаза. Говорил он искренне и даже как-то по-доброму, но звучало всё, как издёвка. Единственное освобождение от страданий – это побег отсюда, но я не могу его совершить из-за горе-советчика.

– Немножко полей на корни, а немножко мне в рот залей, – бормотал пельминарий, как только я подошёл к нему со стаканчиком кофе. – Позязя. Очень вкусно. Очень.

– Можешь и мой выпить, – предложил я ему и свой кофе, ибо мне совершенно ничего не хотелось, и даже не из-за тошноты. Дело было в другом, в нечто глубже. Когда-то я читал, что такое состояние говорит о духовном переходе, но меня так сильно колбасило, что ни о каком духовном думать не хотелось.

– Правда? Спасибо тебе большое. Точнее – благодарю! Ты настоящий друг.

– Даже после смерти ты продолжаешь быть рабом своего тела, – сделал замечание пельминарию Крохалёв. – Привычка превыше всего понимания.

– А я, можно сказать, помогаю нашему новоиспечённому спасителю! По опыту скажу, что чтобы осуществить великие цели, нужно воздерживаться от быстрого получения радости. Лично моим криптонитом было спиртное и женщины, даже один день с любимой страстной женщиной или со спиртным убивал все события, потенциалы, энергию, но воздержание от них начинает создавать великие события.

– Можно подумать, я из сложившейся ситуации одно сплошное удовольствие получаю, – пробормотал я.

– Конечно, получаешь, просто не осознаёшь этого. Оно где-то глубоко внутри. Сейчас ведь начинает закручиваться реализация твоих больших амбиций, помноженных на пустоту в голове.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь. Мой мозг – приёмник другого уровня. Я не ловлю потоки информации, как ты.

– А я тебе сейчас поясню, опчик. Ты, считай, выиграл главный джекпот в жизни. На тебе теперь важная миссия по спасению человечества.

– От кого?

– Не важно! Помнишь, что у самурая нет цели, только путь? Твой путь – это спасение. День ото дня. Сам Иисус тебя выбрал для сей миссии, агнец.

– Но я не хочу.

– Я тоже сначала не хотел во всё это ввязываться, – втянулся в разговор Крохалёв, орудуя над тем, что в будущем будет любовницей для пупса-отца-алкоголика, – а потом меня засосало во фрактальный длинный тоннель. И после него что-то изменилось. Дороги назад уже не было.

Продолжать этот престранный разговор у меня не было совершенно никакого желания, я осмотрел квартиру и решил увести обсуждение в другое русло.

– Откуда здесь электричество? – поинтересовался. Крохалёв пожал плечами и ответил:

– Я и сам не знаю.

Во время столь странного разговора пудель вцепился в одну из кукол и принялся её обгладывать. Мне даже показалось, что внутри неё внутренности, как у человека, а покрыта она не фарфором, а костями. И вроде как кукла издала стон, но это не точно, ибо все другие шумы и звуки перекрыло возмущение Крохалёва.

– Моника! – воскликнул хозяин квартиры, а после перевёл взгляд на меня. – Ну, что ты встал, помоги даме!

Я рванул к пуделю и вытащил кровоточащую куклу из его пасти. Пудель извивался, рычал и пытался меня цапнуть. Дабы защитить остальных кукол, я взял на себя решение закинуть собаку в кладовку, где она издала глухой звук и больше в нашей жизни не появлялась.

– Ну! Всё готово! – радостно воскликнул Крохалёв, указывая на чучело того, кто вчера был нашим гостем. Вид не для слабонервных, но Крохалёву и рою мух нравилось. – Какой же это джентльменский набор тяжелого детства без любовницы у отца-алкоголика? А теперь всё на своих местах. Красота!

Далее дело задвигалось к празднованию дня рождения одной из кукол. Крохалёв приказал мне помочь пододвинуть раскладной стол ближе к дивану, посадить на один из стульев пельминария и разложить чайный сервиз, пока сам Крохалёв кипятит в чайнике воду к чаю.

– Цели и критерии были заданы не древними людьми, а советом учёных, они всё просчитали, – бормотал на кухне Крохалёв, я же не мог оторвать взгляда от жестяного таза, оставшемся на своём месте. И снова я предпринял инициативу – взял этот таз и отнёс в кладовку. Будь, что будет!

– Это просто вы газет не читаете партийных, – ответил пельминарий хозяину квартиры, как только тот вошёл в гостиную и снова повторил, словно мантру, свою кухонную речь. – Люди в этом деле вообще мало чего решают, даже учёные. Разного рода сущности-паразиты прицепляются к человеку, сканируют его архив воспоминаний и достают самые неприятные, дабы человек рефлексировал и вырабатывал энергию негативной полярности. Отцепить от себя этих пиявок можно и даже нужно. Для этого необходимо гнать и игнорировать негативные мысли, смотреть на себя со стороны и расслаблять тело, особенно челюсть и живот.

– Хорошо сказано, – согласился с ним Крохалёв, разливший во время речи пельминария по чашкам чай (имениннице досталась самая расписная чашка), он взял с полки серванта книгу и уселся за стол со всеми остальными. Я же отламывал ложкой кусочки торта и засовывал их пельминарию в рот. Крохалёв полистал книгу, посмеялся, а затем протянул её мне, я отказался смотреть содержимое. – Ты наказан, – спокойно после этого заявил хозяин квартиры. От неожиданности я даже округлил глаза (хотя и сомневался, что что-либо может здесь стать для меня неожиданным, настолько я привык к новой реальности (про старую вовсе начал забывать)).

– Что? – возмутился я, даже не донёс кусочек торта до рта пельминария, отчего тот взгрустнул. – За что?

– Алиночка сказала, что ты ей говорил непристойности.

– Не было такого.

Вдруг Крохалёв подскочил на ноги и закричал на одну из кукол:

– Прекрати кричать, как продажная девка! Ты пугаешь милых дам.

Он снова сел на стул и мило улыбнулся. Мы с пельминарием посмотрели друг другу в глаза.

– Плох старик, – сказал полушёпотом пельминарий, когда я потянул ему очередной кусок торта. – Совсем плох. Заменять его пора. – затем он посмотрел на глупо улыбающегося Крохалёва, который будто не обращал на наше шептание внимания. – Может, расскажешь историю своей жизни? Что было до того, как ты попал в Утгард?

– Последнее, что я отчётливо и даже ярко помню, – начал Крохалёв, прищурился и посмотрел куда-то вверх, даже немного улыбнулся, – как был влюблён в одну прекрасную барышню, самую красивую на нашем послепотопном селе. Но её на себе обженил местный губернатор. Я поклялся тогда Бахусом, что верну её, но она отказалась ко мне возвращаться. Тем самым моя клятва перед Бахусом нарушилась, за это он меня и наказал алкоголизмом и помутневшим рассудком.

– Хорошо, что ты осознаёшь последнее.

– Я хотел сражаться с губернатором на ножах, хотел вызвать на бой и победить на глазах возлюбленной, но меня связали полицейские, слуги Сатаны и ядер планет. Иногда мне кажется, что их послал Бахус, чтобы таким образом меня проучить.

– За что он тебя хотел проучить?

– Я же трезвенником был, всегда осуждал пьющих. А знаешь, жизнь такая штука, когда кого-то не понимаешь или осуждаешь, то рано или поздно встаёшь на их место и тогда как понимаешь! Понимаешь?

– Немного.

– А потом мне пришло озарение, ко мне белым голубем с небес спустилась истина, что земной мир контролируется мировым правительством. Я постоянно молюсь богу, чтобы он спасал человечество от них.

– И как?

– Спасает. Но без молитв сразу же прекратит это дело.

– Интересный такой бог-спаситель.

– Не думай об этом! Эти мысли могут привлечь борового из ближайшего леса.

– В лесу живёт леший. Боровой живет в бору.

– Вот те раз! Вот! Слышишь, Моника, слышишь? Вот кого мы приютили.

Крохалёв посмотрел на растерзанную пуделем куклу, когда обратился к ней, и указал на нас большим пальцем. Я предложил нам уйти, раз уж вышло такое дело. Даже встал, даже попытался взять в руки горшок с пельминарием (уму не приложу, что делать с ним в мире людей (что ж, придётся работать теперь не только на своё содержание, но и на его содержание)), но Крохалёв как-то безучастно заявил:

– Не уходи. Там войды.

– Что? – спросил я.

– Пустые пространства. Только завтра, в субботу, в день чёрного солнца, как и в среду, день Вотана, можно покидать этот мир более-менее безопасно для себя.

И я вспомнил про лампу и про кочергу, которую похитил пельминарий. Я вспомнил, про ритуал, который совершал Крохалёв по средам и субботам. Значит, завтра придёт время его совершать. Значит, завтра выпадет шанс бежать из этого безумия, что обрело материальную форму.

– А что-нибудь кроме чайного набора в виде торта есть? – возмущённо спросил пельминарий. Я вернулся на своё место и заметил, что в кружке куклы-именинницы больше не было чая. – Кушать так-то хочется.

– Может, наедимся на ночь пельменей? – радостно спросил Крохалёв. Я насторожился и спросил в ответ:

– Они же... из чего они?

– Из ближайшего гастронома.

– С чем они?

– С индейкой.

Пельминарий выдал свой вердикт: фу! Но от пельменей не отказался. Пока Крохалёв варил пельмени (делал это в чайнике, ибо все кастрюли были чем-то заняты, а новые купить зарплата дворника не позволяет), мы с пельминарием и куклами смотрели телевизор, где в стране дураков на поле чудес вертелся барабан, дабы каждый пришедший смог почувствовать, что может вдруг из ничего заработать миллионы. Спойлер: не сможет.

Я поел немного пельмешек. С трудом. Почти все они будто вываливались обратно. Я точно умираю, сто процентов. Даже как-то грустно стало, что прожил свою жизнь впустую, ничему не научился, и вот сейчас состоится моя встреча с богом, на которой он будет судить меня по плодам моим, а плодов нет – всё разбазарено.

После того, как немного поел, принялся кормить пельминария. Тот с жадностью поглощал еду, требовал облизывать мои пальцы, по которым тёк бульон, и даже чуть было не отгрыз один из них, после чего извинился.

– Расчешись перед сном, – сказал Крохалёв и протянул мне расчёску. Я бросил взгляд на окно, за которым снова быстро наступила ночь. Казалось, время здесь шло совершенно иначе, либо иначе ощущалось. – И нас всех расчеши.

– Зачем? – спросил я в предвкушении расчёсывать куклу с вытянутым до потолка туловищем. Она смотрела на меня, она ждала своей очереди на расчёсывание.

– А вдруг ночью НЛО прилетит, а мы не расчёсанные.

Я с трудом помыл от пельменей руки, все давалось мне с трудом, будто что-то тяжёлое легко на плечи и распространилось по всем венам. Выйдя из ванной комнаты, я принялся за неприятное дело: расчесал сначала Крохалёва, затем почти всех кукол, оставив на десерт куклу с вытянутым туловищем. Чёрт возьми, я настолько не хотел к ней приближаться, что даже расчесал чучело нашего вчерашнего гостя. И вот пришёл черёд той самой куклы. Крохалёв вынес мне мини-стремянку, которая вся шаталась и скрежетала. Я потянулся к волосам куклы, как та слегка наклонила голову, из-за чего раскрылся рот, а оттуда вывалился вполне человеческий язык и заведнелись человеческие зубы.

От ужаса я чуть не рухнул со стремянки. Пельминарий захохотал, подло так и мерзко, Крохалёв сказал, что сам всё доделает, а я могу идти спать. Я и пошёл. Но почти всю ночь не мог уснуть. Нечто в ванной комнате царапало по двери, завывало и издавало прочие жуткие звуки.

Глава V. Суббота. Смыслы. Уход в реальный мир.

В очередную ночь мне не удавалось уснуть. Я ворочился в кровати, слушал уханье филина за окном, считал до десяти, затем считал в обратном порядке, думал о хорошем, хоть это и удавалось мне с трудом, но ничего не выходило. Не став себя продолжать мучать, я открыл глаза. Из темноты на меня смотрели глаза пельминария. Он смотрел на меня, не отводя взгляда и даже не моргая.

Решив обратиться к нему, я понял, что даже не знаю его имени, спросил его, но он ответил, что и сам забыл.

– Тебя кто-нибудь будет искать? – задал я следующий вопрос, как только мы посидели в неловком молчании около минуты. – По тебе будут скучать?

– Интересный вопрос, – задумчиво произнёс пельминарий. Наконец, его взгляд устремился куда-то вверх, что явно свидетельствовало о том, что он обдумывал то, о чём я спрашивал. – Ну, в общем, как-то я зашёл в один вебм-тред и там увидел ролик, на превьюшке которого поучают жизни смачною сосочку, если ты понимаешь, конечно, о чём я.

– Я понимаю.

– Ну, так вот. Я такой – хоба! Это по мне! Можно расслабиться, если ты понимаешь, о чём я.

– Я понимаю.

– Значит, нажимаю на ролик, а там надпись, мол, если я не отпишусь в треде, то вся моя семья умрёт в муках. Ну, я закатываю глаза и думаю, что очередной скам. Отписываться не стал. А утром встаю, а вся семья мёртвая. Нарочно не придумаешь. Так что нет, опчик, никто меня не ищет, никто меня не ждёт, никто по мне скучать не будет.

– А как же твоя дама сердца, любительница кофе и бомбочек для ванн?

– Думаю, она обо мне уже забыла, как о не дающем о себе знать инфоповоде. Ну, а как насчёт тебя? Тебя кто-нибудь ищет? О тебе кто-нибудь скучает?

Взгрустнулось. Даже забыл об ответе, но пельминарий всё понял без слов.

– Выбираться тебе надо, опчик, а то так и проходишь в девках до лысины и седых мудей.

Надо, конечно, надо выбираться. Но для этого необходим подходящий шанс.

И вот настала долгожданная суббота. Крохалёв уже готовился к совершению своего таинственного ритуала. Я смотрел, как он намывает ту самую кочергу, которую некогда унёс из кустов пельминарий, нашёптывал ей, чтобы она не переживала, что он вернёт её в те самые кусты. Говорил, что скоро закончится отпуск и что снова необходимо будет мести осенние листья. Он даже перекинулся по старенькому стационарному телефону несколькими фразами со своей начальницей в ЖЭКе. И мне как-то взгрустнулось, ибо неожиданно мир внутри меня остановился, мне не нужно больше бежать в этой гонке, в которую нас затягивает общество, чего-то добиваться, быть тем, кем нас хотят видеть. Даже не хотелось всех тех продуктов и вещей, о которых нам напоминали каждую секунду из каждой щели, куда добралась реклама и медиа. Старый дворник метёт осенние листья и проживает себя настоящего, свою настоящую жизнь.

Пельминарий смотрел телевизор на табуретке прямо напротив экрана. Я сидел за столом и продумывал план побега – напрошусь идти с Крохалёвым на его миссию, скажу, чтобы учил меня всяким премудростям. К тому же всё утро он бубнил про мою важную роль во всём этом спектакле, поставленным злым Демиургом и добрым папой-богом, что он старенький, ему нужна помощь, да и, несмотря на то, что сам Иисус на него возложил священную миссию, бессмертием его никто не наделил.

– Зачем ты вообще делаешь это? – обратился я к Крохалёву. Он стоял на коленях у стены с пожелтевшими обоями, на которую была кнопкой прикреплена икона-календарик, и молился (там же висели старые плакаты из старых журналов и наклейки с анимешными девочками и бойцами из файтингов). – В смысле… эти мигающие лампочки. Что это за лампочки?

– Сигнал в космос, – раздражённо ответил Крохалёв. Его сердил тот факт, что я отвлекаю его от молитв. – Тому злу, которое там обитает и находится в бесконечном поиске таких, как мы.

– Ну, слушай… сколько я жил напротив этого дома с мигающей лампочкой… и никто так и не добрался до нас, никто так и не ответил на эти сигналы.

– Если ты подаешь сигналы, и никто не отвечает, это не значит, что тебя никто не слышит. Скорее всего, тебя услышал охотник и уже идёт на звук.

– А кто запускает эти сигналы и с какой целью?

– Лучше спроси его, как он контролирует свой вечный мультитаскинг, очень интересно, – вмешался в разговор пельминарий. – Он у нас и дворник, и спаситель планеты от космических захватчиков и помощник Иисуса.

– И кто меняет каждый раз эти лампочки?

Мои вопросы остались проигнорированными. Крохалёв что-то прошептал иконе, перекрестился и поцеловал её, после чего принялся мельчешить по квартире, будто готовился к чему-то важному и собирался, хотя ничего кроме куртки и кочерги ему и не нужно было.

Я снова напросился в поход с Крохалёвым во внешний из квартиры мир, но тот снова отказал мне.

– Пока я живой, – говорил он, – я тут руководитель. А ты – помощник руководителя.

– Это он так элегантно назвал секретаря, – пояснил пельминарий, а после движущимся корнем вперемежку с костяшками человеческих пальцев дотянулся до переключателя и принялся листать все три канала. По телевизору транслировалась всякая жуть от пентаграмм до живых съёмок с безжизненных планет с глухими или резкими звуками.

– Рано тебе пока выходить, Роберт, – ответил Крохалёв и накинул на себя зачем-то мою куртку. Объяснялось это тем, что сия вещь сохранит в себе память об успешной миссии Крохалёва (а Крохалёв в успешности своей миссии не сомневался) и впредь будет помогать мне. – У тебя пока на повестке дня нелепая, но очень важная задача.

– Какая же? – поинтересовался я.

– Садишься на стул с прямой спинкой или ложишься на кровать так, чтобы удобно было, глушишь внутренний диалог. Это – главное! Ибо твой внутренний диалог есть голос беса. Садишься, значит, или ложишься и внутрь себя говоришь: моё намерение – отменить катастрофу! А потом и во внешний мир говоришь так же, чётко произнося слова, вкладывая в каждое слово, в каждую букву силу своего духа. Представь пузырь и накачай его своим намерением отменить катастрофу и представь, что он расширяется до размеров вселенной мгновенно.

Я сидел на стуле и смотрел в окно. Крохалёв подошёл ко мне ближе, нагнулся и прямо в лицо зловеще произнёс (зловеще было даже не от его манеры повествования, а от вида кочерги в дрожащих руках):

– И ни в коем случае не используй своё намерение на поддержку катастрофы! Тёмная сторона к боли и разрушениям ведёт.

– Ты в самом деле считаешь, что от моих мыслей что-то в мире изменится? – с сарказмом спросил я. – Ох, чего бы я только не нафармил себе во благо.

– Иисус выбрал тебя не просто так, приятель. Значит, он верит в тебя, верит, что ты способен на нечто большее. Но, так или иначе, конец неизбежен, и он очень трагичен и катастрофичен. Его, на самом деле, невозможно запредиктить. Но отодвинуть его срок вполне реально.

– Почему бы миру не взяться за своё спасение собственноручно?

– Мир невозможно вразумить и вытащить из собственного сока. Остаётся только молиться.

Далее Крохалёв нарезал круги по квартире, поправлял куклам волосы, наводил порядок в серванте и приговаривал так, чтобы я запоминал слова молитвы:

– Господь бог всемогущий, Иисус Христос, сын божий, ниспошли всех святых ангелов божьих в скорую помощь всем народам божьим заблаговременно, предвосхищая всякую надобность и оберегая от действительных опасностей смертельных.

Крохалёв спросил меня, запомнил ли я слова, я ответил, что запомнил. Крохалёв продолжил:

– Молитвами слёзными святой девы Марии, ходатайством всех святых. Господ бог всемогущий, Иисус Христос, сын божий, во святой троице славимый превыше всех небес божьих, всеми святыми ангелами божьими воспеваемый во всей вселенной божьей, благоволи, владыка всех владык, господь господствующий, царь царей, господ духов, людям на всей планете пить крепкий чай с сахаром, при этом класть в чашку три кусочка сахара, в честь святой троицы, семь кусочков сахара, в честь семи святых духов божиих, девять кусочков сахара, в честь девяти святых чинов ангельских, двенадцать кусочков сахара, в честь двенадцати святых апостолов христовых, двадцать четыре кусочка сахара, в честь святых двадцати четырёх апокалиптических старцев божиих, молитвами всех святых, ходатайством святой девы Марии и прими всю славу, честь, хвалу, поклонение и благодарение, достойные святой троицы, возносимые, непрестанно и повсеместно, от всей земли божией ко святому престолу божию всеми святыми ангелами божьими и ныне и присно и во веки веков. Слава, честь, хвала, поклонение и благодарение, прими, господь бог всемогущий, сын божий, во святой троице прославляемый по всей вселенной божией, превыше всех небес божиих, всеми ангелами божиими, в количестве без всякого числа парящими над землей божией. аминь.

Я натирал пальцами виски и смотрел в одну точку. Как только Крохалёв остановился, я перевёл на него свой взгляд, приподнял одну бровь и спросил, почему бог не поможет людям и не избавит ото зла, которое не дремлет, если он такой всемогущий.

– А, может, – продолжил я и выпрямил спину, – он и есть тот, кто насылает на нас все эти беды и ужасы?

Крохалёв истерично принялся отмахиваться руками, а после перекрестился и попросил бога простить меня за мои мысли-преступления.

– Всё, давай посидим на посошок, – добавил он, сел напротив и нервно постучал пальцами по поверхности стола, накрытой хлопчатобумажной скатертью.

Мы молча посидели за столом около минуты. Пельминарий смотрел по телевизору онлайн-трансляцию событий из далёкого прошлого. Даже не знаю, как такое могло произойти, и даже не удивляюсь этому. Крохалёв достал старый кошелёк, посчитал монеты, убедился, что проездной не забыт, а после направился в прихожую вместе с кочергой.

– Всё, пора посетить место жизненных интересов, – сказал он и принялся обуваться. – В общем, если ничего не будет на этих выходных, знайте, это я всех спас. А если будет, то значит не получилось.

Дверь захлопнулась, ключ сделал пару оборотов в замочной скважине.

– Спроси у Геночки, плз, любит ли он сладенькое и Ван Гога, – обратился ко мне пельминарий, а после пояснил, что скоро новый год и мы должны сделать друг другу подарки, хотя бы чисто символические. Я же до нового года оставаться здесь не собирался. – Вот ты решил сбежать, – заговорил пельминарий с моим внутренним голосом (Крохалёв бы обязательно меня поправил, что это не мой голос, а голос беса), – а ведь должен же хоть кто-то молиться за мир, дабы небо на него не рухнуло.

– Пусть мир помолится за себя сам, – ответил я. – Ты, кстати, как?

– Как?

– Ну… мы же пришли сюда вместе и вместе должны уйти.

– Ни в коем случае! Любое существование в физическом мире в физическом теле – это хуже всего, что может быть, самая низшая и мерзкая форма бытия. Потому меня особенно всегда пугала реинкарнация. Проживать бесчисленное число жизней снова и снова, умирать и рождаться опять и опять, ещё и с заблокированной памятью – хуже и ужаснее этого не могу ничего представить. Согласился бы на что угодно без исключений только бы никогда больше не реинкарнировать.

– Так и останешься в этом горшке?

– В какой-то момент распадусь на атомы и их унесёт ветром в далёкий космос, где я достигну дзэна, просветления и прочих ништяков. Но ты хорошенько подумай. На тебя, опчик, возложена великая миссия.

– Стать таким же сумасшедшим, как наш руководитель по спасению? Ещё и людей себе на замену воровать? Ну, уж нет!

– Да он уже старый, для него деструктивное поведение – это стиль жизни уже. Ты таким не будешь. Хоть порядок в квартире наведёшь. Тело моё, набитое нечистой силою, прогонишь. Хоть душ принимать начнём, если дров наколешь для камина в ванной. Или как там эта чугунная печка, подогревающая воду, называется?

Из глазницы чучела гостя вывалился глаз, из дыры показались усишки сколопендры. Я сглотнул от испуга и неожиданности. Пельминарий же решил разрядить обстановку рассказами о том, что общество бронзового века было намного развитым и культурным, чем общество железного века.

– Всё так, – продолжал он, я же метался по квартире в поисках инструмента, который поможет вскрыть дверь. Нашёл ружьё, решил спрятать его под своей кроватью. – А общество каменного века было намного развитым и культурным, чем общество бронзового века. Я вот ловлю потоки информации, опчик, и вот, что тебе скажу, цивилизация – зло. И современное человечество, на самом деле, деградирует, а не развивается. Как сдеградируется до конца, времена начнутся снова. Вот такое вот бесконечное колесо с бесконечным количеством малых бесконечных колёс внутри.

– Я так и предполагал, – буркнул я, ещё раз попытался дозвониться до хотя бы кого по стационарному телефону на трюмо, но никто не брал трубку, научены уже, что со стационарных телефонов звонят мошенники. Номер службы спасения отвечал невнятными звуками, смехом и каким-то жутким подрыкиванием и чавканьем.

А после меня настигла апатия. Я рухнул на стул в прихожей и уставился на дверь.

– Опчик, – заговорил пельминарий из комнаты. – Опчик, ты слышишь меня?

– Слышу, – прошептал я себе под нос.

– А ты в курсе, что идеи – это отдельные сущности? Они даже выше богов. Тяжело тебе в твоём человеческом теле объяснить, просто знай.

– Окей.

– Опчик. Опчик!

– Что?

– Знаешь, как тебе повезло, что, будучи в своём физическом теле, ты ничего не знаешь о том мире, куда тебя образовали. Видимо, поэтому физическое сознание такое ограниченное, ибо от великого знания, от великой истины, не побоюсь этого слова, не получишь ничего кроме боли и страданий в геометрической прогрессии. Пейте поилку, ешьте кормилку, теряйтесь в экранах смартфонов, телевизоров и мониторов, работайте работу и занимайтесь прочим человеческим, пока ещё оставили на это сил, а то жизнь человеческая очень скоротечна.

– Мне не понятно, если есть какой-то астрал и прочие миры, где можно жить без физических тел, то на зачем нужно всё это существование в физических телах?

– Логичный вывод, что это нужно не людям, а кому-то нужно от нас. Возможно, люди всего лишь чей-то ресурс, как нефть, газ, уголь и подобное.

Сбегать из квартиры не хотелось. Хотелось сбежать из жизни. К сожалению, решётки к оконной раме прилегали плотно, выпорхнуть, аки птица, не удалось. Я долго стоял на кухне с тупым ножом в руках, но так ни на что и не решился. Ушёл в спальню спать, попросил пельминария сделать телевизор потише. Вечером вернулся Крохалёв, весь запыхавшийся, в пыли и поту. Вид у него был не очень. Уснул прямо на стуле у трюмо в прихожей.

Может, приоткрыть дверь в ванную комнату, дабы некто внутри унёс его и избавил от его миссии и страданий? Я тихонько вытащил из-под кровати ружьё, вышел из спальни в полной темноте, пельминарий уже спал. Я тихо подкрался ближе, приподнял дуло ружья, оно упёрлось прямо моему похитителю в лицо. По лбу пробежала капля пота. Смогу ли я убить человека, даже такого, как этот сумасшедший? А если всё, что он говорит, правда? Ну, конечно, это правда! Ведь пельминарий превратился в цветок, это не могло произойти просто так. А если я убью Крохалёва, то что делать дальше? Не важно! Я приложил палец к спусковому крючку и закрыл глаза, после чего принялся считать от десяти до нуля и игнорировать внутренний диалог.

– Раз, два, три, ёлочка, гори! – пролепетал я, как только досчитал до нуля, как глухой голос из кладовки порекомендовал вернуться в кровать, ибо некто «они» уже видят свет из моих приоткрытых глаз.

Глава VI. Ситуация движется к логическому (лирическому) завершению.

Утром я проснулся от нависшей в квартире атмосферы суеты. Открыв глаза, я увидел носящегося от кухни до ванной комнаты и обратно (и так много-много-много раз) Крохалёва. Видел его беготню я по той причине, что проснулся на диване, разложив всех кукол по краю и на спинке. Как так вышло, уму не приложу, но, словив на себе взгляд деформированной куклы, подпирающей потолок, с вываленным языком, я подскочил на ноги и отскочил в сторону.

– Проснулся, Роберт? – спросил Крохалёв, предварительно остановившись в проходе и вытирая руки о фартук. Он указал в сторону серванта и продолжил, – достань чехословатскую вазу с искусственными цветами. В серванте, прямо за химикатами, которыми обрабатываем скальпы мучеников.

– Что происходит? Что случилось? – принялся расспрашивать я и на автомате поплёлся к серванту. – Каких ещё мучеников?

– Таких, как мы. После смерти надо обработать, чтобы в тело духи не заселились. Ты неси-неси, гости придут, нарядить квартиру надо.

– Какие гости? Кто?

– Высокий, равновысокий и третий.

Лицо пельминария находилось в неподвижном состоянии с застывшей благой улыбкой. Крохалёв продолжил носиться по квартире, толком ничего не объясняя. Я же насторожился, но в душе всё равно не угасала надежда, что можно будет просить помощи у гостей, что кто-нибудь из них обязательно решит протянуть мне руку помощи.

Невидимый мне курьер (Крохалёв закрывал спиной проём между открытой дверью и косяком) доставил что-то в пакете. Хозяин квартиры с довольным выражением лица занырнул в комнату, приказал положить на два стула доску (она лежала под кроватью, в которой когда-то спал пельминарий), а получившуюся конструкцию накрыть драповым одеялом с кружевами и пришитыми шерстяными подобиями цветочков, сам же принялся раскладывать привезённые салаты и хлеб по хрустальным вазам.

– Дорогой стол получился, хороший, – довольно произнёс Крохалёв и со всей сентиментальностью, ему несвойственной, улыбнулся. Дорогой стол состоял из пирожных из бюджетного магазина с алкоголем и салатами в пластиковых коробках, роллы и пицца с заветренной колбасой. – Как открытки из социальных сетей: пёстрые, с душевными песнями, с блёстками. Так и живём.

В дверь глухо постучали. Крохалёв стряхнул с себя невидимые крошки, глубоко вздохнул, перекрестился и метнулся к двери, после мигом вернулся, снял с себя фартук, бросил его на кухню, и снова метнулся к двери. В дверях стояли трое неизвестных с кульками подарков.

– Эх! – воскликнул Крохалёв. – Это не высокий, равновысокий и третий.

– Раф из грудного молока лисы, – заявил один из них, глядя на меня, кивнул и протянул мне картонный стакан с крышечкой. Все твое они вошли в гостиную и осмотрелись. Один из них был нарядно одет, весь в сверкающих украшениях и с белоснежной улыбкой, второй весь всклокоченный, в оранжевом комбинезоне, третий, совсем мелкий (пельминарий с усмешкой шепнул мне на ухо, что это – карлан из нижних интернетов), одет соответствующе волшебному гному с высоким красным колпаком и подтяжками. Кто-то с омерзительнейшим скрипом, пробивающим до самых костей, провёл чем-то по внешней стороне окна. Я почувствовал чьё-то присутствие, того, кого в квартиру по каким-то причинам не пригласили. Я резко повернулся и увидел ветки дерева, скребущие по окну застеклённого мини-балкона. Нет, в тот раз скребли точно не ветки, а нечто иное, нечто тревожное. Но было ли тут дерево? Или не было никогда? Я совершенно не понял.

– Мы пришли к вам по пути к новой вспыхнувшей на небе звезды, – заявил второй, а после обратился к Крохалёву с просьбой представить гостей мне, что Крохалёв тут же и сделал:

– Дед Берендей, Унабомбер и волшебный гном. Трое магов за нашим скромным столом. Приветствую. Располагайтесь и чувствуйте себя, как дома.

– В Утгарде-то? – недовольно спросил один из гостей, тот, что самый мелкий. Недовольство не помешало ему занырнуть на самодельный диван и усесться причинным местом на подушку, на которой я сплю (зачем-то Крохалёв подстелил её волшебному гному). Я же чувствовал присутствие четвёртого, я чувствовал спиной его взгляд на мне, но, каждый раз резко оборачиваясь, никого не видел. Нечто невидимое даже на мгновение положило мне на плечо свою руку, но и тогда мне не удалось разглядеть его.

– Вы не местные? – осторожно поинтересовался я.

– Нет, – ответил один из них, тот, что в оранжевом комбинезоне, уселся прямо напротив меня и принялся накладывать на свою тарелку оливьешку. – Прибыли сюда через мясную будку.

– Мы пришли с миром, – отозвался третий и уселся рядом со мной, затем осмотрел меня, глянул на Крохалёва, а после снова на меня и подытожил, – человек ты улыбчивый. Сразу видно, что развратные мысли тебя посещают.

Тут-то и пришёл конец той искре надежды, что мне помогут. Не помогут – наши гости такие же сумасшедшие, как и хозяин престранной квартиры.

– Что ж… – с ещё больше тоской произнёс Крохалёв, а после улыбнулся и даже как-то порозовел от накатившего чувства восторга. – Не получилось провести время с высоким, равновысоким и третьим, проведу время с алкоголиком, лентяем и мясоедом.

– Так точно! – воскликнул один из гостей, назвавшийся дедом Берендеем, и приподнял рюмку с виноградным соком, которого Крохалёв, как оказалось, давил всю ночь.

– Неплохая пищемасса, – вынес вердикт оливьешке второй гость (гость номер два, так и запишем), волшебный гном, хотя в его волшебстве я сомневался. Третий продолжил:

– Что, кстати, празднуем? Нужно же придумать повод нашей встречи. Нынешним днём вот день проституции, а раньше он назывался днём независимости.

– Сегодня, в день великого яблочного спаса! – радостно воскликнул дед Берендей.

– Да, за это, определённо, стоит выпить. А на главное блюдо у нас, кстати, картошка и куриная лапка, – с радостью заявил хозяин квартиры. Гости сделались ещё довольнее, чем были. Все кроме Унобомбера – вид его был уставший, всклокоченные волосы и синяки под глазами только усугубляли картину, он, словно кролик из страны чудес, всё время поглядывал на часы и нервно стучал ногой по полу.

– В священных книгах есть слова, которые можно отнести к вам. Щедрый человек будет преуспевать, и кто поит других, тот и сам будет напоен.

Все, включая хозяина, похлопали. Один из гостей даже стряхнул слезу с уголка глаз. Я отчаялся окончательно. У меня даже затылок занемел от отчаянья. Я выдохнул весь воздух из себя и замотал головой.

– Желаю тебе больше четвергов, – произнёс тост дед Берендей, и все залпом выпили виноградного сока. Пельменарий открыл глаза и псыкнул мне, после чего попросил и ему дать немного отпить горячительных напитков, отчего гости весьма возмутились.

– Мы тут, молодой человек, горячительных напитков не пьём, – ответил волшебный гном. – Зачем же нам себя заведомо травить? Тут тебе не там, не мир человеков. И ты уже давно не человек, поэтому ты все замашки эти брось, покайся и уверуй в бога.

– Богов придумали сионисты, – ответил на это заявление пельменарий.

– А кто придумал сионистов? – задался вопросом Унабомбер.

– Боги. И отправили их в прошлое, чтобы те придумали их.

– Однако, – удивился дед Берендей.

– Вера во что бы то ни было внедрена для поддержания осмысленности в жизни. С развитием культуры это стало цикличным механизмом, который генерирует мифы на основе мифов.

– Вот те раз! – ещё больше удивился дед Берендей и хлопнул себя по колену, после чего обратился к Крохалёву. – Кто эти молодые люди, в самом-то деле?

– Персонажи из снов, – ответил Крохалёв и заел свой ответ оливьешкой.

– Твоих?

– Нет, чужих.

Дед Берендей снова с прищуром посмотрел на пельменария, которого я кормил куриной ножкой (тот жадно обгладывал её и даже кости не остались нетронутыми), погладил подбородок, облокотился о плюшевую игрушку за спиной и решил развить диалог.

– Значит, молодой человек верит в мировое правительство? – поинтересовался волшебный гном и, не дождавшись ответа (пельменарий не особо из-за этого расстроился, так как пытался испить сок из рюмки, поднесённой к нему Унабомбером), продолжил, – я ведь бывший кедрозвон. Не по своей воле. Меня вынудили. Мне до этого рептилоиды за свет не давали платить и из реальной жизни постоянно гнали, так что я ушёл к кедрозвонам, а они решили, что я сдох просто, и прекратили преследование.

– Это всё псиопы, а не рептилоиды, – пояснил пельменарий, отхлебнув данного ему напитка. – Я, если быть честным, вообще не уважаю людей, кто вот в это вот всё не верит. Уважение к ним стоит где-то между уважением к уроку физ-ры и уважением к уроку пения. Экономика в одном месте, экология там же, глобальное потепление наступило за пару лет, это всё потому, что коровы напукали. За океаном лесные пожары уничтожают закатанную в асфальт субурбию, потому что пожарные гидранты слишком дорогое удовольствие даже для голливудских звёзд. Руанда опять схлестнулась в кровопролитной войне с Родезией, что грозит всему миру обвалом рынка процессоров. Технологии Ваканды, не иначе. Акулы день за днём грызут подводные кабеля, громят трубы, обрывают связи между материками. Чёрное море стало ещё черней, потому что несколько танкеров решили сломаться одновременно. Самолёты не летают, поезда не ездят. То дроны, то пришельцы, куда ни кинь, всюду клин. Толпы беженцев и переселенцев непонятно откуда, куда и зачем. Интернет работает через раз, сбои по всему миру – акулы виноваты, кабеля погрызли же! И люди ведь во всю эту чепуху верят. И слышать не хотят про то, что их надурили и в жизни всё не так происходит. Лишь бы не переставать перемалываться в общей мясорубке власти денег.

– И хард, и кор, – высказал на это своё мнение волшебный гном, Унабомбер же одобрительно покивал пельминарию. – В отчётах все счастливы, а по факту жопа. В наше время всё было иначе, в то время законы физики были совершенно другие! Страшно, но жить-то надо.

Унабомбер поморщился.

– Я отказался от мирской жизни, ибо надоело, – сказал он. – Думал, что мы здесь соберёмся, чтобы обсуждать, как стать инопланетянином, а мы опять человеческий бульон обсуждаем. Мне этой ментальной мясорубки при мирской жизни хватило.

– Он прав, – ответил на это дед Берендей, покачав в воздухе указательным пальцем. – У нас так не принято.

– Кто принял? – возмутился пельменарий.

– Создатель!

– Кто ваш создатель, если он создал сначала зверей, убивающих и насилующих друг друга, да сослал нас в эту колонию строгого режима только за то, что мы пожелали знать, что вокруг нас творится, когда матушка Ева плодик-то древа познания съела?

– А ты не убивай и не насилуй.

– Но колонию-то покинуть не дадут!

– Дадут, – ответил волшебный гном. – Просто играть нужно против общепринятых правил этой колонии. Точнее – общедоступных. Чтобы покинуть колонию, ни в коем случае не стоит становится человеком-говном, которому в этом мире открыты все двери. Нужно бросать вызов материальному и его благам.

Пельменарий открыл пошире рот, дабы слаще спорилось, но волшебный гном погрозил кинуть создателю репорт на него за попытки устроить пустой срач. Пельменарий рот закрыл и прищурился.

– На всё воля бога, на всё воля бога, – проговорил себе под нос Крохалёв. – Иисус предупреждал об этом, поэтому и послал нам нового спасителя-избавителя.

Все, включая пельменария, посмотрели на меня. Я закрыл глаза и представил, что всех присутствующих, включая меня, не существует. Но они были частью этой суровой реальности и никуда от моих мысленных пожеланий не девались.

– И это наш новый спаситель? – поинтересовался Унабомбер. Его явная неудовлетворённость моими слабенькими способностями к спасению привлекли внимание деда Берендея, тот вступил в мою защиту (хотя я его об этом и не просил, а напротив – выступал только за то, чтобы в спасители набирали достойнейших из достойных и только по личному желанию оных).

– Не с судимостью на лице, как у некоторых тут присутствующих, и уже слава богу, – буркнул дед Берендей, поглядывая на Унабомбера, Крохалёв же продолжил верить в меня словесно:

– Его просто нужно наставить на путь истинный, научить правильно мыслить, мыслить позитивно, и всё получится. Энергетика Иисуса ему служит инструментом.

– Ну, если ты с энергетикой Джисуса, – обратился ко мне пельменарий, я открыл глаза и с ужасом обнаружил, что все куклы смотрят на меня, – то можешь и горы двигать и планету спасать. Но мы же знаем, что ты обычный двачер, вскормленный дошираками, и завсегдатай тредов «засмеялся-обосрался». Вангую, его энергии хватит, только чтобы найти тяночку и стать наносеком. И то, если будет мыслить идеально позитивно. Как по мне, это будет уже хороший результат, ради этого стоит начать правильно мыслить.

– К чему это ты клонишь? – поинтересовался дед Берендей.

– Отпустить его надо. Во-первых, происходящее здесь, во внешнем мире, против его свободы воли. Во-вторых, он не справится.

Я захохотал, истерично захохотал, провёл ладонью по лицу и натянул ею кожу вниз.

– Это какое-то безумие, – пролепетал я. – Вы все сошли с ума.

– Так сошёл с ума ты, а не мы, – ответил волшебный гном, пережёвывая вареник с картошкой и грибами. И мне стало страшно. Страшно до такой степени, что прошибло холодным потом всё моё тело. А вдруг я, и правда, сошёл с ума, и всё, что со мной происходит, лишь мои галлюцинации, злая шутка моего разума над самим же собой? А какова тогда реальность? Я лежу под кустами, обосранный и обосанный да дёргаюсь в конвульсиях, говоря сам с собой?

Не знаю даже, что страшнее.

– Вы лишь мои иллюзии? – спросил присутствующих я. – Фокусы моего сознания? Я настолько хотел стать значимым, что придумал вас, кто считает меня спасителем вселенной?

– А что не иллюзии, родной? Что не фокусы? И что, в твоём представлении, есть вселенная? – спросил Крохалёв. – Вот Иисус в своё время бесплатно накормил пять тысяч человек пятью буханками хлеба и двумя рыбами методом эфирной копипасты. Страшный сон капиталиста. Вот и ты этими эфирными фокусами сможешь спасать наш микрокосм. Нужно лишь позитивно мыслить и желать всем добра, во что бы то не встало.

– Желать добра и мыслить позитивно, да? Пусть всё разрушится к чёртовой матери при землетрясении и падении метеорита!

– Я отменил твои бредни.

– Ну, хоть история с хеппи-эндом получилась! – воскликнул волшебный гном, схватившись за сердце, потянул к себе ещё одну рюмашку виноградного сока и с осуждением на меня посмотрел. Я недовольно отвернулся. Дед Берендей покачал головой.

– Мы всё понимаем, мы знаем, как устроен мир, – сказал он. – Мы понимаем, что надо платить за всё, и мы хотим заплатить за свои желания, но нужных сумм не наскрести. Кому-то не повезло родиться одним, кому-то не повезло оказаться в ситуации максимально далёкой от желаемой, кто-то просто заплутал в себе. И большинство из нас никогда не получат желаемого. Отсюда фрустрация. Отсюда боль. Отсюда всё остальное. Нужно с достоинством принять свою судьбу и бороться со злом. Что бы сделал Хуан с Кастанедой?

Все замолкли. Я заплакал, Унабомбер рядом решил поддержать меня своим тоскливым взглядом, уставившись куда-то вниз. Из приоткрытой двери кладовки на нас смотрело множество глаз, кто-то тащил внутрь куриные кости, которые Крохалёв складывал под стол.

– Я прошу вас, – уже в полнейшей истерике умолял гостей я, – помогите мне.

– Это не мы тебе помогать должны, а ты нам, – как-то ласково сказал дед Берендей, даже попросил Унабомбера взять меня за руку для успокоения. – Разве ты не понимаешь, что Крохалёв день ото дня спасает этот мир от зла, как делали это его предшественники до самого Иисуса?

– От кого спасает? От инопланетян?

– От демонов из дальнего космоса, родненький. Они же нас всех съедят без остатка, нас, наше прошлое, наше будущее, даже воспоминания о нас у остальных обитателей вселенной съедят. Крохалёв дело делает, но, ты пойми, он старенький уже, здоровье не к чёрту. Да и сложно ему с каждым днём, силы уже не те. И замена ему нужна.

– Почему бы вам его не заменить?

– Да мы бы с удовольствием, – ответил на это Унабомбер, – но нас на эту миссию не выбирали.

– А всего-то надо ничего, – продолжил диалог волшебный гном (кажется, это был всего лишь низкорослый мужчина, притворяющийся волшебным гномом (от этих мыслей я даже повеселел)), – по средам и субботам ходить в ту самую квартиру и разбивать ту самую лампочку, чтобы черти снова были заняты её восстановлением, а не губили души человеческие.

– А почему именно среда и суббота? – спросил я. Волшебный гном пожал плечами.

– Только в эти дни по вечерам открывается дверь в ту квартиру и смотрящий за лампой уходит в магазин за продуктами, сигнальную лампу никто не охраняет. Только чтобы черти тебя не нашли, надо следы запутывать, выполняя один ритуал. Всегда идти спиной вперёд, чтобы следы соответствующие оставлять.

И все снова замолкли, слушая мой плачь. Да не хотел я никакой великой миссии, не хотел всех спасать! Я домой хочу к своим коробкам пиццы и кофейным стаканчикам да сериальчикам. Я плакал и плакал, пока не перешёл в стадию принятия.

– Так или иначе, всё упирается в единого создателя, в бога, – прошептал Крохалёв. – Бог всему голова.

– Звучит, как тост, – с задором произнёс волшебный гном.

Все, кроме меня, подняли рюмки с соком (Унабомбер поднял две – вторую для пельминария). Чокаться не стали, ибо мертвецы, как пояснили присутствующие, не чокаются.

– Мы уже давно чокнутые, – произнёс заезжанную шутку Крохалёв, но это не помешало остальным резво засмеяться. Всем, кроме меня и Унабомбера. Унабомбер по чём-то очень тосковал, но не говорил, по чём. Мне показалось, что по жизни земной, точно так же, как и я.

– Видит бог, ребята, говорю вам, так жить нельзя, – продолжил волшебный гном в попытках поднять мне настроение. – Будь моя воля, всем бы сделал кошачьи уши. Двойные.

Вместо смеха над нами нависла тишина, периодически прерываемая скрипом чьих-то когтей по стеклу с обратной стороны. Все присутствующие старались делать вид, что не слышат их. Скрип сменился стуком в окно, но и этим не проникся никто. От отчаянья я чуть не заплакал, уткнулся лицом в ладоши и с надрывом произнёс:

– Как минимум, у вас серьёзные беды с головой, как максимум, в этих ваших головах действительно скрывается хтонический пиздец.

– А кто ты, чтобы осуждать нас? – поинтересовался с какой-то грустью в голосе Крохалёв. Волшебный гном же достал из-под стола свой саквояж и сбросил туда остатки оливьешки и курочки, пояснив, что если их закопать в цветочном горшке с землёй, то через девять дней там вырастит новая курочка и много оливье, туда же вылили и сок из общего графина. – Даже должность спасителя тебе не даёт права нас осуждать. Мне вот семьдесят четыре года, есть четыре внука и три правнука. Все девственники, включая меня. Волшебный гном и вовсе грустная суровая женщина. Да и вообще… любое мнение есть часть истины, которая родится в споре или в обычном светском разговоре, наподобие нашего.

– Я просто хочу обратно домой… я хочу в свою маленькую, душную квартирку, к своему компьютеру, к своему холодильнику и дивану… даже на работу хочу свою… лишь бы не здесь…

– Было бы из-за чего трястись, цирк жизни прикрыли.

– В какой угодно цирк, лишь бы подальше из этого кошмара.

– А вы, молодой человек, отсюда выбраться не сможете, – сказал самые страшные слова в моей жизни дед Берендей. Сказал с какой-то тоской, будто эти страшные слова когда-то на него точно так же обрушились ледяной лавиной, как на меня. – Нужно выбираться вдвоём, в определенный час, при определенных обстоятельствах. А ваш напарник, боюсь, уже не сможет составить вам компанию.

– Не смогу, – подтвердил пелменарий. – Да мне и здесь хорошо. Там меня ждало только двадцать пять лет, четверть века, первый возрастной кризис, как пишут в Интернете. Когда детство уходит и впереди маячит только судьба скуфа.

– Как же хорошо, что у меня в двадцать пять лет уже была жена и годовалый ребёнок, работа с утра до ночи практически без выходных, и я не знал, что должен быть возрастной кризис.

Все с каким-то тоскливым выражением замолкли, посидели так немного, а после дед Берендей вздохнул и сказал, что им пора. Перед уходом он повернулся ко мне, протянул все три принесённых куля и пояснил, что в них миро, золото и ладан, а после добавил:

– Знаешь, зачем призраки пугают людей? Они питаются страхом. Такие дела, дорогой.

– У тебя пока синдром отрицания реальности, – сказал Крохалёв, как только закрыл за гостями дверь, он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, пронзительно так, будто бы сканировал. – Ты на улицу один-то не ходи, там монстры жрут друг друга. В компании они боятся к нам подходить, но по одиночке… по одиночке сожрут.

Но я решил ослушаться Крохалёва и совершить побег.

Глава VII. Побег и смерть.

Дилеммой для меня встал вопрос пельминария. Что с ним делать? Он мёртв и превращён в уродливого вида существо, нет ему места среди живых, но и бросать его здесь не хочется.

– Прости, пельминарий, прости меня! – полушёпотом воскликнул я. Пельменарий от страха раскрыл глаза и начал осматривать пространство вокруг, не понимая, чего я так вести себя стал.

– Что? Что случилось? – спросил он и посмотрел, как я мигом покидаю квартиру. – Вот так. Топ-десять неожиданных концовок. Два целковых этому гусару за смелость.

Кажется, пельминарий особо не переживал, что я оставляю его в этом мире в себе, но я всё равно бежал прочь с тяжким грузом на плечах – я бросил своего товарища, бросил его одного здесь, в этом месте, забытым богом. И даже мысли о том, что пельминарий виноват во всём произошедшем с нами, не могли изменить моё отношение со сложившейся скотской ситуации.

– Поступаю я, как крыса, – говорил себе я, задыхаясь и скуля от бега и накатившей усталости, от адреналина, бушующего по венам. – Но я вернусь, я обязательно вернусь за подмогой.

Возвращаться я, конечно же, не собирался. Максимум – рассказал бы кому-нибудь о сложившихся обстоятельствах, нашёл бы его родителей (в его прохладную историю про внезапную смерть от интернет-проклятия верилось слабо) и поведал трагичную историю их сына. Но кто бы мне поверил? Никто! Я даже сам себе не верил. Но сердце бурно колотилось в груди, меня подкитывало.

Пока Крохалёв спал, я взял ружьё и снова навёл на своего заклятого врага. Крохалёв открыл глаза. Я потребовал ключ от двери.

– Ты совершаешь ошибку, – пробормотал он, но я был неприклонен, с силой сорвал ключ с Крохалёва и, перекинувшись с пельминарием парой тройкой фраз, покинул квартиру. Быстрым шагом спустился вниз. В подъезде было темно. Серый свет, лившийся из открытой двери подъезда, указывал дорогу. Я выбежал во двор, окутанный туманом. Из окна на меня смотрели пельминарий и Крохалёв.

Сначала я бежал по мрачным дворам. Домов становилось всё меньше, ещё меньше фонарей. Серое небо темнело. В какой-то момент старые детские площадки смешались с чёрными кронами деревьев, фонарей, уходящих высоко в небо, а также цветов. Необычных цветов, похожих на пельминария, только совсем маленьких и с черепами вместо головы. На некоторых цветах было несколько таких бутонов, другие цветы пожирали сколопендры. Я присел, дабы рассмотреть их, а после увидел людей. Мрачные, изнеможденные люди то ли в униформах, то ли в полосатых пижамах, и у всех зашиты рты.

– Нарцисс Саронский всё ещё раскрыт для Петра, хоть он и виновен, – пробормотал старик с клюкой на скамейке, единственный с незашитым ртом. Я подошёл ближе и попросил повторить, так как не расслышал. Старик повторил свою фразу, а после посмотрел на меня своими запавшими глазами и добавил, что можно сесть на автобус и доехать до кооператива, где есть карта выхода.

– А где же останавливается автобус? – поинтересовался я, старик протянул костлявую руку к каменной остановке с мозаикой в виде коммунистических лозунгов и пририсованным к ним кем-то чёрной краской пенисов. Я отправился прямиком к ней, но нужный автобус проехал мимо.

Станция «Нет никакой».

Следующий автобус так же прошёл мимо. Начало совсем уж темнеть, из стриженных кустов за остановкой донеслись жуткие звуки, похожие на рычание и неразборчивый шёпот. Я быстрым шагом отправился вдоль залатанной дороги по песку, грязи и кусков мозаики, посыпавшейся с одного из домов. Затем вовсе сорвался на бег. Нет, этого не могло быть! Это действительно какое-то загадочное место! Меня действительно выбросило непонятно где!

– И что теперь делать, что теперь делать? – забормотал я себе под нос. Темнело всё быстрее. В кустах показались бледные существа, похожие на обезображенных людей. Они ели друг друга, а один и вовсе ел сам себя, вкладывал внутренности своего живота себе в рот и жевал. Он заметил меня, его чёрная пасть, больше похожая на дыру, округлилась, и он издал пронзительный вопль. Я побежал ещё быстрее. Кто-то гнался за мной, но разглядеть мне их не удавалось.

Вскоре вдалеке показались фонари. Они освещали вход в здание. Вывеска над дверью гласила, что внутри кооператив «Ништяк».

– Разрешите мне погибнуть за вас, – раздался голос позади, я обернулся. Странное существо, издали напоминающее человека в плаще и шляпе. Глаза впадины, рот такой же. Он задёргал головой и повернул её боком на девяносто градусов. Я влетел в тёмное и явно заброшенное помещение кооператива. – Вот так находят путь из лабиринта, – прокричало мне нечто, заглянувшее через дверь. Я же уже бежал вверх по лестнице, стараясь не споткнуться о раскиданный мусор.

Коридор, тёмный коридор. Все двери раскрыты, из одной из них лился свет, затем затухал и снова включался. Я медленным шагом подошёл ближе и заглянул внутрь. Небольшая комната с мигающей лампой, стул в углу, а за окном мой дом. Мой дом! Мой родненький дом! Я даже слезу пустил от горя, подбежал к окну и попытался открыть его, дабы выбраться. Дверь захлопнулась, я обернулся и увидел, как с каждым миганием лампы комнату заполняют куклы. Они смотрели на меня, вертели по кругу свои головы и мерзко хихикали. Я снова повернулся к окну, на стекле которого маркером была написана надпись: «ситуация на земле». Схватив стул, я решил выбить окно, но кто-то принялся стучать в дверь с обратной стороны. Что-то настолько тяжёлое, что тяжёлым становился воздух в комнате. Куклы притихли. Я снова решил разбить окно, но услышал голос пельминария изо ртов нескольких кукол:

– Пока не время, опчик, пока не время.

– Если разобьёшь окно, оно проникнет в мир людей, – сказали куклы голосом существа из кладовки. И я опустил стул, как при очередном моргании лампы передо мной возникла та самая деформированная высокая кукла. Искажённым, абсолютно жутким мужским голосом она сказала, как только схватила меня за плечи:

– Исполняй свою миссию, какой бы они ни была!

Пасть её расширилась настолько, что она могла бы заглотить мою голову. Именно это она и собиралась сделать, но я вырвался, подбежал к двери и раскрыл её. Никого снаружи не было, посему я помчался прочь из кооператива «Ништяк», но по пути к выходу споткнулся и упал. Тут же меня за ноги схватило то самое существо в шляпе. Рот его увеличивался, оголяя редкие острые зубы.

– Мы тебя съедим пока ты ещё живой, – спокойно сказало оно. Оно держало меня крепко, но сил сопротивляться не было, голова кружилась, я не чувствовал собственного тела. – Так вкуснее. Если ты умрёшь, в темя тут же заселятся духи, и тело твоё станет горьким. Вы же не против? Вы же не против?

Я не мог ответить существу, меня колбасило так, что казалось, что голова сейчас оторвётся от тела и покатится прочь, а само тело разлетится на атомы.

– Первородный грех – это намёк на то, что этот мир – тюрьма, и мы здесь родились из-за греха, – сказало существо, а после впилось острыми зубами в мою ногу, прокусив не только кожу и мышцу, но и кость. Больно было лишь несколько секунд. Видимо, в зубах содержался яд, он и обезболил место укуса.

Ком из горла вылетел голубем из моей глотки и рта (ужасное, скажу я Вам, чувство, я ощущал каждой клеткой, как он ползёт по моему нутру), упорхнул куда-то вверх и дал мне возможность закричать. Я закричал, но закричал не от боли и осознания, что меня живьём едят, а от ощущения падения во фрактальную яму.

– Я лечу, я лечу! – кричал я.

– Куда? – перепугано спросило существо.

– Во фрактальную помойку!

И я летел, а, может, падал. И скорость моя с каждой секундой лишь увеличивалась. И я смеялся, смеялся, как сумасшедший, а затем сорвался на крик. Заиграла какая-то дебильная радостная песенка:

– Get connected for free! Free! With Education Connection! Get connected for free! Free! With Education Connection!

– Ой, да заткнись!– закричал я, а после снова одновременно и засмеялся и в отчаянье закричал. Фрактальная бездна рухнула вместе со мной в абсолютную тьму.

– Ты одержимый, – послышался приглушённый голос того существа, где-то на заднем фоне хихикали куклы. – Вы все тут одержимые. Он помогает вам. Он… типа мессии... нужно помолиться.

Я тут же начал перебирать в голове все молитвы, но, на самом деле, я не знал ни одну, даже сочинить не мог. И бога просить помочь было стыдно, ибо никогда я в бога не верил, чего бы ему мне помогать. Вспомнил только молитву Крохалёва про количество кусочков сахара и количество апостолов и регалий ангелов.

Из-под футболки вылезло нечто, покалывая живот когтями длинных лапок. Вылез красный череп, из всех щелей которого торчали красные ножки сколопендры, и с хвостом в виде позвоночника, кончающегося женским ртом с пухлыми чувственными женскими губами.

– Существо, соответствующее вашей религии, просило передать кое-что, – сказал рот и процитировал адресанта, – надо бы обратно, ибо дела твои не закончены.

И всё растворилось. Даже я. Только надпись мигала во тьме:

«Надо бы обратно, ибо дела твои не закончены. (с) Существо, соответствующее Вашей религии.»

– Любая жизнь лучше любой смерти, в смерти проку нет, – сказал некто. Мне показалось, это был Крохалёв, но нет, это точно не он. Хотя именно Крохалёва я увидел, как только открыл глаза. Я сидел в дупле огромного дуба, весь заплаканный, грязный и, кажется, заблёванный. Надеюсь, что со мной. Крохалёв помог вытащить меня наружу и перевязать истерзанную ногу зелёнкой, йодом и бинтом.

– Если что-то болит, давай отрежем, – сказал Крохалёв, я еле шевелил языком, весь бледный и дрожащий.

– Душа болит, – прокряхтел я. Крохалёв как-то по-доброму улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Терпи, казак, атаманом будешь. Главное – креститься каждый раз. Это раз. Два-з – сегодня важный день. Такое бывает раз в тысячу лет. Зло снисходит с глубин к нам.

– Как оно может снисходить с глубин?

– А вот так, Роберт. Мы уже давно живём в перевёрнутом мире.

– И что надо делать?

– Пойдём. Будем конец света отменять.

– Как?

– Принести древнему богу жертву.

Я напрягся, ибо понял, что приносить древнему богу в жертву будут меня.

Крохалёв раскрыл свою спортивную, затёртую и даже залатанную сумку и принялся доставать оттуда кукол, да раскладывать их по кругу.

– Надо одну из девочек в жертву принести. Маришка наша ведьмой оказалась, а бог такого не одобряет, – заявил Крохалёв, вытащил из сумки предполагаемую Маришку и повязал её вокруг осинового кола, которого тут же вбил в землю и накидал немного хвороста. Далее он что-то пошептался с ней, по-видимому, обсудил меня (когда шптался, поглядывал на меня, и я отчётливо слышал, как он сказал, что не будет передавать мне столь непристойные вещи), похихикал, затем сказал, что прощает её за всё, попросил прощенья, поцеловал её и перекрестил, после чего поджёг девку и приказал молиться. Мы сложили руки, он что-то бормотал, опять про сахар и ангелов, а я делал вид, что молился. Хотелось пить и спать. – Слабо помогает, слабо помогает! – нервно проговорил Крохалёв и распахнул широко глаза. – Нужно срочно позитивным мышлением спасать планету! Ставлю это дело на контроль. Если человечеству суждено умереть, пусть умрёт, но не в нашу смену. Началась игра с горячими углями.

По всей видимости, Крохалёв принялся натужено мыслить позитивно, мне же мыслить хоть о чём-то было тяжело. Видимо, паралитический яд того существа добрался до мозга. Меня вырвало. Крохалёв вздохнул, пахнул рукой и поднялся с колен. Поднялся и я.

Прожарка на костре куклы-ведьмы Маришки, по всей видимости, прошла успешно. Крохалёв собрал всех кукол обратно в сумку и велел идти за ним, попутно поясняя за это странное, безлюдное и местами туманное место (туман-обман, как называл его Крохалёв).

– Это волшебный лес, – говорил он. Там, – он указал в сторону, – можно пройти в Вевельсбург, а там, – он показал в обратную сторону, – попасть на могилу принцессы Дианы. А чуть дальше, – Крохалёв махнул рукой куда-то вправо, – берега холодного Японского моря. Ты не переживай за своё состояние, оно наладится, оно не может не наладиться. Здоровья дано ровно столько, сколько нужно от тебя жизненной энергии для поддержания жизнь системы. Способ облегчить болезни есть, но его эффективность зависит от того, насколько твоя роль значима здесь. Изначально значимые, как правило, не болеют. Ты значимый?

Я пожал плечами. Крохалёв вздохнул и продолжил свои рассуждения (вдалеке показалась знакомая хрущёвка):

– Знаешь, я вот пока тебя искал всю ночь, думал над одной темкой. А, может, они не против нас? И своими медиа хотели приучить нас к прекрасному, любить, дружить, уважать друг друга? Но люди ничего из этого не приняли. Вот всё и скатилось в мусор, который нам льют из каждого медиа-пространства? В наказание. Ну, вот возьмём, к примеру, модные стандартны стандарты красоты. Вдруг их цель не сеять в нас комплексы и продавать различные процедуры и продукты, а показать, как мы должны выглядеть, если не будем предаваться гастрономическому греху и унынию.

– А зачем они тогда продают продукты, нас уродующие и убивающие изнутри? – спросил я. Кажется, до меня вдруг стало доходить понятие этих «они», о которых всё время говорил Крохалёв и аноны в тредах по теориям заговора.

– Чтобы испытать. Может, когда-то бог с дьяволом заключил пари: сможет ли человек быть человеком, поможет ли ему любовь к богу, или скатится он на дно порока и смрада, предаваясь утешению различными увеселительными делами.

Затем он остановился и посмотрел на бездонное серое небо.

– Кто, по-твоему, живёт на других планетах, а? – спросил он и, не дожидаясь моего ответа, продолжил, – я тебе скажу. НЛО или Иисус.

Крохалёв вдруг повернулся ко мне, крепко обнял и заплакал. Мне стало неловко, но обижать старика не хотелось. Стоял, как вкопанный и не мог пошевелиться, а Крохалёв всё плакал и плакал.

– Я исчезну в полночь, без страданий, – вдруг произнёс он, как только отлип от меня. Я даже и не знал, что сказать на это. Мы молча вошли в подъезд и добрались до квартиры.

Пельминарий весьма рад был видеть меня. Я же рад был от того, что та деформированная гигантская кукла и чучело гостя больше не наблюдались в пределах квартиры, как и нечто в ванной комнате (двери в ванной были открыты, сама ванная комната оказалась вымытой, а весь хлам убран).

– Порядки навёл? – поинтересовался я у пельминария.

– Голуба моя, глупости не говори, – ответил он. – Я же завсегдатай всех имиджборд, я ленивое туловище, какие я могу навести порядки? Вызвал клининговую службу. Сделали всё под зарплату. Денюшку надо будет вернуть в дни получки.

– Да я бы и сам прибрался. Я давно уже собирался.

– Ты сиди, сиди. Тебе сил набираться надо, пока не наскучила ситуация нахождения в этой книге. Как у вас дела, кстати? А то трясся я всю ночь за тебя, авантюрист ты этакий!

– Да не трясись ты! Не трясись! И не плачь! – проговорил Крохалёв. Силы будто покидали его. Он сел на диван и вздохнул. – Мы спасли мир с Робертом. Мы спасли человечество. Маришка отдала свою жизнь не зря.

Я сказал, что заварю нам всем чай. Зашёл на кухню и решил, что надо будет разузнать, как вытравить всех муравьёв из дома. Затем порылся по шкафчикам, нашёл печенье, вскипятил чайник, помыл залежалую посуду в раковине. И даже каким-то уютом отдало от наведённой чистоты. Затем решил немного отдохнуть. Нашёл в шкафу пижаму и переоделся, после чего лёг в кровать.

В тот вечер, когда я в последний раз увидел Крохалёва, он всё так же сидел на краю дивана. Открыв глаза, я долго смотрел на то, как он разглядывает предметы интерьера на серванте. В какой-то момент он вздохнул и устремил свой взор прямо на меня.

– Вот и пришла пора прощаться, – с каким-то облегчением в голосе сказал он. Я приподнялся и в душе в моей вспыхнула искра надежды – неужели он покажет мне путь домой? – С куклами я попрощался. Даже с твоим неблагонадёжным другом попрощался. Остался только ты, Роберт.

– Что значит «попрощаться»? – осторожно спросил я, медленно принялся вылезать из постели и переодеваться из пижамы в свою одежду.

– А то и значит. Время моё пришло. Так сказали боги.

– Боги? А как же Иисус?

Крохалёв махнул рукой и посмотрел на ночное небо за окном с раскиданными, словно драгоценные камни, звёздами.

– Ты же знаешь, – ответил он после небольшой паузы, – он добрый, мягкий, а тут нужна твёрдая рука. Как у Анлиля или Ану. Даже взять того Анки или Вотана, хотя это один и тот же бог… но суть-то не в этом, Роберт. Мне пришла пора уходить на покой, уступать место тебе, как когда-то мне уступила место кукла Маша, точнее – то, кем была до этого кукла Маша.

– А кем была до этого кукла Маша? – с какой-то опаской спросил я и присел на диван. Не нравились мне все эти разговоры.

– Кукла Маша когда-то была обычной девочкой, жившей со мной в одном дворе. Каждый день она спасала мир, точно так же, как спасаем этот мир мы с тобой, Роберт. А потом боги решили, что люди достигли своего предела, да и шумными сильно стали. Ты же сам знаешь, люди много галдят, суетятся и гадят, а богам такое не понравилось, они снова решили устроить что-нибудь эпичное, типа того потопа, но Маша принесла себя в жертву, и кары божественные не состоялись. По её наказанию я сделал из неё куклу и занял её место спасителя. Хорошая была девчонка, жизнерадостная, добрая.

Крохалёв расплакался. Так жалко и искренне, что мне даже захотелось его приобнять, но я воздержался. Хозяин злополучной квартиры стряхнул слёзы, хлопнул себя по ладоням и дал наказание мне:

– Я тебе инструкцию на трюмо оставил, как покинуть Утгард, где та квартира с мигающей лампой находится, что делать надо и как возвращаться обратно, в это Небытие, в Нигде. Ты же, Роберт, стремись к транс-переходам и познанию. Знай, что конец когда-нибудь придёт и твоему пути, готовиться к этому бессмысленно, живи радостно. Не путай собутыльников с друзьями. Хоть наши гости и походили на людей опустившихся, да и не ровня они нам, мы, как-никак, спасители, мы выше их, но общение прекращать не стоит, ты же воспитанный.

Крохалёв завалился на кровать, скрестил руки на груди, словно Осирис, и в последний раз посмотрел на меня.

– Ты из тела моего тоже куклу сделай, как я когда-то сделал куклу из Маши, та из Миши, тот из Саши, Саша из Ариши. А ботинки мои себе оставь, в память о друге. Эх! – воскликнул он и устремил взгляд к потолку. – Скорей бы на том свете чилить, устал я очень. Всё! Я ухожу. В добрый путь! Чары-мары, хрю! – произнёс Крохалёв и замолк, закрыл глаза и испустил дух. Часы с совой, смотрящей непрерывно по сторонам, пробили полночь.

Не стало больше никакого Крохалёва. Прошла, так сказать эпоха.

Я так же закрыл глаза и подумалось мне об инструкции побега из этого дьявольского места. Почему-то эти мысли перебились размышлениями о том, что из тела Крохалёва получится плохая любовница кукле бате-алкашу. С другой стороны… ну, а почему и нет? Колесо вертится, времена и нравы сменяются. Единственное, что не меняется во все времена – наличие любовницы у отца-алкоголика. Мне даже грустно стало и смешно одновременно.

– Так… – отрезал пельминарий и приоткрыл свои полные блаженством глаза. – Что он там говорил про людей категории «Бэ», про своих застольных друзей? Когда мы их позовём праздновать очередной виноградный день?

– Некогда жить праздной жизнью, – неожиданно для себя ответил я и поднялся на ноги, – мир сам собой не спасётся. Надо бороться, чтобы они не заняли землю вместо людей. Силы зла потеряют все свои силы.

– Короче, бежать обратно домой, как сыкотливая девка, ты не намерен?

– Нет, конечно! Да и как ты мог подумать о таком? Кто-то же должен заботиться о тебе и о девочках, в конце-то концов!

Я повернулся к куклам на диване и с недоумением посмотрел на неё, после чего продолжил:

– Моника, прошу, не начинай. К тому же, как я могу уйти? Там же войды.

Так что живём дальше. Осталось только устроиться в ЖЭК дворником на освободившееся вакантное место. И меня туда с радостью взяли, ибо предыдущий дворник (по всей видимости, имелся в виду Крохалёв) после отпуска перестал выходить на связь.

– В запой ушёл, – вынесла свой вердикт грузная женщина за старым столом, та, что принимала меня на работу и была начальницей Крохалёву. Я улыбнулся, спросил, когда выходить на службу, а после снова вернулся в Утгард, на входе в который висела надпись жестяными буквами (кроме ворот здесь ничего более не стояло): «Труд освобождает».