Цветы дикой груши

Глава 1. Поезд

Алеся Кузнецова

Цветы дикой груши

Эва посмотрела на часы в третий раз за пять минут. Больше ждать не было смысла. Она прошлась вдоль перрона туда и обратно, стараясь заглушить поток собственных мыслей. Вокзал жил своей жизнью: кто-то прощался, кто-то спешил. Она поймала себя на том, что разглядывает не людей, а само здание: потемневший карниз с утяжеленным орнаментом, под которым сбились в плотную серую гроздь нахохлившиеся голуби. Такой холодной весны невозможно было представить дома, в Лионе. Но был ли у нее теперь вообще дом и место, которое можно было считать безоговорочно своим?

Эва снова глянула на часы и невесело усмехнулась. Она могла понять его, потому что и у самой возникали сомнения. Слишком поспешно, наперекор всем и всему. Разве можно решиться жениться вот так? Как она только могла поверить в саму возможность свадьбы в их ситуации? Она не заметила, как, злясь на саму себя, так сжала ручку чемодана, что костяшки побелели, а в руках появилась легкая неприятная дрожь.

Она подошла к окошку уличного кафе с резными картонными башенками. Прямо перед ней незнакомый парень, принимая стаканчик из рук продавца, обжегся и выругался.

Идиотское решение — сперва приехать к нему в Питер, чтобы познакомиться с родителями, а потом вместе поехать в замок Амброжевских. Федор был изначально против замка. Он не хотел туда возвращаться после всего, что случилось. А она решила, что они смогут.

Эва вспомнила их первую встречу во время урагана, когда вокруг порывы ветра вырывали с корнем деревья и бросали их о землю. Тогда она еще не понимала, насколько заблудилась в собственной жизни, а Федор казался просто проводником. Туда, где тепло, уютно и красиво.

Она всегда знала, что их встреча была не случайной. Правильное место, правильное время, правильный человек. И замок — как декорация к истории, в которую хотелось поверить. Потому что, пройдя столько всего, они оба наконец заслужили свое счастье.

Хороший был план. Вот только все сразу пошло не так, стоило ей приехать в Питер… Сперва они не смогли встретиться, потому что внезапно заболела мама Федора. Он сказал, что в квартиру к родителям нельзя — из-за риска заразиться перед свадьбой. На него самого, видимо, этот риск не распространялся, потому что его присутствие рядом с родителями, наоборот, было жизненно необходимым. В результате вчерашний день Эва провела одна, переходя из одного зала Эрмитажа в другой, пока наконец этот день не закончился. Вечером он тоже не смог приехать к ней, потому что отцу срочно понадобилась помощь в консерватории. Она не возражала, и они сразу договорились встретиться утром на вокзале.

Собственно, Эва даже сама так предложила. Федор хотел заехать за ней, но какой смысл, если он тоже будет на такси, а ее гостиница находилась рядом с вокзалом.

Глаза щурились от яркого весеннего солнца, а холодный порывистый ветер заставлял ежиться, поправляя шарф. Светит ярко, но совсем не греет, — пронеслось у нее в голове. Кофе обжигал пальцы даже через картон. Эва снова повернулась в сторону поезда. В вагон зашла пара с ребенком, и проводница, кутаясь в накинутое на плечи темно-синее пальто, посмотрела на часы.

Эва тоже машинально взглянула на циферблат своих изящных старинных часиков в золотой оправе, подаренных когда-то отцом. Тогда еще он был жив, и у них в семье была одна любовь на троих. Конечно, то, что Эва связала жизнь с антиквариатом, было предопределено с самого начала — когда родители брали ее маленькую с собой на реставрацию предметов с историей.

По перрону пробежал парень, толкая перед собой сумку на колесиках, и, показав билеты со скрина, быстро поднялся на ступеньку и исчез в вагоне.

Эва расхохоталась. Кому-то сегодня будет ехать совсем свободно. В полупустом купе. Поезд отходит через три минуты, все бегут, спешат. Только она одна стоит на вокзале со свадебным платьем из французских кружев в чемодане потому что ее жених не приехал.

Все правильно Федор сделал. Опаздывают только туда, куда не решаются ехать. Глупо было думать, что возможно прошлое оставить в прошлом. Кофе пах ванилью и горечью. Но она больше не готова была жить по воле других. Эва выбросила стаканчик в мусорку, снова взялась за ручку чемодана и решительно направилась к вагону. Уже через минуту она сидела у окна и смотрела, как прощаются на перроне незнакомые люди.

Поезд дернулся и медленно покатился.

— Вы едете одна? — спросила женщина средних лет, сидевшая в купе до этого молча.

— Одна, — кивнула Эва.

Дверь купе открылась, и Федор раздраженно опустил сумку на пол. Волосы его были взъерошены, дыхание — прерывистым. Он сел рядом с Эвой и надавил ладонями на глаза, пытаясь снять напряжение.

— Таксист… это просто… Не хочу об этом.

Федор повернулся к ней и провел ладонью по волосам у ее виска:

— Прости, любимая. Злюсь на себя… и на таксиста, и на этот город в пробках.

Эва не стала ничего отвечать. Только чуть сдвинулась, освобождая ему место, и снова посмотрела в окно. За стеклом мелькали серые полосы зданий с неуклюже нависающими балконами. Она не понимала, что сейчас чувствует, и не знала, что сказать.

Соседка напротив с удивлением посмотрела на Федора, потом на Эву, нахмурилась и отвела взгляд к окну. Эве стало неловко, она повела плечами, пытаясь стряхнуть это ощущение. Федор снял куртку и положил сумку наверх. С его ростом было несложно аккуратно составить там вещи.

— Положить твое пальто наверх? — наконец улыбнулся он, тоже стряхивая с себя уличное раздражение.

— Мне пока холодно, не буду снимать.

— Кофе будешь? — тут же спросил он, опускаясь рядом с ней. — Я сейчас схожу.

Эва покачала головой:

— Я выпила на вокзале.

— Не злись, Эва. Я не специально. Какие-то ненормальные дни.

— Предсвадебная суматоха, — невесело усмехнулась Эва.

Поезд резко затормозил, и Федор машинально обнял ее, прижимая к себе.

— Не ударилась?

— Нет, все хорошо. Возьми мне все-таки еще кофе.

Поезд снова пошел ровно. Некоторое время после того, как Федор вышел, они с соседкой ехали молча.

— Я Валя, — неожиданно сказала женщина напротив. — А вы далеко едете?

Эва ответила чуть быстрее, чем собиралась:

— В замок Амброжевских.

— Что? Я имела в виду город… О Боже… Так это же вы!

Теперь она смотрела на Эву в изумлении.

— Это же вас показывали в новостях. Там было что-то страшное.

Эва зажмурилась.

— И муж у вас был… француз… — уже самой себе тихо добавила Валя.

Соседка замолчала, а, когда Федор вернулся, постелила себе на нижнем сиденье и, повернувшись к стенке, уткнулась в телефон.

— Ну что, теперь в добрый путь. — Федор поставил перед ней большой граненый стакан в алюминиевом подстаканнике, из которого шел пар с запахом кофе.

— А почему кофе в стаканах? У нее что, чашки закончились еще до того, как поезд тронулся? — вдруг рассмеялась Эва.

— Между прочим, в поездах можно ездить только ради этих стаканов. Это же такая романтика.

— Не понимаю.

— Потому что росла во Франции. Ты многих классных вещей там была лишена, — Федор вздохнул и обнял ее за плечи. Потом взял стакан двумя руками, держась за металлический подстаканник.

— Ты же не знаешь, что в русских поездах чай в таких стаканах пьют с девятнадцатого века.

Эва едва заметно улыбнулась и вдруг почувствовала спокойствие. Она много чего не знала о том, как жили ее предки. Последние семь месяцев она старалась принять тот факт, что с самого рождения была лишена правды о себе и считала себя обычной французской девочкой, у которой в семье просто принято, чтобы все женщины знали русский язык.

Нет, все-таки это правильное решение. И они с Федором все делают правильно. Эва вспомнила нежность шелковой ткани свадебного платья и представила лицо Федора, когда он увидит ее в этом платье в часовне замка.

— Чему ты улыбаешься? — чуть расслабился Федор.

— Тому, что все-таки что-то есть в кофе из этих смешных стаканов под стук поезда.

Она сделала небольшой глоток и почувствовала, как что-то снова отогревается у нее внутри. Совсем скоро они с Федором начнут новую жизнь. И пускай в первый приезд в его город не все получилось — это не отменяет того факта, что ради нее он все бросил и приехал в Лион через пару недель после их расставания. Это он помогал ей пережить самый сложный период ее жизни, если не считать смерти отца. Это с ним она снова научилась улыбаться. И это втайне от него она шила самое красивое платье для их свадьбы. Они ничему не позволят ее испортить.

Эва поставила стакан на краешек стола и, слушая хрустальное дрожание стекла, улыбнулась, глядя в окно на пролетающие равнины. Вдруг там же она заметила отражение экрана телефона соседки. На нем были размытые стеклом и дрожанием поезда снимки: она, Федор и Арно на фоне замка.

Глава 2. Замок

Эва разложила вместе с Федором вещи в комнате и, пока он ушел искать управляющего, вышла пройтись по саду. В этот раз замок жил и дышал. В прошлый приезд здесь были дожди и туманы. Воздух стоял тяжелый, сырой, и Эва все время ловила себя на мысли, как вообще можно жить в месте, где даже стены словно не до конца проснулись ото сна и находились в какой-то древней полудреме.

Теперь все было иначе. В воздухе пахло весной — влажной землей, талой корой, свежестью, в которой еще оставалась ночная прохлада. По краям дорожек серебрились распустившиеся вербы, мягкие котики тянулись к свету, и в этом спокойном апрельском дыхании замок выглядел неожиданно цельным. Не особо приветливым — нет. Скорее собранным, ясным, как человек, который знает себе цену и не спешит ее доказывать.

Эва помнила, что этот замок раскрывается не каждому. А вот ее эти стены словно сразу признали — еще тогда, в прошлый раз, когда она впервые замерла перед этим лесным красавцем в псевдоготическом стиле.

— Эва, неужели, это вы? Вроде вчера ни урагана, ни циклона не было. Да и на сегодня не объявляли. Я смотрел прогноз. — Савицкий стоял всего в паре метров от нее и Эва не понимала, как не заметила его в саду раньше.

— И вам доброго дня, капитан. А вас как сюда занесло? Вроде, все спокойно тоже. Никаких новых убийств, осиновых колов или просто мерзких гостей. Или вы, так сказать, с превентивной целью? На всякий случай?

— Может, и не случайно зашел, раз такие гости приехали. Как здоровье французского супруга? И, кстати, где он?

— Ая здесь не с мужем. Вы разве не знаете?

— Нет? А что я должен знать? До нас международные новости не сразу доходят. Да и я такую прессу не читаю.

Эва заметила, как немного дернулось веко ее старого знакомого на этих словах и поняла, что хоть они и не виделись больше полугода, следователь Савицкий, скорее всего, должен быть осведомлен обо всех подробностях ее громкого скандального развода с Арно.

— Я с Федором.

— Надо же. Вот это неожиданность. — В голосе капитана что-то мелькнуло, но Эва пока не хотела вникать ни во что, кроме своего отпуска и просто подставляла лицо прекрасному утреннему солнышку. Нет, в его голосе чувствовалось не осуждение… Мысли возникали сами собой. Сначала она им противилась, но уже через мгновение поймала себя на том, что обдумывает: что же такого необычного она заметила в ровном тоне следователя?

Возможно, просто фраза была слишком личной для его должности. Возможно, та история на всех повлияла, просто каждый проживал это по-своему.

Савицкий облокотился на ствол старой яблони, и Эва услышала, как под его ногой хрустнула ветка. Она чуть вскинула подбородок.

— А что именно вас так поражает, капитан? Что я не одна? Или что не вернулась к человеку, который, как выразилась «та пресса, которую вы не читаете», слил нашу жизнь в публичную канализацию?

— В тех газетах, которые я не читаю, — усмехнулся капитан, пропуская через пальцы молодую ветку с еле набухшими почками, — намекали, что информацию слили вы. А ваш французский муж скорее предпочел бы попасть в тюрьму, чем в газеты с такой историей.

— Да, он пытался замять дело до последнего. Даже, когда вы прижали его к стенке. И раньше я бы наверняка тоже не стала выносить сор из избы. Кажется, так у вас говорят, да?

— Ваш русский приобрел новое звучание.

— У меня было время и возможность его отточить до безупречности с моими новыми друзьями.

— Другом, вы хотели сказать, — поморщился Савицкий.

— Друзьями. А Юля не говорила? А впрочем, не стоит…

— Что?! — капитан буквально открыл рот и вышел из-под яблони на дорожку. Он выглядел теперь невероятно смешно и немного нелепо. Савицкий дернул плечом, будто хотел отмахнуться от ее слов, но не стал ничего говорить.

— Не важно. Эта история… все, что здесь случилось… — Эва обвела глазами величественный замок Амброжевских, у стен которого

— Нет.

— Да. У вас выражение лица стало больше похоже на человеческое. — уверенно кивнула Эва. — И не спорьте. А Юля … Странно, что вы все посмотрели прямо у себя под носом. Этой фразе меня, кстати, тоже она научила.

— Лучше бы работой занималась, чем всеми этими вашими…

— Почти читаю ваши раздраженные мысли по поводу того, что ваша помощница у вас за спиной посмела общаться с вашей же бывшей подозреваемой. Вы слишком, эгоцентричны, капитан.

— Не выдумывайте! Лучше за своими помощниками следите, а не за моими.

Она вдруг поймала себя на мысли, что раньше никогда не видела его без роли.

— За своими тоже стоит. Кстати, спасибо, что тогда открыли глаза на то, чем занимались мой помощник и Арно у меня за спиной. Кто же мог подумать, что мой аристократ может быть замешан в мошенничестве международного уровня? А газеты, которые вы не читали, — Эва сделала ударение на этом и улыбнулась, — они публиковали выдержки из нашей жизни буквально наперегонки, забывая об этом неудобном факте. Это вам ответ на то, кому были выгодны те инфосливы. Я даже в магазин не могла выйти.

— У вас что слуг нет?

Эва искренне расхохоталась и обвела глазами величественный замок у подножия которого шла их странная беседа. Ей показалось, что он сейчас дышал и смотрел на них чуть насмешливо.

— Насмотритесь всякого в кино одинокими вечерами, а потом фантазируете. Я, Олег Витальевич, скромный антиквар с хорошей репутацией. Которую, кстати, не разрушили даже результаты ваших расследований. А вы про каких-то слуг.

Эва прошла чуть вперед не оглядываясь, но чувствую, что капитан идет прямо за ней. Она резко обернулась:

— Нет, у моей свекрови, они, конечно, есть, только называются иначе: управляющий поместьем… Или помощница по персоналу… На самом деле, Мари ведет себя с ними не лучше, чем, наверняка, вел себя со своими крепостными мой далекий предок. Надо же… оказаться последним прямым потомком Станислава Амброжевского… Кто бы сказал раньше, сама бы не поверила бы.

Она снова окинула глазами замок, зажмурилась от попадающих в глаза бликов летнего солнца и вдруг рассмеялась. Савицкий смотрел на нее по-прежнему с подозрением.

— Вы изменились.

— Не было возможности поблагодарить вас. В общем, спасибо, капитан. — улыбнулась она.

— За что же? — усмехнулся в ответ одними кончиками губ Савицкий и Эва словила себя на том, что у них с Федором есть что-то неуловимо похожее, но ни один из них ни за что не согласится с этим. А ведь сложись иначе… они бы могли быть друзьями. Хотя и так им нечего делить. На мгновение у нее даже мелькнула мысль, а может пригласить его на свадьбу? Но вряд ли Федор одобрит…

— Вы не ответили, Эва.

— А-а, простите, задумалась. За то, что Диану посадили — за это я готова вам вообще все простить. — снова рассмеялась она, втянув полной грудью этот солнечный весенний день и ощущая как счастье медленно наполняет все ее тело, каждую клеточку, а прошлое больше не имеет власти над ее мыслями. — Я бы никак не смогла прижать ее за шашни с моим бывшим мужем. Хотя, честно говоря, с первой встречи буквально терпеть ее не могла. Но вот то, что она окажется любовницей Арно, такое я даже предположить не могла.

— Видите, шестое чувства не подводит. Может и у меня неприязнь к вашему Смоловскому не такая уж и необоснованная…

— О, вы даже фамилию Федора запомнили…

— Это профессиональная привычка.

— Хорошо, что у вас нет больше причин для общения. Думаю, всем так спокойнее.

— Надеюсь..

— А мы с Федором сюда не просто так. У нас свадьба.

— Прямо свадьба… Вот так сразу?

— Почему сразу? Замок изменил наши жизни и вот, спустя почти год, мы снова здесь.

— Семь месяцев.

— Что?

— Вы ошиблись, Эва. Семь месяцев прошло, не год. И место для свадьбы, вы выбрали странное. Да и партнера, тоже.

— Я помню, что у вас к нему предвзятое отношение. Не утруждайтесь. Хотя мне в конце стало казаться, что у вас даже…

— Вам показалось, Эва. — буркнул капитан. — Что во Франции нельзя было пожениться? Или в Питере?

Он не стал прощаться и просто кивнув, развернулся и пошел прочь. Эва не видела во дворе машины. Значит Савицкий пришел сюда пешком. От поселка, не меньше трех километров. Что же он делал в этом саду в такой задумчивости, что сразу даже не заметил ее. В самом начале ей хотелось доверять следователю, потом он пугал ее своей черствостью, а впрочем теперь ей не было до этого дела.

Эва какое-то время стояла в задумчивости, глядя ему вслед, а потом тоже пошла в сторону замка. В саду пели птицы и она снова подумала, как права была, что попросила Федора, чтобы их свадьба состоялась именно здесь. И он не смог ей отказать. Завтра начнут съезжаться самые близкие. Ее мама Ирэн должна приехать с утра. А к обеду собирались родители Федора. Она так надеялась наконец с ними познакомиться. И немного волновалась. Еще тогда, осенью, когда длинными бесконечными вечерами они оставались в столовой замка и говорили на разные темы, в словах Федора сквозило настоящее восхищение браком родителей. Тем, как они заботятся друг о друге, как поддерживают. Будет интересно познакомиться с его мамой. А, возможно, она даже согласится сыграть на их свадьбе. После реставрации орган звучал великолепно. А мама Федора, была прекрасной и даже довольно известной пианисткой. Отец посвятил себя ее таланту и стал ее импресарио, если так можно сказать о профессоре консерватории. Эва чувствовала как много они значат для ее будущего мужа и поэтому волновалась.

Уже заходя в замок через красивый подъезд в окружении филигранно выточенных колонн, она оглянулась в сторону дороги, по которой ушел капитан и ей вдруг стало тревожно.

Глава 3. Искаженные тени

Утро в замке началось не со звуков, а со света. Он медленно пробирался сквозь высокие окна, ложился на стол, на край фарфоровых тарелок с фруктами и чашек для кофе, которые Оксана заботливо поставила в комнату. Они еще не успели встретиться, но Эва уже чувствовала заботу женщины, работающей в замке. И ей казалось, что это сам замок в этот раз старается ее бережно обнять и укрыть от сомнений. Дом просыпался осторожно, стараясь не будить вернувшихся гостей, и для нее это спокойствие было важным знаком.

— Привет. Необычное ощущение просыпаться здесь.

— Ты была права, Эва. Нам стоило снова приехать сюда, чтобы перешагнуть наконец через линию прошлого.

— Ну наконец-то!

— Что?

— Я дождалась этих слов, Федор! Мне казалось, что ты будешь сомневаться до конца.

— Я не сомневаюсь в том, что наша встреча была самым правильным событием в жизни.

— И ничего, что мы познакомились благодаря урагану, а общаться начали из-за убийства в замке?

— Мрачноватая история, согласен. Но в этот раз замок совсем другой, ты согласна?

— Мне тоже так показалось. В этот раз на повестке дня — наша свадьба, а не чья-то смерть. Надо столько успеть, надеюсь, дизайнеры уже закончили украшать. Скоро начнут приезжать первые гости.

— Кто бы мог подумать, что тонны белоснежной ткани и цветов, которые на свадьбах выглядят так естественно, чаще всего монтируют по ночам? — зевнул Федор.

— Как говорится, не попробуешь, не узнаешь. — рассмеялась Эва. — Хотя… мы с тобой вроде оба имели такие попытки в прошлом, но я не занималась тогда сама ничем. Мою первую свадьбу полностью организовала свекровь. Мари лучше знала, что и как делать, да и я особо не возражала. А у тебя?

— А у меня всем занималась мама и … ну в общем неважно. Короче, я сильно не вникал.

— То есть ты тоже был исключен из процесса подготовки собственной свадьбы. — Нахмурила лоб Эва. — Почему я раньше об этом не думала?

— Так было проще, — сказал он поспешно, вставая с кровати. — Зато теперь нам с тобой хватает забот. Собираемся и быстро завтракаем. Через час приедет твоя мама.

— В этот раз все по-другому и теперь ко всему мы подходим сознательно. Только времени и правда немного. Мама будет примерно через час, а потом приедут твои родители. Давай встретим их у поезда? Мне кажется, правильнее, чтобы мы с ними познакомились не при всех, — смутилась она.

— Эва…

— Что случилось? — она осторожно подняла на Федора тревожный взгляд.

— Я не уверен, что родители смогут приехать сегодня.

— То есть они будут прямо к свадьбе? Завтра?

— Эва, не знаю… Мама простужена… Ты же помнишь.

— Да, они поэтому не смогли со мной познакомиться…

Эва на мгновение подошла к окну и тронула кончиками пальцев дерево подоконника, а потом вдруг резко повернулась и посмотрела ему в глаза. Федор выдержал паузу и только потом опустил глаза.

— Пойдем завтракать, — сказал он тише. — Это же не испортит нам праздник?

Эва продолжала прокручивать эту мысль в голове, пока принимала душ и одевалась. Его родители, возможно, не приедут… Никакая простуда не заставила бы ее маму пропустить свадьбу единственной дочери. Федор тоже был единственным ребенком. И из его рассказов создавалось ощущение идеальной семьи, настолько прекрасной, что Эва даже опасалась немного знакомиться, потому что где-то глубоко внутри нее пульсировал страх оказаться недостаточно хорошей на фоне мамы ее жениха.

— Ну что, готова? — Федор надкусил грушу, оставленную заботливо Оксаной для них, и Эва улыбнулась, отгоняя такие мысли.

— Ты уверен, что твои родители не в ужасе от идеи познакомиться со мной? Может поэтому у них никак не получается?

— Что ты, — Федор чмокнул ее в лоб. — Напридумывала себе глупостей. Кому может не понравиться Эва Морейн? Покажите мне этого бесстрашного и он будет иметь дело со мной! — в его чересчур широких жестах и театральной интонации было нечто абсурдное, и они вместе рассмеялись. А потом обнялись и взявшись за руки вышли из комнаты.

Солнечный свет проникал сквозь витражи и причудливо играл с тенями на каменных стенах. Тени их фигур через стекло тоже держались за руки, но выглядели странно вытянутыми и искаженными.

— Замок искажает все вокруг и даже нас самих, — постаралась улыбнуться Эва.

— Ты накручиваешь себя. Это просто предсвадебный мандраж. В другое время ты бы и внимания не обратила на такие тени.

— Эва, Федор! Как же я рад вас видеть, — им навстречу из столовой вышел управляющий замком-музеем Яромир Петрович. — А я уж думал наши молодожены решили пропустить завтрак.

— Пока еще жених и невеста, — уточнила Эва, и сама подумала как странно это звучит.

— Мы подготовили комнаты для родителей в самом конце крыла. Вашу маму, Эва, мы разместим с правой стороны. Там будет прекрасный вид на сад и думаю, ей захочется понаблюдать за жизнью замка, в котором когда-то жили ее предки. Тем более, что она впервые будет у нас.

— Да, мама, очень взволнована, — кивнула она.

— Удивительно, Эва, — продолжил Яромир, — мы рассказываем историю вашей семьи на экскурсиях и даже повесили портрет вашей прабабушки Алены в коридоре с камнем. Не представляете какой популярностью пользуется эта история у туристов. Мы теперь сперва рассказываем легенду про льва и гибель молоденькой служанки. А потом, как она инсценировала смерть, бежала во Францию и родила там дочь.

— А родителей Федора, вы куда планировали… — осторожно перевела тему Эва, сама не понимая, почему ей не хотелось слышать сейчас про то, что она днями и ночами сама прокручивала в голове.

— А их мы разместим в комнате напротив. Я поставил туда небольшой клавесин, вдруг мама Федора захочет немного поиграть. Тем более, что ее семья ведь тоже немного связана с нашим замком.

— Ту историю у нас стараются забыть. — нахмурившись произнес Федор. — Так что лучше не упоминайте при них про управляющего, влюбленного в хозяйку замка. В нашей семье это табу. И вряд ли здесь маме понадобится клавесин.

— Родители Федора, возможно, и не приедут. Его мама заболела, — постаралась сразу же скрасить неловкость Эва.

— А даже если и приедут, мама не станет играть здесь, — добавил Федор.

— Я думал, что пианистка с таким именем и дня не выдержит без инструмента, — удивленно поднял брови Яромир Петрович. — Помню, как ты сам, Федор, вечно удирал ночами к органу, как бы капитан не запрещал покидать всем комнаты.

— Да, — улыбнулась Эва, вспоминая события того периода, — у вас тут ночами такой движ был, как на Кутузовском проспекте в полдень.

— О, вы были в Москве?

— Мы с Федором туда ездили на неделю. Считайте, половину времени потратили на пробки, вторую — на экскурсии.

— Представляю, с каким интересом вы теперь изучаете славянскую культуру.

— Да, Федор активно знакомит меня с ней, — улыбнулась Эва, и сама не зная зачем, добавила. — Мы вначале к нему в Питер собирались, но там погода была не очень, и решили поехать по Москве погулять.

— С учетом, что вы не были ни там, ни там, Эва, вам наверняка подходил любой вариант. — рассмеялся Яромир.

— Наверное… —

— В любом случае, не переживайте, мы подготовили комнаты с запасом, — продолжил Яромир Петрович. — Если родители Федора все же приедут позже, просто поменяем размещение. Обычно органную сторону выбирают сразу…

— Не нужно, — резко перебил его Федор. — Моя мама точно не станет играть. И вообще, это не принципиально.

Яромир на секунду замялся, будто хотел что-то уточнить, но передумал.

— Конечно, как скажете. Тогда все оставляем, как есть. И я покину вас пока, мне надо проводить журналистов. Благодаря тому резонансу нас стали посещать теперь за неделю столько народу, как раньше за год. Сегодня снимали, кстати, про ключ. Мы же сделали экспозицию и показываем его туристам. Я не говорил?

— Нет, не говорили… — протянула Эва, машинально касаясь кулона со львом на своей цепочке.

Яромир Петрович еще раз кивнул, уже на ходу, и поспешил в сторону лестницы, ведущей к западному крылу. Его шаги быстро растворились в гулком пространстве замка.

Эва так и осталась стоять, сжимая цепочку на шее. Холодный металл кулона с изображением льва неожиданно отчетливо ощущался под пальцами, будто напоминая о себе.

— Про ключ… — начала она и сама не узнала свой голос. — Это он про наш ключ?

Федор снова обнял ее за плечи, стараясь успокоить.

— Обычная музейная практика, — ответил он нарочито легко. — Вначале ключ был уликой, а потом дело закрыли, Диану отправили в тюрьму, а ключ передали замку. Это же логично, ничего особенного.

— Ты его видел? — спросила она.

— Конечно, — пожал он плечами. — Мы же все его видели во время расследования. Сейчас просто сделали витрину, чтобы туристам было на что смотреть.

— Нет, я имею в виду сейчас.

Федор поправил волосы перед тем как продолжить.

— Вчера, когда искал Яромира. Ты в парке была, помнишь?

— А почему не сказал мне?

— А это разве было важно?

Эва провела пальцем по стене, ощущая каждую неровность и шероховатость серого камня. Важно ли было сказать, что ключ теперь выставлен в замке, как экспонат?

Ювелирный лев, точно такой же, как у нее на кулоне. Один в один, как лев, которого носили женщины ее семьи, передавая кулон из поколения в поколение. Который, возможно, однажды она могла бы надеть на свою дочь… их дочь… Если бы не приговор врачей. Эва украдкой глянула на Федора и снова сосредоточилась на углублении в камне.

Ключ состоял из трех фрагментов, которые больше ста лет хранились у разных людей. Они даже не предполагали, что это все части ключа. И год назад ее бывший муж Арно купил на аукционе того ювелирного льва, так похожего на ее кулон. Но в подарок его получила не она, а Диана…

Тогда еще она не знала, что у мужа была любовница. И этот подарок запустил целый ряд событий, которые привели к смерти историка Виктора Карловича. А теперь они с Федором приехали в замок накануне собственной свадьбы.

Она посмотрела в сторону коридора, куда ушел Яромир.

— Может, глянем? — предложила Эва, как можно мягче. — Раз уж мы все равно здесь.

Федор замялся всего на секунду.

— Завтракать не пойдем?

— Может позже позавтракаем?

— Потом твоя мама приедет и нужно встретиться с ведущим.

— Я бы хотела увидеть ключ сейчас. — Эва сама удивилась той твердости, с которой произнесла эти слова.

Федор вздохнул, но не стал спорить и взяв ее снова за руку, предложил пойти в коридор, где перед этим скрылся Яромир Петрович.

Они сделали несколько шагов вперед и солнечный свет снова лег на каменные стены. Замок выглядел приветливым, даже праздничным. Но Эва вдруг поняла: в прошлый раз они нашли ключ, но так и не нашли дверь, которую он открывал. А теперь, тайну, которая принадлежала ее семье, показывают любому желающему за стеклом, а драму, которую пережила ее прабабушка, пересказывают и обсуждают экскурсоводы, туристы и журналисты. И в этом… нет ничего особенно, как сказал Федор.

Вот только Эва совсем не была уверена, какую дверь на самом деле способен открыть этот ключ и что окажется по ту сторону.

Глава 4. Первые гости

Они уже были почти на месте, когда у Эвы зазвонил телефон. Она коротко поговорила и взглянула на Федора.

— Декораторы закончили украшать зал. Нужно сперва зайти туда и отпустить людей.

Ей показалось, что Федор выдохнул с облегчением, и они ускорили шаг в направлении органного зала.

Это место было его убежищем, да и сама она не раз находила здесь покой. Здесь она впервые поняла, что им с Федором не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Здесь он играл для нее, когда она думала, что он ее не видит. Здесь они нашли ноты старой мелодии, написанной когда-то Станиславом Амброжевским для Алены.»Цветы дикой груши» — так называлась эта музыка, и в ней было больше правды, чем во многих семейных историях. Теперь они выбрали ее для себя, надеясь, что у этой мелодии наконец появится счастливое звучание.

Они не могли перечеркнуть того, что когда-то Станислав заперся в этом зале, пытаясь искупить вину за решение, которое должно было погубить Алену и ребенка. Мужчина верил, что так закрывает прошлое. Но ее прабабушка выжила. Уехала. И построила новую жизнь.

Теперь Эва входила в этот зал, чтобы начать свою.

Гроздья белоснежных цветов спускались от высокого купола и расходились невесомыми гирляндами в разные стороны. Нежные лепестки словно тянулись к свету, стараясь превратить зал в обещание счастья — хрупкое, но способное хотя бы на мгновение заставить исчезнуть все мрачные истории и легенды, притворяясь просто местом любви.

Все было идеально, и, поблагодарив декораторов, Эва и Федор на мгновение замерли в этом зале. Затем Федор открыл мануалы органа, и его пальцы коснулись клавиш.

Она растворялась в его музыке и их любви. Все трудности и прошлое остались где-то далеко — теперь были только они и их жизнь. И единственное, чего она по-прежнему не понимала, — почему он так и не согласился вернуться к концертам.

Эва хорошо разбиралась в музыке и знала, что музыкантов с такой техникой и таким музыкальным чувством в мире совсем немного. Она знала: согласись он снова выйти на сцену, ему бы рукоплескали полные залы. Но Федор настойчиво отказывался от всех предложений и говорил, что реставрация органов стала для него давно любимым и единственным делом.

Их хрупкий мир нарушил резкий хлопок двери.

Незнакомая женщина в рабочей куртке с надписью «Замок Амброжевских» на спине прошла в самый центр зала и глухо опустила ведро с водой на каменный

— Я тут полы помою. Только ж два дня назад вымыла, а опять натоптали.

Федор убрал руки с клавиш. Звук резко оборвался, будто его обрезали.

— Да, конечно, — сказала Эва поспешнее, чем хотела. — Мы уже уходим.

Женщина хмыкнула, переставляя ведро ближе к органу, и только тогда мельком огляделась — словно не замечая цветов и волнуясь лишь о том, что мебель не расставляли иначе.

Они вышли из зала и улыбнулись друг другу.

— Проза жизни. Кажется, Яромир Петрович расширил штат, — сказал Федор, не желая показать, что его задело это внезапное вторжение в их мир.

— Ничего не может оставаться прежним. Давай вернемся к ключу и потом как раз пойдем встречать маму.

— Ладно.

Они повернули в знакомый коридор и почти сразу столкнулись с группой молодежи.

— Ой, а можно с вами сфотографироваться? — бойкая рыжеволосая девочка подбежала первой, и следом вокруг них собралась вся группа.

— Точно! Это же вы из той истории… где женщину убили, — добавил парень в красной байке.

— Чем ты слушал, Эдик? — возмутилась блондинка с включенной камерой. — Все наоборот, женщина убила мужчину. Из-за ключа с сапфирами…

— А кулон тот у вас? Со львом… Можно посмотреть? — Эдик, кажется, вспомнил всю историю целиком и не хотел упустить возможность эксклюзива для соцсетей. Его камера тоже была включена.

Эва и Федор растерянно посмотрели друг на друга и остановились посреди коридора, ожидая, пока выстроятся все желающие. Эва неосознанно прикрыла рукой грудь, не желая, чтобы на ее семейную реликвию глазели случайные посторонние.

— Вот вы где! — в проходе возникла крупная фигура управляющего. — А я уже ищу вас. Пойдемте скорее…

Он подошел ближе и скомандовал:

— Так, молодежь, на выход! Мы договаривались, что вы в 10:30 заканчиваете экскурсию.

Эве показалось, что он говорил это скорее для нее, чем для шумных ребят, встретивших живое подтверждение истории из газет.

— Эва, — Яромир Петрович дождался, когда студенты ушли, — там ваша мама приехала. Она уже у ворот.

— Уже? — Эва удивленно взглянула на часы. Ее мама приехала даже на полчаса раньше.

— Ничего удивительного, — улыбнулся Федор. — Ирэн и точное время несовместимы, но я обожаю твою маму.

Они пошли быстрым шагом к воротам втроем: Эва, Федор и Яромир Петрович, но вскоре управляющий отстал, сославшись на необходимость отправить какие-то бумаги. Эва даже не обернулась, сейчас ей хотелось, чтобы рядом был только Федор. Он шел чуть сбоку, привычно подстраиваясь под ее шаг, и это снова возвращало ощущение устойчивости — будто все происходящее было правильным.

— Она волнуется, — сказала Эва негромко, больше себе, чем ему. — Хотя никогда в этом не признается.

— Твоя мама просила меня раз пять описать, как выглядит замок, — кивнул Федор. — Она бы приехала сюда даже без нашей свадьбы.

Эва улыбнулась. Он знал ее маму действительно хорошо. За те полгода, что прожил с ними во Франции, Федор стал частью их маленького, хрупкого мира. Он не задавал лишних вопросов, не лез с советами, не спорил, когда ей хотелось убить то Арно, то журналистов, то Мари. Он просто был рядом.

И ее мама тоже сразу почувствовала и приняла Федора — без испытаний и проверок, несмотря на то что бывший муж Эвы постарался, чтобы все думали, будто именно Федор, а не Диана стал причиной их развода.

Взявшись за руки, они выбежали из замка и зажмурились от яркого весеннего солнца. В ворота въезжала машина, и Эва помахала со ступенек.

Автомобиль остановился, и из дверей буквально выскочила Ирэн. Она обняла Эву и Федора и тут же обернулась к машине. Из задней двери выбирался Жан.

— Я же говорила, что Эва и Федор уже здесь! — махнула ему Ирэн.

— Так я и не спорил, тетя Ирэн. Привет, влюбленные. Не смог пропустить такой повод, — улыбнулся молодой мужчина и тоже бросился обнимать.

— Федор, это мой троюродный брат Жан. Мы до прошлого года даже не задумывались о степени родства и всегда думали, что наши прабабушки были родными сестрами.

— Привет, Жан, — Федор пожал ему руку и крепко обнял. — А оказалось, что его прабабка Розалия была внебрачной сестрой Амброжевского. Вам впору личного генеалога нанимать.

— Нет, меня история не слишком интересует. Я больше про современность. Но Эву люблю вне зависимости от степени родства, — имей в виду, если что, — француз прищурился и несильно ткнул Федора в живот. — Я наблюдаю.

— Раньше надо было наблюдать, — рассмеялась Ирэн, не отрывая взгляда от замка и разглядывая каждую его башенку. — А теперь она наконец встретила хорошего парня.

Ирэн отошла чуть вперед и раскинула руки:

— Ну здравствуй, моя Африка! Я столько о тебе слышала в детстве… но воображение рисовало совсем другие картины, да, Эва?

Глава 5. Перед закрытием

Эва чувствовала, что замок стал другим. Теперь почти нигде она не могла остаться одна. Яромир Петрович обещал, что после обеда замок закроют для экскурсий, но сейчас чужие, любопытные глаза преследовали их повсюду, пока они не спрятались в столовой, где Оксана подала им поздний завтрак.

Эва была ужасно рада увидеть старую знакомую.

— С приездом! Мы все так ждали вас, так готовились, — Оксана поставила на стол шарлотку с яблоками и грушами. — Как вы все успеваете! — развела руками Эва. — Это невестка испекла, — с нежностью сказала Оксана. — Невестка? — удивленно протянула Эва, и Федор тоже приподнял брови в немом вопросе. — Никита остался у нас. Яромир Петрович предложил ему поработать экскурсоводом. И он женился. Они с Таней еще в школе встречались, до того как он уехал и встретил ту бесстыжую.

Эва подумала, что имя Дианы в замке по-прежнему стараются не произносить.

— Таня стала учительницей истории. Они с Никитой оба с детства увлекались. А когда его посадили… — руки Оксаны машинально перебирали складки накрахмаленного фартука. — В общем, Таня ему письма писала. Дождалась.

Ирэн появилась в столовой шумно. Она сняла солнечные очки, положила их рядом с тарелкой и с интересом огляделась.

— Ну надо же, — протянула она. — Я полгода представляла этот замок совсем другим. Более суровым. Мрачным. А тут… яблочная шарлотка. И груши. — Замок любит вводить в заблуждение, — улыбнулась Оксана. — Но Эву он сразу признал. Это было видно с самого начала.

Жан уже сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и внимательно разглядывал потолок.

— Если честно, — сказал он, — я ожидал чего-то вроде музея с табличками «руками не трогать». А тут ощущение, что кто-то просто вышел на минуту

Ирэн бросила на дочь быстрый, цепкий взгляд, но ничего не сказала. Она взяла чашку, сделала глоток кофе и довольно кивнула.

— Отличный кофе. И место, конечно, эффектное. Теперь я понимаю, почему ты так сюда стремилась. Знаешь, Эви, я всю жизнь представляла Африку как край бесконечного солнца. А оказалось, что наше «солнце» — это этот красный кирпич. Бабушка Элен не лгала, она просто зашифровала правду. Львы, кровь, побег… Это была ее личная саванна. И только сейчас я наконец понимаю, почему она всегда смотрела на восток, когда рассказывала свои истории. Она не по солнцу скучала, она скучала по этому небу.

Эва ничего не ответила, а Федор улыбнулся и встал из-за стола.

— Я выйду на минуту, — сказал он. — Нужно сделать один звонок.

Он вышел в коридор, и Эва почти физически почувствовала, как его напряжение передалось и ей.

— Он счастлив, — сказала Ирэн, глядя ему вслед. — Когда приехал к нам в Лион, то был совсем другим. Но было сразу видно, что вас тянуло друг к другу. — Я сейчас вернусь, — вдруг сказала Эва, вставая.

Жан хмыкнул ей вслед.

— Просто свадебный переполох какой-то.

Эва шла по коридору и не могла понять, откуда взялось это чувство тревоги — слишком резкое, чтобы быть просто волнением. В этот момент она заметила в нише Федора. Он стоял спиной и что-то эмоционально говорил в трубку. Эва подошла ближе.

— Я прошу тебя. Не так уж и часто я просил о чем-либо вас! Так нельзя!

Эва замерла, не зная, стоит ли дать понять ему, что она рядом. В этот момент Федору в трубке что-то ответили, и он наконец шумно выдохнул. Она заметила, как напряжение спало с его плеч, и, подойдя сзади, обняла будущего мужа.

Федор обернулся и прижал ее к себе.

— Родители приземлились в Минске и уже выезжают к нам. Пару часов — и будут здесь. — Ну вот, — сказала Эва. — Замок начинает собирать всех. Все хорошо.

Федор рассмеялся, и к нему снова вернулось мальчишеское озорство.

— Да уж, — сказал он. — Похоже, да. — Стой, что это? — Эва заметила, как мелькнуло что-то красное за поворотом, и потянула за собой Федора еще до того, как он понял, где и что она заметила.

— Эва! — Федор споткнулся о собственный шаг, но ускорился вместе с ней. — Ты куда? — Туда, — коротко ответила она, уже почти бегом сворачивая в боковой коридор.

Красное мелькнуло снова и скрылось среди бродивших туристов. Кто-то явно не хотел, чтобы его заметили, но бежал недостаточно быстро.

— Эй! — окликнул Федор. — Стой!

Ответом был только стук шагов.

Коридор резко сужался, выводя к служебному выходу. Там, у старой двери, они и настигли его.

Парень в красной байке дернулся, словно хотел юркнуть в сторону, но замешкался — и этого хватило.

— Ты что тут делаешь? — резко спросила Эва, перегородив ему дорогу.

Это был Эдик с утренней экскурсии.

Парень замер, прижимая к груди телефон, и несколько секунд молча переводил взгляд с нее на Федора.

— Я… я не то чтобы… — начал он и тут же сбился. — Я вообще не должен был здесь быть. — Это мы уже поняли, — холодно сказал Федор. — Твоя экскурсия закончилась больше часа назад. — Да я просто… — Эдик взмахнул руками. — Слушайте, честно. Я подкаст делаю. Про заброшенные места, замки, легенды. А тут такое! Живые герои, свадьба, ключ… Я подумал, что если останусь, смогу снять нормальный материал. Это же не запрещено, вон сколько туристов еще бродит. — И поэтому ты носишься по коридорам, которые закрыты для посещения? — уточнила Эва. — Ну… таблички для скромных и зашоренных, — выдохнул он. — А дерзким вход везде открыт.

Федор усмехнулся без тени веселья.

— А ты у нас, значит, дерзкий.

Эва посмотрела на парня внимательнее. В его лице не было ни злости, ни хитрости — только растерянность и плохо скрываемый азарт человека, который зашел слишком далеко.

— Я талантливый. У меня уже полторы тысячи подписчиков на канале.

— Давай так, Эдик, — вмешалась Эва, видя, что Федор начинает закипать. — Ты сейчас выйдешь через главный вход и забудешь дорогу обратно как минимум на неделю. Потом — любые видео и подкасты, а пока — нет. Понял? — Но… - начал Эдик. — Без «но», — жестко перебил Федор. — Музей закрывается через двадцать минут. А дальше он арендован под частное мероприятие.

Эдик опустил плечи.

— Ладно. Я понял.

Они уже развернулись к выходу, провожая парня словно под конвоем, когда сзади раздались быстрые шаги.

— Эва! Федор! Подождите!

Их догнали Ирэн и Жан. Ирэн была слегка взволнована, Жан — наоборот, явно заинтригован.

— Мы вас потеряли, — сказала Ирэн. — А потом увидели, как вы носитесь по коридорам. Что случилось? Эва бросила короткий взгляд на Эдика. — Ничего серьезного. Ложная тревога.

Жан прищурился, заметив красную байку.

— Любопытство — страшная вещь, — заметил он и подмигнул студенту.

Француз хотел сказать что-то еще, но вдруг сменил тему, словно что-то вспомнил.

— Кстати, раз уж мы здесь, — добавил он, — не покажете нам портрет Розалии? Я подумал… странно приехать в замок и не увидеть собственную прабабку в семейной галерее. Ирэн поддержала: — Да, Эва. Мне бы тоже хотелось побывать там.

Эва на секунду замешкалась.

— Так может и я с вами? — с надеждой в голосе уточнил Эдик. — Даже не думай, — нахмурилась Эва. — Давайте проводим нашего гостя к выходу, а после этого пройдем в картинный зал.

Эва кивнула Федору, и они вместе развернулись в сторону центральной галереи.

— Пойдем, — сказала она Эдику. — Проводим тебя до выхода.

Эдик послушно пошел между ними, но шаг у него был уже другим — не таким дерзким, как раньше. Он то и дело оглядывался по сторонам, словно старался запомнить как можно больше.

— Здесь правда легко заблудиться, — заметил он, будто оправдываясь. — Я сначала думал, что все коридоры одинаковые. — Это только кажется, — ответила Эва.

Федор бросил на нее быстрый взгляд, но ничего не сказал. Эва поняла, что он тоже подумал про ту ночь, когда она сама заблудилась и преследовала незнакомца, который позже оказался сыном Оксаны и Ильи. Тогда они не знали, что в замке тайно жил и Никита.

Молча они вышли в более людную часть — там звучали голоса, смех, кто-то щелкал камерой. Группа туристов как раз слушала экскурсовода у витражного окна. Подойдя к ним, Эва узнала Никиту, который как раз заканчивал рассказ о замке в годы Великой Отечественной войны.

— Вот, — Эва остановилась и, улыбнувшись Никите,

Федор посмотрел еще раз внимательно на Эдика, а Жан, сообразив что к чему, театрально нахмурился и жестами показал, что будет следить за ним.

— Да понял я, — раздраженно бросил студент и примкнул к группе. Красная байка растворилась среди чужих спин и рюкзаков, и Эва повернулась к маме и Жану.

— Пойдемте, — сказала она. — Покажу вам портрет Розалии, а то скоро приедут родители Федора. И еще я бы хотела наконец дойти до зала, где выставили ключ. — Наш? — удивился Жан. — Да, — улыбнулась Эва. — Первый фрагмент ключа — твой подарок от бабушки. А я из него сделала брелок для ключей, потому что ума не могла приложить, что это. — Второй фрагмент из нашей шкатулки, — добавила Ирэн легко. — И ювелирный лев с сапфирами, всплывший на аукционе… — закончил фразу Федор. — И никто из нас тогда не понимал, что это все составные части утерянного ключа Станислава Амброжевского. — Я, когда увидел тот набросок художника, глазам не поверил. — взмахнул руками Жан. — Это же надо было так заморочиться, чтобы разделить ключ на три фрагмента и хранить одну часть у сестры, вторую у возлюбленной, а третью прятать самому. — Время было неспокойное, и, видимо, до конца он не доверял никому. — протянула задумчиво Эва. — А может, сокровища были действительно столь велики, что находилось много желающих поживиться за чужой счет, — уточнил Жан и тут же остановился как вкопанный у входа в портретную галерею.

— Надо же! Да моя бабуля красавицей была в молодости!

Эва не удивилась, что Жан сразу узнал портрет Розалии, тем более что она показывала ему кучу фотографий и раз за разом пересказывала историю их семьи.

Она сделала шаг ближе к портрету и только тогда поняла, что витрина в конце зала закрыта не так, как была утром. Под стеклом по-прежнему лежало старинное пожелтевшее от времени кружево, рядом сломанный веер и пара пустых флаконов из-под духов. Но Эва почувствовала, как внутри проснулась профессиональная тревога. Она помнила, как витрина выглядела утром, когда она мельком заглянула сюда. Теперь ей показалось, что стеклянный колпак сдвинут на пару миллиметров.

Глава 6. Ключ

Экскурсии закрыли раньше обычного. Яромир Петрович лично проследил, чтобы ворота заперли, а в стенах замка не остался ни один Эдик, как пошутила Эва. Она очень ждала этого дня, ведь все эти приятные хлопоты — уже часть свадебного настроения. Но вместо радости Эва вздрагивала от каждого шороха и находилась в предчувствии чего-то непоправимого, вот только объяснить даже себе, с чем это связано, она не могла.

Замок в этот раз был совсем другим, солнечным, многолюдным. История с плохо закрытой витриной оказалась ложной тревогой, и Яромир Петрович лишь рассмеялся, что даже самые ценные экспонаты иногда приходится протирать от пыли. Он лично закрыл защелку и показал Эве, что все содержимое витрины на месте.

Но даже после того, как ушли последние посетители, напряжение никуда не делось.

За весь день они так и не поели. Телефон звонил без остановки: про шампанское, экраны, свет, розетки. Эва ловила себя на том, что уже не различает голоса и отвечает машинально. Федор тоже был весь в звонках, он ходил по комнате, барабанил пальцами по подоконнику, время от времени возвращаясь с тарелкой и кормя ее на ходу, как будто это могло удержать день от распада.

Эва сто раз пожалела, что не послушала маму и не взяла свадебного распорядителя, хотя еще месяц назад ей так хотелось погрузиться в подготовку самой.

— Мы, конечно, отличная команда и справимся, но я представляла этот день иначе, — улыбнулась она Федору. — Может, погуляем по замку?

— У нас сейчас встреча с ведущим, а потом приедут мои родители.

— Почему каждый раз, когда ты говоришь про родителей, у меня все сжимается внутри, и я чувствую себя школьницей, провалившей выпускной экзамен?

— Эва, дело вообще не в тебе.

Она не стала ничего отвечать.

— О, Андрей Рудницкий, — тут же переключился на новый звонок Федор, — наш ведущий.

Он вышел из комнаты первым, продолжая разговор по телефону. Эва задержалась на секунду и только потом пошла следом.

Во дворе их уже ждали. Андрей Рудницкий оказался ровно таким, каким она и представляла его по соцсетям: собранным, внимательным, с блокнотом в руках и уверенной привычкой говорить так, будто все вокруг происходит точно по его плану.

Они зашли в летнюю беседку и сфокусировались на главном.

— Значит, завтра к полудню начнут съезжаться гости, — начал ведущий, быстро сверяясь с записями. — Чуть больше сотни. Основной заезд утром, прямо на церемонию. Сегодня только вы, близкие и технические. В принципе, можем даже небольшую репетицию вечером сделать.

— Чуть больше сотни… — вдруг повторила Эва и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

— Что-то изменилось? — улыбнулся Андрей. — Замок идеальный. Пространство держит людей, но если у вас будет здесь пятьсот человек вместо ста, я должен знать об этом заранее.

— Нет, нет! — замахала руками Эва. — Никаких пятьсот! Просто пусть все пройдет хорошо.

— Все невесты волнуются, — уверенно произнес ведущий, и она только сейчас заметила, что его коротко стриженные виски были довольно седыми, хотя сразу он показался ей лет на десять младше их самих.

— Главное, держать ритм и настроение праздника, — кивнул Федор, соглашаясь. — Я, честно говоря, больше всего волнуюсь, чтобы невесте понравился букет.

— Мне понравится, — ответила Эва машинально и только потом поймала себя на том, что улыбается.

Разговор шел ровно, с Андреем им обоим стало спокойнее и тревога стала отступать. В этот момент за окнами послышался звук подъезжающей машины. Рудницкий замолчал первым.

— О, — сказал он с профессиональной бодростью. — Похоже, первые гости уже съезжаются.

Федор приподнял воздушную белую ткань в проеме беседки и машинально поправил цветочную композицию. Во двор въехала темная машина без опознавательных знаков, и Эва заметила, как у Федора напряглась спина. Она поднялась и встала рядом с ним.

Из машины вышел Савицкий. Он был без формы, в темной кожаной куртке, но Эва понимала, что капитан заехал не на экскурсию, тем более что в замок больше не пускали посторонних. С пассажирской стороны выбралась Юля. Она поправила ремень сумки, огляделась по сторонам и на секунду задержала взгляд на замке, а потом незаметно улыбнулась Эве и Федору.

— О, у нас собираются первые гости! Добро пожаловать на праздник любви, который… — начал Рудницкий, входя в роль,

— Это не гости, — тихо сказала Эва и снова перевела взгляд на капитана.

— Надеюсь, Олег Витальевич, вы не к нам?

— Не ожидали вас снова увидеть, — добавил Федор.

— Почему же? Вчера встретились с Эвой в парке. Разве мы могли пропустить такое событие?

Федор нахмурил брови и перевел взгляд на невесту.

— Ты ничего не говорила…

— Я думала, это не важно.

Федор посмотрел на нее чуть дольше обычного, но ничего не сказал.

— Не напрягайтесь, — сказал Савицкий. — Мы с Юлей ненадолго.

Юля опустила глаза. Эва заметила, как она сжала пальцами ремень сумки, но не стала ничего говорить.

— Вы ведь знаете, что замок закрыт для экскурсий, — сказал Федор.

— Знаю, — кивнул Савицкий, вытянув губы, будто что-то прикидывал. А потом просто развернулся, сделал несколько шагов по гравию и, поднявшись на крыльцо, исчез внутри замка. Юля пошла следом, оглянувшись пару раз.

Они снова вернулись к обсуждению свадьбы с ведущим, но в голове Эвы все время крутился вопрос, зачем он приехал и почему с такой неприязнью смотрел на Федора. Почему эти двое с первой минуты вели себя так, будто хотели что-то доказать друг другу? Или наказать… Эва испугалась собственных мыслей и постаралась вникнуть в конкурс, который предлагал ведущий. Она перевела взгляд на будущего мужа и поймала себя на мысли, что он тоже думает сейчас не про развлечения для гостей.

Встречу с Андреем постарались закончить как можно скорее и уже через час, взявшись за руки, они поднялись в гостиничное крыло замка. Дверь в столовую была приоткрыта, и оттуда доносился звук включенных новостей.

— В прошлый раз здесь еще не было телевизора. Так непривычно. Камень, старые подсвечники, картины в потертых рамах… и вдруг это.

— Мир не стоит на месте, и Яромир Петрович ведет замок в мир прогресса семимильными шагами, — рассмеялся Федор и вдруг застыл вместе с Эвой, услышав голос диктора, который сообщил, что в ближайшие несколько минут зрителей ждет погружение в тайны старинного замка Амброжевских, где на завтра запланирована свадьба скандально знаменитой пары.

Эва побледнела, Федор нахмурился, и они вместе вбежали в столовую и застыли позади Савицкого с Юлей. Капитан обернулся, оценивающе обвел их взглядом и вернулся к экрану.

— Тихо, не мешайте.

— Он всегда смотрит новости с Платоновой, — шепнула Юля и жестом пригласила их подойти ближе. Эва расслышала нотки ревности в голосе девушки, когда та назвала фамилию ведущей.

— Кто это? — громко спросила Эва, кивнув на экран, когда началась реклама.

— Кот какой-то, — намеренно равнодушно отрезал Савицкий.

— Я не про него, перед рекламой… что это за?

— Обычные новости, — снова отрезал он.

— Анна Платонова, — неуверенно вмешалась Юля, — она звезда и любимица миллионов. Кажется, сейчас будет какой-то сюжет про замок.

— Мы не скандально известная пара! — взорвалась Эва. — Как можно позволять себе на главном канале такие вещи?

— Ну не скажите! — ухмыльнулся капитан. Сейчас без привычной формы он совершенно не был похож на следователя, и Эва могла понять, почему в него влюблена Юля.

Рекламный блок закончился, и Анна Платонова снова появилась на экране — ровная, собранная, с уложенной прической и безупречным макияжем. Ее красивый тембр идеально подходил к безупречному лицу, и Эва могла бы ею восхититься, как восхищаются предметом искусства, если бы прямо сейчас с выверенной интонацией эта телеведущая не касалась ее самой.

— За последний год интерес к замку Амброжевских вырос в разы, — начала Анна с экрана, и все четверо выстроились перед телевизором в ряд. — Историки, реставраторы, частные коллекционеры… и, разумеется, охотники за сокровищами. По словам экспертов, находки такого уровня всегда притягивают не только ученых, но и тех, кто ищет быструю удачу.

— Впору открывать филиал следственного комитета прямо в замке, — усмехнулся Савицкий, не отрывая взгляда от экрана.

Юля неловко пожала плечами, и Эве показалось, что девушка пытается скрыть чувство собственной неполноценности на фоне красавицы из телевизора.

— …В замке хранится так называемый ключ Амброжевских. Считается, что артефакт выполнен в конце XIX века знаменитым парижским ювелиром Анри Веве, чьи работы представляли на Всемирной выставке 1900 года и которые до сих пор считаются эталоном Art Nouveau. Вокруг обстоятельств создания ключа существует несколько версий и легенд, — продолжала Платонова уже за кадром. — Каждый день, чтобы увидеть это произведение искусства, в замок приезжают более четырехсот посетителей. Ну а на завтра запланирована самая необычная свадьба со времен открытия замка после реставрации. Единственный сын знаменитой пианистки Натальи Смоловской и бывшая жена французского аристократа Арно Шевальи свяжут себя узами брака.

Эва замерла, когда на экране возникло лицо интеллигентной седовласой женщины, на которую был так сильно похож Федор. На следующем кадре показали ее саму в свадебном платье с Арно, когда она еще верила в будущее счастье с первым мужем. Краска прилила к лицу. Эва буквально задыхалась от невозможности защититься от чужого вторжения в их жизнь, а телеведущая продолжала ровным голосом:

Федор и Эва познакомились в замке, будучи подозреваемыми по делу об убийстве историка. Неизвестно, стала ли та встреча причиной развода Эвы и ее первого мужа или же все дело в слитых в сеть медицинских анализах, подтверждающих невозможность Эвы Морейн родить наследника, но по данным статистики поисковых запросов за год пара Эвы и Федора стала самой «гуглимой» и обсуждаемой. Наши корреспонденты завтра будут работать на месте события, следите за новостями и не переключайтесь. С вами была Анна Платонова, и я передаю слово моему коллеге, который расскажет о погоде на день.

На экране стали показывать погоду в разных городах, и все четверо какое-то время так и стояли, замерев перед телевизором и думая каждый о своем. Эве показалось, что просторный зал столовой сузился до уродливо невозможного, и она больше не слышала выверенно правильного голоса, назвавшего их жизнь статистикой. Кажется, даже Савицкому стало стыдно от услышанного, хотя он ко всему имел довольно косвенное отношение и лишь расследовал прошлое преступление.

Вдруг за их спинами послышалось чужое покашливание и шорохи. Они повернулись все вчетвером, словно по команде, и оказались лицом к лицу с худощавой высокой женщиной с экрана в сопровождении еще более высокого седовласого мужчины.

— Я говорила, что не стоило ехать, — произнесла мама Федора и опустилась на ближайший стул.

Глава 7. Родители

Эва вдруг остро почувствовала, что в этой комнате ее как будто больше нет.

Мама Федора не посмотрела на нее — ни на секунду. Все внимание, весь вес фразы, весь смысл присутствия был направлен только на сына. Эва стояла рядом, но ощущала

И именно это было страшнее любых слов. Федор сделал шаг вперед.

— Мама… папа…

Эва почувствовала, как у нее холодеют ладони. Мама Федора медленно подняла голову на сына. Взгляд у нее был спокойный, собранный, немного отстраненный. Так смотрят не на людей, а на последствия неприятных ситуаций. Потом она снова опустила взгляд, не зацепив Эву даже краем внимания.

Отец стоял справа от нее, пока не вмешиваясь, но и не отступая. Эва поймала себя на странной мысли: если она сейчас выйдет, никто этого не заметит. Комната останется цельной, сцена — завершенной. И именно это осознание, что ее отсутствие не нарушит равновесия, оказалось самым болезненным.

— Мам, пап, — Федор улыбнулся чуть шире, чем обычно, слишком быстро, будто боялся, что пауза разрастется. — Вы с дороги. Я не знал точно, во сколько вы приедете… Мы вам комнаты уже подготовили. Наверху, с видом на парк. Там сейчас очень красиво.

Он говорил уверенно и бодро, стараясь соответствовать образу радушного хозяина, встречающего гостей. Но Эва помнила, что бывает, когда начинают с бытового в надежде, что остальное как-нибудь рассосется само.

Отец Федора кивнул, не глядя на Эву, и огляделся по сторонам, будто оценивая пространство.

— Замок впечатляет, — сказал он спокойно. — Видно, что много сил вложено. Обидно будет, если кто-то уничтожит все…

— Папа… — непонимающе посмотрел на него Федор, хотя Эва уже знала, что будет дальше.

— Да, — кивнул головой снова отец Федора, — мы с мамой тоже в твое воспитание вложили всю свою жизнь, сынок. И хотели бы для тебя счастливой судьбы.

Эва почувствовала, как ногтями впилась в кожу собственных ладоней, сдерживаясь из последних сил, чтобы не ответить. Мать все еще сидела, опустив голову. Ее взгляд был устремлен в пол, и Эва вдруг подумала, что эта точка на каменной плитке, наверное, уже давно выучена наизусть.

Мама Федора вдруг подняла голову и обвела взглядом комнату.

— Да, здесь все ухожено… Столько сил…

Женщина не стала смотреть на Эву и перевела взгляд на Савицкого с Юлей, которых до этого тоже игнорировала. Вдруг она резко сжала виски руками. Дыхание сбилось и почти физическая боль мамы Федора стала настолько очевидной, что Эва почувствовала себя ужасно виноватой. Они не хотели для сына такой жены. И как бы Федор ни убеждал, что любит ее, им никогда не преодолеть этого отчуждения.

— Мама, тебе плохо? — Федор присел перед женщиной и с тревогой всматривался в лицо. Но та лишь сжала пальцами подлокотники и зажмурилась.

— Надо воздуха, откройте окно, — скомандовал отец и тоже присел перед женой.

Эва бросилась открывать большое окно с витражом, но пока сумела разобраться со старинным механизмом, поранила до крови руку. Не поворачиваясь, она услышала приглушенный голос отца Федора:

— Вот до чего ты довел мать.

Она вздрогнула, словно удар пришелся куда-то глубоко в солнечное сплетение, и стало тоже тяжело дышать.

— Папа, она же просто устала… — начал оправдываться Федор, но отец не дал договорить.

— Устала… Мы уже месяц с матерью не можем глаз сомкнуть по ночам…

Федор открыл рот, но снова не нашел слов.

— Ты всегда был внимательным хорошим сыном, — продолжал отец. — Ты всегда чувствовал, когда маме нужна поддержка.

Эва повернулась и теперь смотрела как немолодая красивая женщина с унизанными перстнями длинными пальцами, хаотично сжимала голову и лицо, словно это могло облегчить боль. А мужчины, сидя перед ней на корточках, выясняли отношения и только усугубляли положение, вместо того, чтобы по-настоящему помочь.

— Папа, — Федор говорил негромко, но каждое слово разносилось по комнате. — Так нельзя… Это не…

— Не надо оправдываться, — мягко остановил его отец. — Я не обвиняю.

Он чуть наклонился вперед.

— Я просто хочу, чтобы ты задумался, что именно сейчас происходит. С ней. С нами. С тобой.

Мама тихо застонала, прижав ладонь к виску.

— Все хорошо… — выдохнула она. — Просто здесь… слишком … душно.

Отец мгновенно повернулся к ней.

— Видишь? — сказал он Федору, громким шепотом. — Ей же даже говорить тяжело.

— Хватит! — Эва бросилась к ним. Вы что не видите, что ей нужен врач, а не ваша ссора. — Я звоню в скорую.

— Давайте померим давление, — включилась Юля. Я помню, здесь в замке где-то был тонометр.

Савицкий смотрел на происходящее так, как смотрят на чужую, но понятную до тошноты драку: без лишнего любопытства, но с внутренним интересом и напряжением.

Когда Эва сказала про врача, он резко выпрямился. На секунду челюсть капитана сжалась.

— Здесь не душно, — бросил он раздраженно. — Здесь просто плохо. Что вы устроили?

Отец Федора повернул голову в его сторону, будто только сейчас заметил, что в комнате есть кто-то еще.

— Вы врач? — сухо спросил он.

Савицкий не ответил, только стукнул кулаком по стене и молча вышел из комнаты. Шаги гулко отдавались в коридоре и через пару секунд перешли в звуки бега. Юля склонилась над женщиной: — Я Юля, я не врач, но проходила курс неотложной помощи. Разрешите мне помочь вам. Я расстегну рубашку.

Женщина не моргая уставилась на Юлю, а потом вдруг кивнула и обмякла. Юля проверила пульс и глазами показала Эве, что дела не очень. Федор и отец переглянулись. В эту минуту Савицкий вернулся с тонометром. Нахмурившись, он отдал его своей помощнице и отошел к столу. Еще через минуту он присел перед мамой Федора на корточки и поднес к ее губам воду.

— Сделайте маленький глоток, — сказал он коротко.

Женщина открыла глаза и посмотрела на него, губы ее коснулись стакана, она смочила губы и резко отвернулась в сторону, словно вся эта сцена была для нее невыносима. Эва увидела, как что-то едва заметно дрогнуло в ее лице.

— Спасибо, — вдруг сказала мама Федора так тихо, что Эва засомневалась, действительно ли женщина что-то произнесла. Ее лицо по-прежнему было отвернуто от всех. Пальцы едва заметно дрожали.

— Я вызываю скорую. — Эва подошла к ним вплотную и в этот момент в открытой двери столовой заметила свою маму Ирэн с Жаном. Они оба улыбались и выглядели довольно воодушевленно.

— Эва… — голос Ирэн дрогнул на полуслове. — Господи, что случилось?

Она быстро вошла, почти бегом, и, не оглядываясь, сразу направилась к незнакомой женщине, вокруг которой столпились сейчас все. Жан принял сумочку из ее рук.

— Вам плохо? — спросила Ирэн, взяв стул и тут же показав мужчинам подвинуться. — О-ля-ля, вот это давление.

Ирэн только взглянула на экран тонометра в руках Юли и тут же

— Найди в сумке таблетки. У меня тоже бывает такое, поэтому всегда ношу на всякий случай. — Она начала говорить по-французски, но тут же перешла на русский.

Ирэн взяла руку мамы Федора в свои ладони и погладила. Эва подумала, какие же они разные. Ее мама была теплой, сумбурной, хаотичной, часто шумной, но всегда живой. Всегда очень старалась соблюдать правила приличия и боялась кого-либо обидеть. Мама Федора наоборот была строгой, изысканной и отстраненной. Эва не могла представить ее за выпечкой пирога на кухне. Зато понимала, почему на ее концерты собирались полные залы. В этой женщине был какой-то скрытый магнетизм. И тайна… Эва вдруг осознала последнюю мысль и сама ей испугалась.

— Возьмите под язык таблетку… — Ирэн осторожно коснулась плеча женщины, словно спрашивая разрешения прикосновением, а не словами. — Мы справимся, не волнуйтесь. Эва, сделай зеленый чай с сахаром.

— Я не пью с сахаром, — вдруг сказала мама Федора.

— Я тоже, хотя по мне и не скажешь, да? — улыбнулась ей Ирэн, — но сейчас так будет лучше. Поверьте мне. У вас так раньше не было?

Она обернулась на отца и тот лишь отрицательно покачал головой. Кажется, он только сейчас понял, что приступ на самом деле был настоящим.

Ирэн снова погладила руку мамы Федора, и женщина вздрогнула от неожиданного тепла, но не отстранилась.

— Сделайте вдох и попробуйте медленно выдохнуть на четыре, а я буду считать.

Женщина послушно вдохнула воздух и стала медленно под счет Ирэн выдыхать.

Федор помогал Эве делать чай, хотя она вполне бы справилась и сама. Савицкий подал сахар, и ей показалось, что помощников стало слишком много. Все они не понимали что делать и старались занять себя какими-то простыми понятными действиями. Отец Федора отошел окну и вдыхал вечернюю прохладу, приглаживая растрепавшиеся седые пряди волос.

Эва взяла заваренный чай и подошла к мамам. Чашку она передала в руки Жану и тут же вышла из комнаты, чтобы вернуться уже с пледом.

Она видела, как Федор переводил взгляд с ее рук, укрывающих пледом маму, на Ирэн, не отпускавшую ту ни на миг, и на Жана, державшего в руках чай, чтобы по первому зову поднести к губам пока незнакомой женщины.

— Я Наталья, — вдруг сказала мама Федора и даже постаралась улыбнуться, но улыбка вышла неестественной.

Федор подошел к ним и взял Эву за руку.

— Мама, это моя Эва. И ее мама Ирэн.

Никто не улыбался, но ситуация позволяла обойтись без радушных объятий. Его мама кивнула и Эва тоже кивнула в ответ.

— Эва, это моя мама, — Федору было неловко, но он посчитал, что будет правильнее представить их официально друг другу. — Наталья Алексеевна.

Эва постаралась забрать у него руку, но Федор держал крепко и не позволил.

— А это мой отец, Кирилл Федорович, — он повысил голос и развернулся в сторону открытого окна и отца.

— Приятно познакомиться, — словно ни в чем не бывало наклонил голову мужчина.

Эва подумала, что, к счастью, ее мама и Жан вошли позже и не видели неприятной сцены. А может, все дело действительно в давлении… И напряжении…

— Давление упало, — сказала Юля, измерив его снова и показав всем на тонометре нормальные цифры.

— Так оно же и видно, — подхватила Ирэн. — Ну, вот и познакомились. Идеальных знакомств в жизни не бывает. Зато мы теперь команда, проверенная в деле.

Наталья молчала, но выглядела сейчас лучше.

— Эва с Федором тоже не очень познакомились, зато смотрите к чему все привело, — продолжила Ирэн, с нежностью.

— Мама, а давай может чай на всех сделаем? А Федор пока проводит родителей в их комнату с дороги. — вмешалась Эва.

Кирилл Федорович стоял по-прежнему в напряжении с высоко поднятой головой и, вспомнив рассказы Федора, как боялись строгого профессора, студенты, Эва поняла, что он точно не преувеличивал.

Мужчина уже был готов закрыть окно, как вдруг внизу послышалась суета и какие-то неуместно резкие слова. Он выглянул из окна, стараясь рассмотреть что там происходит, и до них донесся снизу мужской голос:

— Приветствую, Кирилл Федорович! Ну, Слава Богу, нашли!

— Какой сюрприз! Приветствую! — крикнул в ответ отец Федора и поправил волосы, подхваченные ветром. — Сейчас спущусь к вам.

Он помахал кому-то вниз и захлопнув окно, защелкнул старый механизм. Потом повернулся ко всем и снова пригладил волосы.

— Тарусовы приехали… Принесла же нелегкая!

Эва почувствовала, как Федор сильнее сжал ее ладонь.

Глава 8. Хороший сын

Эва закрыла за собой дверь и впервые за вечер осталась одна. Их комната была та же — высокая, светлая, с каменными стенами, хранящими тепло дня, с потолком, под которым легко дышалось, и двумя узкими витражными окнами, окрашивающими вечер в медовые и винные оттенки. Комната, в которой все было приготовлено для них и дня их любви и радости.

Она подошла к резному шкафу и приоткрыла дверцу, в которую Федору было строго-настрого запрещено заглядывать. В бежевом чемодане было надежно спрятано привезенное из Франции белоснежное платье с тончайшим кружевом. Присев на корточки, она нажала на механизм замка и в этот момент задела свежую рану от окна на пальце.

Капля крови выступила вызывающе ярко, как если бы рана была глубже, чем казалась. Эва смотрела, как красный цвет медленно расползается по коже, темнея по краям. Такая крошечная, почти незаметная рана и вдруг из нее столько крови. Она стерла ее салфеткой, и внезапно подумала о стекле витрины: оно тоже кажется безупречно цельным, пока на нем не останется чужой след.

Машинально прижав заново пораненный палец к губам, Эва попробовала открыть второй рукой чемодан и лишь коснувшись нежного шелка, немного успокоилась.

Ее внезапно пронзила мысль, что она стоит сейчас одна в пустой комнате с такой прямой спиной, как будто это какая-то ученица застыла перед строгой комиссией в ожидании вердикта. В висках пульсировало непроизнесенное слово. «Неподходящая». Она слышала его в молчании мамы Федора и сдержанной ярости отца. Но мало ли невест, которых не сразу принимает семья мужа? И толку, что в прошлый раз Мари ей казалась близкой подругой, если потом первой посмотрела на нее как на бракованный фарфор. Как бы она сама поступила, если бы ее единственный сын женился на девушке с диагнозом бесплодие и об этом объявили в новостях?

Эва представила мальчика с такими же темными глазами и упрямым подбородком, как у Федора. Представила, как он улыбается… чуть заметно, уголками губ. И вдруг поняла, что никогда не увидит этой улыбки, обращенной к ней. Воздух в комнате стал

Она позволила себе еще несколько таких секунд, а потом аккуратно закрыла шкаф. Ладонь скользнула по старому дереву и почти сразу в ней оказался телефон.

— Яромир Петрович, добрый вечер. Подскажите, где можно повесить платье? Не хочу, чтобы Федор увидел его раньше времени.

— Можно перенести в костюмерную рядом с органным залом. Там просторно и есть вешалки.

— А доступ?

— Только сотрудники. Гости все в другом крыле, а Федор, если и захочет поиграть, никогда в костюмерную не заходит.

— Хорошо, спасибо. Сейчас принесу.

В дверь раздался короткий стук, и почти сразу щелкнул замок — Федор открыл дверь своим ключом. Он всегда стучал, даже в их общую комнату, прежде чем войти. Это каждый раз удивляло и почему-то трогало… Она сама всегда заходила без стука и сразу обнимала Федора.

— Можно? — он улыбнулся, но улыбка получилась чуть уставшей.

— Ты уже вошел, — попыталась ответить в шутку Эва.

— Я устроил родителей, — сказал он. — Маме стало лучше. Ирэн — чудо.

Она не спешила ничего больше говорить. Федор подошел и осторожно обнял за талию, проверяя не оттолкнет ли она его.

— Эва… Нам нужно одну вещь обсудить.

Она подняла брови.

— Только не говори, что в замке отменили свадьбы по четвергам.

— Нет. Хотя с этим местом я уже ничему бы не удивился.

— Тогда какие еще испытания приготовила нам жизнь? — насмеялась Эва, стараясь чтобы голос звучал как можно легче.

— Я, наверное, останусь сегодня рядом с ними. Мама… — он замялся. — Ей спокойнее, когда я рядом. И… перед свадьбой ведь принято… ну… раздельно.

Федор попытался улыбнуться, но вышло неубедительно.

— Суеверия, — тихо сказала Эва.

— Да. Суеверия, — повторил он, словно это все объясняло и сел на кровать.

Потом оглянулся на шкаф.

— Кстати, я к нему по-прежнему не подхожу. Запрет в силе?

— Категорический, — ответила она. — Нарушение карается пожизненным.

— Тогда я даже смотреть в ту сторону не буду.

Он сделал шаг ближе.

— Ты же знаешь, что это ничего не меняет? Это только на ночь.

Она не стала говорить, что это меняет многое. И сегодня у Натальи Алексеевны есть сын рядом, а у нее нет жениха. Но, видимо, так и должно быть. И в конце концов, он всегда был хорошим сыном.

Федор не стал больше возвращаться к этому. Он заговорил о звонках фотографа, о видеографе, о том, что выбранного шампанского не оказалось и пришлось согласиться на похожее.

Дорожная сумка легла на кровать. Пижама, зубная щетка — движения быстрые, привычные. Чехол со свадебным костюмом он снял особенно бережно, расправил ткань ладонью, проверил молнию. Потом снова обнял.

— Я утром зайду, ты даже не успеешь соскучиться, — попытался улыбнуться он, не глядя в сторону резного шкафа. И к тому же у нас через час общий ужин. Зайти за тобой?

— Не нужно. Ты лучше побудь с мамой. Я приду сама. Кстати… ты не говорил, что приедут друзья твоего отца.

— Я и сам не ожидал.

— Как ты сказал, какая у них фамилия?

— Тарусовы. Эва, тогда через час в столовой. Люблю тебя.

— И я тебя.

Эва проводила его до двери и защелкнула замок. Тишина в комнату вернулась сразу. Стены стали казаться выше, а свет из окна приобрел холодный оттенок. Солнце в витражах догорало медом и вином, но тепла в нем больше не было.

Она достала чемодан из шкафа и на мгновение замерла. В костюмерной было бы, возможно, и лучше. Но сейчас не было смысла переносить платье, да и не хотелось, чтобы оно ночевало где-то вне этой комнаты.

Эва вынула чехол и повесила его на старый металлический крюк в стене. Отступила на шаг. Белый силуэт проступал сквозь ткань вызывающе резко и казался чужим в этом замке с кирпичными стенами и выцветшими гобеленами.

Словно здесь оно не обещало счастья, а требовало его.

Она подошла к зеркалу и осмотрела себя. За последние месяцы удалось сбросить несколько килограммов и в ней появилась особая хрупкость, как в фигурке женщины из флакона бабушкиных духов. Волосы красивой волной ложились на плечи и казались похожими цветом на спелые золотистые колосья. Руки машинально достали из шкафа платье для ужина. Она привезла его с собой из Франции, но не думала, что надевать будет с таким настроением.

Темно-графитовое, почти черное, но при свете давало глубокий синий отлив. Плотный шелковый креп мягко струился, не обтягивая, а подчеркивая линию талии и плеч. Закрытый вырез, длинный рукав, узкие манжеты с крошечными перламутровыми пуговицами. Никаких излишеств — только идеальная посадка и тишина в ткани.

Она провела ладонью тонкому кожаному ремешку с матовой пряжкой. Украшений не требовалось. Только маленькие серьги-гвоздики и кулон со львом, который сегодня почему-то казался тяжелее обычного.

Это было платье не невесты, а женщины, которая умеет держать спину. Странно, что свадьба, которую они с Федором продумали в мельчайших деталях еще до начала, пошла не так. Она надела это платье, медленно застегивая пуговицы на манжетах, так, как если бы сейчас застегивала броню.

За дверью в коридоре послышались шаги. Она не придала бы им значения, если бы следом не донесся приглушенный, напряженный шепот.

— Скажи мне правду… Это тот замок?

Голос был мужским и в нем слышалось раздражение. А может даже страх. Но невозможно было понять кому он принадлежал.

Когда Эва открыла дверь, в коридоре уже никого не было. Только длинная тень от витража легла искаженными узорами на пол.

Глава 9. За одним столом

Столовая была освещена мягким золотистым светом. Высокие своды отражали гул голосов, а овальный стол, уставленный фарфором и тонким хрусталем, выглядел так, будто его накрывали не для ужина, а для фотосессии в королевском замке.

Между подсвечниками тянулись гирлянды живых цветов — белых и пудрово-розовых, с легким ароматом розмарина и лаванды. Серебряные приборы лежали ровно, как по

— Ma chérie! — Ирэн первой заметила вошедшую Эву и, улыбаясь, помахала дочери. — Ты не говорила, что будет такой ужин. Я рассчитывала на простой семейный вечер.

Она сказала это с легкой укоризной, но в глазах читалось удовольствие. Жан подошел ближе, поправляя манжету с запонкой.

— Я успел сходить и переодеться. Все-таки замок обязывает.

Эва не стала говорить, что они очень старались сделать праздник изысканным, и лишь улыбнулась кузену. Жан протянул Эве фужер шампанского и подмигнул:

— Тетя Ирэн, как всегда, безупречна. А мои джинсы немного выбивались из королевского антуража.

Он снова подмигнул, и Эва перевела взгляд на маму. На Ирэн было яркое платье цвета спелого граната. Глубокий цвет так шел к ее коротко стриженым каштановым волосам. Мама любила яркие наряды, но они никогда не были кричащими. Кожа лица, почти не тронутая косметикой, светилась. Лучистые глаза делали улыбку теплее. Мягкая драпировка на плечах, золотые серьги с янтарным отблеском, ничего лишнего. Все говорило о врожденном шарме: она не старалась быть эффектной, но французская легкость сквозила в каждом жесте, в том, как она держала бокал, как чуть наклоняла голову, слушая собеседника.

Сзади за мамой и Жаном Эва заметила незнакомую пару и сразу же поняла, что это приехавшие без приглашения Тарусовы.

— Добрый день. Вы же Эва, мы видели вас по телевизору, — пожилой мужчина проверил машинально, застегнута ли пуговица на животе, и чуть склонил голову перед Эвой. — Аркадий Львович Тарусов, к вашим услугам. Я старинный друг отца вашего жениха. И, к слову, тоже профессор. Правда, математики.

Он чуть отступил в сторону, словно только сейчас вспомнив, что не один. Рядом с ним стояла совсем юная девушка. Высокая брюнетка с безупречной кожей знала, что красива, но не кичилась этим. На ней было платье насыщенного изумрудного цвета, открывающее ключицы и линию плеч. Ткань ловила свет и отливала чем-то металлическим. Губы подчеркнуты густой ягодной помадой, ресницы длинные, взгляд прямой, может, чуть насмешливый. Но, возможно, Эве это показалось. Не к месту возникла мысль, зачем он приехал с дочерью. Слишком яркая молодость и красота сквозила в уверенности девушки. Дочь профессора. Хорошая партия для кого-то…

В груди неприятно сжалось. Неужели родители решили показать Федору, как могла бы выглядеть «подходящая» невеста?

— Позвольте представить, — наконец произнес Тарусов. — Моя жена, Алина.

Жена. Эва замерла сперва и тут же поспешно пожала протянутую девушкой руку.

— Очень рада познакомиться, — сказала Алина Тарусова, и в голосе не было ни тени смущения.

— Алиночка была моей студенткой, — улыбнулся Аркадий Львович, приглаживая сбившуюся прядь волос на лысеющей голове. — Но любовь, как известно, формулам не поддается. А вот и Смоловские…

Он повернул голову в сторону вошедшего с родителями Федора. У Эвы напряглась спина, но когда Федор подошел и взял ее под руку, стало намного спокойнее.

— А я как раз рассказывал Эвочке, как познакомился с Алиной. Совместные занятия всегда сближают, верно, Феденька? — добавил он с невинной усмешкой, и Эва ощутила, как ее будущий муж до боли сжал руку. Она перевела на него взгляд, но Федор улыбался.

— Добрый вечер, — произнес он ровно. — Рад, что вы нашли время. Так неожиданно. Родители не говорили.

Тарусов кивнул, тоже растягивая губы в улыбке.

— Как же не приехать на свадьбу сына старого друга? Тем более, когда жизнь сама привела нас сюда. Представьте себе, мы были в санатории. Километров тридцать от замка, не больше. И вдруг видим вас в новостях и понимаем, что это же рядом. Я уверен, что вы бы пригласили, если бы знали, что нам не придется ехать из Питера в такую даль. В общем, свои же люди, к чему все эти условности.

— Конечно, — сдержанно кивнул Федор. Но Тарусов уже развернулся к его родителям.

— Ну, что? Устроил я вам сюрприз? — профессор прищурился, приветствуя их.

Наталья Алексеевна выглядела безупречно. Крупный жемчуг на шее, руки с длинными пальцами унизаны браслетами и кольцами. Худощавая фигура казалась строго-изящной в платье из струящейся серой ткани. Идеальная стрижка до плеч подчеркивала овал лица, которое не портили морщины, лишь придавая женщине таинственность. «Словно дорогое вино со сложным букетом вкусов», — вспомнилась Эве фраза, которую любила повторять о таких породистых женщинах ее первая свекровь Мари.

Наталья Алексеевна чуть наклонила голову. Жемчуг мягко блеснул в свете свечей.

— Сюрпризы хороши, когда их готовят заранее, Аркадий Львович, — произнесла она настолько уверенно, что невозможно было поверить в приступ, случившийся пару часов назад. — И когда они уместны, — добавила она, принимая фужер шампанского из рук сына.

Тарусов не стал ничего отвечать, но в его взгляде скользнула тень, похожая на расчет.

— Но, боюсь, — продолжила Наталья Алексеевна, изящно приподнимая фужер, — по части неожиданных поворотов с Федором вам все равно не сравниться.

Она холодно улыбнулась одними кончиками губ, и Эве вдруг стало ясно, что одинаковая улыбка в этой семье может означать совершенно разное.

Наталья перевела взгляд на Алину.

— Очень… ярко, — сказала она, едва заметно кивнув. — Хорошо. Замку нужны краски.

Только после этого ее глаза скользнули к Эве. Не задержались, а именно скользнули.

— Надеюсь, ты успела отдохнуть, дорогая, — произнесла Наталья Алексеевна с безупречной вежливостью. — Ты выглядела уставшей.

Федор чуть сильнее сжал руку Эвы и тут же перевел тему.

— Давайте к столу, — сказал он спокойно, словно ничего не произошло. — Прошу вас занимать места в соответствии с карточками. Яромиру Петровичу, как управляющему этого замка, позволительно присоединиться позже. У него сейчас забот хватает. А всех остальных мы с Эвой просим.

Раздался шорох платьев и звуки шагов по каменному полу. Свет свечей качнулся. Эва подумала, что зря они не позвали скрипачей уже сегодня. Или хотя бы не поставили колонку, чтобы включить музыку с телефона. Обидно продумать все до мелочей и забыть о музыке.

Эва на секунду отступила в сторону, пропуская гостей вперед. Безупречные силуэты, дорогие ткани, блеск украшений, тщательно выстроенная красота этого вечера. Серый шелк Натальи. Гранат Ирэн. Изумруд Алины. Черные смокинги Федора и Кирилла Федоровича, костюмы Жана и профессора Тарусова. Все выглядело так, как должна выглядеть безупречная красота. И в этом совершенстве было что-то очень хрупкое.

Они уже тоже были у стола и хотели садиться со всеми. Но дверь в столовую распахнулась. Яромир Петрович двигался уверенно, но без хозяйской демонстративности, скорее как человек, который знает каждый камень под ногами.

— Прошу прощения, чуть припозднился. Я пригласил остаться с нами на ужин капитана, и он, к моему удивлению, согласился.

На секунду в зале стало тише. Первой за управляющим вошла Юля в простом темном платье без украшений. Она держалась рядом с дверью, готовая в любой момент отступить.

И только потом появился Савицкий. Его кожаная куртка здесь выглядела чужеродно. Но он не торопился ее снимать. Сначала оглядел стол. Людей. Цветы. И только потом спокойно расстегнул молнию, снял куртку и перебросил ее через спинку стула в углу.

Теперь он был в черном гольфе и темных брюках. Черный цвет сделал его еще строже. Наталья Алексеевна не подняла головы. Но пальцы на фужере чуть побелели.

— Капитан? — удивилась она.

Федор выпрямился. Тарусов едва заметно прищурился. А Эва впервые подумала, что вечер только начинается.

— А что, ваш сын не сказал, что уже бывал в поле моего внимания? Считайте, мы старые друзья, — бросил Савицкий, отодвигая спинку стула напротив родителей Федора рядом с Эвой.

— Присаживайся, — кивнул он Юле, но девушка замерла в нерешительности и лишь когда управляющий замком принес еще два стула и поставил рядом, она села на средний.

Савицкий хмыкнул и сел между ней и Эвой. А Яромир Петрович с обратной от Юли стороны оказался напротив Ирэн.

Эва задумалась. Когда Яромир молча поставил к столу еще два стула, что-то в идеально выстроенной композиции сдвинулось. Овал стола, который они продумывали до сантиметра, вдруг стал неровным, будто в гладкую поверхность озера бросили камешек. Карточки с именами потеряли смысл. Но Эва неожиданно поймала себя на том, что рада Юле. Девушка выглядела потерянной в этом блеске. Но в ее простоте было что-то честное и живое. Эва также не могла не заметить, что выражение лица Жана стало иным, как только Юля села напротив.

Федор посмотрел на Эву и первым поднял бокал.

— Спасибо, что вы все здесь. Для нас с Эвой это важно.

Он говорил правильные и подходящие случаю вещи, но в голосе считывалось волнение.

— Семья — редкая роскошь, сынок, — негромко добавил Кирилл Федорович, не глядя ни на кого конкретно.

Савицкий усмехнулся едва заметно.

— Вам повезло, что она у вас сохранена в полном составе, — вдруг добавил капитан. — Ваш сын очень гордился семьей и не раз говорил о вас.

Наталья подняла глаза. Впервые прямо на него.

— Капитан… Вы служите….. в милиции?

Эва не понимала, что так смутило ее в этом вопросе.

— Следователь, я следователь… И, поскольку этот замок отдал еще не все свои тайны обществу, посчитал правильным согласиться на ужин. Мало ли чего выйдет, — неопределенно кивнул он.

Алина Тарусова тихо рассмеялась.

— Ах, как романтично. Замок, тайны… Надеюсь, сегодня обойдется без расследований?

— Зависит от того, есть ли повод, — сухо произнес Савицкий. — Интуиция редко подводит меня.

Юля укоризненно посмотрела на своего руководителя, но не стала ничего говорить.

— А вы, капитан… давно в этот район приехали? — уточнил вдруг Кирилл Федорович.

— Я здесь родился, — отрезал Савицкий, и Кирилл Федорович вдруг перестал держать бокал у губ и отставил его.

— Вот как, — произнес отец Федора. — Значит, вы следователь и родились рядом с замком… Наверняка, родители часто приводили сюда в детстве.

— Ну, в детстве капитана сюда, скажем прямо, особо не было куда приводить. Только органный зал оставался в рабочем состоянии и еще пару залов, — вступил в разговор Яромир Петрович. — Это после реставрации замок стал таким красавцем. Видели бы вы старые фотографии.

Эва заметила, как Наталья Алексеевна обвела невидящим взглядом своды столовой.

— Здесь все равно было что посмотреть, — хмыкнул Савицкий. — И легенды я любил послушать.

Тишина стала плотной. Наталья медленно поставила фужер вслед за мужем и теперь внимательно смотрела на капитана, не улыбаясь.

— Все любят легенды о замках, — сказала она мягко.

— Это правда, — вмешался Тарусов. — Некоторые готовы слушать любые легенды, лишь бы не говорить о себе самих, — друг семьи громко рассмеялся и подмигнул жене.

— Да? — спокойно отозвался Савицкий. — А вот Федору не все легенды нашего замка нравятся. Верно? — и капитан посмотрел на него прямо через Эву.

Федор не отвел взгляда, но Эва чувствовала, что он закипает.

— Некоторые легенды лучше оставить в архиве, — сказал Федор ровно. — Особенно если они касаются людей, которые давно умерли.

— Люди умирают, — кивнул Савицкий. — А последствия остаются. Как в той истории.

— Очень любопытно… — протянул Тарусов.

— Расскажите, — настаивала его жена Алина, улыбаясь капитану.

— Да что там рассказывать. Один управляющий влюбился в хозяйку замка. Выяснили это, когда она умирала довольно молодой.

— Как сухо вы рассказываете такую романтичную историю! — возмутился Яромир Петрович. — Туристы ее обожают. Так вот управляющий замком, Алексей Степанович его звали, действительно оказался влюбленным в юную Марию Амброжевскую. При этом замечу, муж с нее пылинки сдувал и любил без памяти. Покупал для нее любые ценности и все перевозил в замок.

— Боже, как романтично! — воскликнула Алина Тарусова и нежно посмотрела на мужа.

Кирилл Федорович чуть подался вперед.

— Вы говорите так, будто лично присутствовали при тех событиях. Чушь полная.

— Чушь не чушь, — спокойно ответил Савицкий. — Но я вырос среди тех, кто потом собирал обломки этой чуши. Ничего в жизни не проходит бесследно, даже если участники действия умерли.

Наталья впервые за вечер изменилась в лице. Незаметно, как если бы сквозняк коснулся пламени. Эва почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила, как воспринял Федор, когда Савицкий вынес на всеобщее обозрение эту историю. Алексей Степанович не был просто персонажем из буклета для туристов. Он был прадедом Натальи. Но он не был предком, которым можно было бы гордиться. Человек из низов, чья одержимость аристократкой Марией стала такой болезненной для их безупречной семьи. Для Натальи Алексеевны это родство было не легендой, а клеймом, которое Савицкий сейчас бесцеремонно снова вытащил на свет божий при всех.

— Управляющий был всего лишь человеком, — сказала она. — И заплатил за свою ошибку.

— Заплатил не только он, — перебил ее Савицкий. — Иногда платят потом несколько поколений.

Федор резко поднял глаза. Эва схватилась за кулон на груди. Кирилл Федорович побледнел так, что это стало заметно даже в теплом свете свечей.

— Вы переходите границу, — произнес профессор консерватории тихо, но в каждом звуке его голоса читался почти крик.

— Я просто констатирую, — зло ответил Савицкий. — История не любит незавершенных решений.

Наталья Алексеевна сжала ножку фужера так, что Эва испугалась, как бы она не треснула.

— Достаточно, — нахмурилась мама Федора.

Эва вздрогнула. Это прозвучало слишком личным для истории, которой больше ста лет.

Кирилл Федорович резко поднялся.

— Простите. Мне нужен воздух.

Он вышел. Свечи продолжали гореть, воск медленно стекал на белую скатерть. Никто не произнес ни слова.

Глава 10. В старых коридорах

Тарусов пытался шутить и рассказывать истории о студентах. Яромир Петрович старался, как радушный хозяин, удержать разговор в безопасных рамках. Савицкий вел себя так, словно ничего не произошло. Как будто он только что не превратил их предсвадебный вечер в поле боя.

Кирилл Федорович так и не вернулся. Наталья сидела выпрямившись и отвечала Аркадию Львовичу невпопад. Свечи догорали неровно, воск стекал по белой скатерти, оставляя неровные следы.

Когда гости начали подниматься, Федор глянул на Эву и шагнул к матери.

— Мам, я тебя провожу.

— Не стоит, — спокойно ответила Наталья.

— Там запутанная дорога, лучше провести.

— Я запомнила.

— С первого раза ее даже я не запомнил.

Она чуть повернула голову.

— У пианистов идеальная память на тысячи нот, Федор. А ты переживаешь из-за трех коридоров?

Он хотел возразить, но только кивнул. В ее голосе было что-то такое, что спорить стало невозможно.

Эва коснулась его руки.

— Займись отцом, — сказала она так, чтобы другие не услышали.

— Спасибо тебе, — он посмотрел на нее с усталостью и благодарностью одновременно. — Семья — нелегкая ноша. Я таким отца не видел… Пойду к нему.

К ним подошли Ирэн и Жан.

— Эва, у меня нет музыкальной памяти. И я бы не отказалась пройтись сейчас по замку с тобой.

В коридоре пахло холодным камнем и лавандой. Жан шутил больше обычного, говорил оживленно — так он всегда прятал неловкость.

— Завтра первым делом показываешь мне, что сделали с нашим ключом, — заявил он. — Я ради ключа, считай, приехал.

— А я надеялась, что ради моей свадьбы.

— Ну и это чуть-чуть тоже. Но ключ в приоритете, — рассмеялся Жан. — Помню, как мы с тобой голову сломали над тем, что за золотую пластину оставила тебе моя бабушка.

— А в замке ответ нашел следователь. Кто бы тогда мог подумать, да?

— Так когда идем смотреть ключ?

— Завтра целый день впереди, — улыбнулась Эва. — Свадьба только вечером.

— Если никто никого не поубивает за ночь, — подмигнул Жан.

Ирэн мягко коснулась его локтя.

— Жан, прекрати такие шутки.

— Тетя Ирэн, шутки продлевают жизнь.

— Спокойной ночи, Жан.

— Понял, дальше — только девичник. И вам спокойной ночи.

Когда они остались вдвоем, Ирэн остановилась.

— Эва.

В этом обращении не было ни укоризны, ни тревоги. Но Эва поняла: мать хочет поговорить о чем-то серьезном. А у нее сейчас не было сил ни на серьезные разговоры, ни на честные ответы.

Она отвела взгляд, рассматривая трещину в камне под ногами.

— Я не спрашиваю, — сказала наконец Ирэн тихо. — Я просто вижу. Когда мужчина так смотрит, он боится не прошлого. Он боится будущего.

Эва поспешно подняла глаза.

— Все хорошо, мама.

— Конечно. — Ирэн поправила серьгу. — Но если вдруг нет — ты не обязана быть сильной для всех сразу.

Эва кивнула и коротко обняла мать, крепче, чем собиралась. Но и отпустила ее почти сразу.

— Иди отдыхать. Завтра длинный день.

Ирэн не двигалась.

— Дочка… я просто не хочу, чтобы ты совершила ошибку во второй раз.

Эва медленно провела пальцами по шву платья. Сейчас ей хотелось смотреть на мягкий шелк или свет бра, на изгиб арки — куда угодно, только не на мать.

— Я знаю. У меня все хорошо. И тебе, кстати, нравился Федор. Ты сама так говорила еще дома.

Ирэн посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом.

— Очень нравился, — спокойно ответила она. — И он, и то, как он к тебе обращается. И то, какой ты становилась рядом с ним.

— Но?

Ирэн выдержала паузу.

— Но я никогда не видела его рядом с родителями.

Эва почувствовала, как внутри что-то едва заметно сдвинулось. Она не нашла что ответить.

— Спокойной ночи, мам. Ты зря накручиваешь себя. Выспись хорошенько, тебе нужно завтра на свадьбе быть самой красивой мамой невесты.

Эва вложила все оставшиеся силы в улыбку и тепло помахала маме.

Оставшись одна, она выдохнула и наконец позволила плечам опуститься. Синий шелк платья скользил по каменному полу, и звук шагов гулко возвращался к ней из полутемных сводов.

Раньше она считала повороты. Один. Два. Третий — самый страшный. С детства ей снились коридоры, в которых за каждым изгибом пряталось что-то неясное. Не обязательно чудовище, но что-то, что заставит сердце остановиться. Перед поворотом она всегда медлила и боялась открыть глаза.

В прошлом году все изменилось. Именно здесь. Федор не смеялся над ее страхом. Не называл это глупостью. Он просто шел спокойно рядом. И однажды сказал:

— Посмотри.

И она посмотрела.

За поворотом оказался лев из старой легенды, которым пугали окрестные деревни. Говорили, что Амброжевский завел его после смерти неверной жены, чтобы никто не осмелился ходить по замку без его воли. Чтобы страх жил в коридорах.

Но именно благодаря этому льву когда-то спаслась ее прабабушка Алена, простая служанка, дерзнувшая полюбить сына хозяина замка. Лев оказался не погибелью, а защитой.

Эва коснулась кулона на груди, маленького золотого льва, теплого от ее кожи.

С того дня коридоры перестали быть ловушками. Они стали просто частью замка. Камень. Свет. Тень. Поворот — и дальше жизнь. Теперь она шла по ним без страха.

Иногда то, что казалось кошмаром, просто ждет, чтобы на него посмотрели. Из мыслей ее вырвала вибрация телефона в миниатюрной сумочке в тон платью.

— Эва? — голос Оксаны звучал осторожно. — Яромир Петрович сказал, что вы принесете платье в комнату. Я уже отпариватель туда занесла.

Эва прикрыла глаза и покачала головой, зная, что абонент ее не видит.

— Мы с Федором решили, что эту ночь накануне свадьбы все же проведем, как и полагается жениху и невесте, в разных комнатах. Я думаю, что платье можно развесить у меня. Не успела просто перед ужином.

— И утром жених зайдет пожелать доброго утра и увидит его раньше времени? — мягко уточнила Оксана.

Эва усмехнулась.

— Ну, такое тоже возможно.

— К тому же в комнате его никто не погладит так, как я. У нас в замке нет домовых, если что.

— Совсем-совсем никакого даже самого что ни на есть захудалого призрака? — рассмеялась наконец Эва.

— Если помните, был один, да и тот оказался моим Никиткой, — рассмеялась ей в ответ Оксана. — В общем, если через час платье будет в костюмерной, то к утру оно станет идеально отглаженным.

— Есть, товарищ заместитель управляющего замком.

— Да, я

— Это не важно, со стороны выглядит иначе.

Эва ускорила шаг и, зайдя в комнату к себе, не стала задерживаться, а сразу же сняла чехол с платьем. Ткань внутри тихо шелестела живым, тревожным звуком. Она шла уже к лестнице, но остановилась. Слева находился зал с семейными портретами.

Эва услышала шорох. Старинные знания всегда говорят на своем языке: шепотом ветра из витражей, неясными звуками, скрипом половиц. Ей вдруг до отчаяния захотелось снова очутиться в тишине этого зала и посмотреть на портреты своих предков, которых она никогда не знала и которые, возможно, отказались бы от нее, если бы узнали.

Как и раньше, там горел свет. Свет был приглушенный, золотистый. Лица в рамах казались живыми. Алисия-Розалия смотрела с портрета чуть в сторону, но теперь Эва знала ее историю и лишь с улыбкой покачала головой. Женщины в их семье всегда выбирали свой путь.

Эва медленно опустилась в нишу под окном. Чехол положила рядом на каменный выступ. Тишина здесь была другой: ночью она казалась откровенной, дрожащей и наполненной чужими судьбами. Она переводила взгляд с одного портрета на второй, оставаясь сама в тени ниши.

«Самые крепкие семьи держатся не на любви, а на договоренности молчать». Фраза пришла сама. Большинство этих браков в рамах держались именно на этом.

Из гостиничного крыла донеслись шаги. Эва напряглась, но не двинулась.

— Вы не заблудились? — голос Савицкого звучал иначе, чем за столом. Без насмешки он казался совсем глухим.

— Нет, — ответила Наталья после короткой паузы. — У меня хорошая память на места.

— На места — да, — тихо сказал он. — А на прошлое?

Молчание.

— Вы о чем, молодой человек?

— Капитан, — поправил он автоматически. — Вы приезжали сюда тридцать семь лет назад. Искали материалы по управляющему замка. В архиве осталась запись.

— И что с того? — ее голос оставался спокойным. — Это преступление?

— Нет.

— Тогда?

— Тогда зачем вы это скрываете?

— Я ничего не скрываю.

Он усмехнулся, и Эва расслышала шаги, как если бы он топтался на месте и облокотился на стену.

— Это называется иначе. Вы просто не рассказываете.

— Не все, что было в жизни, обязано становиться темой семейного ужина.

— Особенно накануне свадьбы?

Эва услышала, как зазвенели браслеты Натальи Алексеевны.

— Вы, молодые, так быстры на выводы. Готовы уничтожить за вашу правду. А люди просто живут. У каждого свой путь. И не всегда он простой.

— Я делаю выводы медленно. И поэтому редко ошибаюсь.

— Вы сказали, что вас не интересует родословная, — спокойно напомнила она. — А сейчас звучите как генеалог.

— Меня не интересуют предки. Меня интересуют мотивы.

— Мотивы тридцатисемилетней давности? — в ее голосе впервые мелькнула усталость. — Вы серьезно? Вы хотите знать, почему я решила приехать и найти подтверждения, что мой далекий предок служил в этом замке?

— Почему вы не сказали об этом семье? Вы ответили Федору, что запомнили дорогу с первого раза.

— Я взрослая женщина. И не обязана отчитываться ни перед кем за то, что сказала.

Он сделал шаг ближе. Голос стал ниже.

— Вас раздражает, что я задаю вопросы?

— Нет, — ответила она. — Меня раздражает, что вы ищете преступление там, где его нет.

— Я не ищу преступления, я мониторю ситуацию во вверенном мне районе.

Эва снова услышала шаги и подумала, что он развернулся, чтобы уйти, как вдруг капитан стукнул по стене.

— Вы давали в доме культуры концерт! Об этом была статья с фотографией!

Тишина стала громкой.

— И что из этого следует? — спросила холодно Наталья.

— Пока ничего. — Он сделал паузу. — В прошлом году, когда убили историка, я проверял всех, кто связан с замком. Ваше имя всплыло. Через Федора. И родословная сложилась сама.

Он замолчал, а она ответила.

— Так мы и не отрицали этого за ужином. Просто не каждый скелет из шкафа заслуживает оказаться на обеденном столе.

— А что, если вы все приехали сюда не просто так? Затеяли вдруг свадьбу в таком месте. Знаете, сколько охотников за сокровищами приезжают сюда каждый месяц. Сколько металлоискателей мы вывезли из этих стен вместе с такими любителями старины?

— Сокровища… — вздохнула Наталья. — А они правда здесь есть? Я обещаю вам, капитан, — она сделала удар на этом слове. — Обещаю, что меня не интересует ничего связанного с этим замком. Если бы я могла, я бы уехала отсюда сегодня же.

— Но вы не уедете, — негромко произнес он.

Шаги удалились. Эва сидела неподвижно, чувствуя, как холод камня проникает сквозь шелк платья. Впервые за этот вечер ей стало ясно: капитан знает о семье Федора больше, чем должен знать посторонний. И, возможно, больше, чем знает сам Федор.

Глава 11. Кто-то из нас

Эва проснулась раньше звонка будильника. В комнате было светло и удивительно спокойно. Солнечные лучи пробирались сквозь тонкие занавески и ложились на спинку кресла, старинный комод, резные двери шкафа и край раскрытого чемодана. Замок дышал ровно, без скрипов и шорохов, и ей показалось, что он тоже готовится к свадьбе.

Она не открывала глаза сразу. Лежала и слушала весенних птиц за окном, отдаленные шаги внизу, приглушенный стук посуды. Наверняка, кто-то уже варил кофе в столовой. Мир жил, и утро стирало все вчерашние страхи и неловкости.

Сегодня она хотела начать день со счастья. Просто лежать и знать, что больше не живет в чьей-то чужой истории. Она вспомнила, как трижды отказывала Федору. Как боялась стать для него компромиссом. Потому что ему нужна была правильная семья, продолжение. А она не могла дать ему того, что он всегда считал важным.

И тогда он сказал слова, которые она сохранила в сердце: «Я хочу детей. Но только с тобой. Если их не будет, значит, не будет. Я не ищу идеальную семью. Мне нужна ты». В ту минуту она поняла, что ей необязательно быть совершенной, чтобы ее выбрали.

Она повернулась к пустой половине кровати и улыбнулась. Федор всегда просыпался раньше нее, словно внутри него жил какой-то внутренний дирижер, который поднимал его до общего движения дня. Она представила, что он поднялся раньше нее, а не ушел спать в соседний номер рядом с родителями. Наверняка, он уже внизу, спорит с Яромиром о чем-то важном или делает вид, что сверяет список гостей.

Эва представила его сосредоточенное лицо и тихо рассмеялась. Вчера утром они почти час обсуждали, сколько людей должно сидеть ближе к органу и можно ли обойтись без половины официантов. В какой-то момент Федор серьезно предложил: «А может, вообще без всего? Распишемся и пойдем есть

Она тогда ответила: «Только если пирог будет с вишней». И они оба смеялись. Ей нравилось это ощущение, когда можно было не соответствовать картинке, а просто жить. Вчера они даже запретили Яромиру Петровичу пускать журналистов, и тот обещал охранять замок как крепость.

Она провела ладонью по подушке рядом, задержалась на секунду, потом встала. Пол был прохладным, и это бодрило. Сегодня она хотела сначала увидеть платье и выбрать к нему серьги. Она привезла три варианта, чтобы определиться в день свадьбы. Это было совсем непохоже на нее, но с Федором она становилась другой.

Эва надела джинсы цвета шампанского и такую же тунику.

Замок встречал ее тем же спокойствием. Свет медленно полз по каменным стенам и смешивал краски из витражей. Где-то хлопнула дверь и донесся голос Оксаны. Добавили они ей хлопот, но, кажется, женщина искренне радовалась их счастью. Эва прошла мимо галереи с портретами, сегодня ей не хотелось туда заглядывать. У двери в органный зал она остановилась и, прикрыв глаза, погрузилась в воспоминания, когда Федор говорил с ней музыкой без слов.

Она на секунду коснулась латунной ручки, но передумала. Туда она войдет позже. И уже не одна. А костюмерная сегодня принадлежала только ей. Оксана обещала все отгладить. Платье было восхитительным. Когда Эва увидела его впервые, она сразу поняла, что это оно.

Дверь заскрипела и свет сразу ударил в глаза. Он падал из высокого окна прямо на вешалку, делая кружево невесомо-прозрачным. Целую секунду все выглядело красиво почти до нереальности. Пока Эва наконец не увидела.

Она шагнула внутрь. Пол под ногами тихо отозвался. Комната пахла утюгом и лавандой. Все было на своих местах и выглядело так же, как вчера вечером. Кроме платья.

Кружево осело и перекосилось. В белизне появилась темная линия. Эва подошла ближе. Ткань была разорвана в нескольких местах. Из неровных краев разрывов торчали вытянутые нити, словно чья-то рука не могла остановиться. Грубые разрывы сходились в линии груди — как если бы кто-то целился в ее сердце.

Воздуха стало не хватать. Не было крика. Не было слез. Только ощущение, что ее кожу тронули так же. Она осторожно развела пальцами края ткани. Кружево расползалось под руками, как рана, которая не хочет закрываться.

Кто-то был здесь после того, как она ушла вчера. Кто-то держал ее платье в руках, трогал его, рвал. Мысль прошла холодом по позвоночнику. Эва отпустила ткань и та мягко опала на пол. Бесформенное кружево по-прежнему выглядело красивым белоснежным ворохом, только теперь оно больше не было свадебным платьем.

Эва зажмурилась от боли и вышла из комнаты, не закрывая дверь. Коридор встретил ее тем же утренним светом, только теперь все казалось чужим. Шаги ее становились быстрее, и в какой-то момент Эва сама не заметила, как перешла на бег. Около галереи с портретами, она почти столкнулась с управляющим.

— Яромир Петрович… — Она не сразу нашла слова.

— Эва, — он побледнел. — Вы уже знаете? Милиция здесь. Савицкий с утра в зале.

— Уже?

— Я попросил его переночевать у нас на всякий случай. Вы же волновались, чтобы никто чужой… помните?

— Помню… — еле слышно ответила Эва.

— Я попросил Олега Витальевича помочь по части безопасности, а тут такое…

— Оно все разорвано… Я не знаю, что теперь…

— Что?

— Платье разорвано, — повторила Эва.

Управляющий посмотрел на нее, будто не сразу понял.

— Какое платье? Из витрины музея исчез ключ.

— Ключ?

Слово прозвучало глухо. Она повторила его автоматически, не осознавая, что оно значит.

— Эва? — Голос Федора возник за ее спиной так внезапно, что она вздрогнула. Он шел быстро, почти бежал, и остановился рядом, переводя взгляд с нее на Яромира Петровича.

— Что случилось?

— Ключ исчез, — ответил управляющий. — Из витрины. Савицкий уже осматривает зал.

Федор на секунду закрыл глаза, будто собирая мысли в одну точку. Потом посмотрел на Эву.

— Это же невозможно… — он качнул головой. — Кто мог…

Он оборвал себя и вдруг взял ее за руки.

— Слушай меня. — Его пальцы были теплыми, уверенными. — Это плохо. Да. Это удар по замку. По всему. Но это не про нас. Понимаешь? Это не про нас.

Она смотрела на него, не находя в себе силы говорить.

— Мы разберемся, — продолжал он, уже быстрее. — Савицкий разберется. Может, его просто переложили. Может, как с той витриной… плохо закрыли. В замке же ночью не было чужих.

Он притянул ее ближе, только сейчас заметив, что она дрожит.

— Я не позволю, чтобы этот день стал кошмаром. Даже, если кому-то очень хочется его испортить. Эва, слышишь меня?

Эва чувствовала, как его поддержка держит ее на поверхности, не давая провалиться. И в этом было что-то бесконечно правильное и одновременно невыносимое.

— Мое свадебное платье порвали.

— Оксана подошьет, все будет хорошо.

— Ты не понимаешь…

В конце коридора послышались шаги. Они обернулись одновременно. Савицкий шел к ним, не торопясь. Рукава закатаны, взгляд сосредоточенный. Он остановился на расстоянии нескольких шагов, оценивая их молча: сначала Федора, потом Эву.

— Доброе утро, — сказал он ровно. — Боюсь, оно оказалось не совсем добрым.

Федор отпустил Эву и сразу же взял ее за руку.

— Вы уже осмотрели зал?

— Да. Витрина вскрыта аккуратно. Следов грубого взлома нет. Работал человек, который знал, что делает.

Эва почувствовала, как холод снова поднимается по спине, и постаралась сдержать дрожь.

Савицкий перевел взгляд на нее. Задержался чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Вы в порядке?

В его вопросе не было ни сочувствия, ни давления. Но Эва вдруг почувствовала, как выступила первая за утро слеза. Она выпрямила спину и прямо посмотрела на капитана.

— Нет.

Федор удивленно повернулся к ней.

— Эва?

Савицкий не отвел глаз.

— Что произошло? — спросил он тише.

Пауза длилась секунду, но в ней уместилось все.

— Платье разорвано. В клочья, — сказала она.

Федор повернулся с удивлением к ней. Кажется, он только сейчас осознал масштаб случившегося. Взгляд Савицкого тоже изменился, и он нахмурил лоб.

— Где?

— В костюмерной.

— Где это?

— Я покажу, — кивнул Яромир Петрович, наконец поняв.

Савицкий развернулся, но потом остановился и снова посмотрел на Эву и Федора.

— Вы же понимаете, что это не случайность, — произнес он спокойно. — Кто-то хотел, чтобы свадьбы не было.

Федор не ответил сразу. Он посмотрел на Эву. Потом перевел взгляд на капитана, и в его лице что-то изменилось.

— Кто был там ночью? — спросил он.

Савицкий выдержал паузу.

— Любой из тех, кто сейчас в замке. Вы всех знаете по именам.

Глава 12. Разорванный шелк

Савицкий вошел в

Савицкий встал и посмотрел на Эву, потом достал мобильный.

— Юля, зайди в костюмерную рядом с органным залом. У нас тут еще эпизод.

Девушка появилась спустя минуту и замерла на пороге. Непонимающе посмотрела на Эву, прижавшуюся к Федору, и на Яромира Петровича, растирающего виски.

— Что здесь…

Слова оборвались. Савицкий кивнул на платье.

— Посмотри внимательно.

Юля приподняла разорванный шелк и кружево на свет. Эва зажмурилась, как от нового удара. Видеть свое платье таким было невыносимо.

— Не один раз. Кто-то возвращался и снова дергал, пока не понял, что платье не подлежит восстановлению.

— Хватит, — тихо сказал Федор.

Эва заплакала и приникла к Федору, он обнял ее и провел рукой по спине, стараясь придать сил.

Но Савицкий уже думал, нахмурившись и уткнувшись рукой в подбородок.

— В зале витрину вскрыли аккуратно, — произнес он. — С пониманием механизма. А здесь была ярость…

— Или страх, — вдруг сказала Эва.

— Да, — выпрямился Савицкий, — разные почерки. И, возможно, разные люди. Но это не значит, что они не связаны.

Юля молча достала телефон и сделала несколько снимков.

— Всех в столовую, — сказал Савицкий уже без паузы. — Входы и выходы закрыть. Никто не уходит.

Он быстро набрал сообщение и убрал телефон.

Эва и Федор, взявшись за руки, шли по коридору за Яромиром.

— Эва, я не знаю, что сейчас делать правильно, — сказал Федор тихо. — Но мы справимся. Я не позволю…

Она остановилась.

— Ты по-прежнему хочешь на мне жениться?

Он даже не сразу понял.

— Что?

— После всего этого.

Федор посмотрел на нее так, будто она усомнилась не в свадьбе, а в нем.

— Даже не смей так думать. Ни из-за ключа. Ни из-за платья. Ни из-за чьей-то попытки все испортить.

Она выдержала его взгляд и закусила губу.

— Это не мелочь. Ключ стоит нескольких домов на побережье в Каннах.

— Пусть стоит, — резко ответил он. — Меня больше волнует платье.

Эва вздрогнула, а он продолжил.

— Ключ — это деньги. Платье — это ты.

Он сжал ее руку крепче.

— Ты же понимаешь… Деньги воруют те, кто хочет заработать, не работая. Платье рвут те, кто хочет ударить.

Он помолчал, потом добавил чуть тише:

— Вокруг замка давно крутятся не только любители легких денег. После всех этих сюжетов по телевизору сюда приезжали не любоваться и фотографировать. Я говорил с Оксаной, они только и успевают отбиваться. Яромир Петрович заказал новую систему безопасности. Но ее не успели поставить.

— Воруют даже из Лувра.

— Да, но в Лувре не рвут свадебные платья в ночь перед церемонией. Это надо же, сколько злости вызывает чужое счастье.

Эва чуть улыбнулась сквозь остатки слез.

— Счастье стоит дороже всех картин мира.

Федор не улыбнулся. Он кивнул.

— Именно поэтому его и пытаются разбить.

Они вошли в столовую первыми.

Большие окна уже заливал утренний свет. Скатерти на столе были идеально разглаженные, приборы расставлены. Когда только Оксана успевала. Эва подумала, что ей наверняка помогала жена Никиты. Федор молча подошел к кофемашине.

— Тебе как обычно?

Эва кивнула и опустилась на край стула. Сложила руки на столе и вдруг тихо сказала:

— Странно… Как все это до боли знакомо.

Он поставил чашку перед ней.

— Что именно?

— Утро. Замок. Напряжение. Люди, которые скоро будут смотреть друг на друга с подозрением.

Федор усмехнулся краешком губ.

— К счастью, теперь у нас хотя бы нет трупа.

Эва посмотрела на него поверх чашки.

— А вдруг это всего лишь «пока нет»?

Он задержал на ней взгляд.

— Эва.

— Я шучу, — сказала с болью она и сделала глоток.

Кофе был горячим и крепким, обжигающим. Именно таким, чтобы не дать провалиться.

Федор сел напротив, не отпуская ее руку.

— Сегодня мы просто доживем до вечера. А дальше — разберемся.

Эва посмотрела на него:

— Вечером наша свадьба.

За дверью послышались шаги. Сначала вошли Савицкий и Юля. В работе капитан был собранным, глаза горели. Эва подумала, что сейчас он на своем месте. За его спиной неловко переминалась с ноги на ногу Юля. Как всегда аккуратный хвостик, блокнот в руках и старание на лице. Вот только неуверенность пряталась в плечах.

Юля писала ей пару месяцев назад. Длинные сообщения среди ночи. Простые, честные. Они тогда почти не знали друг друга, но именно эти слова помогли Эве пережить случившееся. Расстояние, как оказалось, не главное. Иногда человек издалека оказывается ближе тех, кто рядом. Федор тоже тогда прилетел к ней из другой страны.

Эве вдруг отчаянно захотелось защитить Юлю. Девушка стояла сейчас чуть позади Савицкого и в ее лице были сосредоточенность и аккуратность, за которыми всегда прячется старание быть нужной. Она добровольно выбрала роль тени, не понимая, что в тени таких людей, как Савицкий, ничего не растет и там можно только медленно исчезать.

Как он может не видеть? — мелькнуло у Эвы. Ради него Юля бросила банк. Ради него получила второе образование. Ради него теперь стоит на шаг позади и терпит роль помощницы. Только она не понимает одного. Быть рядом — не значит быть вместе.

Яромир Петрович стоял у входа с каменным лицом. Казалось, он впервые не знал, что делать. Через минуту подтянулись остальные.

Жак вошел с чашкой кофе, словно это было обычное утро. Тарусов на ходу поправлял пиджак, как если бы опаздывал на встречу со студентами. Алина была накрашена вызывающе ярко для такого часа. Ирэн выглядела невыспавшейся и взволнованной. Отец Федора держался безукоризненно. А Наталья… Эва задержала на ней взгляд. Наталья Алексеевна не спала этой ночью. Такие вещи женщины чувствуют сразу.

Савицкий остановился у торца стола.

— Доброе утро, — сказал он ровно. — Боюсь, что оно будет длинным.

Никто не улыбнулся. Капитан оглядел всех по очереди.

— Ночью из витрины музея исчез ключ. Вскрытие аккуратное. Шума никто, я полагаю, не слышал и следов взлома не осталось. Но главной музейной ценности больше нет в замке. А цена его…

— Приравнивается к цене нескольких роскошных домов на французской Ривьере, — добавила Эва. Она решила, что не позволит себя уничтожить и старалась сейчас больше думать о краже, чем о том, что сделали с ее мечтами.

— Верно, — кивнул Савицкий. Кроме этого, было повреждено свадебное платье.

В комнате повисла мгновенная тишина. Федор незаметно сжал руку Эвы под столом.

— С этого момента

Он прошел по комнате и вдруг развернулся.

— До выяснения обстоятельств любые массовые мероприятия невозможны.

Федор медленно поднял голову.

— Это мы еще обсудим.

Савицкий посмотрел на него с уверенностью человека, привыкшего жить по закону, а не по любви.

— Здесь не о чем спорить. Пока я отвечаю за безопасность, рисковать людьми я не буду.

— Моими гостями рисковать не надо, — отрезал Федор, вставая ровно напротив. — Но и моей свадьбой распоряжаться тоже.

— Вашей свадьбой, — уточнил Савицкий. — В замке, который сейчас является местом преступления.

Федор чуть подался вперед.

— Ключ украден. Платье порвано. Это повод расследовать, но не повод отменять жизнь. Что вы вообще за следователь, если у вас под носом происходит снова преступление?

— Это повод понять, кто и зачем это сделал, — холодно ответил капитан. — Если кто-то хотел сорвать церемонию, значит, у него была причина. И, кстати, этот кто-то еще здесь.

В комнате стало тихо.

Федор не отвел взгляд.

— Значит, тем более я не позволю ему добиться своего.

— Вы говорите как человек, который хочет доказать принцип, — сказал Савицкий.

— А я говорю как человек, который должен предотвратить следующую ошибку.

Эва поднялась.

— Хватит.

Они оба повернулись к ней.

— Вы оба правы, — сказала она спокойно. — Но это и моя свадьба тоже.

Пауза стала еще плотнее.

— Если кто-то хотел, чтобы ее не было, — добавила она, — значит, она должна состояться.

— Но платье, Эва, — вскинула к груди руки Ирэн. Может там можно все исправить? Юля покачала головой.

— Нет, оно полностью испорчено.

— Если надо, я выйду замуж в этих джинсах, но никто больше не будет распоряжаться моей судьбой! Вы слышите? — Эва обвела застывших в разных частях комнаты гостей взглядом. В комнате нарастал шум голосов.

— Хватит! — ее голос сорвался.

Все в комнате наконец замолчали.

— Это не витрина. Это не ключ. Это мое платье! — она резко провела ладонью по лицу. — Это мой день. Моя жизнь. Вы понимаете? То, что для вас «еще один эпизод»!

Она повернулась к гостям.

— Кто из вас? — голос дрогнул. — Кто решил, что имеет право?

Слова путались. Дыхание сбивалось.

— Я никому… больше… не позволю…

Голос надломился.

Она попыталась взять себя в руки, но слезы вырывались из глаз.

Федор подошел сзади и накрыл ее руки своими, обняв со спины.

— Мы не позволим. Эва, мы не позволим…

Она обмякла и по лицу ее потекли слезы.

Савицкий вздохнул и посмотрел на нее совсем иначе. Не как на невесту и не как на участницу дела, а как на человека, которого только что ударили по самому больному месту.

— Тогда нам нужно работать быстрее, — сказал он тихо. — Чтобы вы успели.

И впервые в его голосе не было приказа.

Гости молча подошли ко столу и сели на те же места, что и вчера.

Глава 13. В объективе чужой камеры

Телефон Савицкого завибрировал. Он не смотрел на экран и продолжал задумчиво стоять, опираясь ладонями о стол, пока гости рассаживались и перешептывались.

Вибрация повторилась. Наконец он взял трубку.

— Да.

Лицо капитана не изменилось, но взгляд стал холоднее.

— Где? Какой канал?

Он нажал отбой и перевел взгляд на Яромира.

— Включите новости.

— Какие? — растерялся тот.

— На главном канале. Сможете отмотать?

— Да, у нас позволяет программа.

Телевизор на стене столовой включился и все повернулись в сторону большого экрана. Секунда ряби и вот уже знакомый фасад замка с башенками появился на экране.

Эва почувствовала, как желудок скручивает от кофе.

На экране возник ключ с изображением льва с изумрудно-сапфировыми глазами.

Такими же, как на кулоне Эвы, только в несколько раз крупнее.

— Наш ключ, — замахал Жан.

— Тише, — остановила его Ирэн.

— … ключ работы знаменитого французского мастера Бове был сегодня украден из печально известного замка Амброжевских. — продолжила диктор с идеально ровными чертами лица. Эва вспомнила ее имя. Анна Платонова.

— Какая красивая, — вставила Алина Тарусова, — у нее пиджак с показа … как же его…

— Подожди, Алина… — остановил ее муж, поглаживая седую голову.

Дальше на экране появился вечерний двор. Камера дрогнула. Из окна замка показалась голова Кирилла Федоровича. Он машет, что сейчас спустится. Эва помнила этот момент, только видела его с другого ракурса.

— …эксклюзивные кадры, полученные нашим внештатным корреспондентом… — бодро произнес знакомый голос диктора за кадром — подтверждают, что собравшимся в замке есть, что скрывать.

Новые кадры… Ирэн бежит, оглядываясь по сторонам. Жан выглядывает из комнаты среди ночи. Эва ругается с Федором. Боже… о чем же они спорили… кажется, это было просто напряжение из-за идиотского вечера, но на экране все выглядело иначе. Тарусов ходит молча вокруг ключа в витрине, трогает руками стекла, проверяет створки. Алина, его жена, стучит в комнату Федора. И наконец фрагмент вечернего разговора, свидетелем которого Эва невольно стала.

На экране капитан Савицкий с напряженным взглядом ударил кулаком по каменной стене и по столовой разнесся его голос с записи:

— Почему вы не сказали об этом семье?

Камеру перевели на лицо Натальи Алексеевны.

— Я взрослая женщина. И не обязана отчитываться ни перед кем.

Эва смотрела на экран и не узнавала Савицкого. На видео он был живым. Злым, настоящим, даже раненым. Там в нем пульсировала кровь, а здесь в столовой она видела человека, лицо которого, словно застыло в граните. Перед ней стоял другой человек — собранный до последнего нерва, как будто кто-то выключил в нем все человеческое и оставил только форму.

Яромир Петрович нажал на паузу, как только ведущая перешла к другим новостям. Наталья Алексеевна опустила голову на свои безупречно сложенные ладони. Браслеты неловко звякнули в тишине. Все взгляды медленно повернулись от телевизора к ней. Потом к Савицкому.

Капитан выдохнул сквозь зубы.

— Вот черт.

Наталья Алексеевна не поднимала головы. Она медленно провела ладонью по запястью, словно пытаясь унять дрожь.

И вдруг стул с резким, противным звуком проехал по полу столовой. Отец Федора вскочил. На его лице ходили желваки. Старший Смоловский резко стукнул кулаком по столу и по комнате разнеслась тонкая дрожь фарфора.

— Так значит… это он? — голос профессора прозвучал хрипло. — Я так и знал, что все этим кончится…

Все повернулись к нему.

— О чем вы? — холодно спросил Савицкий.

Кирилл Федорович не смотрел на капитана. Он смотрел на Наталью.

— Прошлое всегда возвращается, — произнес он глухо, переведя взгляд на Эву. — За все приходится платить… Она и есть расплата.

— Папа, — Федор шагнул вперед. — О чем ты говоришь?

— Я говорил тебе, — продолжил он, не

Савицкий сделал шаг ближе.

— Нельзя — что?

Отец перевел на него тяжелый взгляд.

— Ничего.

В комнате снова стало тихо.

Старший Смоловский снова развернулся и встал напротив Савицкого.

— Представьтесь!

— Что?

— Я сказал представьтесь, раз позволяете себе закрывать нас в этом зале! — вскрикнул профессор и Эва поняла, почему его называли грозой факультета.

— Капитан Савицкий, — следователь встал ровно напротив отца Федора и Эва подумала, насколько же они разные, хотя оба были высокими и крепкими.

— Нет! — Голос его вдруг прорезал комнату. — Целиком!

— Олег Витальевич Савицкий, капитан, главный следователь. — он достал удостоверение из кармана кожаной куртки, которую так и не снял.

Но на него сейчас никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к седовласой женщине, вздрагивающей от безмолвных рыданий.

Браслеты снова звякнули. На этот раз громче.

Наталья Алексеевна подняла голову.

Глаза были сухими.

— Хватит, Кирилл, — остановила она мужа.

В ее голосе не было истерики, но Эве показалось, что мама Федора стала старше, как минимум лет на десять.

— Простите. Сдали нервы. Вся эта история … с платьем, свадьбой, кражей. Просто «ту мач», как говорят мои студенты. У нас уже не тот возраст.

— Возраст значит… — протянула Ирэн. — Странно, Мы же с вами почти ровесницы. Лет семь разницы не в счет.

Савицкий смотрел на родителей Федора, не моргая.

— Подождите, — остановил он Ирэн. — Я бы хотел понять что здесь происходит.

— Это не имеет отношения к тому, что вы исследуете, капитан, — взяв себя в руки отрезал Кирилл Федорович, но Эва уловила нажим на последнем слове.

— Объясните, что именно не имеет отношения, — произнес следователь ровно. — Я пока слышу намеки, но не слышу фактов.

Наталья повернулась к нему.

И в этом повороте было что-то странное. Она изучала его лицо гораздо дольше, чем позволяли правила приличия. Ее внимательный взгляд скользил по лицу капитана: его глазам, губам, подбородку и никто не мог произнести ни слова.

Савицкому стало неловко. Его взгляд стал жестче.

— Вам что-то известно? — спросил он уже без формальностей.

— Нет, — медленно ответила Наталья, — ничего.

Эва поежилась, как от холода.

— К четырем сюда начнут собираться гости. Мы пригласили под сотню человек. Надо что-то делать…

— Я не впущу сюда стадо слонов, которые затопчут мне все улики, — отрезал Савицкий.

— Это не слоны, — поддержал ее Федор. — Это наши гости.

— А у меня здесь место преступления. Пока я здесь, это — моя территория.

— Это место нашей свадьбы, я арендовал замок на два дня, — встал из-за стола Федор. Теперь они снова стояли друг напротив друга.

— Ну вот снова… — выдохнула Эва и услышала, как на противоположном конце стола вздохнула Юля.

— Снова? — Наталья Алексеевна с удивлением посмотрела на Эву. Кажется, на сей раз она наконец смотрела именно на нее, не скользя мимоходом взглядом, как раньше.

— Ну да. Видели бы вы, что они устраивали во время прошлого расследования. Тогда едва не разнимали Федора с Олегом Витальевичем.

— С Олегом… Витальевичем? — повторила она медленно. — Федор?

Савицкий не сводил глаз с Федора.

— У нас рабочие разногласия, — сухо бросил он. — Ничего личного.

— Правда? — тихо спросил Федор. — А мне прошлый раз показалось, что вы делали все, чтобы повесить дело с трупом на меня и посадить.

— Показалось. С чего бы мне вешать дело на вас? Просто вы были таким же подозреваемым, как и все. Вон, Эва же не обижается, что я ее допрашивал. Работа такая.

Эва почувствовала, как напряжение возвращается, только теперь оно стало другим. Глубже, что ли. Опаснее.

Наталья смотрела на Савицкого так, как если бы примеряла на него что-то невидимое.

— Олег… — почти неслышно повторила она.

Кирилл Федорович резко повернул к ней голову.

— Наталья.

Эва подумала, что сейчас он вымолвил имя жены, как предупреждение. Как много меняется в слове, в зависимости от того, кто его произносит и из каких побуждений.

Савицкий это тоже уловил и обернулся к Наталье Алексеевне.

— Имя красивое, — сказала она наконец. — Редкое.

— Не сказал бы, — холодно ответил он. Но что-то в его лице дрогнуло. — Яромир Петрович, я займу, как в прошлый раз, Голубую комнату.

Управляющий кивнул, и Юля сразу прошла в кабинет, дверь которого выходила прямо из столовой.

— Первой я приглашаю пройти побеседовать Наталью Алексеевну Смоловскую, — чеканно произнес капитан.

— Вы не станете допрашивать мою мать в таком состоянии, — голос Федора стал необычно жестким.

Савицкий не повышал голоса. Федор — тоже. Но от этого становилось только страшнее. Эва заметила, как Федор поджал губы и чуть приподнял подбородок — точно так же, как делал это капитан, когда готовился к удару.

— Почему вы вчера разговаривали с моей матерью в темном коридоре? О чем вы ее спрашивали?

Руки женщины едва заметно дрогнули.

— Я никуда не пойду, — вдруг сказала Наталья Алексеевна.

Савицкий резко шагнул вперед, и Эва испугалась того, что могло случиться дальше. Она вскочила наперерез капитану.

— А почему вы не ищете того, кто вчера стоял у нас за спинами? Кто снимал и уже продал нас на утренний выпуск?

Савицкий перевел взгляд на гостей. По очереди. Не торопясь. Теперь он снова был привычным следователем, собранным, холодным, без лишнего. Только на секунду, всего на долю секунды, его глаза задержались на Наталье Алексеевне. И в этой секунде что-то произошло.

Она выдержала его взгляд. Эва не отрывала от них глаз и заметила, как Федор сжал кулаки.

— Голубая комната, — сухо скомандовал Савицкий. — Начинаем. Никто не выходит за пределы замка, — добавил он, обводя всех взглядом. — И если у кого-то есть что рассказать, то лучше сделать это сейчас.

Он сделал паузу.

— Потому что дальше будет только хуже.

За окнами столовой тихо звякнули цепи флагштока. Весенний ветер тронул стекла. Мимо окон пронеслись несколько белых шариков, оторвавшихся от свадебного декора. Эва стояла посреди столовой и вдруг поняла, что собственная свадьба и гости в этот момент волновали ее меньше всего.

Глава 14. Капучино вместо американо

Свадьбу, которую готовили несколько месяцев, отменили за пятнадцать минут. Почти все уже знали о случившемся из новостей. Их лица крутили по кругу, как рекламный ролик чужого позора, и каждый раз, когда Савицкий смотрел на Анну Платонову, рассказывающую с экрана о случившемся, Эва видела, что Юле хотелось заплакать.

Эва подумала, что сейчас сама должна быть на грани срыва, но наоборот держится. Она вдруг обнаружила, что в сложные моменты не ломается — в ней включается упрямый внутренний мотор.

Оксана

Савицкий работал жестко. Даже после убийства в прошлый раз он не был таким холодным. Тогда в нем было больше живого раздражения, больше человеческой злости. Сейчас он действовал, как хирург без наркоза.

Голубая комната превратилась в штаб. Юля то исчезала за ее дверью, то возвращалась в столовую, с зажатыми плечами и напряжением в глазах. Сейчас она сидела за столом, а перед ней медленно остывал кофе.

— Вам не холодно? — тихо спросила она Эву, когда Савицкий допрашивал Тарусова.

— Мне странно, — ответила Эва. — Даже после убийства он был не таким строгим. И мы вроде уже перешли на ты. В прошлый раз.

Юля подняла на нее глаза.

— Я же при исполнении.

— Тебе правда нравится эта работа?

Юля покраснела и отвернулась.

— Пойдем, я сделаю горячий кофе. Этот давно остыл.

Девушки отошли к столику с кофемашиной и Эва кивнула Юле на кресла.

— Тебе какой?

— Капучино, — задумавшись на секунду, сказала Юля.

— А раньше ты всегда пила американо.

— Правда? Я не замечала. — смутилась Юля.

— Ты всегда говорила «нам с капитаном два американо», — невзначай бросила Эва, ставя перед девушкой чашку дымящегося капучино с взбитой молочной пеной.

— Это же не важно.

— Я раньше тоже так думала. Но это важно. Оказывается, важно выбирать то, что тебе нравится. Хоть бы с кофе начать.

Юля подняла на нее в недоумении глаза.

— Как нас может выбрать мужчина, если мы сами себя не выбираем? — спросила ее Эва, поднося к губам обжигающий крепкий кофе.

— Это так заметно? — смутилась Юля.

— Мне раньше тоже казалось, что это все мелочи. А потом оказалось, что из мелочей и складывается жизнь. И она почему-то всегда была удобной не мне.

— Он не замечает меня. Даже тогда, когда я работала в банке и он заходил пару раз в неделю, было лучше. Он шутил, улыбался, мне казалось, что между нами что-то есть, просто он не решается…

— Здоровый мужик под два метра ростом и не решается. А хрупкая красивая девочка зато оказалась готова пять лет заочно учиться, чтобы наконец переехать в его кабинет напротив банка. Юля, ты же сама понимаешь, что, мужчина, если захочет, через три континента переберется, только бы быть с тобой.

Эва перевела взгляд на Федора, который сидел в противоположном углу рядом с родителями. Потом посмотрела на Алину, та без своего мужа скучала в одиночестве. И на секунду ей показалось, что Алина смотрит на Федора слишком уж внимательно.

— Как мне сделать, чтобы он заметил? — спросила вдруг Юля.

— Что?

— Извини, я не должна была. Глупо.

— Да нет, это ты прости. Я задумалась. Как… Скажи, а почему ты уволилась из банка и перешла в следственный?

— Мне не нравилась моя работа… и нравился он.

— Понятно. А в банк тогда зачем пошла работать?

— Папа говорил, что так я всегда при деньгах буду и в чистом офисе. А мама добавляла, что так и шансов больше замуж выйти. Все же ходят в банк.

— И вышло что?

А вышло, что денег и вправду много, да все чужие, — рассмеялась Юля. — Офис светлый, но я весь день под камерой сидела. Как эта Платонова… Только не смотрел никто на меня. Ну кроме безопасника, но он же пенсионер уже.

— Ты что ревнуешь к ней? К Анне Платоновой? К телезвезде? — Эва смотрела во все глаза на Юлю и не могла поверить, что это правда.

— А ты не видела, как он на нее смотрит? Сам не свой становится.

Эва вспомнила экран. Напряженное лицо Савицкого. То, как в нем что-то вспыхивало.

— Сам не свой он второй день, — тихо сказала она. — Но я не думала, что это из-за телезвезды.

— Он оживает, когда ее показывают, — перейдя на шепот произнесла Юля и поставила на стол пустую чашку. — А со мной… он всегда при исполнении. Строгий. Ровный. Как будто я и не человек, а часть его протокола.

Эва задержала взгляд на пустой чашке.

— Он не к ней оживает, — медленно произнесла она. — Он оживает, когда что-то его задевает. И ты просто хочешь, чтобы этим «что-то» была ты.

Юля подняла на нее глаза. В них было не возмущение, а надежда.

— А вдруг никогда не буду?

Эва чуть улыбнулась.

— Тогда это не твой мужчина.

— Я не выдержу.

— А почему он так важен для тебя? — тихо спросила Эва.

Юля растерялась. Она наверняка ожидала совет, рецепт, стратегию — но точно не этот вопрос.

— Я… не знаю. Он сильный. Умный. Настоящий. Красивый…

— Это про него, — мягко перебила Эва. — А про тебя?

Юля замолчала. Эва ее не торопила.

— Когда он заходил в банк… — начала Юля медленно. — Мы просто перебрасывались парой фраз. Иногда он шутил. Иногда спрашивал что-то лишнее, не по делу. И… — она запнулась. — Я чувствовала себя другой.

— Какой?

— Живой. — Юля подняла глаза. — Как будто меня видят. Не сотрудника. Не девочку в окошке. А меня. И мне хотелось быть лучше. Красивее. Смелее. Я выходила после смены и улыбалась себе в стекле витрины. На танцы записалась, французский пошла учить.

Эва слушала и кивнула.

— Значит, тебе нужен не он, — сказала она наконец. — Тебе нужно это состояние.

Юля замерла.

— Как это… состояние?

— Когда ты чувствуешь себя живой. Ценной. Настоящей. Когда внутри появляется энергия, драйв. Да, он включал это в тебе. Но нельзя включить то, чего в человеке нет.

Юля смотрела на свои руки.

— Ты думаешь, у меня не настоящая любовь?

— Я не знаю, — честно ответила Эва. — Но пока ты не сможешь вернуть это состояние без него, ты не поймешь, это любовь или зависимость от ощущения себя рядом с ним.

Юля тяжело выдохнула.

— Тогда я совсем потерялась.

— Помнишь, что ты мне сама написала во Францию? Я тогда удивилась… — мягко напомнила Эва.

— Телефон был в материалах дела. И я подумала… вдруг тебе нужна поддержка.

— Она мне очень была нужна, — сказала Эва. — И ты не была тогда «при исполнении». Твои сообщения были живыми и настоящими.

Юля впервые за разговор улыбнулась.

Эва хотела сказать еще что-то, но в этот момент из Голубой комнаты вышел Савицкий.

— Что вы там за девичник устроили?

— Ну раз свадьбу перенесли, самое время, — спокойно ответила Эва.

— Только не с младшим следователем же, — сухо бросил он. — Вон Алину бы пригласили. Она как раз заскучала. Кстати, Алина, вы следующая.

Алина поднялась легко, будто ее пригласили на светский прием.

Эва проследила за тем, как Тарусов машинально поправил ей прядь волос, и негромко сказала Юле:

— Видишь? Она не старается быть удобной. Она просто живет так, как ей комфортно. И ее любят за это.

Юля проводила Алину взглядом и посмотрела на свою пустую чашку так, будто видела ее впервые.

— А знаешь, я бы выпила еще одну чашку капучино.

Через десять минут, когда Юля едва успела допить второй капучино, дверь Голубой комнаты снова открылась.

— Юля. Твой перерыв затянулся. Иди посмотри, что пишут из отделения.

Девушка поставила чашку и, пожав плечами, пошла к нему. Федор поднялся и перешел к Эве. Но поговорить они не успели. Потому что через минуту из Голубой комнаты донесся голос Юли:

— Эва, капитан зовет.

Эва встала. Сердце сделало лишний удар.

— Ситуация повторяется. Я снова чувствую себя виноватой и должна отвечать на вопросы следователя.

— Кажется, этот Савицкий уже становится часть замка. Скажи мне, если он будет невежлив, — провел нежно по ее руке Федор.

— Обязательно, — кивнула Эва и вошла в комнату. Там по-прежнему теснились на полках старые описи и несколько экспонатов. Наверняка, Яромир Петрович, специально перенес, чтобы она смогла их оценить, — мелькнуло у Эвы в голове. Но в этот раз она не станет ему отказывать. Лишь бы вся эта история скорее закончилась.

— Эва, я попрошу вас рассказать все, что вы знаете про ключ.

— Ооо, капитан… Это же беседа на пару часов. А впрочем, вы и сами знаете все то же самое. Запишите по памяти, я подпишу.

— То есть больше вы его не видели?

— Нет, не успела. Хотя очень хотела и собиралась.

— Может кто-то проявлял к нему особый интерес?

— Все абсолютно без исключения. Все хотели его увидеть. И даже в новостях говорили о съемочной группе. Анна Платонова, кажется, зовут ведущую.

Савицкий в изумлении поднял на нее глаза:

— Не думал, что вы знаете наших ведущих.

— Ну, если они полощут мое имя в своих программах, приходится запомнить.

Савицкий медленно закрыл блокнот.

— Съемка велась изнутри.

— Только кем? — подняла бровь Эва. — Вы же не думаете, что моя мама или Жан могли отправить такие записи на телевидение? И Алина, хоть и не выпускает телефон из рук, но явно ей нет смысла это делать. Да и она приехала с Тарусовым из Петербурга. Вот, если бы эти новости по питерским каналам крутили… а так …

— Никогда не знаешь заранее кому и в чем есть смысл.

Юля подошла ближе и положила на стол планшет. Снова включила ролик, промотав сцену с диктором. Дойдя до нужного места, она нажала на стоп-кадр. В сцене, где Тарусов трогал витрину с ключом, в стекле витрины вдалеке отражалась фигура.

— Вот он, красавчик. Попался, сейчас мы его найдем. Посмотри, Юля, в записях с камер на предмет посетителя в красной толстовке.

— Это Эдик, — уверенно сказала Эва.

— Какой Эдик? — вытаращился Савицкий.

— Студент с экскурсии. Мы с Федором по всему замку за ним гонялись. Он снимал что-то для своего блога.

— Получается, этот Эдик не ушел со всеми? — нахмурилась Юля.

— По крайней мере, в первый раз точно. Потом мы его почти довели до выхода. Но, видимо, парень оказался более настырным, чем мы думали.

— Прочешите весь замок и найдите потерявшегося туриста, — Савицкий уже давал распоряжение по телефону.

Эва посмотрела в угол стола. Там лежало ее платье. Пальцы сами потянулись к шелку и, приподняв его к лицу, она ощутила знакомый запах.

— Странно. Изорвано все, а пахнет также.

— Не трогайте улику, — автоматически сказал Савицкий.

Эва медленно повернула к нему голову.

— Это не улика, — тихо произнесла она. — Это мое платье.

Юля стояла у окна, сжимая блокнот. Потом вдруг шагнула вперед.

— С него уже сняли отпечатки, — сказала она спокойно. — Волокна зафиксированы. Фотографии сделаны.

Она перевела взгляд на капитана.

— Теперь это просто платье.

Савицкий посмотрел на Юлю. Потом на Эву.

— Заговор у меня за спиной? — но впервые за утро в его лице промелькнуло что-то человеческое. — Я не хочу, чтобы вы уничтожили доказательства, — произнес он уже спокойнее.

— Теперь уже все равно. Этот день больше не мой.

Юля осторожно подняла край ткани со второй стороны. Пальцами провела по разрыву так бережно, будто это была не улика, а кожа человека и она боялась ее ранить. Несколько минут она приподнимала края на свет. Эва не понимала, что происходит, но видела, как глаза Юли озарялись каким-то новым светом. Она видела, что Савицкий следит за девушкой с таким же удивлением. Наконец Юля оторвала от платья глаза.

— Это можно собрать.

Эва покачала головой.

— Я правда умею, — добавила Юля. — Я шила… До банка. До следственного. До… всего этого.

Савицкий молчал, скрестив руки на груди. И в этом молчании было что-то другое. То, чего Эва еще в нем не видела.

— Это единственное, что я не хотела перешивать, — голос Эвы дрогнул.

Юля не отвела взгляд.

— Новое не значит хуже.

Она осторожно провела ладонью по руке Эвы.

— Я видела в замке у Оксаны кружево. Старое, ручной работы. Если она разрешит… мы сошьем другое. Не хуже. Просто твое новое.

Савицкий по-прежнему стоял, скрестив руки на груди. Но теперь он смотрел не на улику. И не на Эву.

Он смотрел на Юлю. И впервые за все утро выглядел растерянным.

Глава 15. Мужчины иногда совершают глупости

После сцены с платьем Савицкий вышел в столовую и долго стоял у окна. Весенний ветер шевелил флаги во дворе, будто ничего особенного не происходило. Ирэн после опроса ушла в номер, и Эве стало немного спокойнее. Выдерживать мамино беспокойство и при этом удерживать собственные эмоции было почти подвигом. Стоило Ирэн выйти, как Эва позволила себе чуть расслабить плечи.

Тарусовы ушли, и Эва увидела, что Федор тоже выдохнул. Она не понимала, почему он так напрягается при виде друга отца, но спрашивать, зачем юная жена того стучалась ночью в номер ее жениха, считала ниже своего достоинства. Федор при всех эту тему тоже не поднимал. И это молчание звучало громче любого скандала.

Через открытую дверь Эва видела, как Юля аккуратно сложила платье и перешла к протоколам. Руки у нее больше не дрожали.

От Эвы не укрылось, как смотрели сейчас на Савицкого Смоловские, хотя он и стоял к ним спиной. В глазах отца Федора она увидела страх, а в глазах матери… пока не могла понять

— Юля, — наконец обернулся капитан.

Девушка сразу вышла из Голубого кабинета и подошла к нему.

— Да, Олег Витальевич…

Савицкий смотрел на нее чуть дольше обычного — как-то иначе.

— Юля, опросите Наталью Алексеевну. И всех, кто еще остался. Выясните все маршруты, время… ну, в общем, как обычно.

Юля замерла.

— Я?

— Да. Вы.

Он сделал паузу.

— Справитесь?

Это прозвучало странно из его уст.

Юля кивнула.

— Конечно. А вы?

— А мне надо съездить в управление. Вернусь к вечеру.

Он посмотрел на всех сразу, но почему-то задержался на Наталье Алексеевне.

Потом на Федоре. И только в конце — снова на Юле.

— До моего возвращения никто не покидает замок.

Юля заметно напряглась, и Эва поняла, что девушка боится не протоколов. Она страшится остаться наедине с Натальей Алексеевной. И, если честно, сама Эва тоже чувствовала рядом с будущей свекровью странный холод.

— Наталья Алексеевна, пройдемте, пожалуйста, — вежливо указала Юля на дверь.

Когда дверь закрылась, Федор подошел ближе.

— Ты устала. Хочешь прилечь?

— Я хочу, чтобы этот день закончился. Но, кажется, он только начинается.

Они вместе смотрели через окно, как Савицкий сел за руль. Когда машина выехала за ворота, замок будто выдохнул.

— Он не плохой, — тихо сказала Эва. — Мне кажется, он сам себе запрещает быть живым.

Федор медленно перевел на нее взгляд.

— А мне кажется, что он слишком многое себе позволяет.

— Или просто делает свою работу, Федор.

— Работу можно делать по-разному.

Эва хотела возразить, но увидела, как у него напряглась челюсть. Это был не каприз. Не ревность. Не мужская гордость. Это было что-то другое, но пока у нее пазл не складывался.

— Ты его защищаешь? — спросил он неожиданно спокойно.

— Нет. Я просто не вижу в нем врага.

Федор отвернулся к окну.

— А я — вижу.

Пауза повисла между ними, тонкая и неприятная.

Через час, когда замок притих, дверь снова хлопнула… и, обернувшись, они увидели Тарусовых.

— Вы вернулись? — спросил молчавший до этого Кирилл Федорович.

— Алиночка захотела кофе, а у нас в номере только растворимый. Не отпускать же ее сюда, где столько мужчин, одну, — неприятно засмеялся Аркадий Львович.

Федор сжал ладонь Эвы. Интересно, осознавал ли он сам, что каждый раз при появлении профессора… О боже. Мысли Эвы понеслись дальше сами собой, и она подняла глаза на будущего мужа.

— Профессор… — прошептала одними губами Эва.

— Неприятная история, — раздался вдалеке голос Тарусова. — Вот не повезло вам с праздником. Хотя такая погода стоит. Вот-вот должны сады распуститься.

— Это ведь он, — прошептала Эва и повернулась к Федору. — Это с его женой у тебя была та история… Это ее ты любил и с ней изменял ему несколько лет.

— С бывшей женой, — понизил голос до шепота Федор.

— Ты сказал мне, что та история закончена. Что больше ничего не чувствуешь.

— Эва, это правда.

— Тогда почему, стоит им зайти в комнату, ты готов оторвать мне руку и сам не чувствуешь силы? Только не говори, что это совпадение.

Она чувствовала, как закипает кровь, а где-то под грудью поднимается неприятное липкое чувство. Ревность всегда казалась ей чем-то мелким и недостойным. И вот она была здесь, в ее собственном теле.

Федор не повысил голос и ответил таким же шепотом, поглядывая косо в сторону отца и Тарусовых.

— Я не готов оторвать тебе руку. Я готов оторвать его взгляд. Идиотские шутки, намеки…

Эва моргнула.

— Он смотрит и словно говорит: «Я не сержусь, потому что ты просто мальчик, которому дали поиграть во взрослую жизнь». Представляю, как он сейчас упивается всем этим. Иначе чего ради он бы поехал на мою свадьбу?

Эва провела ладонью по его сжатым пальцам. Только теперь она заметила, как похожи его руки на материнские. Правильно: он ведь и играть учился у нее.

— Ты не мальчик, — медленно сказала она.

— Я знаю, — кивнул он. — Но рядом с ним я всегда чувствую, что должен что-то доказывать. Оправдываться. Отцу. Ему. Себе.

Он впервые не отвел взгляда.

— Я не хочу быть как он, Эва.

— Ты боишься стать как отец, как он. Но ты уже другой, потому что боишься, — осторожно произнесла она.

— Значит, ты еще не приглядывалась.

— Федор, я не хочу, чтобы между нами были тайны. Прошлое есть у нас у обоих, но я хочу знать обо всем, что может ударить по нам. Подробности мне не нужны. Но важно понимать, где опасно.

Она нахмурилась, глядя в окно. Ветер трепал праздничные флаги так же равнодушно, как и утром.

— А что касается его… — она едва заметно кивнула в сторону Тарусова. — У него может быть тысяча причин приехать сюда. Люди часто видят только то, что болит им самим, и не замечают остального. Я это знаю.

Федор долго молчал.

— Я никогда не видел такими своих родителей, — наконец произнес он. — И мне стыдно. Мать за два дня едва ли сказала тебе хоть что-то доброе. А отца я вообще не понимаю…

Эва повернулась к нему полностью.

— Тебе стыдно за них?

— Да.

— А им стыдно за себя?

Он посмотрел на нее растерянно.

— Не знаю.

— Вот и вся разница, — тихо сказала она.

Федор провел рукой по лицу, будто стирая усталость.

— Я думал, это будет просто свадьба. Нормальный праздник. Чтобы все увидели, что у меня все… правильно.

— Правильно для кого? — мягко спросила она.

— Мне всегда казалось, что я родился в идеальной семье. Мне казалось, что у родителей все правильно, и я какой-то не такой, раз никак не могу создать таких отношений. Но теперь у меня ощущение, что я вообще не знаю, какие они.

— И ты не понимаешь, что тогда строить, если старая модель оказалась с изъяном… — тихо закончила за него Эва.

Федор кивнул.

— Если все, что ты считал опорой, вдруг начинает шататься… страшно признать, что ты опирался на иллюзию.

Он говорил спокойно, но в голосе слышалась усталость от какого-то давнего внутреннего напряжения.

— Я всю жизнь думал, что надо просто повторить. Найти правильную женщину. Быть надежным. Делать все, как отец. И тогда получится так же.

Он горько усмехнулся.

— А если я даже не знаю, что у них на самом деле получилось?

Эва смотрела на него долго.

Впервые она видела в нем не сына, не жениха, не мужчину, который держит ситуацию, — а человека, который вдруг лишился привычного мира. Она помнила, каково это.

— Может, и хорошо, что ты не знаешь, — тихо сказала она. — Тогда у тебя есть шанс

Он поднял на нее глаза.

— А если мы ошибемся?

— А если мы ошибемся, — спокойно ответила она, — то это будут только наши ошибки. А не их сценарий.

Федор сделал шаг ближе.

— Я не хочу быть, как он.

— Тогда не будь, — просто сказала она. — Но для этого тебе придется перестать доказывать ему, что ты лучше. И начать жить так, будто тебе вообще не нужно его одобрение.

За окнами усилился ветер, но в столовой было слишком тихо для дня, который должен был стать праздником.

— Я не знаю, умею ли я жить без оглядки, — наконец произнес Федор.

Эва мягко сжала его ладонь.

— Тогда давай учиться. У нас есть еще несколько лишних дней до новой даты свадьбы.

Они стояли близко, и в этом молчании впервые за день было что-то спокойное.

Дверь Голубого кабинета открылась. Из нее вышли Наталья Алексеевна и Юля.

— Мы можем быть свободны? — подходя к жене, холодно уточнил Кирилл Федорович у Юли.

— Да. Главное — никуда не уезжайте.

— Пойдем, Федор. Мы к себе. — кивнул мужчина.

— Хорошо, идите. Я останусь с Эвой. Потом приду за вещами.

— Вещами?

— Думаю, вы уже освоились в замке, и я сейчас могу вернуться в свой номер к жене.

— Она еще не жена.

— Это не важно. Несколько дней ничего не решают.

Эва с нежностью смотрела на Федора и впервые внутри себя тоже назвала его мужем. Через несколько минут в столовой остались только они втроем.

— Она сильная, — наконец сказала Юля, когда Смоловские и Тарусовы скрылись из виду.

— Кто? — Эва повернулась к ней.

— Твоя будущая свекровь.

В голосе прозвучало едва ли не восхищение.

— Хорошо бы она была и ласковой. Или нежной. Любящей. Но нет — она сильная…

Юля чуть замялась. Федор не вмешивался, глядя, как сумерки опускаются над замком. Эва знала, что он сейчас думает о том, каким должен был стать — но не стал — для них этот день.

— Она отвечала идеально, — продолжила Юля. — Маршруты. Время. Кто где стоял. Кто что держал. Ни одной паузы. Но без суеты. Все с таким достоинством.

— Да, достоинство — это точно про нее, — усмехнулся Федор.

— Это плохо? — Эва почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Это странно, — спокойно ответила Юля. — Люди путаются, когда волнуются. А она не путалась. Ни разу.

Эва молчала.

— И еще, — добавила Юля. — Когда я спросила, кто, по ее мнению, мог быть заинтересован в ключе… она не назвала ни одного имени. Она сказала: «Мужчины иногда совершают глупости».

Юля посмотрела на Эву внимательно.

— С ней будет непросто. Не хотела бы я такой свекрови.

— Ну, тебе, судя по всему, повезет чуть больше, — улыбнулась Эва.

— Я что-то пропустил? — удивился Федор, и Юля покраснела.

— Это наш секрет? Или намекнем? — уточнила у подруги Эва. Странное слово для определения своего отношения к младшему следователю, но именно так она сейчас чувствовала то, что сложилось между ними с Юлей.

— Ну… у мужа и жены, наверное, не может быть секретов. Хотя я не знаю, — улыбнулась Юля, и Эва увидела, как сверкнули ее глаза.

— Капитана воспитывал один отец, просто напоминаю, — лукаво сказала Эва, придавая голосу легкость, с которой рассказывавают чужие истории, чтобы не смотреть в свои. — Помнишь, он в прошлый раз рассказывал, что его мама во время родов умерла? Но, возможно, она могла бы быть как раз наоборот, теплой и душевной.

— Она спросила, похож ли он на отца… — вдруг сказала Юля.

— Кто? Федор? — Эва в недоумении посмотрела на Федора и пожала плечами.

— Нет. Она спросила, похож ли капитан на отца.

— И что ты сказала?

— Что не видела Виталия Арсентьевича в таком возрасте, а перед смертью он много болел, но, кажется, сходство было.

В замке что-то скрипнуло, словно старое дерево вспомнило, что оно живое.

— А потом? — в голосе Федора прозвучали требовательные нотки, и он напряг лоб. Юля отвела взгляд.

— Она сказала… что он гораздо больше на него похож, чем я думаю.

Федор сжал кулаки. Эва подняла глаза на темный, шумящий лес за окном, и ей вдруг показалось, что ночью в замке всегда раскрывается то, о чем боятся говорить при свете дня.

Глава 16. Мелодия

Эва вышла в северную галерею, где узкие окна смотрели в темнеющий парк. Воздух здесь был прохладнее, чем в жилой части, и она закуталась в наброшенный на плечи палантин. Не так она представляла себе этот вечер.

За окном под вечным небом покачивались ветвями с набухшими почками молодые деревья. А где-то там, на краю сада и в начале парка, росла старая раскидистая дикая груша. Сейчас ее ветви тоже были покрыты почками, как и у всего сада. Вот только плоды она даст горько-терпкие и мелкие. Растет себе сто лет без всякого смысла.

Эва поежилась, и дрожь тонкой изморозью прошла по телу. Без всякого смысла…

Она сказала Федору, что хочет пройтись, но на самом деле ей нужно было не движение, а побыть одной. Она пока только училась справляться со своей болью. Но по-прежнему каждый раз, проходя мимо детских площадок, ощущала, как невидимый стальной обруч сдавливает сердце.

Федор действительно готов закрыть на это глаза или просто боится, что не справится с ролью отца? А ее диагноз давал шанс ничего не менять в жизни. Он хотел зайти поговорить к родителям, вот только вряд ли эти люди скажут что-то. Идеальная семья, как он убеждал в прошлом году. Куда уж лучше, и правда. Седовласый отец-профессор, стройная мать, выверенные интонации. Как партитура, в которой давно нет места импровизации. И Федор, такой предупредительный к ним, отзывчивый… Почему-то сейчас у Эвы мелькнула мысль, что его привычка выпрямляться рядом с родителями и говорить тише, чем обычно, вдруг стала раздражать.

Эва повозилась пару минут с замком и распахнула окно. В лицо ударил порыв холодного ветра, но он принес с собой запах свежести и сырой земли, которая вот-вот пропустит через себя миллионы зеленых ростков. Время пробуждения… она хотела, чтобы свадьба была весной.

Сзади что-то грохнуло, и Эва машинально отскочила от окна и отпустила створку. Витражи задрожали и громко стукнулись о каменную стену.

Из темного коридора вышел Кирилл Федорович. Только на миг что-то вспыхнуло на лице мужчины, и снова оно стало таким же непроницаемым, как и раньше. Эва на секунду захотела кивнуть ему и снова отвернуться к окну, сделать вид, что она просто смотрит в сад. Или парк. В

Кирилл Федорович остановился в нескольких шагах от нее.

— Холодно, — произнес он ровно. — Не стоит открывать окна в старом здании. Сквозняки портят дерево, а здесь рамы.

Он потрогал висящий на каменной стене пейзаж.

— Я ненадолго, — ответила Эва. — Хотелось воздуха.

Повисла пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Эва повернулась к профессору полностью.

— Вы ведь против нашего брака.

Это не было вопросом. Скорее констатацией.

Он слегка прищурился.

— С чего вы взяли?

— Вы могли не приезжать. Сказать, что Наталья Алексеевна плохо себя чувствует. Как в первый раз. Я бы поверила.

На миг в его лице что-то дернулось. Ее наблюдательность не дала ему удобной дистанции, и профессору стало неудобно.

— Обстоятельства меняются, — сухо произнес он.

— Люди — нет?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Вы склонны драматизировать.

— Нет, — спокойно сказала Эва. — Я просто пытаюсь понять.

Тишина теперь звенела между ними, но он не спешил отвечать и лишь напряг лоб. Потом зачесал ладонью короткие волосы назад и пожал плечами.

— Понимать нужно не все, — ответил он. — Иногда достаточно доверять. В семье это важно.

— Кому?

Вопрос прозвучал резко, и она сама удивилась собственной прямоте.

Он отвел взгляд к окну. Эва медленно вдохнула.

— Это из-за детей?

Он резко повернулся. Рука, лежавшая на подоконнике, соскользнула. Стоявший рядом фарфоровый подсвечник упал и с сухим треском разбился о камень.

Звук разошелся по галерее и эхом отозвался в коридорах.

Несколько секунд никто не двигался.

— Осторожнее, — холодно сказал он, будто это она уронила.

— Это потому, что я не могу иметь детей? — спросила Эва чуть тише.

Он поднял на нее глаза. В них не было презрения, но не было и сочувствия.

Было что-то другое: короткая, секундная вспышка страха.

— Есть вещи, которые лучше не трогать.

Он провел сжатым кулаком по стене и задел окно. Створка скрипнула и снова приоткрылась. Порыв ветра растрепал его приглаженные волосы.

— Вам стоит отдохнуть, Эва, перед завтрашним днем. Идите спать.

Он сделал шаг, собираясь пройти мимо.

— А вам? — тихо спросила она. — Тоже стоит отдохнуть?

Он остановился, но не обернулся.

— Я привык жить без ненужных пустых эмоций.

Он ушел обратно в темный коридор, из которого и вышел пару минут назад, оставив на каменном полу белые осколки, а Эва все стояла в нерешительности, и взгляд ее не отрывался от чернеющего края сада, где росло старое дикое дерево, под которым встречались Амброжевский с Аленой. Она помнила дневники прадеда, обнаруженные почти год назад во время реставрации органа. Эва представила, как поправил бы ее, сжав губы, капитан. Семь месяцев… сказал бы он. А для нее все было проще — почти год назад.

Шаги затихли, и галерея снова стала пустой. Эва опустила взгляд на пол. Белые осколки лежали неровным полукругом. Один из них отъехал к самому краю стены. Она осторожно подвинула его ногой, придавая узору из осколков симметрию.

Ей не хотелось возвращаться в гостиничное крыло и светлые залы. Не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Не хотелось слушать версии о том, как и кто мог украсть ключ, и не хотелось ничего объяснять. Она пошла вдоль витражей, рассматривая, как причудливо преломлявшийся через них вечерний свет выстилал пол искаженными узорами. В прошлый раз она этого не замечала. Мысли были тяжелыми и холодными, как вода под тонкой кромкой льда.

Она свернула в галерею, бросила взгляд на знакомые портреты и вдруг услышала еле различимые звуки мелодии. Сначала одна нота. Потом вторая, такая осторожная, будто кто-то проверял, откликнется ли зал.

Эва замерла. Мелодия собиралась медленно, как дыхание после долгого молчания. Несколько знакомых интервалов — и сомнений уже не осталось. Среди старинных залов и коридоров снова разливалась знакомая мелодия. «Цветы дикой груши». Хотя узнала она ее не сразу: лишь пауза перед третьим аккордом наконец расставила все по местам.

Видимо, Федор не пошел к родителям, а вернулся в свое убежище с огромным органом. Она не хотела сейчас туда идти, но и оторваться от мелодии не могла. Сейчас в этих звуках было что-то иное: не признание или обещание… Теперь мелодия звучала так, словно вспоминала себя сама.

Звук не был громким. Он не заполнял пространство, как раньше, он просачивался в него, проходил по камню, по ступеням, по темным пролетам лестницы. И Эве казалось, что сейчас замок слушал вместе с ней.

Мелодия вела ее дальше, к залу с органом. Свет там был приглушен. Дверь приоткрыта — ровно настолько, чтобы звук выходил наружу. Она представила, как Федор, прикрыв глаза, касается кончиками пальцев клавиш огромного инструмента и заставляет его плакать. Она не пошла туда и остановилась вдалеке, тихо присела на кушетку и оперлась спиной на серую стену, сливаясь с самим замком.

Впереди что-то изменилось. Эва вгляделась в полумрак. В тени за колонной стоял Савицкий и не отводил взгляда от приоткрытой двери.

Она хотела выйти к нему, что-нибудь спросить, чтобы нарушить эту странную сцену. Но не двинулась. И в этот момент, когда музыка вышла на новый ритм, из бокового прохода в коридор вошел Федор и остановился в тени у двери, как будто и сам только что услышал эту мелодию.

Эва медленно переводила взгляд от одного к другому. Федор не сидел за органом, но мелодия по-прежнему наполняла старинные коридоры. Теперь она поняла, почему у знакомой пьесы был иной характер: эти аккорды принадлежали не ему.

Между мужчинами повисло напряжение. Федор сделал шаг вперед. Савицкий не сдвинулся. Музыка шла ровно, словно замок отказывался вмешиваться.

Она знала, что сейчас между мужчинами случится стычка. Так бывало всякий раз, когда они оставались вдвоем в одном пространстве, словно им всегда было мало места для двоих. Раньше бы Эва обязательно встала и подошла — она бы не допустила такого. Но сейчас у нее совершенно не было сил.

Музыка стала тише, выходя на лирическую часть. Федор остановился в нескольких шагах от Савицкого.

— Вот уж не подумал бы, что вы любите орган, — кинул он негромко, не сводя взгляда с приоткрытой двери.

Савицкий усмехнулся уголком губ.

— Я не люблю музыку, и орган не люблю.

Федор чуть наклонил голову.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Слушаю, — спокойно ответил Савицкий.

Музыка стала совсем печальной. Эва хорошо помнила эту часть и много раз размышляла, что вкладывал в эти звуки ее далекий предок. Каково это — понять, что

Она перевела взгляд к мужчинам. Ни один из них не смотрел больше в сторону приоткрытого органного зала.

— Странный способ слушать, — сказал наконец Федор. — Стоя в тени… Там много мест, мама не станет возражать. Заходите.

— Я привык наблюдать со стороны.

Федор сделал еще шаг. Теперь расстояние между ними стало меньше, чем требовала вежливость.

— И что вы наблюдаете?

Савицкий пожал плечами.

— Странно, что она знает эту мелодию.

Мелодия стала чуть громче и теперь словно просила прощения за что-то непроизнесенное.

Федор не отреагировал сразу.

— Я нашел ноты год назад в библиотеке замка. Не знал, что мама знает эту пьесу. Возможно, она более известная, чем я думал.

— Возможно, — холодно ответил Савицкий. — А может, и нет.

Теперь они смотрели друг на друга открыто. Музыка замедлилась.

Музыка оборвалась на полувдохе.

И в тишине стало слышно, как кто-то стоит за дверью.

Затянувшееся молчание теперь разрывало тишину.

Федор не моргнул. Только пальцы его сжались так, что побелели костяшки.

— Повторите, — сказал он тихо, и эхо тут же превратило его в шум и разнесло по старым коридорам.

Раздались шаги, потом замерли. Наконец из приоткрытой двери вышла Наталья Алексеевна. Она остановилась, будто не ожидала увидеть их так близко. Взгляд ее скользнул по Федору и потом задержался на Савицком.

— Мама… я как раз искал тебя, — Федор сделал шаг к ней и поправил сползающий на ее плечах шарф.

Взгляд Натальи Алексеевны снова метнулся с одного мужчины на другого, пока она наконец не шагнула в сторону.

— Поздно уже, потом… — она сделала еще несколько шагов от них. — Я так устала сегодня.

Она повернулась и ускорила шаг. Федор и Савицкий остались стоять среди колонн вдвоем. Они молчали.

Эва выскользнула в портретную галерею и остановилась под потемневшими лицами предков. Старинные, чуть затертые временем глаза смотрели на нее с такой ясностью, словно знали больше, чем живые.

И впервые за все время ей стало ясно: в этом замке ничего не происходит случайно.

И ее здесь ждали дольше, чем она могла представить.

Глава 17. Утро после музыки

Утро в замке снова надело маски на всех. Свет падал через высокие окна столовой так безжалостно, будто ничего не случилось. Сад дышал свежестью, даже с их этажа было видно, как на траве блестела влага, и только внутри, под сводами, чувствовалось напряжение.

Эва вошла, когда все уже сидели за столом. Наталья Алексеевна у окна, Кирилл Федорович напротив. Федор сбоку, ближе к двери. Между ними оставалось одно свободное место для нее.

Никто не говорил.

— Доброе утро, — произнесла Эва.

Ответили почти одновременно все. Она села и почувствовала на себе взгляд Федора. Они не говорили вечером, потому что, когда он вернулся, она уже спала. Или, по крайней мере, так он подумал.

Яромир молча налил ей кофе и отошел к буфету. В столовой находились только «свои». Ни Юли, ни Савицкого, ни даже Оксаны. Только Тарусовы выбивались из понятия семьи. Хотя с учетом того, что профессоры дружили последние лет двадцать, они тоже не были чужими.

Первым заговорил Кирилл Федорович.

— Нам нужно обсудить ситуацию спокойно. Без эмоций.

Слово «кража» он не произнес.

— Ключ не мог исчезнуть сам, — тихо сказала Эва. — Его взял кто-то из тех, кто находится в замке.

— Разумеется, — отозвался он. — Но прежде чем делать выводы, стоит установить факты. Вчера милиция осмотрела все комнаты. Ключ не нашли. А никто из нас замок не покидал.

Федор резко поставил чашку.

— Скорее всего, его уже здесь нет. А нас просто заставили отменить свадьбу.

Он говорил быстро, словно не хотел, чтобы кто-то успел вставить слово.

— Факты просты, — вмешался Тарусов. — Витрина была закрыта. Замок цел. Возможно, имеет место ошибка.

— Сигнализация, кажется, не сработала, — соглашаясь с другом уточнил Кирилл Федорович.

— Потому что ее отключили, — с вызовом ответил Яромир.

Эва медленно перевела взгляд с одного на другого.

— А кто умел отключать? — спросила она.

Наталья Алексеевна впервые за время завтрака подняла глаза.

— А разве это имеет значение? — ее голос звучал мягко, но внимательнее, чем прежде.

— Имеет, — ответила Эва. — Конечно.

Яромир заговорил первым:

— Я, Федор должен помнить. И… — он едва заметно замялся, — в принципе все, кто был допущен к системе. Но я ее не отключал.

— И вы не меняли систему после реставрации? — Федор смотрел на него пристально.

— Нет. Не было необходимости. Я заказал новую, но ее еще не успели установить.

Федор усмехнулся.

— Не было необходимости? После того, как ключ показали по всем каналам? После того, как сюда через день лезли «искатели сокровищ»?

Наталья Алексеевна аккуратно положила ложку на блюдце.

— В любом случае, Федору не было смысла портить собственную свадьбу.

В ее голосе не было защиты, только констатация, но Федор на секунду благодарно взглянул на мать. И почти сразу снова напрягся.

— А Савицкий? — спросил он, глядя на Яромира Петровича. — Вы просили его заняться безопасностью. Он имел доступ к системе?

— Федор, — ровно произнес Яромир, — он следователь, а не подозреваемый.

Но от Эвы не ускользнуло, что управляющий сказал это с сомнением.

Федор резко откинулся на спинку стула. Пальцы его сжались на краю стола так, что побелели костяшки. Он будто не замечал этого.

— Следователь, — повторил он, и это слово прозвучало так, будто он пробовал его на вкус, но никак не мог проглотить. — Который появляется до преступления. Который свободно ходит по замку. Который задает вопросы, на которые его никто не уполномочивал.

Он говорил уже не резко и гораздо тише, но от этого становилось только тревожнее.

— Мы о нем ничего не знаем. Откуда он, зачем здесь на самом деле. Он слишком… вовлечен. Сложно поверить в такие совпадения.

— Он родился в этом же поселке и всю жизнь прожил рядом с замком. Его здесь все знают, — поправил управляющий.

— А, если его интерес выходит за рамки служебного? — не сдавался Федор. — Люди бывают одержимыми. И не всегда это заметно с первого взгляда. Вдруг он тайно влюблен в мою жену? Или одержимый фанат матери? У классических музыкантов с этим попроще, но ее известность иногда доставляет такие неприятности.

Тарусов лениво провел ложкой по тарелке с медом.

— Любопытная версия, — произнес он, разглядывая, как свет отражается в густой янтарной капле. — Преступник, который сам же ведет расследование. Это было бы элегантно.

— Федор, — сухо вмешался Кирилл Федорович, — в приличных компаниях не

Федор резко выпрямился. Его взгляд на секунду стал жестким и упрямым.

— А если это не предположение?

— Это — эмоция, — спокойно отрезал отец. — И она тебе не к лицу.

Наталья Алексеевна перевела взгляд на сына.

— Федор, — сказала она тихо, — ты вчера был не в себе. Это не повод искать виновных вслепую.

Эва почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло.

— А кто вчера был в себе? — спросила она.

И только теперь поняла, что за столом никто не смотрит друг другу в глаза.

— И все же… — не сдавался Федор, — Да что угодно может быть такого, что заставит забыть капитана, о том, что он следователь.

— А ты, Феденька, не промах. Молодец. Весь в отца. Кирилл Федорович тоже часто нестандартными решениями достигал целей, — Тарусов облизал ложку от меда и теперь смотрел как свет отражается внутри металла.

— Полно вам, Аркадий Львович. При чем здесь это, — смутился старший Смоловский.

— А и правда, — вдруг заинтересовалась Алина Тарусова. — А вдруг Федор прав и роль капитана гораздо интереснее, чем кажется на первый взгляд.

— Он напряженный, ведет себя неадекватно. Не удивлюсь, если ключ в его номере. А может уже и нет. С чего вдруг он уехал вчера из замка днем. — Федор вызывающе смотрел, обводя всех глазами.

— Федор, — мягко сказала Эва, — тебе не кажется, что ты слишком много говоришь о человеке, которого даже нет сейчас в замке?

Наталья Алексеевна внимательно посмотрела на Эву, перебирая бусы в руках, но ничего не произнесла.

— А вы уверены, что его проверяли так же тщательно, как наши комнаты? — активно вступила в разговор Алина, натягивая на ладонь длинные рукава. — Федор прав. Я тоже обратила внимание, что этот Савицкий передал дело помощнице и поспешно уехал.

— Она младший следователь. — поправила Эва. Ей не понравилось, что жена Тарусова, годившаяся своему мужу во внучки, так поспешно во всем соглашалась с Федором. И что за дурацкая мода оголять пупок, но при этом делать рукава, как у Артемона.

— Не меняет сути, девушка настолько блеклая, что вряд ли кого-то волнует, помощница она или младший следователь, — спокойно ответила Алина.

Эва почувствовала, как закипит, но промолчала и перевела взгляд на настенные часы.

— Включите телевизор, — сказала она неожиданно. — Сейчас время новостей.

Кирилл Федорович чуть помедлил, но кивнул Яромиру. Тот взял пульт. Экран вспыхнул светом, на секунду ослепив всех.

Заставка выпуска. Потом немного официальных переговоров, вестей с посевной и вот наконец кадры замка.

— «Накануне в историческом замке произошло исчезновение уникального артефакта…» — сегодня Платонова казалась еще красивее. А может такая мысль мелькнула у Эвы потому что, у самой не было сил ни на макияж, ни на прическу. А визажиста они отменили еще вчера утром.

На экране возник Кирилл Федорович. Эва увидела как он неловко столкнул фарфоровый подсвечник. Но в том коридоре они были только вдвоем. Неужели студент в красной байке мог незаметно снимать? Она отвернулась к окну, зная заранее что сейчас будет.

— Это из-за детей? Это потому что у меня не может быть детей? — ее собственный голос с экрана разнесся по столовой и полоснул такой резкой болью, что она задохнулась. Федор тоже выдохнул и покачал головой.

— Кто тебе дал право обсуждать это с моей женой? — он развернулся и смотрел не на экран, а на отца.

— Тихо! — стукнул по столу старший Смоловский и сосредоточился на экране.

Телеведущая продолжала говорить, но слова уже не воспринимались как новости. Они звучали как приговор.

— …Накануне в замке работала съемочная группа, готовившая отдельный материал об уникальном ключе. Организаторы мероприятия дали разрешение на съемку, что подтверждается видеоматериалами…

Яромир резко повернулся к экрану.

— Какие еще видеоматериалы?

На экране сменился план. В руках корреспондента, лица которого не было видно, появился ключ. Он лежал в мужской ладони и на крупном плане были хорошо видны переливы драгоценных камней.

Эва медленно перевела взгляд на управляющего.

— Вы… отключали сигнализацию при съемке?

Яромир побледнел.

— Да. Но это было днем. При мне. Андрей Рудницкий просил показать ключ крупным планом.

— А при чем тут наш свадебный ведущий?

— Это же для главного канала, — голос управляющего стал не таким уверенным. — Это он просил разрешение на съемку и приехал с телевизионщиками. Потом остался с вами.

— Наш ведущий?! — Эва переводила взгляд с Федора на Яромира и обратно. — А где он, кстати? Никому же нельзя было покидать замок…

— …Мы надеемся, что артефакт будет найден в ближайшее время. История замка слишком ценна, чтобы ее омрачали подобные инциденты… — закончил бархатный голос Анны Платоновой.

Федор резко встал.

— Где он сейчас? Ведущий?

— Во флигеле, — ответил Яромир, не отрывая глаз от экрана. — Спит уже сутки, Оксана еду носила, но он не открыл. Сказал, раз свадьбу отменили, а он после ночных съемок, то будет спать. Олег Витальевич вчера тоже не смог разбудить его.

— Как мы могли забыть о нем? Мы же все смотрим друг на друга с подозрением, вспоминаем, кто что сказал и как посмотрел, а человека, который держал ключ в руках …о нем никто даже не вспомнил!

Федор поджал уголки губ. — Я думал, он снимает для нас свадебный ролик.

Яромир потер виски, как будто не мог справиться с головной болью. — Нет. Он говорил про отдельную программу на телевидении. Вы разве не знали, что он с канала?

— Мы не связали это, — Эва развела руками и снова отвернулась к окну.

Кирилл Федорович: — Значит, все эти возмутительные съемки, все материалы могли уйти от него.

— Да и к ключу он явно проявлял повышенное внимание, — ухватился за новую версию математик.

— Вы абсолютно правы, Аркадий Львович. Думаю, нам стоит восстановить тот день в деталях.

Дверь столовой распахнулась. На пороге стояла Оксана.

— Его нет.

— Кого нет? — уточнил Кирилл Федорович.

— Ведущего. Во флигеле пусто.

Яромир Петрович достал телефон и кому-то позвонил. Через несколько минут, отключив звонок, он постучал пальцами по столу и наконец произнес.

— Камеры показывают, что он не покидал территорию.

— Значит, он все еще где-то здесь. — откинулся на спинку стула Кирилл Федорович. В столовой стало так тихо, что стало слышно, как где-то на коридоре скрипнула дверь.

Глава 18. Только факты

Несколько секунд никто не двигался. Скрип в коридоре стих так же внезапно, как возник.

Кирилл Федорович медленно сложил салфетку и положил ее рядом с тарелкой. Он не смотрел ни на дверь, ни на жену, ни на сына, ни

— Достаточно, — произнес он спокойно.

Это слово прозвучало не громко, но с интонацией, после которой никто не решается спорить.

— Мы не будем ждать, пока за нас это сделают другие.

Он поднял глаза. Лицо его было собранным, только у виска дернулась тонкая жилка.

— Яромир Петрович, позовите Ирэн Морье и француза. Немедленно.

— Моего кузена зовут Жан Леклэр, — поправила Эва.

— Если за одним столом сидят два профессора, — не обращая внимания на ее ремарку, продолжил Кирилл Федорович, сцепляя пальцы, — то они, смею надеяться, способны решить эту задачку точнее, чем один… районный следователь.

Последние два слова он произнес, едва заметно морщась, словно попробовал что-то горькое.

Наталья Алексеевна подняла на него взгляд. И в нем было что-то непроницаемое. Эва вдруг поняла, что никогда не сможет до конца понять эту женщину.

— Каждый из нас, — продолжил отец Федора, — сейчас по порядку расскажет, где находился в день кражи вечером. Только факты. Время, свидетели, перемещения.

Он перевел взгляд на сына.

— Федор начнет.

Федор едва заметно напрягся, но не отвел глаз.

— Мы не выходим из замка. Никто, — добавил Кирилл Федорович. — До тех пор, пока не поймем, что произошло.

В столовой снова стало тихо. Только теперь тишина была не растерянной, а организованной. И от этого становилось еще тревожнее.

— Ты и сам знаешь, что я перенес вещи в комнату рядом с вами и переночевал там.

— Давай без вот этих «ты и сам знаешь». Я сказал только факты. Пока мы не найдем, кто связан с этим ключом, мы все заперты в этом чертовом замке. Он нахмурил лоб и посмотрел на Тарусова.

— Даже неудобно, что эта свадьба так испортила ваш отпуск.

— Ну… испорченный отпуск я смогу пережить — неприятно рассмеялся математик. — Бывало у нас и похуже… да, Федя?

Эва почувствовала, как под столом Федор снова сжал ее руку, которую до этого держал в своей ладони.

— Факты? Пожалуйста! На ужине мы все были в столовой вместе. Потом я зашел к Эве. Собрал вещи и пожелал ей спокойной ночи. Пошел за тобой, мне казалось, ты был немного… немного взволнован.

Кирилл Федорович поморщился.

— Я вышел подышать перед сном и всего-то. Тебе показалось.

— Ладно, ни тебя, ни мамы я не нашел. Поэтому зашел в свой номер и лег спать.

— Никого не встретил, никого не видел?

— Нет, никого. Хотя, да, ведущего нашего, Андрея. Он спросил, как настрой и сказал, что…

Федор побледнел и зрачки его расширились. Он понял что-то, что пока не понимали остальные.

— Что он сказал? — Заглянув в глаза спросила Эва.

— Что он расставил несколько секретных камер по замку и мы получим свадебное видео, какого ни у кого нет.

— Любопытно, — Кирилл Федорович медленно провел ладонью по лбу. На секунду он закрыл глаза.

— Какая глупость, — брякнул Тарусов. — До чего неприятные бывают эти телевизионщики. — А где именно он поставил их?

— Не знаю. Но из логики, скорее всего в местах, где могут проходить гости…

— Зависит от того, что именно он хотел снять, — вдруг сказала Эва. Алина замерла. Кружка дрогнула в ее руках и, скользнув по пальцам, упала на пол. Тонкий фарфор разлетелся по старинному полу, а на светлых рукавах девушки остались пятна. Тарусов схватил салфетки и стал промокать кофейные пятна на белом трикотаже.

— Простите, я неловкая, — сказала она, улыбнувшись. Пойду переоденусь.

— Не спешите, — в проеме приоткрытой двери стоял Савицкий с Юлей.

— Олег Витальевич, вы вернулись? Есть новости? — Яромир подвинул ему стул. Следователь показал на стул Юле, а сам взял другой от стены и сел тоже рядом.

— Хорошее дело, обсудить детали вместе. Уверяю, здесь много интересного.

В проеме столовой появилась мама Эвы Ирэн с Жаном.

— Яромир Петрович написал, что всех приглашают в столовую. Я так понимаю не на обед.

— Для обеда рановато, тетя Ирэн. — рассмеялся Жан и скользнул взглядом по лицу Юли. Младший следователь покраснела.

— Присаживайтесь, — нахмурился Савицкий и показал ему на стул рядом с Тарусовыми.

— Здесь солнце бьет в глаза, — невзначай бросил француз и передвинул два стула к Юле. Показал Ирэн на крайний, а сам сел рядом с девушкой. Эва подумала, что даже в чужом аду кто-то успевает влюбляться. Она вдруг поймала себя на мысли, что не возражала бы, если бы Юля вошла в их семью.

Эва обвела собравшихся за столом и заметила, как Алина растягивает мокрые от кофе рукава, пряча в них ладони.

— Алина, ты закатай их, через три слоя ничего не почувствуешь, уверяю.

Девушка молчала и Эва встала, чтобы помочь и показать ей. Алина не стала убирать руку. На запястье девушки из-под рукава показалась красивая татуировка розы с надорванными лепестками.

— Какая необычная, — среагировал Жан, сидевший теперь напротив Тарусовых рядом с Юлей.

— И правда, — наклонила голову Ирэн. — Очень красиво.

Савицкий негромко стукнул ладонью по столу.

— Только что в парке обнаружен труп. — Резанул он словами без всяких предисловий и все сразу замолчали. Алина резко натянула мокрые рукава с пятнами от кофе до самых ногтей. Савицкий и Юля одновременно заметили этот жест.

— Но кого убили? — Эва придвинулась чуть ближе к Федору и наклонилась к столу.

— Андрея Рудницкого, вашего ведущего.

— Как?! — вслед за ней сел ровнее Федор.

— Ударился виском о камень. Неудачно упал или… кто-то помог, — поджал губы Савицкий.

Федор в этот момент поджал губы точно так же.

Эва вдруг заметила это совпадение: одинаковое движение, одинаковое напряжение в плечах. Кирилл Федорович сидел неподвижно, только пальцы его медленно постукивали по столу. Тарусов, напротив, наблюдал за всеми с тем выражением лица, которое появлялось у него перед сложной задачей. Алина смотрела в стол.

— Теперь это уже не история про ключ, — тихо сказал Савицкий. — Это дело об убийстве.

Слово повисло над столом и никто не решался ничего больше говорить.

Наконец Кирилл Федорович выпрямился.

— Вы уверены? — спросил он сухо.

— Уверен, что человек мертв, — ответил следователь. — И уверен, что упасть так неудачно можно. Вопрос — почему именно сегодня и в замке, где украден древний артефакт.

— Где его нашли? — спросила Наталья Алексеевна, словно гладя грубое лицо следователя взглядом.

— В нижней части парка. — голос Савицкого стал менее жестким. — Возле каменной лестницы, которая ведет к старому фонтану.

Яромир вздрогнул.

— Там почти не ходят. После реставрации мы закрыли тот участок.

— Закрыли? — переспросил Савицкий.

— Формально. Калитка есть. Но на ней замотана проволока… — управляющий осекся.

— Кто-то размотал — спокойно уточнила Юля, открывая блокнот.

Федор поднял взгляд.

— Кто вообще мог быть там ночью?

Савицкий перевел взгляд

— Вот это мы и выясним. Начнем заново. Про камеры я уже услышал. Проверим.

Потом развернулся к Яромиру Петровичу:

— А почему вы замотали калитку в нижнюю часть парка?

— Там нет камер, — спокойно ответил Яромир, не глядя на Савицкого. — Освещение не подключено. После реставрации участок оставили «временно закрытым». Лестница старая, камни скользкие. А сейчас могут быть небольшие заморозки. Я не хотел, чтобы гости ночью туда спускались. Поэтому попросил замотать калитку проволокой. Это вопрос безопасности.

— Проволока — не замок, — негромко заметила Юля.

— Достаточно, чтобы случайные не лезли, — отрезал управляющий. — Кто захочет — размотает.

— Значит, захотели, — так же спокойно сказал Савицкий.

Федор медленно поднял голову.

— В парке красивый ракурс на замок, — произнес он, словно вспоминая. — Снизу он кажется выше. Свет из окон отражается в воде фонтана. Для съемки — идеально.

Савицкий перевел на него взгляд.

— Вы были там ночью?

— Нет, не в этот раз, — поспешно ответил Федор. Потом добавил: — Раньше.

Тарусов едва заметно остановился взглядом на секунду, как если бы отметил что-то в уме. Наталья Алексеевна продолжала перебирать бусы. Ее ровные движения были настолько выверенные, что ни один шарик не сбился. Алина сидела неподвижно. Только большой палец правой руки ритмично теребил край мокрого рукава. Жан оперся локтем о стол и смотрел на Савицкого чуть внимательнее, чем следовало бы. Ирэн опустила глаза в чашку, но губы ее побледнели. Яромир Петрович сжимал рукой подбородок.

— Рядом с убитым нашли разбитую лампу. Такую, как обычно берут фотографы или строители. Судя по всему, он что-то снимал.

— Свадебный ролик, — тихо сказал Федор. — Скорее всего хотел заснять красивые виды. Когда луна становится над шпилями это правда очень красиво, если смотреть из парка.

— Звучит вполне логично, Федя. В этот раз я с тобой согласен, — кивнул головой Тарусов. — Молодой человек готовился к свадьбе. Был увлечен темой замка, ключа и прочего. Работал на телевидении.

— Ну да, все сходится, — закусив губу добавила Алина. — Луна в эту ночь была красивая и он решил просто снять свадебные картинки. Все так делают. Заранее снимают и потом монтируют. Оступился и упал.

— Оступился, упал. — задумчиво протянул Савицкий. — Проснулся — гипс. Только наш не проснулся.

— А камера или телефон, на который снимал? — уточнила Эва.

— Телефон отсутствует.

Пауза стала тяжелой.

— В смысле отсутствует? — Кирилл Федорович перестал постукивать пальцами.

— В прямом. Ни в карманах, ни рядом с телом его нет.

Юля подняла взгляд от блокнота.

— А кровь на камне в пяти метрах от предполагаемой точки съемок есть.

Алина чуть заметно втянула воздух. Тарусов перестал улыбаться. Федор сжал челюсть, так же, как несколькими минутами раньше Савицкий.

— Он что-то снимал, — повторил следователь. — В этом я с вами согласен. И теперь этого «чего-то» у нас нет. И что-то мне подсказывает, что речь шла совсем не о свадебном ролике.

В комнате снова стало тихо.

— И если телефон исчез, — продолжил Савицкий, — значит, кому-то было важно, чтобы запись не увидели.

Следователь смотрел на них так, будто уже составил список. И сейчас проверял, кто в нем дрогнет первым.

Дверь в стене столовой приоткрылась так тихо, что Эва сначала решила: ей послышалось. Она помнила этот узкий коридор, откуда обычно появлялся Федор. Но Федор сейчас сидел рядом.

Из «стены» первым выехало синее ведро с треснувшим краем. Потом — швабра. И только следом вошла женщина в сером халате, не поднимая глаз.

Она поставила ведро, провела шваброй и на старом полу осталась мокрая полоса. Только тогда уборщица подняла голову и застыла.

— Ой… Простите. Я думала, до обеда никого. Я позже…

— Позже, Светлана, — сухо сказал Яромир.

Савицкий не повернул головы. Он смотрел на мокрый след.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мойте. Чистота нам не помешает. Светлана замерла, не понимая, к ней ли это. Потом машинально кивнула и осталась стоять у стены, прижав швабру к бедру, как чужую.

— Мойте, — повторил Савицкий. Светлана неловко кивнула, перехватила швабру двумя руками и, стараясь не смотреть ни на кого, провела ею по полу. Мокрая полоса медленно поползла вдоль стены, в столовой появился едкий запах хлорки.

Савицкий повернулся к столу. Пальцы его машинально барабанили дробь по белой скатерти и от этого чуть вздрагивала посуда. Его взгляд был уже прикован к чему-то вдалеке за окном.

— Да, записи из телефона кому-то мешали. И этот кто-то, — сказал наконец капитан, переводя на них взгляд, — сейчас сидит с нами за одним столом.

Глава 19. Старые бумаги

Звонок раздался в тот момент, когда тишина в столовой стала почти материальной. Савицкий не дернулся. Он посмотрел на экран, прищурился и вышел в коридор, не попросив разрешения. Дверь за ним закрылась мягко, но в комнате стало как будто холоднее.

Эва поймала себя на том, что считает секунды. Федор рядом сидел неподвижно, только пальцы его все еще лежали поверх ее ладони. Когда Савицкий вернулся, лицо у него было прежним. Ни раздражения, ни удовлетворения. Только чуть более плотный взгляд.

— Вещи погибшего осмотрены, — сказал он. — Сейчас принесут.

Юля сразу выпрямилась. Эва это заметила. В прошлый раз, когда Савицкий вот так же сухо объявлял о новых деталях, Юля не смотрела на улики. Она смотрела на людей и их реакции, отмечая, кто моргнет первым, кто отведет глаза, кто сглотнет.

Сейчас она уже держала блокнот открытым. А в углу столовой Эва только теперь заметила установленную маленькую камеру.

— Принесут в столовую? — переспросил Яромир.

— Здесь все, — спокойно ответил Савицкий. — И что такого? Вдруг кто-то что-то узнает.

Эва почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Что такого может быть в личных вещах ведущего, что капитан решил показать это всем сразу? Телефон отсутствует — это уже ясно. Разбитая лампа — тоже понятно. Но остальное? Что именно сейчас принесут и как это может повлиять дальше?

— Кстати, позовите и Оксану, — оглянулся на управляющего капитан.

— Она готовит, скоро же обед, — неуверенно ответил Яромир Петрович.

— Обед можно немного перенести. Зовите, — скомандовал следователь.

Управляющий достал мобильный и что-то написал. Через пару минут, вытирая мокрые руки о белый фартук, в столовую вошла Оксана. Она обвела всех взглядом и сразу все поняла, взяла стул и села с краю стола.

Эва перевела взгляд на Наталью Алексеевну. Та сидела с прямой спиной, которая не допускала ни малейшей трещины. Кирилл Федорович сложил руки на столе, будто снова готовился слушать доклад. Алина смотрела в окно.

Дверь открылась. Молодой оперативник внес прозрачный пакет и положил его на край стола. Пластик тихо шуршал,

Савицкий не торопился. Он положил ладонь на пакет, как будто проверяя, на месте ли что-то внутри.

— Раз уж мы все за одним столом, — произнес он наконец, — посмотрим вместе.

Юля подняла глаза. Не на пакет. На людей. Эва вдруг ясно поняла: сейчас важно будет не то, что лежит в этом пакете, а то, кто испугается первым.

Савицкий разрезал край пакета столовым ножом. Пластик тихо разошелся.

Первым он достал несколько кабелей. Микрофон. Планшет со сценарием свадьбы. Несколько ручек. Пакет с бессмысленными смешными сувенирами для гостей. Фляжку. Савицкий доставал по одной вещи и показывал, поднимая над столом. Фляжку он поднес к уху и взболтал. Все услышали характерный звук булькающей жидкости. Следователь аккуратно отвинтил крышку и осторожно понюхал.

— Коньяк, — кивнул он. — Подготовился.

Дальше из пакета достали пачку хлебцов и упаковку колбасы.

— На все случаи жизни, — покрутил головой Федор.

— Разве бы мы не покормили? — неодобрительно покачала головой Оксана. — Я ему вчера несколько раз носила еду, а он только крикнул раз через дверь оставить на полу. Другие два и вовсе не открыл.

— И вас это не удивило? — склонил голову набок Савицкий и потер шею.

— Нет, он заранее предупредил, что будет весь день спать.

— Но в комнате мы нашли пустые упаковки от колбасы, хлеба и йогуртов. Полпачки кофе…

— Я ему целую ставила, — тут же ответила Оксана.

— Значит, он не спал. Но когда мы вчера осматривали номера, не открыл дверь, сославшись на сон. Я планировал осмотреть комнату сегодня. С учетом того, что никто никуда не выезжал, я не увидел в этом проблемы, — вздохнул Савицкий.

— Получается, он над чем-то работал… — протянул в задумчивости Федор.

— И подозреваю, этим «чем-то» был не сценарий вашей свадьбы. Как вы его нашли?

— Он сам нам написал. Эва выложила фото с кольцом и написала, что мечтает о свадьбе в замке. Я поделился. И на следующий день он написал и предложил все организовать.

— Мы полистали фото на его странице — там все красиво, столько свадеб, — добавила Эва. — У нас не было причин ему не доверять.

— Ладно, давайте смотреть дальше, — Савицкий снова опустил руку в пакет и достал сложенные листы формата A4.

Эва вспомнила, как в прошлый раз на таком же листе она узнала эскиз украденного теперь ключа, и напряглась. Но капитан развернул бумаги, и все с удивлением увидели крупный контурный рисунок розы. У нее были надорванные лепестки. Все машинально повернулись к Алине, а она инстинктивно натянула рукава до кончиков пальцев.

— Ну, товарищи, давайте без фантазий, — развел руками Тарусов. — Это же несерьезно. Сейчас половина девушек ходит с такими татуировками. Я прав, Кирилл Федорович? Сколько у вас студенток с розами на запястьях? Наталья Алексеевна?

Все молчали.

— Я сделала ее лет в пятнадцать, с подругами за компанию. Тогда это было модно, — Алина приподняла подбородок и поежилась.

Аркадий Львович снял пиджак и накинул ей на плечи. В его огромном пиджаке она смотрелась сейчас еще более юной и хрупкой.

— Тебе холодно? Может, чаю?

Эва подумала, что Тарусов очень заботливый муж, несмотря на такую разницу в возрасте. От нее не укрылось, как внимательно за ними сейчас следила Юля.

— Ну, может и так, пока не спорю, — наконец отозвался Савицкий, наблюдая, как профессор делает юной жене чай.

— Если хотите, я могу показать татуировку полностью, — спокойно сказала Алина. — Чтобы не было недосказанности. У вас на рисунке только роза, а у меня роза — только часть картинки.

Она закатала рукав вместе с пиджаком мужа и показала цепочку татуировок таких же роз.

У стены грохнула швабра, ударившись об пол. Светлана извинилась и подняла ее.

— Что, у вас тоже такие татуировки? — улыбнулся ее неуклюжести Яромир Петрович.

— Что вы? — Светлана закатала до локтей рукава халата.

Савицкий кинул на нее взгляд и отвернулся. Потом снова обернулся.

— Окно откройте. Дышать нечем от вашей хлорки.

Светлана неловко улыбнулась и приоткрыла створку витражного окна. В комнату ворвался запах лесной свежести.

— Берите стул и присаживайтесь к нам, Светлана. Вы вчера тоже тут были.

Кирилл Федорович неодобрительно сморщился. Эва решила, что вряд ли он когда-нибудь сидел за одним столом с уборщицей. Наталье Алексеевне это тоже не понравилось. Тарусов не вмешивался. Он смотрел внимательно, спокойно — как человек, который привык ждать, пока слабое звено проявит себя само.

Савицкий молча сложил лист с розой обратно в пакет и передал его Юле.

— Давайте дальше.

Сам откинулся на спинку стула и сцепил руки на груди, будто теперь наблюдал со стороны.

Юля аккуратно достала следующий лист, тоже сложенный вчетверо. Развернула.

Брови ее едва заметно поднялись.

— Это что?

На листе были распечатаны несколько адресов сайтов.

— Ого, — негромко произнес Савицкий, наклоняясь вперед. — Наш ведущий, оказывается, любил клубничку.

Федор усмехнулся:

— А вы, капитан, тоже балуетесь? Я вот таких сайтов не знаю.

Савицкий бросил на него короткий взгляд.

— Было в одном деле, — хмуро ответил он. — Девушка исчезла. Нашли через такой ресурс.

Он снова посмотрел на лист.

— Похоже, сайты старые, если я правильно помню ту историю и это действительно те адреса.

— Проверить? — тихо спросила Юля, доставая телефон.

Савицкий на секунду задумался.

— Проверь.

Юля уже начала набирать.

— Стой, я сам, не надо.

Он вбил адрес со страницы и показал экран, приподнимая над столом.

— Страница не найдена.

Второй.

— Тоже.

Третий.

— Архивная копия, — сказала Юля. — Последнее обновление… три года назад.

Савицкий нахмурился.

Все гости сидели неподвижно. Кирилл Федорович морщил нос, словно само упоминание таких сайтов оскорбляло его. Наталья Алексеевна машинально перебирала бусы, не отрывая взгляда от капитана. Алина сидела неподвижно, и Эве показалось, что девушка слишком напряжена. Хотя, возможно, это было связано всего лишь с тем, что она не просто попала во взрослую компанию, но сразу оказалась вовлечена в такое дело.

— Юля, сделай фото и отправь в отдел, пусть поднимут старое дело.

Юля открыла в телефоне камеру и сфотографировала. Через пару секунд она взглядом спросила разрешения Савицкого продолжать.

Капитан кивнул, и ей показалось, что он задержался на лице Юли чуть дольше, чем обычно. Девушка сегодня распустила волосы и подвела глаза. Младший следователь выглядела теперь очень привлекательно. И, кажется, заметил это не только Жан.

На новом листе был российский телефон и адрес.

Тарусов и старший Смоловский наклонились одновременно.

— Это не наш номер, — тут же сказал Кирилл Федорович.

— Да, — подтвердил Тарусов, — это не питерский, а московский. Здесь связи с нами ни с кем нет.

— Может, какой-нибудь продюсер с телевидения, — подсказала Алина. — Он

— Проверим, — Савицкий снова кивнул Юле, и та тут же сфотографировала и отправила фото в отдел.

— Дальше, — равнодушно скомандовал Савицкий.

Юля достала лист с распечаткой из старой газеты. Масштаб был уменьшен, и на странице оказалось сразу несколько статей с фотографиями.

— Это же районная газета! — удивилась Оксана. — Но очень старая, такое оформление в ней было, когда я еще только замуж выходила. Что ему тут могло понадобиться?

— Полагаю, я знаю, что, — покачал головой Савицкий, доставая из перекинутого через спинку стула портфеля папку. — У меня есть оригинал.

Все взгляды были прикованы к капитану. Эва заметила, как отец Федора закрыл лицо, а мать начала перебирать бусины быстрее.

Осторожно раскрыв папку, Олег Витальевич положил на стол вырезку из этой газеты, где за простым пианино «Беларусь» на сцене сидела совсем юная красивая девушка. Блеск ее глаз был заметен даже через старый черно-белый снимок.

— Мама… — прошептал Федор и поднял глаза на Наталью Алексеевну.

— А вы не знали, что Наталья Алексеевна приезжала в замок раньше? Тридцать семь лет назад, если быть более точным.

— Что? — Федор обернулся к родителям.

Отец уже взял себя в руки и теперь сидел с ровной спиной и приподнятым подбородком.

— Наталья много где выступала. Она весь мир объехала с концертами.

— Мир — да, — согласился капитан. — Но наш районный клуб вряд ли может соревноваться с теми площадками, которые удостаивались ее принимать.

— И что такого? — начал заводиться отец Федора. — Тогда она еще не была такой известной и спокойно могла приехать в любое место выступить.

— Но приехала в это… — кивнул Савицкий.

Эва посмотрела на Федора. Его губы были поджаты, и он в непонимании переводил взгляд с Савицкого на родителей.

— Если у вас есть что сказать, то говорите! Хватит этих намеков! — Федор еле сдерживался.

— Если бы я знал, то сказал бы, — приподнял бровь капитан.

— Это был просто концерт, — наконец подняла голову Наталья Алексеевна. — У меня был отпуск, и я захотела посмотреть этот замок. Мама рассказывала про историю управляющего и Марии Амброжевской, и мне стало любопытно. Я приехала.

Эва отметила, что Наталья Алексеевна не произнесла слова «любовь», словно история ее предка и Марии была настолько постыдной, что не заслуживала такого упоминания.

— Может быть… — глядя куда-то в окно, наконец произнес Савицкий. — Дальше.

Юля аккуратно развернула следующий лист и вдруг застыла, не зная, что делать.

Эва отметила, как напряглись ее плечи и как младший следователь выровняла спину.

— Олег Витальевич… возможно, это не относится к делу. Давайте потом.

— У следствия нет секретов, — спокойно сказал он. — Показывай, что там.

Юля медленно подняла лист с черно-белой фотографией молодого красивого мужчины. Короткие волосы. Уверенный взгляд. И улыбка. Боже, какая же у него улыбка.

Наталья тихо охнула.

Савицкий взял фотографию из рук Юли.

Оксана в изумлении уставилась на собственные руки.

— Кто это? — в голосе Тарусова звучало нескрываемое нетерпение.

Юля опустила глаза. Оксана замерла.

Савицкий поднял взгляд.

— Это… Это мой отец. Виталий Арсентьевич Савицкий.

Юля передала капитану фотографию, и на несколько минут в столовой воцарилась тишина.

Каждый о чем-то думал, не делясь своими мыслями ни с кем. Наконец Федор не выдержал.

— Откуда у вас самого эта вырезка из газеты? Что за дурацкая шутка!

Федор положил фотографию на стол и уперся ладонями в подбородок. Савицкий ответил разу же.

— Я нашел ее три года назад, разбирая комнату отца после его смерти. Тогда я не понял, зачем он ее хранил. Но фамилию запомнил. Смоловская. Красивая фамилия. Необычная.

— Когда вы появились в замке в прошлый раз, я не знал вашей фамилии. Но когда я приехал сюда после смерти историка, мне сразу дали список всех гостей, и я обратил внимание, что Федор — Смоловский. Совпадение, решил я. Но что-то внутри меня не давало успокоиться. Поводов оставаться тогда не было. Смерть историка была похожа на сердечный удар. Но ваша фамилия не давала мне покоя. И я решил остаться.

— А мы тогда все думали, как вы могли заподозрить убийство, если на него ничего не указывало, — Эва смотрела на него теперь с подозрением.

— Но ведь интуиция не подвела… Пару запросов в интернете подтвердили, что пианистка на фото из комнаты отца — мать Федора. Я тогда пытался найти какие-то зацепки и в результате нашел в архиве эту историю про управляющего. Никакого состава преступления, но мой отец, тогда еще старший лейтенант, зачем-то разрабатывал ее и сохранил фото из газеты. В отделе никто ничего не помнил, а я тогда решил, что убийство историка как-то связано с этим всем.

— Но оказалось, что нет, — холодно произнесла Эва. — Это просто история любви. И она не имеет отношения к преступлениям.

— Ну, с фотографиями-то, выходит, своя история была… — пробормотала Светлана.

Отец Федора ударил ладонью по столу, выпуская внутреннее напряжение. А Наталья Алексеевна взяла распечатку с фотографией в руки и несколько минут молча водила пальцами по снимку. Наконец она медленно отложила листок и встала.

Юля почти сразу же подняла со стола фотографию и внимательно посмотрела.

— Какой же он красивый был в молодости…

Наталья Алексеевна задвинула стул и отошла к окну. Раскрыв створки, она чуть наклонилась, как если бы ей не хватало воздуха. Спина ее дрогнула, и Эве показалось, что женщина беззвучно заплакала.

Глава 20. Сад хранит тайны

Наталья Алексеевна резко закрыла окно. Створки ударились друг о друга, но она не обратила на это никакого внимания. Она не обернулась. Не посмотрела ни на сына, ни на капитана. Быстрым шагом прошла мимо стола, мимо Савицкого, мимо Юли, своего мужа — будто их здесь не было.

Федор вскочил так резко, что стул заскрипел по каменному полу.

— Мама!

Он рванул за ней, едва не задев плечом Эву.

Светлана неловко встала из-за стола, уронив салфетку на пол.

— Ну… я тогда пойду?

Оксана поднялась следом, поправляя фартук.

— Мне тоже обед готовить надо.

Савицкий коротко кивнул, даже не глядя на них.

— Идите.

Они вышли одновременно. Тяжелая пауза повисла в комнате. Отец Федора медленно поднялся. Стул он отодвинул с подчеркнутым спокойствием. Посмотрел на Эву сверху вниз:

— Это все из-за тебя, — сказал он негромко, но очень отчетливо. — Ты виновата. Со своим замком. Со своей дурацкой свадьбой.

Его глаза были холодными, как стекло. Он на секунду посмотрел на Савицкого и снова повернулся к ней.

— Если бы не ты, ничего бы этого не было.

Он развернулся и вышел.

Эва почувствовала,

— Эва, девочка моя…

— Нет, мама, — сказала Эва, не глядя на мать. — Не сейчас.

И тоже вышла из комнаты. В коридорах было довольно темно, хотя на улице ярко светило солнце и время близилось к обеду. Федора она нашла в картинной галерее рядом с органным залом. Он сидел на кушетке, прислонившись к стене и прикрыв глаза слушал звуки, разносившиеся по замку. Эва подошла ближе и провела нежно ладонью по волосам Федора, села рядом.

— Она закрылась в органном зале и не выходит уже двадцать минут, — не поворачивая головы сказал Федор.

— Она играет «Цветы дикой груши». Я привыкла, что эту мелодию играешь только ты.

— Я тоже удивился, что ей знакома эта мелодия. Думал, может оставил на органе ноты, но нет. Ноты все закрыты в шкафу. А она ее играет.

— Мне казалось, что эта музыка только «наша».

— Это самое странное. До того, как мы встретились я нашел ее в библиотеке замка. До тебя она всегда звучала как покаяние.

— Неудивительно, если вспомнить, что Станислав Амброжевский написал ее, думая что стал причиной гибели Алены и ребенка.

— А она выжила и начала новую жизнь. — Федор повернулся к ней и провел ладонью по овалу лица, поправляя волосы Эвы. — Помню, твой шок, когда ты поняла, что не совсем француженка, как всегда считала, и история вашей семьи началась здесь под старой грушей, где Алена и Станислав назначали друг другу свидания.

Эва вспомнила, как их первый серьезный разговор с Федором тоже состоялся под старой грушей, когда хлестал дождь и ветер срывал ветки. Кажется, с того момента, прошло не семь месяцев, а целая жизнь. Она не ответила и он продолжил.

— Я не знал, что дикие груши так долго живут. Садовые отплодоносили и погибли, а эта… стоит. Ты знала, что в Дагестане есть груша, которой уже 500 лет.

— Дикая, — улыбнулась Эва.

— Совсем дикая, — вдруг легко рассмеялся Федор.

— Я рада, что тебя отпустило.

— Не отпустило, Эва. Я просто… держусь, — он усмехнулся коротко, без радости. — Меня трясет. Но я держусь.

Он кивнул в сторону органного зала, откуда тянулась музыка.

— Ты видела ее лицо? Когда Юля подняла фото. И как отец… как он сразу стал каменным. Это не «просто концерт».

Федор провел ладонью по лбу, будто стирая с него чужую мысль.

— И еще… в тот вечер, помнишь? Ты говорила, что слышала шепот за дверью. «Это тот замок?» — он повторил медленно, как будто сам проверял, правда ли такое возможно было услышать. — Тогда я не придал значения. А сейчас…

Он резко вдохнул.

— Савицкий не имеет права устраивать здесь театр и вытаскивать на стол чужие кости. Он играет в правду, как будто это его личный концерт и он уже на сцене.

Федор сжал пальцы на колене.

— Я не знаю, что именно было у мамы с этим замком. Но знаю одно: если она закрылась там и играет это, значит, ей не просто плохо. Ей очень плохо. И скорее всего, страшно.

Музыка на секунду сбилась, словно рука дрогнула над клавишами. Потом снова пошла ровно, но уже иначе: быстрее, жестче, как шаги по камню.

Эва подняла глаза на двери органного зала, виднеющиеся в арке из галереи. Казалось, замок слушает вместе с ними.

— Я пойду к ней, — сказал Федор и уже начал вставать. — Она должна меня впустить.

— Стой, — тихо остановила Эва. — Ты ворвешься — и она замкнется еще сильнее.

Федор посмотрел на нее так, как смотрят люди, которым только что сказали «не дыши», когда они тонут.

— А что делать? Сидеть и слушать? — он кивнул на стены. — Она играет так, будто сейчас сломает к чертям все эти клавиши.

Эва хотела ответить, но музыка вдруг оборвалась. В тишине стало слышно, как вдалеке что-то хлопнуло.

Федор вскочил первым.

— Она захлопнула орган, — сказал он. — Пошли.

Они сорвались на бег, и звук их шагов, гулкий и неровный, заполнил тишину галереи, пока они не оказались у тяжелых дверей органного зала. Дверь была по-прежнему закрыта. Федор поднял руку, чтобы постучать — и замер.

Изнутри донесся шорох. Не шаги. Будто кто-то быстро вытирал ладонями лицо.

— Мама… — выдохнул он.

Дверь открылась сама.

Наталья Алексеевна стояла на пороге. Лицо с застывшей маской. Но глаза были красные, и это была единственная ее «ошибка». Она держалась, как обычно держатся люди, умеющие падать красиво и так, чтобы никто не услышал удара.

Ее взгляд скользнул по Эве. Как всегда холодный, вежливый, чужой.

— Федор, — сказала она спокойно. — Не сейчас.

Федор дернулся, будто его ударили словом.

— А когда, мама? — голос у него дрогнул. — Когда ты снова решишь, что все нормально, и сыграешь нам еще одну «мелодию из старого отпуска»?

Наталья Алексеевна поджала уголки губ. Почти улыбка, но ключевым в этом было слово «почти».

— Ты не понимаешь, что сейчас делаешь, — произнесла она.

— Я как раз начинаю понимать, — выдохнул Федор и на секунду сжал кулак, но тут же разжал. — И мне это не нравится.

Она перевела взгляд в коридор, туда, где был путь обратно в столовую.

— Оставь все, как есть. Лучше не вороши прошлое.

Эва почувствовала, как по коже проходит тонкая изморозь.

— Встретимся через час за обедом. — Она прошла мимо них и скрылась в коридоре.

— Черт! — Федор ударил по стене и эхо разнесло звук по замку.

Эва коснулась его плеча легким движением.

— Пошли подышим немного в саду. Здесь становится невыносимо.

Федор ни слова ни говоря пошел рядом с ней. Они зашли в номер за ветровками и вышли в сад. Солнце ударило в глаза, и Эве показалось, что весь тот мрак остался за стенами. А здесь… здесь в воздухе была весна, здесь пели птицы. И только милицейские машины у ворот напоминали о случившемся. Они одновременно повернули головы и посмотрели в сторону калитки, ведущей в парк, а потом взялись за руки и вышли в сад.

За калиткой они свернули на узкую дорожку вдоль старых яблонь. В воздухе стоял густой весенний запах: сырой земли, трескающейся коры, распускающихся первоцветов. Где-то над ними глухо жужжали пчелы. Жизнь шла так, будто замок не был оцеплен.

Федор шел молча. Только сильнее сжимал ее пальцы.

— Странно, — наконец сказал он. — Внутри мрачно, темно. А здесь… апрель, солнце.

Эва подняла голову. На ветках уже распустились первые цветы: тонкие, полупрозрачные бело-розовые бутоны. Сколько нежности и силы в этих цветках, подумала она.

Они дошли до края сада и остановились. Дикая груша стояла полностью

Эва почувствовала, как внутри что-то тихо сдвинулось.

— Вчера еще не было… — прошептала она.

— Вчера мы не выходили, — Федор отпустил ее руку и подошел ближе к дереву. Наклонился, разгреб сухие листья у корней. Под ними показался знакомый камень.

Он стер ладонью землю. Лев. Герб Амброжевских. Потрескавшийся, но отчетливый.

Федор провел пальцами по его гриве.

— Сколько бы ни произошло, — сказал он тихо, присаживаясь, — камень помнит правду.

Эва опустилась рядом с ним и коснулась льва тоже. Камень был прохладным.

— Что бы ни случилось, — сказала она, — это не отменяет того, что мы есть у друг друга.

Над ними тихо жужжали пчелы. Цветы осыпались им на плечи.

— Видишь, — Эва коснулась низкой ветви, — она распустилась именно сегодня.

Федор выдохнул.

— Несмотря ни на что.

— Дикая, — улыбнулась она.

— И упрямая.

Он притянул ее к себе. Они сидели под грушей и смотрели в сторону парка. Отсюда открывался весь склон. Дорожка, ведущая от калитки, тянулась по диагонали вверх и исчезала в тени старых лип. Солнце било в глаза, и все вокруг казалось слишком светлым для того, что происходило за каменными стенами.

— Самая короткая дорога к замку — через сад, — тихо сказал Федор. Никто не идет по центральной аллее. Там фонари, камеры. А здесь… просто трава и деревья.

Эва проследила взглядом этот путь. Узкая полоса вытоптанной земли, между яблонями, прямо к груше. Действительно — ближе не бывает.

— Значит, если кто-то шел ночью… — она не договорила.

Федор кивнул.

— Он шел здесь…

Пчелы кружили над ветками, усеянными цветами, тяжело опускаясь на белые лепестки. Все дышало жизнью, и от этого мысль о чужих шагах по этой же земле становилась почти невозможной.

Эва опустила взгляд. Под ногами лежали прошлогодние листья, усыпанные белыми лепестками. Она представила: ночь, темнота, ветер, и кто-то, пригибаясь, проходит прямо здесь.

Федор снова наклонился и разгреб листья шире, словно хотел очистить от прошлогодних листьев весь пятачок земли вокруг.

— Странно, что следов нет, — сказал он.

— Земля сухая, — ответила Эва. — И вчера был ветер.

Она поднялась и шагнула чуть в сторону, как вдруг что-то белое мягко блеснуло в солнечном свете, словно капля молока на темной коре.

Эва замерла. Наклонилась. Между корней, почти у самой кромки камня, лежал маленький гладкий шарик.

Она подняла его. Жемчужина. С крошечной металлической петелькой, будто ее когда-то держало что-то тонкое и изящное.

— Что там? — спросил Федор.

Эва не сразу ответила. Жемчужина была теплой от солнца и странно живой в ладони.

— Не знаю, — ответила она растерянно. — Просто… украшение, наверное. Кто-то потерял.

Федор подошел ближе и посмотрел на круглый камешек.

— У моей мамы похожие бусы.

Эва вспомнила массивные нити жемчужных бус с подвесками на строгом платье Натальи Алексеевны.

— Да… у твоей матери… — она подняла на него глаза. — И у кого-то еще в замке я видела, кажется?

— У кого?

— Я не помню… может быть у Алины. Или Юли… Я не уверена.

— Скоро обед, пора возвращаться, — сказал Федор. Они подошли к центральному замку и бросив взгляд на милицейские машины у дальних ворот, вошли в дверь. Внутри было гораздо прохладнее, чем на улице и Эва поежилась. Дальше они шли молча и каждый думал о своем, пока вдруг не заметили как у входа в библиотеку, Савицкий напряженно и требовательно смотрел на Наталью. Федор уже хотел броситься к ней, но Эва взглядом остановила его. Она покачала головой и показала Федору на нишу, где не раз скрывалась от чужих взглядов в прошлый раз сама.

С этого места они хорошо видели обоих, оставаясь в тени.

— Скажите наконец правду! — хрипло потребовал капитан. — Что такое вы можете скрывать, что это надо так тщательно оберегать?

Наталья молчала.

— Времена другие. Теперь не важно, что там у вас было в молодости. Просто расскажите это наконец!

Савицкий явно выходил из себя и уже плохо справлялся с накатывающей яростью.

— Рассказать? — вдруг громко рассмеялась Наталья. — Рассказать?! — она повторила вопрос и эхо подхватив его разнес по старым коридорам.

«Рассказать…, рассказать…» — отозвалось искаженное замком слово вдалеке и Эва с Федором посмотрели друг на друга. Савицкий молчал и выжидающе смотрел на Наталью Алексеевну.

— Вы возненавидите меня, если я расскажу. — сказала наконец она и отвернулась от него. — Оставьте все как есть, и не заглядывайте туда больше.

— Как есть… — поджал губы Савицкий. — ну да… как есть. Только не получится теперь. У нас здесь убийство и кража особо ценного экспоната.

Наталья посмотрела на него и развернувшись пошла вдаль по коридору. Савицкий еще стоял какое-то время, упершись взглядом в столовую. А потом хлопнул по стене ладонью и, развернувшись тоже пошел следом.

Эва и Федор дождались, когда стихли шаги и вышли из ниши. Эва коснулась кармана. Жемчужина внутри казалась идеально ровной и сейчас она была холоднее воздуха в коридоре.

Глава 21. Асимметрия

В столовой было непривычно светло. Солнце било в витражи так ярко, будто ничего не произошло и не было перед этим ни криков, ни органа, ни фотографий, разложенных по столу, ни слова «рассказать», от которого до сих пор звенело в коридорах. Белая скатерть была свежей, приборы расставлены ровно, суп уже дымился в фарфоровой супнице. Все выглядело так, словно замок упрямо возвращал себя к порядку.

Эва вошла вместе с Федором. Он держался прямо и только сжатые пальцы выдавали напряжение.

Наталья Алексеевна уже сидела на своем месте. Лицо спокойное, даже можно было сказать, безупречное. Если бы не едва заметная бледность у висков, можно было бы подумать, что утренней сцены не было вовсе. Она поправляла салфетку, как будто это требовало всей ее сосредоточенности.

Отец Федора сидел рядом, с привычным выражением, которое Эва уже успела узнать: подчеркнутое достоинство, за которым пряталось раздражение. Он не смотрел ни на сына, ни на Савицкого. И только время от времени бросал взгляды, полные подчеркнутой заботы на жену. Но Эве от этого почему-то становилось холодно.

Алина стояла с мужем у окна, но тут же подошла и села за стол. Эва заметила, что девушка успела переодеться, но ее новая блузка тоже едва доходила до талии, зато рукава прикрывали ладони до ногтей.

— Наконец-то обычный нормальный обед, — сказала Алина легко. — А то утро получилось… насыщенным.

Юля стояла у окна с другой стороны, листая что-то в телефоне. Савицкий вошел последним. Он сел не спеша, отодвинул

— Приятного аппетита, — произнес он.

Оксана разлила суп по тарелкам и быстро вышла. Некоторое время слышался только звон ложек.

Федор ел медленно, не поднимая глаз. Наталья держала спину идеально ровно. Отец аккуратно крошил хлеб.

Савицкий отложил ложку.

— Кирилл Федорович, — произнес он негромко, будто между прочим. — Скажите, а вы тоже бывали здесь раньше?

Ложка Натальи тихо ударилась о край тарелки.

Отец поднял глаза.

— Нет, — ответил он спокойно. — Я здесь впервые.

— Вот как, — кивнул Савицкий. — Странно.

— Что именно? — сухо уточнил отец.

— Вы сказали, что Наталья Алексеевна тогда… на фото в газете… что она была в отпуске. Я подумал, что вы были в отпуске вместе. Тем более отпуск в таком… живописном месте.

Наталья медленно вытерла губы салфеткой.

— Это был всего лишь концерт, — сказала она ровно. — Я ездила одна.

— Сколько времени вы провели здесь?

— Не помню. Какая разница, если прошло 37 лет, а у вас тут убийство, совершенное сейчас. И кража.

— Разумеется, — согласился Савицкий. — Просто уточняю. Надо же о чем-то говорить за обедом. Решил, что тема убийства может испортить аппетит.

Он взял стакан с водой, сделал глоток и, не отрывая взгляда от отца Федора, добавил:

— А все же почему вы не поехали в отпуск с женой?

Федор поднял голову. Эва почувствовала, как его нога под столом напряглась.

— При чем здесь это? — спросил Кирилл Федорович.

— Да ни при чем, — ответил Савицкий спокойно. — Просто интересуюсь. Иногда совпадения оказываются… любопытными. Странно, что вы не помните.

— Да? А вы капитан, помните, что делали летом тринадцать лет назад?

Наталья смотрела прямо перед собой. Тарусов наблюдал с любопытством и время от времени подмигивая Алине.

— Вот видите, капитан, — с ледяным достоинством подытожил Кирилл Федорович.

— Молодежи свойственна горячесть. — кивнул Тарусов. — За это мы ее и любим, верно?

Алина не рассмеялась. Она сосредоточенно водила ложкой по супу. И лишь, когда профессор тронул ее запястье, улыбнулась мужу.

Эва так и не притронулась к супу. Пальцы в кармане нащупывали гладкую поверхность жемчужины. Она старалась не смотреть слишком долго, но взгляд сам возвращался к лицу Алины.

Та сидела вполоборота, и солнце из витража мягко подсвечивало ее профиль. В правом ухе поблескивали три жемчужины — аккуратной вертикальной линией, одна под другой. Волосы чуть сдвинулись, и на секунду открылось левое ухо.

Там было две.

Незначительная деталь. Но в этой столовой, где все стремилось к правильности — ровная скатерть, идеально поставленные приборы, безупречная осанка Натальи Алексеевны, — эта маленькая несимметричность вдруг резала глаз.

— Очень красивые серьги, — произнесла Эва спокойно.

Алина подняла взгляд.

— Правда? Спасибо.

— Они у вас… одинаковые?

Вопрос прозвучал мягко.

Алина машинально коснулась уха. Движение было едва заметным, словно она просто поправила прядь.

— Да. Почти.

Тарусов глянул на жену и улыбнулся:

— Это называется асимметрия. Я уже выучил. Молодежь так носит. Алиночка у меня девушка современная.

Алина коротко взглянула на мужа и тоже улыбнулась.

Эва чуть наклонила голову.

— Просто показалось, в одном ухе три жемчужины, а в другом две. Это странно.

Юля перестала листать телефон.

Наталья Алексеевна не подняла глаз, но ее ложка замерла над тарелкой.

Алина снова коснулась серьги, теперь она делала это одновременно двумя руками. Потом посмотрела на Эву чуть высокомерно. А может ей показалось.

— Так и задумано, — сказала она. — Мне нравится, когда не все идеально.

— А вот Наталья Алексеевна предпочитает классику, — посмотрел на жену друга Тарусов. — Правда, Наталья Алексеевна?

Наталья подняла взгляд.

— Правда, — произнесла она безэмоционально.

— Ну да… — кивнул Тарусов с легкой усмешкой. — Безупречность во всем.

Контраст был почти физическим: строгие жемчужные бусы Натальи: симметричные, выверенные, традиционные. И намеренно нарушающие правило серьги Алины.

Эве показалось, что жемчужина в кармане стала тяжелее.

В этот момент Алина наклонилась к тарелке, и свет из витража скользнул по ее левому уху. Крепление у серьги с двумя жемчужинами выглядело иначе, чем у первой. Всего лишь крошечная деталь.

Но Эва уже не могла отвести взгляд. В этот момент у Савицкого зазвонил телефон.

Звук показался чересчур громким для этой светлой, почти показательной тишины. Все головы повернулись к нему одновременно.

Он посмотрел на экран. Лицо не изменилось. Поднял трубку.

— Да.

Выслушал первую фразу, не двигаясь. Потом медленно отодвинул стул.

— Минуту.

Он отошел к кофемашине у дальней стены. Встал спиной к столу. Говорил тихо, но короткие фразы все равно долетали обрывками:

— Повторите… — По всем журналам? — И по архиву тоже? — Нет, проверьте еще раз. Этого не может быть.

Он замолчал. Слушал. Очень долго.

Потом вдруг опустился в кресло рядом с кофемашиной. Резко, будто ноги перестали держать. Телефон все еще был у уха.

— Понял, — сказал он наконец.

Отключился.

Несколько секунд сидел, не поднимая головы. Никто не притронулся к супу. Олег Витальевич потер лоб. Провел ладонью по лицу. Потом медленно встал. Плеснул воды из кувшина на ладонь и протер ею лицо. Не глядя на стол, начал делать кофе.

Звук капсул, щелчок, глухое урчание машины, В застывшей тишине казалось оглушительным.

Он поставил под носик две чашки.

Кофе потек темной струей. За столом никто не двигался.

Савицкий взял обе чашки и пошел обратно. Одну поставил перед Юлей, не глядя.

Юля подняла на него глаза.

— Я бы выпила капучино, — сказала она тихо.

Он посмотрел на нее так, будто не понял слов.

— Что?

— Капучино, — повторила она. — С молоком, если можно. Там есть кнопка.

Юля не отвела глаз. В ее взгляде было что-то большее, чем просьба — там была тихая, почти материнская настойчивость. Она тоже видела, как побелели его костяшки, как застыл его зрачок, и сейчас буквально вытаскивала его за руку из той бездны, в которую он провалился после звонка.

Он еще секунду смотрел на нее, не фокусируя взгляд, словно возвращался издалека. Потом кивнул, но чашку не забрал. В столовой стало слышно, как натужно зашипел капучинатор, взбивая молоко. Этот резкий, бытовой звук разрезал мертвую тишину, как нож — холст.

Эва видела, как рука Олега Витальевича, до этого безжизненно лежавшая на рычаге, вдруг снова обрела твердость. Как будто необходимость разбираться в том, как сделать кофе, наконец окончательно вернула его в происходящее.

Поставив дымящуюся чашку перед Юлей, он вернулся на свое место. Рука его оставалась на столе чуть дольше, чем нужно. И только тогда он впервые посмотрел на Наталью Алексеевну.

— Интересно, — произнес он наконец. Голос был спокойный. — В тот день в роддоме не было ни одной роженицы.

Наталья Алексеевна медленно подняла взгляд

Отец Федора замер. Федор медленно поднялся со стула. Эва вдруг поняла, что жемчужина в кармане впилась в ладонь.

Глава 22. Правда

— Что это значит? — Федор поднялся так резко, что стул качнулся. — Это… что сейчас было?

Голос у него сорвался. Он смотрел не на Савицкого. На мать.

За столом никто не ответил.

— Только не начинайте, — он коротко усмехнулся, но усмешка вышла ломкой. — Только не говорите, что это какая-то путаница с архивами.

Он провел ладонью по лицу.

— Или… — он запнулся, будто сам испугался мысли. — Или я что-то должен знать?

Наталья не двигалась.

Он сделал шаг к столу, опираясь ладонями о край.

— Потому что если сейчас выяснится, что меня… — он не договорил, вдохнул глубже, — что меня усыновили, это будет уже не смешно. Узнавать такое в тридцать четыре — это даже не ирония. Это издевательство.

Эва испуганно переводила взгляд с Федора на его мать и только сейчас заметила, что Наталья Алексеевна смотрит не на сына.

Федор замолчал. Тоже проследил за ее взглядом и уперся в осунувшееся лицо капитана. Они смотрели друг на друга, не моргая.

В столовой стало так тихо, что было слышно, как где-то в глубине замка тихо прикрыли дверь. Никто не шелохнулся. Даже Федор застыл, перед этим судорожно рванув ворот рубашки, словно воздух в этой огромной светлой столовой внезапно закончился.

Свет из витражей лег между ними узкой полосой, словно отделяя остальных от этого взгляда.

Эва вдруг почувствовала, как в глазах щиплет. Она не сразу поняла, что плачет. Слезы текли тихо, без рыдания, как будто тело отреагировало раньше, чем разум.

Юля резко вдохнула и прикрыла рот ладонью, будто боялась спугнуть хрупкий момент.

Савицкий не отводил глаз.

— Это ведь… вы? — спросил он тихо.

Наталья Алексеевна медленно закрыла глаза. На секунду показалось, что она собирается что-то сказать. Губы дрогнули, но звук так и не появился.

Когда она снова открыла глаза, в них не было ни привычной холодной ясности, ни светской выдержки. Только усталость. Такая глубокая, что Эва вдруг поняла: с этой усталостью живут годами. С ней просыпаются. С ней засыпают. И с ней учатся улыбаться.

Наталья посмотрела прямо на капитана и не отвела взгляда.

— Я же говорила… — произнесла она почти шепотом. Голос был ровный, но в нем больше не было прежней твердости. — Вы меня возненавидите.

Слова прозвучали не как защита. И не как оправдание. Скорее как констатация.

Федор дернулся, как от удара и замер. Юля первой сделала шаг вперед. Ладонь все еще закрывала ей рот, но теперь она медленно опустила ее.

— Так значит… — сказала она осторожно, словно проверяя собственные слова на нормальность, — она не умерла?

Никто не ответил.

Юля перевела взгляд с Савицкого на Наталью.

Федор резко повернулся к матери.

— Ответь, — потребовал он. — Наконец, пожалуйста, просто ответь!

Наталья молчала.

— Мама, — голос у него стал ниже, опаснее, — что это все значит?

Кирилл Федорович вдруг шумно отодвинул стул. Движение прозвучало чрезмерно громко в этой тишине.

— Хватит, — сказал он.

Все повернулись к нему.

Профессор стоял, сжав пальцы в кулак, и впервые в его лице не было ни достоинства, ни подчеркнутого спокойствия.

— Ты хотел правду? — он посмотрел на Федора. — Вот она.

Он еще немного помолчал и заправил прядь упавших волос назад.

— Да, он ее сын. И твой брат.

Слова упали на стол тяжело, как камень.

Никто не вздохнул. Никто не двинулся. Только Савицкий медленно закрыл глаза.

А Федор стоял, будто его только что лишили пола под ногами.

На лице капитана не было ни триумфа, ни облегчения. Только странная пустота.

Наталья Алексеевна опустила взгляд.

— Как странно… — поджал губы Савицкий. — Я всю жизнь пытался представить как она выглядела и упрекал отца, что тот не сохранил ни одной фотографии мамы. Он сказал, что сжег все после ее смерти.

Тишину нарушил осторожный голос Тарусова.

— Простите… — он кашлянул, словно собирался произнести тост. — Если это семейное… возможно, нам с Алиной лучше вернуться в санаторий. Не хотелось бы вмешиваться.

Алина кивнула быстрее, чем следовало. И Эва, несмотря на свое состояние, заметила это.

— Да, наверное, это правильно. Вам сейчас… нужно побыть одним. Мы здесь рядом в санатории и, если надо по следственным вопросам, то сразу вернемся. — добавила Алина.

Юля медленно подняла голову.

— Не спешите. — Ее голос был ровным и спокойным. Эва удивилась, как быстро Юля смогла взять себя в руки.

Все обернулись. Юля отодвинула телефон и поднялась.

— У нас убийство, — сказала она. — И кража особо ценного экспоната. Семейные обстоятельства могут объяснить многое. Но они не отменяют преступления.

Тарусов замер.

— Я проведу опрос. По форме, — добавила Юля. — Всех присутствующих.

— Юля… — тихо начал Савицкий.

Она посмотрела на него. В этом взгляде было много всего.

— Олег, я справлюсь. Правда.

Эва впервые услышала как Юля назвала его по имени, но ничего не сказала.

— Олег… — вдруг повторил Федор и посмотрел на Савицкого.

— Алина, Аркадий Львович, пройдите в Голубую комнату, — сказала Юля.

Эва проследила за ними взглядом. Как только Тарусовы скрылись в комнате вслед за Юлей, управляющий тоже встал.

— Мне надо пойти проверить внизу… — Сказал Яромир Петрович и вышел из-за стола. Никто не возразил. Кирилл Федорович сжал губы. Эва подумала о том, какое облегчение, что ее мама и Жан не пришли на обед.

Холодный свет из высоких окон лег на пол строгими прямоугольниками. В зале стояла зловещая тишина. Наталья смотрела на крошку на столе, боясь отвести от нее взгляд. Слеза скатилась по щеке, но она не попыталась ее стереть.

Кирилл Федорович за один этот обед сдал так, что теперь больше походил на осунувшегося старика, нежели на профессора, привыкшего решать и контролировать.

Савицкий, не отрываясь смотрел на Наталью, словно пытаясь рассмотреть в ней новые черты, которых не было.

Федор стоял, не садясь. Пальцы его медленно разжались, но ладони все еще лежали на столе, словно он держался за поверхность, чтобы не упасть.

Он посмотрел на мать с тем выражением, которое бывает у человека, когда он внезапно перестает быть сыном.

— Зачем? — спросил он тихо.

Слово прозвучало ее обвинение и не было вызовом. Просто вопрос. У Эвы пошел мороз по коже.

Наталья какое-то время не поднимала голову. Потом наконец выпрямила спину и поправила упавшие на лицо волосы.

— Другого выхода не было, — сказала она.

Федор едва заметно качнул головой.

— Нет. Не так. — Он выпрямился. — Я же не спрашиваю

В столовой снова стало слышно, как где-то в глубине замка хлопнула дверь. Свет из витражей сместился, лег на край стола и на плечо Савицкого. Наталья медленно подняла глаза.

— Чтобы тебя не лишить будущего, — произнесла она.

Никто не шелохнулся. Федор моргнул, будто не сразу понял смысл. Савицкий поджал губы точно так же, как всегда это делал Федор. У Эвы защемило в груди. Она всегда отмечала их сходство, хотя оба были совсем разными. Но никогда у нее не могло возникнуть мысли, что они братья.

— Будущего? — переспросил Федор, приподняв бровь так высоко, что черты лица исказились.

— Твоего, — уточнила она.

Ее голос оставался ровным, но в нем больше не было прежней непроницаемости. Он звучал так, словно каждое слово давно было прожито и отрепетировано внутри. И вот настало время выйти этим словам наружу.

— Если бы я этого не сделала, — сказала Наталья, — тебя бы никогда не было. Ты бы не родился…

Эва почувствовала, как воздух в легких будто закончился. Савицкий не двигался. Только плечи его чуть напряглись, едва заметно, как если бы он готовился к удару, который уже произошел.

Федор медленно опустился на стул рядом с Эвой.

— Объясни, — сказал он.

Наталья закрыла глаза всего на секунду. Когда открыла, взгляд стал тверже.

— Я приехала сюда одна. Это был не отпуск. Точнее, формально, да, отпуск. Но мы поругались с отцом.

— Вы никогда с ним не ругались.

— Это потом мы никогда не ругались. А тогда… Нашему браку едва исполнилось два года, и мы казались друг другу выходцами из разных галактик. Он — из семьи, где за столом спорили о Пушкине и цитировали Чехова. А в моей семье говорили, как дожить до зарплаты.

Она усмехнулась одними уголками губ.

— Он сделал меня своим проектом. Его семья — инвестицией. Я быстро научилась говорить правильно, одеваться как принято и держать спину правильно. И перестала понимать, где во всем этом я.

Кирилл Федорович нервно дернул губами и отвернулся. Наталья поставила локти на стол и растерла руками виски. Браслеты тонко зазвенели.

— Кирилл поручился, что я не буду ничем отличаться от породистых профессорских дочек. И надо признать, у него получилось, — криво усмехнулась она. — Но чего мне это стоило… А впрочем не важно. Через два года меня было не узнать. И даже его мать наконец согласилась, что нам можно задуматься о детях.

— Мать? — Эва выпалила это машинально и теперь сожалела о вырвавшемся слове. Федор взял ее за руку, но ей показалось, что он сейчас больше держится сам, чем держит ее.

— Свекровь сказала, что мы доказали свою состоятельность и имеем право подумать о ребенке. Сказала, что уже договорилась с деканом. Мне не придется уходить в академический и я смогу закончить в срок.

— Бабушка всегда была такой и вас это никогда не напрягало, насколько я помню, — поежился Федор.

— Я не знаю, что тогда со мной случилось. — Наталья приподняла подбородок и в лице ее появилась сталь. — Но я сказала нет.

Она помолчала, окунаясь в старые воспоминания.

— Сказала, что хотела детей сразу после свадьбы, но раз семья решила, что нет, то теперь их точно не будет, пока я не получу диплом. И к тому же, я уже начала концертировать. Почувствовала вкус своего положения… С поддержкой семьи я быстро стала главной надеждой факультета, — усмехнулась она и поправила съехавшие бусы.

— Мы стали ругаться. Кирилл организовывал мои концерты, договаривался с журналистами, которые придумывали всякие небылицы о моей уникальности… А дома мы так страшно ругались… Дошло до того, что однажды я разбила семейный немецкий фарфор. Я поняла, что либо я выживаю в этой системе, либо исчезаю.

И я выбрала исчезнуть. Собрала вещи и уехала на вокзал. Там сидела и не знала, куда дальше. А потом решила, что много раз собиралась поехать в замок, с которым была связана какая-то замалчиваемая история в семье. Мне вдруг ужасно захотелось найти правду. И я позвонила.

— В замок? — вдруг уточнил Федор.

— Нет, сомневаюсь, был ли тут вообще тогда телефон. Но пришла мысль позвонить в милицию. Это же был еще Советский Союз. И мы по любому поводу спрашивали у милиции. Как пройти или… Трубку поднял молодой парень. Он сперва удивился и никак не мог понять, чего я от него хочу. А потом сказал: «Приезжайте, я встречу вас на вокзале и помогу.»

Так я познакомилась с Виталием.

Глава 23. Дикий сад

— Это было лучшее лето моей жизни, — сказала Наталья. В столовой никто не шелохнулся. Даже свет из витражей будто остановился, застыв на краю стола. Она сейчас смотрела не на Федора. И не на капитана. Взгляд Натальи Алексеевны уперся в застывшее лицо мужа.

— Прости, Кирилл.

В ее словах не было пафоса или вселенской трагедии. Так говорят человеку, с которым прожили почти всю жизнь. Кирилл Федорович медленно поднял голову. На лице его было усталое недоумение, как у человека, который всю жизнь считал, что контролирует обстоятельства, но несколько месяцев пустили под откос то, что он строил. Наталья едва заметно улыбнулась. И Эва поняла, что именно эта улыбка, которую она видела впервые, когда-то покоряла комиссии и залы.

— Прости. В то лето я не была больше ни чьим-то проектом, ни чьей-то надеждой. Я впервые была собой. И заплатила за это.

Федор вздрогнул. Савицкий был неподвижен, но пальцы его медленно сжались.

— Он встретил меня на вокзале, — продолжила Наталья. — У нас не было ни смущения, ни неловкости. Он ничего не знал обо мне, кроме того, что я хочу найти правду о постыдной легенде. В семье перешептывались, но детям не рассказывали. А потом уже и спрашивать было не у кого.

Она на секунду закрыла глаза, словно возвращаясь туда.

— Он не знал, что обо мне пишут в газетах. Впервые кому-то было все равно, кем меня считают другие.

Кирилл не отвел взгляда.

— Мы гуляли по этому саду. И парку, — сказала она. — Он в то время был таким заросшим. Не сравнить… Я тогда впервые увидела дикую грушу. И подумала, что если дерево может расти там, где его никто не сажал, значит, и я смогу.

Эва смотрела в окно и представляла, каким этот сад был много лет назад. И вдруг она ясно увидела другую женщину — не маму Федора, а свою прабабушку Алену. Ту, которая была здесь служанкой. Ту, которую проиграли в карты, как вещь,

Она перевела взгляд на Наталью. Женщина по-прежнему молчала, проживая сейчас что-то невысказанное, случившееся тем летом. Прабабушка выбрала исчезнуть — и выжила. Наталья, очевидно, выбрала вернуться — и осталась. Одна — сбежала. Другая — заплатила. Сад за окном был все тем же, только теперь более ухоженным и с новыми деревьями. Лишь старая груша между парком и садом по-прежнему качала цветущими ветками, как свидетель обоих событий.

Эва больше не чувствовала себя чужой. Не принятой. Не одобренной. Не вписавшейся в семью мужа. Ее больше не обижали скользящие мимоходом взгляды Натальи. Как будто эта история неожиданно сняла с нее ответственность и чужую вину. Она теперь не ждала взгляда Натальи. Не ждала одобрения и не искала в ее лице разрешения быть рядом с Федором. Потому что можно бесконечно стоять у порога. А можно открыть дверь самой. Иногда одна женщина не способна проявить любовь к другой не потому, что та плохая.

Мы порой не можем даже догадаться, что на самом деле может скрываться за невидящим взглядом свекрови. И иногда это вообще не про тебя. Эва медленно перевела взгляд на Федора. Он сидел рядом, чуть сгорбившись, будто вдруг стал намного моложе, и ему теперь было не тридцать четыре, а не больше пятнадцати. Человек, который в одно утро узнал, что его жизнь сложнее, чем он думал. А идеальный брак родителей — лишь иллюзия и тщательно выстроенный фасад.

Ей стало его бесконечно жаль. В груди разлилась странная невысказанная нежность, и Эва осторожно коснулась его руки. Чтобы он знал, что она здесь, рядом. Федор поднял глаза. В них было растерянное, в чем-то детское недоумение. И благодарность, которую он не успел оформить в слова.

Поймав это движение, с другой стороны Савицкий посмотрел на закрытую дверь Голубой комнаты. Оттуда едва слышно доносились голоса. Расслышать слова было невозможно, но голос Юли звучал твердо и уверенно, и капитан сейчас смотрел туда так, словно в этом звуке была опора. Эва вдруг поняла: для него действия Юли — тоже поддержка. Просто другая. Кому-то нужна рука на ладони. Кому-то — тишина, а кому-то — решительные действия в хаосе.

Мы все разные. Но все же в одном похожи. Нам всем нужна ласка. Тепло маминых рук. Первая улыбка, которую мы видим, когда открываем глаза в этом мире. И, может быть, все остальное в жизни — лишь попытка вернуться к ней и тому состоянию вселенской любви.

Наталья долго молчала, будто примеряла к настоящему прошлое, которое столько лет держала под замком.

— Я не планировала влюбляться, — сказала она наконец. — И тем более разрушать жизнь. Но я хотела начать свою новую.

Слова прозвучали спокойно и даже буднично.

— Это был июль. Жара. Мы ездили по окрестным деревням, изучали все, что можно было найти в музеях. Он помогал мне искать старые записи, метрические книги. Тогда еще многое хранилось просто в ящиках, без порядка. Мы поднимали пыльные папки, спорили, смеялись. А потом он рассказывал о замке, и однажды мы нашли ноты. Он тоже ходил в музыкальную школу и тоже играл. Не так, конечно, как я. Но нам было все равно. В органе не хватало регистров, и вместо звуков временами мы слышали пустые хлопки от нажатия клавиш. Но это не мешало играть в четыре руки и смотреть, как в витражах застревает солнце.

Это было очень необычно. Он не хотел меня исправить и не смущался, если я была резкой при людях. Мобильных тогда не было, и я впервые в жизни почувствовала счастье быть недоступной.

Она посмотрела на мужа прямо.

— Я сорвала концерт в Малом зале филармонии.

Никто не шелохнулся.

— Позвонила с почты подруге. Попросила передать, что не приеду. Она всегда к тебе относилась… тепло.

Кирилл Федорович не повернулся.

— Не было ничего, — сказал он глухо.

Наталья кивнула.

— Мы потом об этом не говорили. Как будто такого не могло случиться с нами. Она провела ладонью по столу.

— Ты уладил историю с филармонией. А я в это время играла в районном доме культуры. Люди сидели на деревянных стульях. И мне казалось, что я дышу вместе с музыкой.

Она закусила губу и продолжила.

— На следующее утро я решила поехать домой за вещами. Он хотел поехать со мной. Но его вызвали в соседний район, там что-то случилось.

Наталья задержала дыхание.

— Я приехала. Собрала сумку. Стояла в прихожей. Долго… И не смогла уйти.

Она подняла глаза.

— А через неделю поняла, что беременна.

Теперь она словно не замечала, что в комнате их было пятеро, и обращалась снова к мужу.

— За те месяцы, пока меня не было, ты впервые начал меня защищать… Это было так необычно… Ты сказал семье, что я уехала в Карелию в экспедицию. Собирать музыкальный материал. Что мы поссорились из-за графика, но это рабочий момент.

Кирилл не отрицал.

— Ты впервые сказал им, что это моя карьера, а не их проект. А сам искал меня по всем адресам, которые приходили в голову. Но искать здесь ты не мог. Потому что о моей семье мы тоже никогда не говорили. Мы вообще много о чем не говорили.

Отец Федора тяжело вздохнул. Эва заметила, что Федор и Савицкий посмотрели друг на друга, и в этом взгляде не было больше борьбы. Возможно, там было сожаление, но она не понимала пока до конца. Наталья развернулась ко всем.

— Отец сказал, что это была ошибка. Просто ошибка. Мы начнем все сначала.

Федор вздохнул. И Наталья снова посмотрела на мужа.

— Ты не спросил, чей это ребенок. Ты даже не посмотрел на меня так, как смотрят мужчины в таких ситуациях.

Она перевела дыхание.

— Ты сказал: «Это не имеет значения. Я решу все».

В столовой стало тяжело дышать.

— На следующий день ты оформил перевод на год. В Норильск. Твоя мать устроила скандал, что мы два идиота, которые губят блестящую карьеру. Она не понимала, как можно

Она улыбнулась без радости.

— Так мы уехали собирать материал по региональной музыке. Ты сказал, что все решил. И я поехала.

Она подняла глаза.

— Поняла только позже. Где-то за неделю до родов.

В комнате стало холоднее.

— Мы же никогда не обсуждали случившегося. Ездили по Енисею, смотрели на Северное сияние и слушали, как ледяной ветер глухо ударяется о стены домов, построенных узниками ГУЛАГа.

Она вдруг подняла глаза на капитана. Теперь они снова смотрели друг на друга, как в начале, и взгляд Натальи блуждал по выступам его скул, нахмуренному лбу, прямой линии носа.

— Ты родился за полярным кругом, во время бурана. В Норильске весна наступает в мае. В марте там еще была зима. И мы уехали до того, как наступила весна.

Она резко перевела взгляд на мужа.

— Мороз минус пятьдесят мне казался нипочем. Но я всегда ежилась, когда мы снова и снова попадали на прием к одному и тому же врачу. Я потом все сложила…

Кирилл Федорович промолчал.

— Я все поняла, когда ты говорил с матерью по телефону. Ты всегда созванивался с ней так, чтобы я не слышала. А здесь позвонила она сама, и ты подхватился и поднял трубку. Сказал, что у нас все прекрасно. Что мы насобирали столько материала, что скоро вернемся. Попросил поставить мне серию концертов и сделать громкое возвращение.

Она посмотрела на Кирилла.

— И тогда я поняла, что ты не собирался возвращаться с ребенком.

Никто не двигался.

— Репутация важнее правды, — тихо сказала Наталья. — Я видела, как сильно ты меня любишь. После того лета, мне кажется, ты и сам впервые осознал, насколько я тебе была нужна. И ты был готов дать мне все. Все, кроме чужого ребенка.

Кирилл Федорович сжал челюсть, и костяшки на его сжатых кулаках побелели. Сквозь дверь в столовую доносились строгие реплики с допроса. Минуту спустя она продолжила, словно для каждой новой фразы ей требовались новые силы.

— Я всю жизнь думала, что ты отвез моего сына в детдом.

На слове «сына» вздрогнули оба: и Федор, и Савицкий. Сквозь дверь Голубой комнаты доносился глухой голос Юли. Кто-то отвечал. Скрипнул стул. Жизнь продолжалась где-то в соседнем помещении, как будто здесь не рушилось прошлое.

Кирилл Федорович сидел неподвижно. Только пальцы его медленно разжались, как если бы он наконец перестал держаться за что-то, что давно уже было потеряно. Наталья смотрела на капитана так, словно впервые позволила себе видеть в нем не офицера, не следователя, не постороннего мужчину — а того самого ребенка, которого держала на руках в роддоме под северным ветром.

— А теперь я смотрю на взрослого мужчину… — сказала она тише. — И не понимаю, как я смогла жить после этого.

Кирилл Федорович медленно поднял голову.

— Я сделал то, что считал единственно возможным.

Он говорил спокойно, сухо. Наталья не отвела взгляда. В столовой стало так тихо, что слышно было, как в Голубой комнате отодвинули стул.

— Врач оформил документы. Мертворожденный. Все было готово.

Наталья кивнула.

— Я слышала его плач и держала на руках. Я знала, что он был живой.

Кирилл Федорович пригладил волосы. Она проследила за знакомым жестом и откинулась на стуле.

— Ты сказал, что так будет проще. Что это избавит всех от унижения. Что никто ничего не узнает.

Кирилл Федорович провел рукой по скатерти и сокрушенно кивнул.

— Но он нашел нас. Милиционер… Он перевелся в Ленинград. Подал рапорт в управление. Искал по фамилии, по концертным залам и нашел. Он приехал в Норильск за три дня до нашего отъезда.

Свет из витража лег на его лицо.

— Я мог показать ему справку из роддома. Но я принес ему его сына сам.

Слова были отрывистыми, словно он выталкивал их из себя.

— И взял с него слово, что они никогда не появятся в нашей жизни.

Федор побледнел и закрыл глаза.

— Он сдержал слово, — Кирилл Федорович посмотрел на капитана.

Эва подумала, что они снова все впятером сидели молча, пытаясь вместить в себя случившееся за Полярным кругом тридцать шесть лет назад. Наконец Савицкий поднял голову и посмотрел на Кирилла Федоровича в упор.

— Отец сдержал слово. А я своего слова не давал.

В этот момент из-за двери Голубой комнаты раздался грохот.

Глава 24. Обморок

Савицкий вскочил первым и рванул дверь на себя так резко, что она ударилась о стену. Эва и Федор бежали следом. Оцепенение, еще секунду назад парализовавшее столовую, разбилось вдребезги.

В Голубой комнате на ковре лежал перевернутый стул — именно он издал этот грохот. А рядом, живописно раскинув руки, распласталась Алина. Аркадий Львович, стоя на коленях, суетился вокруг жены, тяжело дыша и дрожащими пальцами пытаясь нащупать пульс на ее запястье.

— Алиночка! Девочка моя! Воды, ради бога, кто-нибудь! — закричал профессор, увидев вошедших.

Юля стояла в двух шагах от них. Она не выглядела испуганной. Скорее — раздраженной и предельно сосредоточенной. В руке младший следователь по-прежнему крепко держала блокнот с пометками.

Эва замерла на пороге. Ей приходилось видеть настоящие обмороки: человек падает тяжело, нелепо, как мешок, часто ударяясь об углы. Но Алина лежала безупречно красиво. Ее короткая блузка ничуть не задралась, голова аккуратно покоилась на самом мягком участке ковра, а левая рука была инстинктивно подвернута так, чтобы не ушибить локоть.

Эва застыдилась этой циничной мысли и бросилась за водой. Пальцы чуть дрожали, когда она схватила кувшин с подоконника и, расплескав от волнения воду, протянула стакан профессору.

Аркадий Львович, в отличие от Алины в ее замершей красоте, выглядел совершенно неэстетично. Он тяжело дышал, волосы сбились, было заметно, что колени болят от соприкосновения с холодным каменным полом. Он смочил губы девочки водой и похлопал ее по щеке.

В этот момент ресницы Алины дрогнули. Она издала тихий, жалобный стон и медленно, словно с огромным трудом, приоткрыла глаза.

— Аркаша… — выдохнула она, слабо сжимая его рукав.

— Я здесь, девочка моя, здесь! Пей, вот водичка, — Тарусов дрожащими руками приподнял ее голову, поднося стакан к бледным губам.

Алина сделала один крошечный глоток и отвернулась, болезненно морщась.

— Мне нужен врач… — прошептала она, прикрывая глаза рукой. — Как же все кружится… Тошнит.

Юля сделала шаг вперед, ее каблук глухо стукнул о пол.

— Скорую мы вызвать можем, — сухо сказала она. — Но ответ вам придется

— Какой ответ, вы что, не видите, в каком она состоянии?! — вскинулся профессор, загораживая жену спиной. — Вы довели ее своими дурацкими подозрениями!

Алина слабо потянула мужа за пиджак.

— Аркаша, не надо… не ругайся. Мне просто очень плохо. Это уже было на днях, помнишь? Утром… — она выразительно, с затаенной надеждой посмотрела на мужа. — А вдруг это… то самое? Вдруг у нас получилось?

Тарусов замер. Стакан в его руке дрогнул, вода едва не выплеснулась на пол. Весь испуг мгновенно слетел с его лица, уступая место какому-то благоговейному, почти нелепому восторгу.

— Алиночка… Девочка моя… Неужели? Господи, а мы тут с этими допросами!

Эва отступила на шаг, словно наткнулась на невидимую стену. Воздух в комнате вдруг стал плотным и удушливым. «То самое». Беременность. Слово не было произнесено вслух, но оно повисло в Голубой комнате идеальным, непробиваемым щитом. Эва смотрела на трогательно прижавшуюся к мужу Алину, и чувство вины, которое она испытала минуту назад, мгновенно испарилось, сменившись обжигающей горечью.

Ее собственный диагноз. Месяцы надежд, отчаяния, холодных медицинских кабинетов и приговоров врачей. То, что было для Эвы незаживающей, кровоточащей раной, Алина сейчас использовала как дешевый театральный реквизит. Эва нутром чуяла эту ложь. Девушка бросила намек на беременность только для того, чтобы сбить Юлю с толку, заставить старика-мужа увести ее от опасности. Это выглядело не просто манипуляцией. Для Эвы это звучало как изощренная, злая насмешка над ее собственной болью.

— Я отведу ее в номер, — безапелляционно заявил Аркадий Львович, помогая жене подняться. — И только попробуйте нас остановить. Если с моим… если с ней что-то случится, я ни перед чем не остановлюсь!

Юля медленно опустила блокнот. Против «возможной беременности» у нее сейчас не было козырей. Савицкий, стоявший в дверях, хмуро молчал, все еще не до конца вернувшись из своей собственной реальности в расследование.

Алина, опираясь на мужа, сделала первый, неуверенный шаг к двери. Проходя мимо Эвы, она на секунду подняла глаза. Взгляд девушки был абсолютно ясным, холодным и цепким. Эве показалось, что этот трюк был настолько безупречно исполнен, что наверняка практиковался уже неоднократно.

Стоило им скрыться за дверью, как Юля подняла глаза на Савицкого. Она не спросила, как он, хотя взгляд ее говорил сам за себя.

— Все нормально, — кивнул капитан в ответ.

— Хорошо, — согласилась Юля. — Надо поставить возле двери и внизу кого-то.

— Настолько серьезно?

— Похоже на то. Я отправила телефоны с листочка из вещдоков убитого. Московские номера — это эскорт. Наши уже связались. Там есть у коллег засланный казачок.

— Опознали Тарусову?

— Она в эскорте у них с пятнадцати лет работала, пока в Питер не уехала.

— Впечатляет, — горько усмехнулся Федор. — Умеет Аркадий Львович жен выбирать.

Эва замерла, почувствовав, как смысл этой фразы тяжелым эхом отозвался в комнате. Она знала историю, которой так долго попрекали Федора.

Много лет назад Кирилл Федорович по старой дружбе устроил молодую жену профессора Тарусова преподавателем на свою кафедру в консерваторию. Она стала преподавать у Федора. Вскоре между ними вспыхнул страстный, тайный роман. Федор прятал эти отношения от всего мира, искренне любя женщину. У них с отцом никогда не было настолько откровенных и близких отношений, чтобы он мог прийти и поделиться своими чувствами. И эта стена отчуждения между отцом и сыном сыграла страшную роль: лишь три года спустя вскрылась тошнотворная, унизительная правда.

Выяснилось, что у его любимой женщины есть муж, и этот муж — старый друг отца, Аркадий Львович. А та самая квартира, где Федор столько раз ночевал в тайне ото всех, принадлежала профессору Тарусову, как и загородный дом, в котором они жили в остальное время.

Тогда, после скандала, Тарусов даже особо не страдал. Он легко и цинично развелся, вскоре заменив жену на новую, еще более молодую «модель» — Алину. А вот Федора та история сломала. Отец ни о чем не подозревал все эти годы, но когда грянул скандал, Кирилл Федорович в первую очередь бросился спасать репутацию кафедры и отношения с полезным другом, а не раздавленного сына. Осознание того, что его единственное, по-настоящему живое чувство оказалось просто грязным эпизодом в лицемерном мире отцовской элиты, уничтожило Федора. С того дня он навсегда запретил себе выступать на большой сцене. Музыка стала для него зоной, куда он больше никого не пускал.

Эва заметила взгляд Кирилла Федоровича. В любой другой ситуации он бы обязательно осадил сына и сказал что-то вроде: «Не паясничай!». Но теперь он молчал, лишь бессильно сжимая зубы. Его авторитет, десятилетиями державший семью в страхе, остался лежать там, в залитой солнцем столовой.

Наталья Алексеевна в комнату так и не вошла. Эва обернулась и увидела ее застывший силуэт в дверном проеме. Мать Федора смотрела не на разыгранный спектакль Тарусовых. Она не отрывала глаз от Савицкого и жадно ловила каждое его движение, его рубленые фразы, то, как он машинально потер шею. Она смотрела на старшего сына так, словно боялась, что он сейчас исчезнет, словно мираж.

А сам Савицкий цеплялся за рапорт Юли, как за спасательный круг. Убийство, эскорт, подозреваемые — сейчас это была единственная понятная ему реальность.

— Если она из эскорта, — тихо произнесла Эва, и все обернулись к ней, — то, возможно, эта вещь принадлежит ей.

Эва опустила руку в карман ветровки и достала жемчужину. Хотя связь между двумя событиями была неочевидна даже ей самой, но почему-то она это произнесла вслух.

— Это и был мой вопрос, после которого Тарусова упала в обморок, — Юля подошла к столу и подняла две сережки. На одной из них было три жемчужины, на второй — две. Она раскрыла ладонь, и Эва приложила свою. Симметрия была восстановлена. Если не думать о том, что камни теперь не прикреплены друг к другу, то лежали они идеально ровно, и было ясно, что найденная Эвой в саду жемчужина — из этого комплекта.

— Я потребовала, чтобы она сняла серьги и сравнила их. Очевидно, что на нижней петельке не хватает бусинки, — пояснила Юля. — Я обратила внимание на твой вопрос за обедом, Эва. Твоя привычка работать с антиквариатом не пропускает деталей. И мне захотелось рассмотреть эти сережки поближе.

— Как звучал твой вопрос? — Савицкий потер виски. — Я спросила, где она потеряла третью жемчужину, и самое главное — зачем врала про асимметрию, и почему ее муж с такой готовностью подтвердил эту ложь.

Савицкий опустил руку от лица.

— Тарусов — уважаемый профессор, — медленно произнес Федор, хмурясь. — Он бы никогда не стал выгораживать ее в такой

— Я стал бояться уважаемых профессоров, — горько усмехнулся капитан. — Да и к тому же, Тарусов мог бояться, например, не за нее. А вдруг он переживает и выгораживает и себя тоже? — закончил Савицкий.

Эва перевела взгляд с Федора на капитана.

— Вы думаете, что…? — тихо спросила она. — О боже, неужели они вдвоем могли убить этого парня?

Юля покачала головой, аккуратно складывая серьги в прозрачный пакет для улик.

— Вдвоем или поодиночке, мы пока не знаем. Но люди не придумывают на ходу нелепые байки про дизайнерскую задумку, если им нечего скрывать. Если бы она просто потеряла серьгу на дневной прогулке, Тарусов бы улыбнулся и пообещал купить ей новый комплект. Но он соврал. Соврал не раздумывая, чтобы отрезать нам путь к этой жемчужине.

Савицкий медленно подошел к окну и всмотрелся в темнеющий парк. Они и не заметили, как солнце опустилось за лесом.

— Где именно вы ее нашли, Эва?

— В саду, — ответила она, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — Прямо под старой дикой грушей.

Савицкий резко обернулся. В его глазах больше не было той потерянности, с которой он стоял в столовой, слушая мать. Личная драма отошла на задний план, уступив место ледяному, расчетливому фокусу следователя.

— Под грушей. Там, где проходит самая короткая неосвещенная тропинка от замка к тому месту, где нашли тело. Юля, срочно отправь туда ребят, пусть хорошенько поищут в саду.

Федор поднял с пола до сих пор лежащий стул и тяжело оперся ладонями о его спинку.

— Алина теряет жемчужину возле места убийства, — мрачно подытожил он. — А Аркадий Львович ее прикрывает, чего-то опасаясь… Возможно, они оба были там. Но мне сложно поверить в такое. Профессор может и не идеальный образец гуманности и человечности, но он точно не глуп и не настолько безумен, чтобы пойти и убить человека. Да еще медийного. Хотя мы и сами не знали, что Рудницкий с телевидения.

— Возможно, этот Андрей раскопал о нем что-то… Ну мало ли что он мог нарыть, — капитан задумчиво перевел взгляд с Натальи на Кирилла Федоровича, стоявшего, так же облокотившись на второй дверной косяк. Они с Натальей сейчас, как два часовых, охраняющих выход, замерли у двери.

Савицкий сделал шаг к столу, глаза его опасно сузились.

— Согласен. Тарусов может и не убийца. Кишка тонка, — холодно произнес капитан. — Но он врет. Врет отчаянно и неумело, защищая эти чертовы серьги.

— Значит, он выгораживает ее? — тихо спросила Эва. — Но Апина… такая молодая, хрупкая… как она могла бы убить парня?

Юля покачала головой, аккуратно убирая серьги в прозрачный пакет для улик.

— Если бы профессор знал о том, что его жене приписывают авторство такого дела, мне кажется, он бы вел себя иначе. Он бы уже звонил лучшим адвокатам Питера и требовал консула. А он импровизирует. Придумывает на ходу байки про асимметрию, цепляется за эту беременность как за спасательный круг…

— Он словно немного куражится от этой игры, — вдруг сказала Эва. — Как если бы выстраивал шахматную партию.

— Что? — Савицкий поджал губы, и Эва заметила, что Федор сейчас стоял с таким же выражением.

У Эвы в груди заныло от горечи: у них все могло бы сложиться иначе. У Федора теперь был брат, хотя они пока и не говорили об этом. Но от нее не ускользнуло, что оба уже перешли на «ты» и старались не смотреть друг другу в глаза.

— Шахматы. Эва, вы сказали — шахматы, — Савицкий потер затылок, и глаза Юли, неотрывно следившие за ним, озарились внутренним огнем.

— Шахматы? — Юля что-то явно прикидывала в голове.

— Я… ну да… шахматы…

— Вот! Это же было у нас в допросе. Он сказал, что вечером, в день кражи, играл с Яромиром в шахматы, и управляющий это подтвердил.

Глава 25. Иллюзия контроля

Тишина в Голубой комнате теперь была другой. Из нее ушла истерика, уступив место холодному, почти осязаемому напряжению ума.

— Юля, позови управляющего, — негромко, но так, что ослушаться было невозможно, скомандовал Савицкий. — И пусть захватит с собой шахматы.

Юля кивнула и выскользнула за дверь. Эва посмотрела на капитана. Он стоял у окна, заложив руки в карманы темных брюк, и смотрел на сгущающиеся над парком сумерки. В его фигуре больше не было той надломленности, которую Эва заметила во время разговора с Натальей Алексеевной. Работа возвращала ему форму, собирала его по кускам, как идеальный клей. Было странно осознавать, что он брат ее Федора.

Через десять минут дверь открылась. Яромир Петрович вошел с тяжелой деревянной доской под мышкой и резной шкатулкой с фигурами. Он выглядел уставшим и встревоженным. За ним вошла Юля.

— Ставьте на стол, — кивнул Савицкий, отходя от окна. — Рассказывайте. В день кражи, после ужина, вы играли с Аркадием Львовичем.

Яромир Петрович с тяжелым вздохом опустил доску на полированную поверхность стола. Эва подошла ближе и опустилась на стул прямо напротив управляющего. Федор встал за ее спиной, положив руки ей на плечи. Это был простой жест защиты и поддержки, но Эва почувствовала, как от него по телу разливается тепло.

— Да, мы играли, — управляющий открыл шкатулку и начал машинально, с привычной ловкостью расставлять тяжелые, выточенные из дерева фигуры. — Аркадий Львович сам предложил. Сказал, что жена устала с дороги и пошла отдыхать, а ему не спится. Я не мог отказать гостю.

— О чем говорили? Полагаю, не о свадьбе, на которую он приехал? — усмехнулся Савицкий и взглянул на Федора. Эва подумала, что он по-прежнему всякий раз цепляет Федора, но только теперь в этом не было прежней вспышки и недосказанности, а была какая-то ясность и необходимость.

— Да так, обычный разговор за игрой. Спрашивал про замок, про туристов… Про систему безопасности. — Яромир поднял взгляд на Савицкого и тот понимающе кивнул.

— Вот. Продолжайте. Как шла игра? — теперь капитан не сводил с него цепкого взгляда. — Кто вел?

— Аркадий Львович — профессор математики, Олег Витальевич, — горько усмехнулся Яромир. — Он не играет. Он вычисляет. Я неплохой шахматист, но с ним почувствовал себя мальчишкой. К середине партии он загнал меня в глухую оборону. Я злился. Был раздосадован. И очень много думал над каждым ходом.

— Расставьте фигуры так, как они стояли перед вашим поражением, — неожиданно попросила Юля.

Савицкий бросил на напарницу быстрый взгляд. В его глазах мелькнуло искреннее уважение. Он ничего не сказал, но этого перегляда хватило, чтобы Юля слегка выпрямила спину.

Яромир нахмурился, его пальцы зависли над доской.

— Конец партии… да. Мой король

Он восстанавливал картину боя, полностью погружаясь в воспоминания того вечера.

— Я сидел вот так, — Яромир оперся локтем о стол и подпер подбородок рукой. — Понимал, что мат неизбежен, но мозг по инерции искал выход. Это была долгая пауза. Аркадий Львович сидел напротив, пил коньяк и смотрел на меня.

В комнате повисла абсолютная тишина. Эва, сидящая в полуметре от Яромира, не сводила глаз с его левой руки. Пальцы управляющего, лежащие на краю шахматной доски, жили своей жизнью. В задумчивости они скользили по гладкому лакированному дереву: два коротких постукивания по краю, скольжение на семь клеток вправо, снова два удара, снова скольжение на семь клеток обратно.

Стук-стук. Скольжение. Стук-стук. Скольжение.

— Яромир Петрович, — тихо, стараясь не спугнуть момент, произнесла Эва. Управляющий моргнул и посмотрел на нее. — Что вы сейчас делаете рукой?

Яромир опустил взгляд на свои пальцы, которые замерли на клетке Н2.

— Я… не знаю. Просто привычка. Я всегда так делаю, когда нервничаю или глубоко задумываюсь. Мелкая моторика помогает сосредоточиться.

Эва подняла глаза на Федора. Пальцы жениха на ее плечах внезапно сжались так сильно, что стало больно.

— Два… семь… два… семь, — медленно, по слогам проговорил Федор, глядя на доску потемневшими глазами. — Яромир. Это же код от сигнализации в зале антиквариата.

Управляющий побледнел. Он отдернул руку от доски так, словно дерево внезапно раскалилось. — Господи… — прошептал он. — Я не думал… Он у меня на уровне мышечной памяти… Я даже не замечаю, как отбиваю его пальцами.

— Зато это заметил профессор математики, — жестко констатировал Савицкий.

Эва краем глаза наблюдала за безмолвным театром, который разворачивался в тенях комнаты. Наталья Алексеевна стояла у портьеры. Она смотрела на старшего сына — Олега — и в ее взгляде не было страха или стыда. В нем читалось затаенное, почти болезненное восхищение тем, как безупречно и остро работал его ум. А у противоположной стены стоял Кирилл Федорович. И он смотрел на жену. Профессор, десятилетиями державший свою семью в ежовых рукавицах, сейчас с ужасом осознавал: внимание женщины, ради которой он совершил самое страшное преступление в своей жизни, больше ему не принадлежит.

«Иллюзия контроля — самая сладкая из всех иллюзий, — вдруг подумала Эва. — Мы думаем, что держим жизнь за горло, а на самом деле просто медленно душим тех, кого больше всего боимся потерять».

— Тарусов умнее, чем мы думали, — кивнул Савицкий, обходя стол. — Он сидел напротив, пил коньяк и наблюдал. Для человека, который всю жизнь ищет паттерны и закономерности, расшифровать бессознательное движение ваших пальцев под рассказ о системе безопасности было делом пяти минут.

— Но зачем? — Федор обошел Эву и встал рядом с доской. — Он уважаемый ученый, обеспеченный человек. Зачем ему лезть ночью в витрину? Ради денег? Это абсурд.

Кирилл Федорович откашлялся. Его голос прозвучал сухо и ломко.

— Люди редко воруют ради денег, когда у них есть все. Иногда они делают это ради чувства превосходства.

Все обернулись к нему. Старший Смоловский поправил манжеты, словно возвращая себе часть утраченного достоинства.

— Я с самого начала удивился его приезду. Мы не настолько близки с Аркадием, чтобы я приглашал его на свадьбу сына. Тем более после… той старой истории, — Кирилл Федорович избегал смотреть на Федора. — Но он приехал сам. Сказал, что его юная Алина мечтает побывать в настоящем историческом замке. Я не смог возразить, хоть и не хотел, чтобы это все происходило под его прищуренным взглядом.

— Он приехал сюда за трофеем, — тихо сказала Эва. — Для Алины.

— Или для своего эго, — поправил Савицкий. — Представьте: стареющий профессор, чья жена годится ему во внучки. Ему нужно постоянно доказывать свою исключительность. Он разгадал код. Ночью, когда все уснули, он решил спуститься в зал, чтобы проверить свою теорию. Отключил систему. И понял, что ключ перед ним.

— Вы думаете, это он его украл? — Юля быстро записывала детали в блокнот.

Савицкий потер подбородок.

— Не знаю. На записях видно, что он был около стенда с ключом. Но его явно спугнул студент в красной байке. Парень крутился в галерее с камерой как раз в это время. Тарусов отключил сигнализацию, но заметил, как и мы на записях, в стекле красную байку. Он сбежал обратно в номер, так и не открыв витрину с ключом. А утром, когда поднялся крик о краже, он понял, в какой капкан угодил. Студент наш, кстати, как ни в чем ни бывало, вышел на занятия. Коллеги в Минске уже побеседовали.

— Но зачем этот цирк с сережкой и беременностью? — осторожно, стараясь не смотреть на Эву, уточнила Юля.

— Он знает, что мы ищем вора, — Савицкий невесело усмехнулся. — А мы помним на видео, в чью дверь в ту ночь стучалась Алина.

— Я даже не знал… — стал оправдываться Федор. — Я был в комнате родителей почти до двух ночи.

— Но профессор этого не знал. Зато, когда вернулся в номер, скорее всего, заметил отсутствие жены и, как человек с математическим складом ума, начал просчитывать разные версии и варианты.

— Полагаю, мысль про измену с Федором тоже посещала профессора. Старые паттерны работают и спустя годы, не так ли? — Кирилл Федорович не смог промолчать.

Федор не шелохнулся и только сильнее сжал кулаки.

— Расслабься, — отчеканил Савицкий, кинув взгляд на Федора. — Тарусов, как и все, видел, как ты смотришь на Эву. Мысль про роман с его новой женой отпала сразу у всех, кто видел вас с Эвой. Но предположим, что Алины не было в номере, когда профессор туда вернулся.

— Тогда, возможно, это она порвала платье Эвы… — вдруг сказала Наталья.

— Нет, — отрезал Савицкий, не глядя на нее, но потом развернулся и, посмотрев в глаза матери, повторил:

— Нет. И мы оба с вами это знаем.

Наталья сникла, Эва почувствовала, как напряглись снова руки Федора и нежно коснулась его ладони своей. Савицкий вернулся взглядом к шахматной доске.

— В эту ночь почти никто не был в своей комнате.

Глава 26 Само совершенство

Савицкий толкнул дверь номера Тарусовых без стука. Юля вошла следом, держа наготове блокнот и постановление. Федор и Эва остановились в дверном проеме, как свидетели финала уродливой пьесы. За ними, не решаясь войти, замер управляющий.

В номере царил полумрак. Аркадий Львович сидел на краю кровати, нежно поглаживая руку Алины, которая лежала с закрытыми глазами, укрытая пледом до самого подбородка.

— Что вы себе позволяете?! — профессор вскочил, заслоняя жену. Лицо его пошло красными пятнами. — Я же сказал, ей нужен покой! Вызовите врача,

— Звоните, — спокойно согласился Савицкий, останавливаясь посреди комнаты. — Но адвокат вам сейчас нужнее, чем дипломатический корпус. Юля, фиксируй время.

Тарусов осекся. Его взгляд метнулся от ледяного лица капитана к Федору, стоявшему в дверях, и обратно.

— Что это значит? — процедил он, стараясь держать марку. — Вы не имеете права врываться к нам из-за какой-то глупой сережки! Алина просто обронила ее, а вы устроили из этого…

— Мы здесь не из-за сережки, Аркадий Львович, — перебил его Савицкий. Голос капитана звучал ровно, почти скучающе. — Мы здесь из-за вашей блестящей партии в шахматы с Яромиром.

Профессор замер. Красные пятна на его щеках начали стремительно бледнеть.

— Два, семь, два, семь, — с расстановкой произнесла Юля, глядя ему прямо в глаза. — Отличная память, профессор. Хватило одного вечера, чтобы прочитать чужую моторику.

Тарусов тяжело сглотнул. Он инстинктивно отступил на шаг от кровати, словно пытаясь защитить уже не жену, а самого себя.

— Я… я не понимаю, о чем вы говорите.

— Бросьте, — жестко усмехнулся Савицкий. — Вы умный человек, но совершили типичную ошибку теоретиков и переоценили себя на практике. Вы отключили сигнализацию в час десять ночи. Подошли к витрине. Но вас спугнул студент в красной толстовке, который бродил там с камерой. И вы сбежали в тот момент. Но, полагаю, вы вернулись чуть позже, когда кто-то уже сумел отключить камеры. А утром, когда обнаружилась пропажа ключа и начались допросы, вы искали любой повод уехать.

Профессор молчал. Его плечи опустились, фасад респектабельности таял на глазах. Тарусов судорожно выдохнул. Он перевел отчаянный взгляд на Федора, словно ища поддержки у человека своего круга.

— Я ничего не крал! — сорвавшимся голосом выпалил профессор. — Да, я отключил эту чертову систему! Это был просто спортивный интерес, кураж! Я хотел посмотреть на работу Бове поближе, без этого дурацкого стекла! Но я испугался мальчишку и ушел! Я не брал ключ!

— Вы начали паниковать, — продолжал капитан, шаг за шагом загоняя его в угол. — И когда мы предъявили жемчужину вашей жены, решили, что Алина тоже ходила в зал антиквариата. Вы подумали, что она пыталась украсть ключ. И начали неумело врать про асимметрию сережек, уверенный, что, как благородный рыцарь спасаете ее от статьи за кражу. В этот момент я и понял, что ключ взяли не вы.

— Я не крал… — машинально повторял Тарусов.

— Капитан ведь сказал, он знает, что взяли не вы, — остановила профессора Эва с порога.

Тарусов непонимающе заморгал.

— Знает? Тогда… тогда зачем вы здесь?

— Аркадий Львович, — голос Савицкого стал тихим и пугающе тяжелым. — Вы действительно ничего не украли. Беда в том, что вы прикрывали преступника.

Савицкий сделал шаг к кровати и посмотрел сверху вниз на неподвижно лежащую девушку.

— Обморок окончен, Алина Владимировна. Открывайте глаза.

Ресницы девушки дрогнули. Она поняла, что муж больше не может служить ей щитом. Плед медленно сполз вниз. Алина села на кровати, изящно поправляя растрепавшиеся волосы. В ее движениях больше не было слабости или испуга.

— Вы очень грубый человек, капитан, — произнесла она тихим мурлыкающим голосом. — Ворвались в спальню… довели моего мужа. Что вы хотите услышать?

— Я хочу узнать, зачем вы настойчиво стучали в дверь Федора Кирилловича в половине второго ночи, — Савицкий стоял над ней, как гранитная скала. — Мы все видели кадры из утренних новостей. И там отчетливо видно, как вы стучите в комнату…

Он не успел закончить, потому что Алина подхватила на полуслове:

— В комнату вашего брата. Давайте называть вещи своими именами. Это все стало очевидным, и, полагаю, вы в эту историю глубоко и лично вовлечены. Гораздо глубже, чем полагается следователю.

— К делу, — отрезал Савицкий.

Алина вздохнула и бросила быстрый, неуловимый взгляд на Эву, а затем на побледневшего мужа. В ее глазах блеснула откровенная, злая насмешка.

— Ох… ну зачем же при всех, капитан? Вы ставите меня в неловкое положение.

Она обхватила колени руками, принимая позу беззащитной, пусть и порочной девочки. — Аркаша спал. Он всегда так крепко спит после коньяка… А мне было одиноко. И скучно. Замок, ночь, предсвадебный мандраж, вся эта атмосфера, ужин, где метали копья друг в друга все, вот даже вы с Федором… А Федор — очень привлекательный мужчина. Он ведь гораздо ближе ко мне по возрасту, чем… ну вы и сами поняли. К тому же, это вроде как традиция, верно? — она невинно захлопала ресницами, целясь в самую больную точку Смоловских — старый роман Федора с первой женой Аркаши. — Разве это преступление — захотеть немного мужского внимания и развеять мысли жениха накануне свадьбы?

Аркадий Львович издал сдавленный, жалкий звук, словно ему ударили под дых. Он вжался в кресло, закрыв лицо дрожащими руками.

Эва почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Алина била прицельно: унижала мужа, выставляя его старым рогоносцем, и пыталась уколоть Эву ревностью. Она рассчитывала, что этот липкий, грязный стыд заставит Савицкого смутиться и прекратить «неприличный» допрос.

Но капитан даже не моргнул.

— Я готов предъявить вам обвинение по другой статье, Алина Владимировна, — ледяным, скучающим тоном отрезал он. — А ваши ночные похождения — лишь детали маршрута. Оставьте свои дешевые эскортные уловки для бракоразводного процесса. Меня интересуют факты.

Маска томной девочки на лице Алины дала трещину. Она зло прищурилась.

Савицкий резко развернулся к Федору, стоявшему теперь в дверях с побелевшими от ярости костяшками пальцев.

— Федор. Почему вы спали в этой комнате? Вы ведь должны были ночевать в номере с Эвой.

Эва заметила, что при посторонних он снова перешел на «вы», как будто и не было сегодняшнего утра и всего, что они теперь знали.

Федор с трудом оторвал удивленный взгляд от Алины и посмотрел на капитана.

— Я не понимал, что происходит с родителями. Думал, что им действительно нужна помощь. Что все из-за нашей свадьбы… Яромир Петрович сказал, что тот номер занят, но он может переселить гостей и освободить для меня комнату рядом с родителями.

Он повернулся к Эве:

— Эва, я и сам не знал, что буду в том номере, это решилось уже после ужина. У меня не было возможности с кем-то договориться и назначить в комнате встречу. И тем более, я не стал бы…

— Я знаю, — коротко ответила Эва.

Юля, до этого молча строчившая в блокноте, вдруг подняла голову. Ее карандаш замер. — А кто жил в этой комнате до Федора? — медленно, выделяя каждое слово, спросила она.

Федор нахмурился, вспоминая вчерашнюю суету. — Кажется, наш…

— Ваш ведущий, Андрей Рудницкий, — закончил фразу за него Яромир Петрович.

Эва почувствовала, как по спине пробежал

— Он не хотел переезжать и говорил, что ему нужно готовиться к свадьбе, но, когда я сказал, что во флигеле лучше интернет, Рудницкий тут же собрал вещи. Он согласился, что это меняет ситуацию. Мы всегда используем историю про интернет, если нужно кого-то перевести во флигель из гостиничного крыла. Бывают же задвоенные брони…

— Вы не перепутали двери, Алина Владимировна, — прервал управляющего Савицкий, глядя на девушку. — Вы шли не к Федору. И вы шли не соблазнять. Вы шли к журналисту Рудницкому. Но не знали, что после ужина его переселили во флигель.

Савицкий повернулся к Тарусову:

— Аркадий Львович, я понимаю, почему вы прикрывали жену. Вы ведь думали, что она обронила сережку в замке.

— А разве нет?

Савицкий глянул в сторону напарницы:

— Юля. Где Эва нашла жемчужину?

— В саду, под дикой грушей, — отчеканила Юля, и ее глаза расширились от понимания. — Это самая короткая неосвещенная тропинка к замку от парка, где нашли погибшего ведущего…

— Пазл сложился, — Савицкий посмотрел на профессора, который с ужасом переводил взгляд со следователя на свою жену. — Аркадий Львович, вы прикрывали женщину, которая с пятнадцати лет в эскорте, и решила возникшие сложности убийством телевизионщика, который раскрыл ее секрет.

В номере повисла мертвая тишина.

Алина медленно спустила ноги на пол. Она поправила воротник короткого топа и посмотрела на сжавшегося в кресле профессора с брезгливой, снисходительной жалостью.

— Прекрати скулить, Аркаша, — ровным, чужим голосом произнесла она. — И выпрями спину. Никакого ребенка нет и быть не может. Но… идея была хороша, так ведь? — она улыбнулась и с нескрываемым удовольствием перевела взгляд на Эву. Потом повернулась к Савицкому. В ней больше не было ни капли от студентки или любящей жены. Перед ними сидела холодная и расчетливая не по годам хищница.

— Мой муж — идиот, капитан. Но он прав в одном, — Алина холодно усмехнулась. — Вы выстроили красивую теорию про комнаты. Про сад… но вы никогда не докажете, что толкнула Рудницкого на камни я. Потому что это все ваши фантазии. Я всего лишь прогулялась в саду. И даже не заходила в парк к Рудницкому. Надеюсь, это не преступление — гулять по саду? Иначе вам придется посадить всех, кто есть сейчас в замке. Но вы правы, что мне пришлось познакомиться со взрослой жизнью довольно рано, узнать предательскую породу людей. Поэтому, и исключительно поэтому, я требую адвоката. А вовсе не потому, что в чем-то виновна.

Савицкий не изменился в лице.

— Ваше право, — сухо ответил он. — Юля, оформляй задержание. Федор, попрошу вас остаться здесь с нашим сержантом, пока мы не уведем подозреваемую.

Эва стояла в дверях и наблюдала, как Юля быстро, профессионально заполняет протокол. Девушка протянула бланк Савицкому на подпись. Капитан взял ручку, и на секунду их взгляды встретились. Эва вдруг с удивлением поняла, что между этим колючим, непробиваемым мужчиной и его тихой помощницей что-то неуловимо изменилось.

Олег смотрел на Юлю не как на стажера. В его взгляде читалось абсолютное, спокойное доверие. А Юля… она больше не сутулилась, не прятала глаза. Рядом с ним, в этом сумасшедшем дне, она расцветала, становясь собранной и уверенной. Эва поймала себя на мысли, что они работают как единый, слаженный механизм, понимая друг друга с полувздоха.

Но эту хрупкую гармонию разрушил резкий треск полицейской рации на поясе Савицкого.

— Олег Витальевич! У нас ЧП на воротах! — голос дежурного срывался от напряжения. — Тут пресса лезет напролом, прорвали оцепление! Мы пытаемся сдержать, но…

Снизу, из главного холла замка, донесся возмущенный гул голосов, топот ног и громкий хлопок тяжелых дубовых дверей.

Савицкий выматерился сквозь зубы.

— Никому не выходить из номера, — бросил он и стремительно шагнул в коридор. Юля и Эва бросились за ним.

Они успели дойти до площадки парадной лестницы, когда увидели причину хаоса.

Оцепление из двух местных милиционеров было полностью нейтрализовано. По каменному полу, цокая тонкими шпильками, уверенно шла Анна Платонова. За ее спиной пыхтел оператор с камерой, суетился звукорежиссер и еще несколько человек в черных байках с логотипом телеканала.

Она была не просто красива. Она была безупречна. Идеально скроенное кашемировое пальто цвета кэмел, ни одного выбившегося волоска в укладке, ледяная, абсолютная женская власть в каждом движении.

Молодой сержант попытался преградить ей путь.

— Девушка, сюда нельзя! Место преступления…

Анна даже не сбавила шаг. Она посмотрела на него так, словно он был пылью на ее туфлях.

— Мое лицо, сержант, открывает двери в любые кабинеты даже тех зданий, рядом с которыми вы боитесь проходить, — ее бархатный, поставленный голос легко заполнил своды замка. — А вы пытаетесь закрыть от меня кусок коридора. Отойдите.

Она подняла глаза и увидела Савицкого, замершего на верхней ступеньке. Губы Платоновой тронула сдержанная, трагическая полуулыбка.

— Капитан Савицкий, полагаю, — она остановилась у подножия лестницы. — Ваш периметр дырявый, как сито.

— Уберите камеры за ворота, Анна, — ледяным тоном процедил Олег, медленно спускаясь к ней. — Это не телестудия.

— А это не рядовая поножовщина, капитан, — Анна вздернула подбородок. — Андрей Рудницкий был моим коллегой. И близким другом. Вы думали, я оставлю его смерть на откуп районному следствию? Ошибаетесь. Это расследование задевает меня лично. И я не позволю местной аристократии, — она бросила быстрый, колючий взгляд на Эву, — уйти от наказания, прикрывшись связями. Я получу эксклюзив прямо сейчас. А следствие теперь будет идти под нашими камерами и взглядами общественности. Вам же нечего скрывать? Или…

Эва стояла на верхней ступеньке рядом с Юлей и вдруг почувствовала, как девушка рядом с ней буквально сдувается, становясь меньше ростом. Юля смотрела на Платонову остановившимся, потухшим взглядом. Девушка инстинктивно запахнула свою простую, помявшуюся за день кофту и крепче прижала к груди казенный блокнот, словно пытаясь им защититься.

Младший следователь могла мириться с тем, что ее суровый капитан каждый вечер включает новости и, возможно, тайно влюблен в недосягаемую телевизионную мечту. С мечтой можно было жить. Но теперь эта мечта стояла в трех шагах от них. Живая, дышащая, ослепительно красивая женщина, рядом с которой любая другая казалась серой тенью. Юля сделала шаг назад, сливаясь с гобеленом со стены, раздавленная чужим совершенством.

Глава 27. Молодая жена

Сержант густо покраснел, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Платонова сделала еще шаг, но тут раздался ровный, лишенный

— Сержант. Если объектив этой камеры пересечет линию оцепления хотя бы на сантиметр, оформляйте задержание всей группы за воспрепятствование следственным действиям. Аппаратуру изъять как вещдок.

Эва видела, как Анна замерла и медленно подняла глаза на спускающегося по лестнице Савицкого. Губы Платоновой тронула сдержанная улыбка, которую обожали миллионы зрителей. Она не стала ничего говорить, но весь ее вид, как и вид съемочной группы, говорил об уверенности в нелепости заявления.

— Уберите камеры за ворота, Анна, — ледяным тоном процедил Олег, останавливаясь на две ступени выше нее. — Вы вмешиваетесь в расследование, которое еще не завершено. Официальный брифинг для прессы состоится сразу после того, как мы все завершим. До этого момента любые комментарии исключены.

— Я не позволю скрыть от общественности важные улики и факты, — Анна сделала шаг вперед и теперь стояла на одной ступеньке с капитаном. Они развернулись друг к другу лицом, и у Эвы захватило дух от того, как хороши были эти двое вместе.

— Вы дали в утренний эфир то, что вас не касалось, — голос Савицкого отдался эхом под сводами. — Я видел утренние новости. Вы стервятник, Анна. Вам плевать на Рудницкого. Вы приехали сюда только за тем, чтобы устроить пляску на костях и поднять свои рейтинги за счет чужой крови.

Савицкий развернулся и кивнул застывшему милиционеру. — Сержант, дальше действуйте по инструкции.

Платонова чуть прищурилась, ее идеальная улыбка на секунду заледенела. Она не привыкла, чтобы с ней разговаривали как с назойливой помехой. Но Савицкий уже поднимался по лестнице обратно.

— Юля! — рявкнул он, глядя на верхнюю площадку. Его брови сошлись на переносице, глаза вспыхнули живым, нетерпеливым огнем. — Ты долго будешь там стоять? У нас подозреваемая в номере. Неси бланки осмотра, живо!

Юля, до этого момента пытавшаяся слиться со стеной, вздрогнула. Она крепче прижала к груди казенный блокнот. Капитан только что сорвался на нее. Эва заметила, что как бы ни ревновала Юля к Платоновой, капитан смотрел на ту как на диковинную голограмму. А на нее, Юлю, с ее аккуратно собранным хвостиком и абсолютным отсутствием косметики на лице, он злился, срывался, хмурил брови и поджимал губы. Но с ней всегда был живым, видел ее по-настоящему, требовал от нее работы и доверял Юле, как напарнику. На фоне этого живого, грубоватого доверия весь лоск Платоновой вдруг показался Эве дешевой пластиковой декорацией. Кажется, и Юля это поняла, потому что она сразу же выпрямила спину, кивнула и уверенно зашагала обратно по коридору.

Савицкий кинул напоследок взгляд на застывшего внизу лестницы оператора и закрыл за собой дубовую дверь. Теперь в комнате Тарусовых, куда все вернулись, стало тесно.

Воздух казался тяжелым и спертым. Вошедший с леном за капитаном еще один сержант встал у дверей. Алина сидела на кровати, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя ледяное презрение к происходящему. Аркадий Львович сгорбился в кресле, глядя в одну точку на ковре.

— Итак, Алина Владимировна ждет адвоката, — Савицкий оперся плечом о стену, скрестив руки. — У нас есть время. И раз уж маски сброшены, Аркадий Львович, ответьте на один вопрос, который мучает меня с самого начала. Зачем вы вообще сюда приехали?

Профессор не пошевелился.

— Вас не было в списках гостей, — подал голос Федор. Он смотрел на бывшего мужа женщины, с которой когда-то совершил самую большую ошибку в своей жизни теперь без смущения. — Мой отец вас не звал. Вы приехали без приглашения, оправдываясь старой дружбой с отцом. Но мы оба знаем, что случилось между нами в прошлом. Так зачем вы приехали?

Алина на кровати вдруг тихо, ядовито рассмеялась. — Скажи им, Аркаша. Расскажи, какой ты мстительный, мелочный старикашка.

Тарусов дернулся, словно его ударили хлыстом. Он поднял на молодую жену воспаленные глаза. — Замолчи…

— А что такое? Стесняешься? — Алина перевела насмешливый взгляд на Федора, а затем на Эву. — Вы думаете, мне сдалась ваша провинциальная свадьба в этой глуши? Месяц назад та самая распрекрасная Платонова, которую вы только что обсуждали, выпустила в эфир большой сюжет про этот замок. Про реставрацию. Про легендарные сокровища Амброжевских и ключ работы Бове, который стоит миллионы.

Тарусова грациозно поправила волосы.

— Я смотрела этот сюжет в интернете и в шутку сказала, что хотела бы подержать такую вещь в руках. Сказала, что ключ стоит столько, что хватило бы на ту жизнь, которую мы заслуживаем. Я не придумала ничего и лишь повторила слова ведущей. Не знаю, имел ли в виду что-то мой муж, когда купил нам путевки в санаторий рядом с замком, но я не стала возражать и собрала сумки. А тут такая удача. Снова сюжет о замке, и мы узнаем, что через день там женится сын старого «друга» профессора Смоловского. Тот самый сын, — Алина растянула губы в злой улыбке, — который когда-то затащил в постель предыдущую горячо любимую жену Аркаши.

Федор побледнел. Эва инстинктивно взяла его за руку, чувствуя, как напряглись его пальцы.

— Я любил ее! — вдруг сорвался на крик Тарусов, вскакивая с кресла. Его голос дребезжал. Он смотрел прямо на Федора с неприкрытой, многолетней ненавистью. — Я носил ее на руках! А ты… ты, сопляк, просто играл с ней! Ты разрушил мою семью!

— И поэтому вы приехали сюда, — медленно, с ужасающим пониманием произнес Федор.

— Да! — выплюнул профессор. — Я хотел посмотреть тебе в глаза на твоей собственной свадьбе! Я хотел привезти Алину — молодую, красивую, безупречную. Показать тебе и твоему отцу, что я победитель. Что я получил лучшее, пока ты пытаешься построить хоть что-то на своих руинах! Я хотел утереть вам всем нос, прогуливаясь по этому замку, полному сокровищ!

— А заодно потешить свое интеллектуальное эго, взломав местную систему безопасности, — сухо добавил Савицкий. — Классический комплекс неполноценности.

Тарусов обмяк, словно из него выпустили весь воздух, и тяжело осел обратно в кресло.

— Иронично, правда? — голос Алины разрезал тишину, как стекло. — Ты притащил меня сюда, чтобы унизить его, Аркаша. Чтобы показать свою «безупречную» жену. А в итоге…

— А в итоге вы привезли на свадьбу убийцу, — жестко закончила за нее Эва.

Она смотрела на профессора и не чувствовала к нему ничего, кроме брезгливой жалости. Человек так сильно хотел отомстить за прошлое, в котором Федор даже не был виновен, что своими руками готов был уничтожить свое настоящее.

Савицкий оттолкнулся от стены.

— Вы увидели новости и решили, что это шанс. Полагаю, вы все же не просто так интересовались замком и скорее всего планировали кражу. Но, видимо, испугались. Потому что, оказывается, совершить преступление сложнее, чем

— Я бы не дрогнула, — улыбнулась Алина. — Но считаю, что обеспечить женщину всем необходимым должен мужчина. Мне не было резона самой этим заниматься.

— Согласен, — кивнул капитан. — В таких делах вы скорее вдохновляющая муза, чем исполнитель. Но тут на арену выходит Рудницкий. Уж не знаю, где и как он с вами пересекся и как так быстро сумел раскопать про вашу татуировку и эскорт…

— Пока вы упражнялись в фехтовании словами с семейкой Смоловских, капитан, ваш Рудницкий вынюхивал и выискивал грязное белье на всех в замке, даже на вас, — прервала его Алина. — Да вы и сами все поняли уже… Вы же видели его вещи. Со мной он встретился на кухне. Я зашла выпить чая, а он там как раз что-то искал. Я потянулась за кружкой. Не могу сказать, что сильно скрывала татуировку или стеснялась своего прошлого, но сейчас было нежелательно, чтобы туда сунул нос кто-то чужой.

— То есть на данный момент вы сделали ставку на профессора.

— А может, я влюбилась в его ум и положение. Не подумали про это?

— Боюсь, что даже в любовь мужа к себе вы не сильно верили. Но вам обоим был выгоден брак и такое положение дел, с этим не спорю.

— Капитан, Рудницкий действительно узнал меня по татуировке. Оказалось, что он смотрел видео со мной, и он действительно грозил рассказать мужу. Но это не повод убивать ведущего. Если бы я настолько боялась своего прошлого, я бы нашла, как свести тату. Но в итоге его разоблачения мне грозил всего лишь развод. И вы же понимаете, что я бы легко нашла Аркаше замену. Или даже вернулась обратно в профессию. Не вижу в этом ничего плохого. Поэтому ваша версия несостоятельна. Но вот что интересно: Рудницкий этот… он ведь и правда оказался не так прост, и он нарыл на каждого из вас… А вот ваши секреты… полагаю, их раскрытие могло вам причинить гораздо больший дискомфорт, чем мне развод.

Алина откинулась на спинку кровати, сложив руки на груди. Она смотрела на Савицкого с торжествующей полуулыбкой женщины, которая только что выиграла партию.

Савицкий слушал ее, не перебивая. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Когда она закончила, он медленно кивнул.

— Красивая речь, Алина Владимировна. Очень убедительная. И вы абсолютно правы: из-за угрозы развода такие, как вы, не убивают. Вы слишком прагматичны. Зачем марать руки кровью, если можно просто собрать чемоданы и найти нового спонсора?

Алина пожала плечами, мол, я именно об этом вам и толкую.

— Но вы упускаете одну важную деталь, — голос капитана вдруг стал тихим, и от этой тишины у Эвы по коже побежали мурашки. Савицкий, не оборачиваясь, протянул руку назад. — Юля.

Юля шагнула вперед. Она молча расстегнула свою объемную сумку, достала пластиковую папку и извлекла из нее несколько скрепленных листов, которые тут же вложила в протянутую руку капитана.

— Что это? — Алина слегка нахмурилась. Ее идеальная поза дала едва заметную трещину, и Эва это увидела.

— Это, — Савицкий потряс бумагами в воздухе, — ответ на запрос, который моя помощница отправила в страховые компании утром. Страховой полис. Оформлен всего за неделю до вашей внезапной тяги к историческим замкам. Ваша жизнь, Алина Владимировна, застрахована на смешную, символическую сумму. Зато жизнь вашего мужа — на два с половиной миллиона. С пометкой о двойной выплате в случае несчастного случая во время путешествий. И единственный выгодоприобретатель — вы.

Аркадий Львович в кресле издал странный, хриплый звук, словно ему внезапно не хватило воздуха.

Алина фыркнула, но ее глаза забегали. — Моему мужу под семьдесят, капитан. У него больное сердце и давление. Это обычная финансовая грамотность. Я забочусь о своем будущем, это не преступление!

— Обычная грамотность, — согласился Савицкий.

Юля снова полезла в сумку и достала прозрачный зип-пакет, внутри которого лежал маленький стеклянный флакон без этикетки. — А вот это — нет. Найдено час назад при обыске вашей косметички. Пальчики вес на месте, не волнуйтесь, их уже отняли. И вот это тема поинтереснее будет. Синтетический препарат. В малых дозах снижает давление. В больших, особенно, если смешать с хорошим коньяком, вызывает мгновенную остановку сердца. Идеально маскируется под естественный обширный инфаркт.

В номере повисла такая тишина, что Эва слышала собственное дыхание.

Профессор Тарусов побледнел так, что его лицо слилось с белой рубашкой. Он судорожно схватился за грудь.

— Капли… — прошептал он, глядя на жену полными неподдельного ужаса глазами. — Накануне… после ужина. Ты принесла мне чай. Сказала, что это новый успокоительный сбор… чтобы я лучше спал.

— Но спать вы не собирались, верно? — безжалостно добил Савицкий. — Ваша жена весь вечер подогревала ваше эго. Восхищалась вашим умом, брала на слабо. Она отправила вас, накачанного препаратом, в темный зал антиквариата — отключать сигнализацию. Идеальный план, Алина Владимировна. Старый профессор, решивший поиграть в вора ради молодой жены, переволновался на месте преступления. Стресс, алкоголь — и сердце не выдержало. Вы бы вернулись в Москву богатой, безутешной вдовой, чьего мужа погубила нелепая случайность.

Алина сидела с открытым ртом. От ее глянцевой брони не осталось и следа.

— Если бы это было так, то Аркаша бы не сидел сегодня здесь живой и невредимый! — зло бросила она.

— Я вылил этот чай, потому что ненавижу запах травы из него, — глухо отозвался профессор, глядя в пол. — Но не хотел обижать жену. Она же проявила заботу… Поэтому я начал его пить, а потом с чашкой зашел в ванну и просто вылил. Когда я вернулся в комнату, то сделал из чашки последний глоток и поставил ее на тумбочку.

— И план Алины сработал бы, если бы не это. — Капитан шагнул к кровати, нависая над ней. — Пусть не с первой попытки, но однажды бы сработал. Если бы не Рудницкий. Он шантажировал вас не вашим эскорт-прошлым. Этот проныра увидел, как вы замешиваете на кухне капли, или, может, раскопал данные о страховке. Он работал не только на телеканал, но еще и на интернет-ресурс о расследованиях. У него в руках был горячий материал, и он уже предвкушал гонорар за него. Но еще больше он бы получил с другого. Рудницкий понял, что вы готовите убийство. И потребовал свою долю. Вы видели, что он не отстанет, и согласились на встречу с ним

Аркадий Львович закрыл лицо руками и, только тяжело дыша, глухо вздыхал. Эва подумала, что еще никогда не видела ни одного человека в ситуации такого абсолютного, уничтожающего унижения.

Алина молчала. Она смотрела на маленький флакон в руках Юли, и ее юное лицо исказила гримаса чистой, животной ненависти. — Я ничего не скажу без адвоката, — прошипела она.

— Он вам понадобится, — отрезал Савицкий. — Юля, вызывай конвой. Забираем ее.

Эва больше не могла находиться в этой комнате. Воздух здесь был отравлен человеческой алчностью и предательством. Ей срочно нужен был кислород. Она тихо выскользнула за дверь, оставив Федора рядом со следователями, и почти бегом бросилась по коридору к лестнице.

Она хотела выйти в сад, вдохнуть запах весны и холодной земли — запах жизни.

Эва спустилась в холл первого этажа. Она неловко кивнула сержанту, так и не привыкнув к его наличию в замке. Тяжелая дубовая дверь на улицу была приоткрыта.

В проеме, облокотившись о массивный косяк, стояла Анна Платонова. Она никуда не уехала. Телеведущая медленно тянула кофе из стаканчика и говорила с кем-то по телефону. Услышав шаги Эвы, Анна повернула голову. В сером свете пасмурного дня ее лицо казалось высеченным из мрамора.

— Вы думаете, что я ваш враг, Эва. — улыбнулась Анна. — И вы правы.

Глава 28. Шрамы и кружево

Анна сделала последний глоток из картонного стаканчика и аккуратно поставила его на край каменного парапета.

— Но враги бывают разные, — продолжила телезвезда, глядя Эве прямо в глаза. — Одни бьют в спину исподтишка. А другие предпочитают наносить удар открыто, глядя в лицо.

Эва остановилась в нескольких шагах от нее, чувствуя, как холодный ветер с улицы студит горящие щеки.

— Чего вы хотите, Анна? У вас уже есть сенсация. Убийца арестована. А вы единственная пробившаяся сюда журналистка. Савицкий обещал вам первой дать комментарий. К тому же, полагаю, вы в теме расследований Рудницкого, раз он… как вы выразились, был вашим другом. Не удивлюсь, если вы с ним работали в паре.

— Андрей был хорошим парнем. И мы были… мы были близкими друзьями. Возможно, не настолько близкими, как вы со своим Смоловским. — Она рассмеялась. — Ни на минуту не поверила в вашу дружбу еще в прошлом году.

Улыбка сошла с ее красивого лица, и Эва отметила идеально очерченные скулы. Если кто-то мог быть настолько красивым, то Платонова обладала необыкновенным магнетизмом и идеальностью черт.

— Но я переживаю его смерть, — продолжила журналистка серьезно. — И не позволю теперь утаить ничего. Я вытрясу все, что вы старались скрыть. Я покажу миру каждый ваш грязный секрет, приведший к гибели человека. Вы недооцениваете силу журналистики. А мы с Андреем были из старой школы. Вы не знали? Мы учились с ним вместе. И я не просто ведущая, читающая с телесуфлера чужие тексты. Я их все пишу сама. Полагаю, капитан уже вернул ключ на место.

— Ключ? — удивилась Эва. Она совсем забыла о нем за последними событиями.

— А вы думали, что только ваш капитан понял, что ключ работы Бове вынесла уборщица?

— Что?! — Эва попыталась вспомнить черты лица неприметной работницы, от которой всегда пахло хлоркой.

— Светлана. Одинокая, сломленная женщина, которая до этого работала санитаркой в тюремной больнице. Два месяца назад она уволилась оттуда и устроилась сюда.

Анна сделала шаг к Эве. В ее глазах плясали опасные, торжествующие искры. — Но самое интересное не кто украл, Эва. А кто ею управлял. Кто дергал за ниточки прямо из тюремной камеры, играя на женской солидарности и обиде на мужчин.

Сердце Эвы пропустило удар, а затем забилось так тяжело, что отдалось в висках. Прошлое, которое она считала похороненным, вдруг снова встало перед ней во весь рост.

— Диана… — выдохнула она имя женщины, разрушившей ее первый брак.

— Именно, — Анна улыбнулась своей идеальной, телевизионной улыбкой. — Диана увидела мой первый сюжет про замок по тюремному телевизору. И разработала гениальный план. Пять минут назад на сайте моего канала вышел экстренный выпуск новостей. И знаете, кто стал главным героем этого выпуска, Эва?

Платонова не стала ждать ответа. — Не вы. И не ваш Федор. А ваш бывший муж. Блистательный европейский аристократ… Вся Европа сейчас уже читает о том, как уважаемый лорд променял жену на уголовницу, которая настолько держит его на крючке, что продолжает руководить кражами века прямо из-за решетки. Они все ссылаются на мою программу.

Эва стояла ошеломленная. Анна била без промаха.

— К завтрашнему утру от репутации Арно не останется даже пепла, — голос журналистки звучал теперь ласково. — Акции его компаний рухнут, двери приличных домов закроются. Он уничтожен, Эва. Вот это рейтинги. А смерть Андрея — это трагедия. И моя личная беда. Савицкий ошибся. Мне не нужны рейтинги на крови друга. Я их легко делаю много лет и без этого.

Анна достала из кармана смартфон и, что-то проверив, удовлетворенно кивнула.

— Я сделала грязную работу за вас. Я отомстила человеку, который вас предал. Так что, технически, вы должны сказать мне спасибо. Но в ваших глазах по-прежнему страх, что в новостях я вскрою ваши гнойники. Вы никогда не изучали медицину, Эва?

Эва смотрела на эту безупречную, ледяную женщину. Внутри нее не было ни радости, ни злорадства по поводу краха Арно. Только внезапное, кристально чистое чувство абсолютного освобождения. Диана больше не ее проблема. Арно больше не ее боль. Бумеранг вернулся к тем, кто его запустил.

— Я не скажу вам спасибо, Анна, — голос Эвы был тихим, но он больше не дрожал. — Вы сделали это не ради меня. Вы сделали это ради себя и своих рейтингов.

Платонова усмехнулась.

— Безусловно.

Она прошла мимо Эвы, обдав ее шлейфом дорогого, холодного парфюма. Уже спустившись на первую ступеньку крыльца, Анна обернулась:

— Учитесь держать удар, Эва. Кстати… если бы вы изучали медицину, то знали бы, что для того, чтобы на месте гнойника выросла новая кожа, его сперва нужно вскрыть, выпустить гной и вычистить всю рану.

Тяжелая дубовая дверь за спиной Эвы со скрипом приоткрылась. На крыльцо шагнул Савицкий. Он на ходу раздраженно расстегивал ворот рубашки, словно ему физически не хватало кислорода после спертого воздуха и допроса. Капитан с силой, шумно выдохнул в ледяной ветер облако белого пара, но, увидев Платонову, замер. Его взгляд снова стал тяжелым и колючим.

— Я же просил очистить территорию, Анна, — ровно произнес капитан. — Или вы

Платонова даже не вздрогнула. Она посмотрела на следователя с тем же снисходительным, ледяным спокойствием.

— Я жду вас, капитан. Чтобы отдать вам вора, — она кивнула в сторону черного тонированного микроавтобуса с логотипом телеканала, припаркованного за коваными воротами. — Светлана у нас в машине.

Савицкий замер.

— Что вы сказали? Светлана?!

— Вы оглохли, Олег Витальевич? Уборщица в нашей машине, — Анна изящно сунула руки в карманы пальто. — Мы записали с ней эксклюзивное интервью полчаса назад. Она во всем призналась. Можете забирать. Ключ работы Бове при ней.

Платонова чуть склонила голову, и в ее глазах мелькнуло профессиональное торжество. — Знаете, я как раз рассказывала Эве, что мы засняли момент, как она выносила этот ваш бесценный антикварный ключ с сапфирами и изумрудами… в черном мусорном пакете, среди картофельных очистков и грязных салфеток. Сюжет получился невероятно кинематографичным. Мои редакторы уже сбрасывают вам на почту копии исходников и ее чистосердечное признание на камеру. Работайте, капитан. Полагаю, в благодарность за это вы не станете больше чинить мне препятствий и позволите снимать в парке, где убили Андрея.

Анна развернулась и, больше не сказав ни слова, пошла по дорожке к своей команде. Ее спина была идеально прямой.

Савицкий молча смотрел ей вслед. Затем он с силой стукнул по парапету так, что с него слетел стаканчик Платоновой с кофе, и, бросив Эве короткое «Идите в замок, вы замерзли», широким, быстрым шагом направился к микроавтобусу прессы.

Эва осталась одна. Ветер трепал ее волосы, но внутри, впервые за эти безумные сутки, воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Буря закончилась. Все маски были сорваны. Все гнойники вскрыты.

Она развернулась и вошла в замок.

Внутри было непривычно тихо. Милиция заканчивала работу, гости, измотанные допросами и новостями, разбрелись по своим номерам. К счастью, ее мама так и не выходила сегодня. Эва не зря волновалась и попросила Жана занять Ирэн чем угодно.

В окно было видно, как Яромир Петрович выносит увядшие свадебные цветы, из которых пару дней назад дизайнеры создавали свои шедевры.

Завтра все закончится. Они с Федором уже говорили о том, что все равно проведут скромную церемонию. Их тихая, выстраданная свадьба, на которой невеста будет в джинсах цвета шампанского…

Эва поднялась в свою комнату и села на край кровати, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. Закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Федор пошел с Яромиром. По замку разносилась музыка. Наталья играла старую повинную мелодию Станислава Амброжевского, в которой он каялся в том, что сделал. Сейчас Эва безошибочно угадывала, когда за инструментом была Наталья, а когда Федор. Одни и те же ноты они играли с разным характером и разным настроением.

В дверь робко постучали.

— Эва? Можно?

Это была Юля. Младший следователь заглянула в комнату, держа в руках большой, объемный чехол из плотной темной ткани. Юля выглядела уставшей, на щеке виднелся след от шариковой ручки, но в глазах светилось какое-то теплое, почти детское волнение.

— Можно? — спросила она.

— Конечно, заходи, — Эва подвинулась на кровати. — Савицкий уже оформил Светлану?

— Оформляет, — Юля улыбнулась. — Олег рвет и мечет из-за самоуправства Платоновой, но ключ действительно у нас благодаря ей. Дело закрыто. Алину тоже увезли.

Юля замялась, переминаясь с ноги на ногу. Затем она положила чехол на кровать рядом с Эвой.

— Эва… Капитан подписал бумаги. Платье больше не является вещественным доказательством. Я забрала его.

Эва почувствовала, как внутри все сжалось. Распоротый французский шелк ее свадебного платья был символом чужой, иррациональной ненависти. Она не хотела его видеть. Не хотела надевать на себя эти истерзанные клочья.

— Юля, спасибо, но… я не смогу его надеть, — тихо сказала Эва. — Я найду что-нибудь другое. Какой-нибудь светлый костюм. И даже эти джинсы лучше теперь, чем такое платье.

— Я знала, что ты так скажешь, — Юля опустила глаза, а ее щеки залил густой румянец. — Я бы не принесла его таким… Я же говорила, что шила раньше — до следственного, до банка, до всего этого. Моя бабушка была швеей. И она всегда говорила: если ткань порвалась, не нужно прятать шов. Нужно сделать его украшением.

Юля потянула за собачку молнии. Чехол раскрылся.

Эва замерла, перестав дышать.

Это было ее платье, но совершенно другое. Юля не просто сшила уродливые разрывы. Она пустила по глубоким шрамам на шелке тончайшее, старинное кружево. Оно струилось по ткани, как морозный узор на стекле, превращая следы чужой злобы в изысканный, дерзкий дизайнерский ход. Платье стало менее классическим, но в нем появилась душа. Оно словно пережило катастрофу и вышло из нее непобежденным.

— У Оксаны в сундуках нашлись старые французские кружева, еще начала прошлого века, — торопливо, смущаясь своей смелости, заговорила Юля. — Это не музейное, это ее личное, и она сказала, что будет рада, если это кружево оживет на твоем платье. Я сидела всю ночь, пока все спали. Если я испортила его окончательно, прости. Но я просто хотела, чтобы у вас с Федором был праздник. И свадебное платье.

Эва медленно протянула руку и прикоснулась к кружеву. Ткань была прохладной и нежной. В горле встал тяжелый ком, а на глаза навернулись слезы — первые настоящие слезы за весь этот бесконечный день.

Она подняла глаза на Юлю. Девушка-следователь, которая сутками копалась в чужой грязи, втайне от всех сшила из разорванного шелка и кружева ее новую броню.

— Оно лучше, — прошептала Эва, и голос ее сорвался. — Юля… оно в тысячу раз лучше того, что было.

— Правда? — Юля выдохнула с таким облегчением, словно сбросила с плеч гору.

— Правда, — Эва встала и порывисто обняла девушку. Юля на секунду оцепенела от неожиданности, а потом неловко, но крепко обняла ее в ответ. — Я не знаю, смогут ли Федор и Олег стать братьями… но я бы хотела, чтобы у меня была такая сестра, как ты.

По лицу Юли скатилась слеза.

— Я не знаю, как Олег все это переживет. Он каждый год носил цветы к дереву, рядом с кладбищем. Его отец, Виталий Арсентьевич, сказал, что она похоронена далеко, и он придумал для себя это место. А теперь… даже не знаю. — Юля посмотрела Эве в глаза с растерянностью.

— Они справятся, — ответила Эва. — Они сильнее, чем мы думаем. И очень похожи.

Эва приподняла платье и расстегнула молнию.

— Поможешь примерить?

В этот момент Эва поняла одну очень важную вещь. Идеальные телевизионные картинки могут разрушить репутацию. Но спасают нас всегда живые, неидеальные люди, которые готовы не спать всю ночь, чтобы сшить для тебя твое

Глава 29. Ход королевы

Юля торопливо кивнула и смахнула непрошеную слезу тыльной стороной ладони.

Шелк скользнул по плечам, обволакивая тело прохладой. Юля осторожно, затаив дыхание, затянула молнию на спине. Эва подошла к высокому старинному зеркалу в резной деревянной раме и замерла.

Оттуда на нее смотрела женщина, которая за эти несколько дней прошла через предательство, страх, чужую ненависть — и обрела себя. Чуть потемневшее от времени старинное кружево на светлом шелке выглядело как изысканная татуировка. Как шрамы, которых больше не нужно было стыдиться.

— Юля, это… это волшебство, — Эва прижала ладони к груди.

Девушка-следователь просияла, любуясь своей работой, но затем опустила глаза и стала нервно теребить ремешок часов. — Эва… я приняла решение. Я напишу рапорт. Уйду со службы и попробую открыть свое дело. Ателье свадебных платьев. Ты — моя первая невеста. Только я пока не знаю, как сказать об этом капитану. Боюсь, он решит, что я просто сдалась.

— Он так не решит, — мягко ответила Эва, поворачиваясь к ней. — Потому что он наконец-то видит тебя настоящую. Скажи ему сегодня.

В дверь коротко постучали.

— Эва? — раздался голос Федора, и массивная ручка уже начала опускаться.

Эва испуганно ахнула. Юля, мгновенно оценив масштаб катастрофы, одним резким движением рванула молнию на спине вниз. Шелк послушно скользнул по плечам на пол. Эва пулей выпрыгнула из платья, подхватила ворох ткани и в один прыжок оказалась у раскрытого старинного шкафа. Она забросила платье вглубь и с громким стуком захлопнула резную дверцу, прижавшись к ней спиной как раз в ту секунду, когда Федор переступил порог.

Он вошел уверенно, но, увидев тяжело дышащую Эву, которая в одной тонкой шелковой комбинации отчаянно защищала собой шкаф, резко затормозил.

На секунду в комнате повисла абсолютная тишина. Федор перевел удивленный взгляд с раскрасневшегося лица невесты на плотно закрытые дубовые створки, а затем на Юлю, которая тактично отвернулась к окну, пряча улыбку.

В потемневших глазах Федора мелькнуло понимание. Догадка сменилась таким искренним, глубоким восхищением, что Эва почувствовала, как по коже пробежала горячая волна.

— Эва… — выдохнул он, медленно подходя ближе и едва сдерживая улыбку. — Ты хочешь сказать…

— Что тебе снова категорически нельзя заглядывать в этот шкаф, — перебила она, упрямо вздернув подбородок и не сдвинувшись с места. — Юля все исправила. У меня есть платье, и оно мне нравится даже больше прежнего.

Юля тактично выскользнула из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Федор остановился в шаге от своей невесты. Он осторожно коснулся кончиками пальцев ее щеки. Между ними пульсировало такое спокойное, защищенное тепло, ради которого стоило пройти весь этот ад.

— Внизу все по-прежнему готово к церемонии, — тихо сказал он. — Я заказал простые белые розы вместо увядших цветов декораторов, и Яромир сказал, что их только что привезли. Не думаю, что есть смысл собирать много гостей. Пусть будут только наши. Родители, Яромир, Жан с твоей мамой. Савицкий тоже остался. Олег сейчас в библиотеке. Мы с ним поговорили. Не знаю, как мы справимся с этим всем дальше. Но пока у нас перемирие.

Эва накрыла его ладонь своей. В голове всплыли ледяные слова Платоновой.

— Федор, — Эва посмотрела ему прямо в глаза. — Платонова все еще за воротами со своей съемочной группой. Она готова уничтожить нашу семью домыслами, если мы отгородимся от нее стенами.

— Что ты предлагаешь? — он нахмурился, но не отстранился.

— Давай пригласим их внутрь. На свадьбу.

Федор удивленно приподнял брови.

— Пусть снимают, — твердо продолжила Эва. — Мы сами назовем вещи своими именами. Открыто, на камеру, скажем, что капитан Савицкий, который вел это дело — твой брат по матери. Что мы гордимся этим родством и благодарны ему за профессионализм. Мы выбьем у прессы почву из-под ног. Тогда грязной сенсации у них не будет. Мы сделаем эту правду нашей.

Федор смотрел на нее несколько долгих секунд. А затем уголки его губ дрогнули в гордой, понимающей улыбке.

— Моя смелая Эва. Ты права. Идем разрушать их планы, не меняя их рейтингов. Одевайся во что-нибудь простое, спустимся и всё организуем. А платье оставим для церемонии. Обещаю не заглядывать в шкаф до времени.

Эва быстро натянула джинсы и уютный свитер. Они спустились на первый этаж вместе, держась за руки. В холле пахло воском, свежей хвоей и цветами.

Яромир Петрович стоял у огромного стрельчатого окна, задумчиво глядя в сгущающиеся сумерки. Услышав шаги, он обернулся и тепло, почти по-отечески улыбнулся Эве.

— Волнуетесь? — спросил управляющий.

— Немного, — призналась она, подходя к окну.

— Мы решили пригласить Платонову и ее команду на свадьбу. Не надо ничего особенного. Просто священник, сотрудник из загса и простой ужин. У вас нет номера ее телефона?

— Есть, она звонила, и я сохранил, — смутился Яромир Петрович, словно было что-то странное в том, что он записал номер телезвезды, которую они приказали не подпускать даже близко к замку, пока все не закончится.

— Вряд ли вечер получится уютным и тихим, — усмехнулся Федор. — Но пусть будет, каким выйдет. Это не повлияет на нашу семью. Мы уже видели, чем заканчиваются попытки выстроить идеальные фасады. Не хотелось бы повторять…

Эва взяла телефон у управляющего, набрала номер и, коротко поговорив с Анной, отключилась. Они успели с Федором и Яромиром проверить готовность в органном зале и обсудить простое меню с Оксаной, когда услышали, как тяжелые дубовые двери замка распахнулись, впуская внутрь ледяной сквозняк и Анну Платонову.

За ее спиной, неуверенно переступая порог, шел оператор и еще несколько мужчин и женщин в одинаковой черной одежде. На лице телезвезды впервые за весь день читалось легкое, почти человеческое замешательство. Она была готова брать замок штурмом, выламывать двери ради эксклюзива, но к тому, что ее официально пригласят на семейную церемонию, жизнь ее не готовила.

— Вы умеете удивлять, Смоловские, — медленно произнесла Анна, оглядывая пустой, пахнущий свежей хвоей и белыми розами холл.

— Выживают те, кто пишет сценарий сам. Ваши слова, Анна, — спокойно ответила Эва, шагнув к ней навстречу рука об руку с Федором.

Платонова усмехнулась, оценив иронию, но ответить не успела. С галереи второго этажа раздался легкий стук каблуков. Ирэн, облаченная в элегантный, струящийся брючный костюм пудрового цвета, спускалась по лестнице под руку с Жаном.

К изумлению Эвы, лицо Анны Платоновой при виде ее матери вдруг потеряло свою хищную жесткость. Телезвезда тепло, почти по-родственному улыбнулась.

— Ирэн! — Анна сделала шаг навстречу. — Я еще раз хочу сказать вам огромное спасибо. Без вашей наводки мы бы упустили эту девчонку.

Они обменялись легкими

— Наводки? Мама?

Ирэн изящно поправила браслет на запястье и невозмутимо пожала плечами.

— О, mon Dieu, Эва, не смотри на меня так. Пока ваши великие сыщики играли в психологию и допрашивали профессоров, я просто спустилась на кухню выпить воды. И увидела, как эта ваша забитая уборщица, Светлана, трясущимися руками прячет за спиной мусорный пакет.

Ирэн переглянулась с Жаном, и француз довольно улыбнулся.

— Люди думают, что если женщина любит круассаны и красивую жизнь, то она слепая, — философски заметила Ирэн. — Но я тоже из рода Амброжевских. Я знаю, как выглядит жизнь без фильтров. Светлана потащила мусорный пакет не на улицу, а к себе в подсобку. Я сказала об этом Жану, а он…

— А Жан нашел меня за воротами, — закончила Платонова. — Мои ребята перехватили ее у черного входа. Ирэн, вы подарили мне лучший кадр года.

Эва смотрела на мать и вдруг поняла, что всю жизнь видела только одну сторону этой женщины и никогда не знала ее по-настоящему. За фасадом легкомыслия скрывалась железная хватка и безупречная наблюдательность.

— Если не знаешь, как остановить ураган, — негромко произнесла Ирэн, перехватив потрясенный взгляд дочери, — нужно стать тем, кто управляет направлением ветра.

Она сделала шаг к Эве и легким, почти невесомым жестом поправила волосы на ее плече.

— Я прекрасно понимала, что Анна в любом случае получит свою сенсацию, — Ирэн изящно повела плечом, бросив понимающий взгляд на журналистку. — Такую женщину глупо держать за запертыми воротами. Но я решила: пусть лучше у нее будет повод быть нам благодарной. Я отдала ей эту Светлану с ключом, а Анна в ответ подсветила в своем сюжете совсем других героев. Я подумала, что блистательному Арно сейчас камеры и слава нужнее, чем тебе накануне свадьбы. Моей дочери и так досталось слишком много чужой грязи.

Платонова одобрительно склонила голову, признавая этот элегантный женский гамбит. — Ваша мать — опасная женщина, Эва, — с легкой улыбкой заметила телезвезда. — Берегите ее.

— Что ж, — голос Федора заставил всех обернуться, возвращая их к главному событию этого вечера. — Раз все в сборе, приглашаю вас пройти в органный зал. Там вас ждет аперитив и небольшой скрипичный квартет. А нам нужно буквально полчаса, чтобы я мог предъявить миру и этому замку самую красивую невесту.

Глава 30. Свадьба

Музыка коснулась груди глубокой, вибрирующей волной, когда тяжелые двери органного зала медленно распахнулись. Пространство мерцало светом сотен свечей, расставленных в высоких кованых канделябрах. За пультом небольшого старинного органа сидела Наталья Алексеевна. Ее спина была идеально, почти неестественно прямой, а тонкие пальцы, едва касаясь клавиш, извлекали из инструмента торжественную и щемящую мелодию. В углу смущенно замерли девушки в одинаковых дымчато-розовых платьях в готовности в любой момент подхватить ритм и продолжить уже на скрипках.

Эва переступила порог, опираясь на руку Федора, и органный зал на мгновение замер.

Это была почти сюрреалистичная в своей застывшей красоте картина. Справа, у высоких стрельчатых окон, замерла съемочная группа. Особенность момента заключалась в том, что деятельная Оксана, спасая визуальную эстетику исторического замка, категорически отказалась пускать прессу в зал в современных байках. Теперь массивный оператор с камерой был задрапирован в тяжелый бордовый бархатный плащ из местной костюмерной, а звукорежиссер стоял в камзоле в стиле эпохи последнего Амброжевского. Лишь Анна Платонова осталась в своем простом черном платье, замерев в тени колонны с присущим ей изяществом.

Но все взгляды были прикованы к Эве.

Шелковое платье, перенесшее акт жестокого вандализма, теперь выглядело как произведение искусства. Старинное французское кружево, пущенное Юлей по глубоким разрезам, струилось, напоминая морозные узоры на стекле. Оно больше не скрывало раны — оно превратило их в манифест выживания. Эва шла по проходу, и темное кружево на светлом шелке рассказывало историю женщины, которую пытались сломать, но сделали только сильнее.

В первом ряду, рядом с Ирэн и Жаном, стоял отец Федора. Кирилл Федорович смотрел на невестку, и с каждым ее шагом его лицо становилось все более пепельным.

Эва видела, как дрогнул его кадык. Для профессора Смоловского она с самого начала была живым воплощением кармы — наказанием за его давний грех, за отобранного ребенка Натальи. И когда ночью, не справившись с удушающей виной и бессилием, он пробрался в костюмерную и изорвал платье, он думал, что уничтожает проклятие. Эва поняла, что это он, в тот момент, когда Наталья Алексеевна ухватилась за возможность перевести вину на Алину. Но Тарусова была убийцей. Возможно, она бы дотянулась до ключа, если бы смогла. А вот до свадебного платья ей не было дела. Теперь же, видя Эву в этом преображенном наряде, Кирилл Федорович понимал: он кромсал не ткань. Он кромсал остатки собственного достоинства. И ему было мучительно, невыносимо стыдно.

Федор, заметив бледность отца и то, как неотрывно он смотрит на Наталью за органом, склонился к самому уху Эвы.

— Думаю, это конец, — прошептал он, пока они медленно шли к импровизированному алтарю, где их ждал регистратор. — После того как он заставил ее жить во лжи и покрывать это столько лет… после сегодняшнего дня мать подаст на развод. Она не сможет остаться с ним.

Эва посмотрела на женщину за органом, а затем перевела взгляд на Кирилла Федоровича.

— Нет, Федор, — так же тихо ответила она. — Она не уйдет.

Жених удивленно посмотрел на нее.

— Почему?

— Потому что это и есть ее трагедия. Она любит его. Слепо и страшно. Она не смогла уйти от него много лет назад и не уйдет теперь. Мы думаем, что держим жизнь за горло, а на самом деле просто медленно душим тех, кого больше всего боимся потерять. Твой отец душил ее своим контролем, а она… она останется, потому что уверена, что без нее он рухнет окончательно. Они останутся навсегда вместе, какой бы уродливой ни была их любовь, но все же это она.

Музыка стихла. Наталья Алексеевна закрыла ноты и медленно спустилась по узким ступеням. Она уже направилась к мужу, но Ирэн изящно перехватила сватью на полпути. Мать Эвы взяла Наталью под руку и, тихо заговорив о великолепии старинного органа, мягко увела ее на несколько шагов в сторону. Девочки-скрипачки тут же подхватились и, приставив смычки, окунули зал в трогающую за душу легкую музыку.

Пока регистратор из муниципалитета, нервно поглядывая на телевизионные камеры, раскладывал документы на столике, а священник замер с торжественной улыбкой на лице,

Эва оказалась наедине с Кириллом Федоровичем. Профессор не смел поднять на нее глаза. Он смотрел на кружевной шов на ее предплечье.

— Красиво, — произнес он надтреснутым, глухим голосом. — Вы нашли способ… скрыть то, что было разрушено.

Эва сделала полшага вперед. В ее голосе не было ни капли обвинения, только спокойное, пронзительное понимание, от которого профессору стало еще страшнее.

— Я знаю, что это были вы, Кирилл Федорович, — произнесла она так тихо, чтобы слышал только он.

Профессор замер, словно пораженный током. Он не попытался оправдаться. Только закрыл глаза.

— Вы рвали не шелк, — продолжила Эва, глядя на его поседевшую голову. — Вы пытались вырезать из своей жизни чувство вины, уничтожить его. Вы решили, что я — наказание. Наказание вашей семьи за Олега. Вы решили, что у вашего сына никогда не будет детей, потому что однажды вы заставили его мать отказаться от своего первенца. Не знаю, может, вы в чем-то правы. Может, я действительно ваша карма. Но я также — выбор вашего сына. А он — мой выбор. И я не позволю прошлому разрушить то, что мы строим сейчас.

Он с трудом поднял на нее потемневший, полный боли взгляд. Ему больше не нужно было защищать свой фасад. Перед ним стояла женщина, которая знала о нем самое страшное, но вместо удара протягивала прощение.

— Простите меня. Если сможете.

Она не ответила и только кивнула.

— Готовы? — голос Федора вернул их в реальность. Он подошел к Эве, не заметив тяжести повисшей паузы, и бережно взял ее за руку.

— Олег будет свидетелем. Мне кажется, они с Юлей хорошо смотрятся. Странно видеть наших следователей в вечерних нарядах, но костюмерной Оксаны, кажется, хватило на всех.

Кирилл Федорович поспешно отступил назад, занимая свое место рядом с Натальей, которую как раз отпустила Ирэн, и стараясь не встречаться взглядом с сыном. Профессор незаметно, но крепко сжал руку жены. Наталья Алексеевна не забрала ее, и Эва глазами показала Федору на это.

Регистратор откашлялся. Камера Платоновой загорелась красным огоньком записи.

Церемония была короткой. В ней не было пафосных речей, только простые слова согласия, обмен кольцами и тишина, в которой слышалось дыхание каждого присутствующего.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнес регистратор.

Федор поцеловал Эву. Долго, нежно, стирая этим поцелуем всю грязь прошедших дней. А затем он отстранился и, не отпуская руки жены, повернулся прямо к объективу камеры.

Анна Платонова подобралась. Оператор в бархатном плаще чуть подался вперед.

— Вы обещали миру наши грязные секреты, Анна, — голос Федора под сводами органного зала звучал ровно и мощно. — Но правда, сказанная вслух, перестает быть компроматом.

Федор перевел взгляд в сторону, на Савицкого, с которым конфликтовал при каждой встрече, но выбрал именно его в момент, когда нужно было назвать кто станет свидетелем на свадьбе.

— Этот замок действительно хранил тайну, — продолжил Федор, глядя прямо в камеру. — Тайну моей семьи. Человек, который раскрыл преступление, человек, который много лет стоит на страже справедливости в этом районе — капитан Олег Витальевич Савицкий. Он не просто гениальный следователь. Он — мой старший брат. Сын моей матери. Мы только узнали об этом, и пока нашей семье непросто принять многое, но абсолютно точно, он часть нашей семьи.

По залу пронесся тихий вздох. Наталья Алексеевна закрыла лицо руками. Кирилл Федорович положил руку ей на плечо, и впервые за долгое время этот жест был не властным, а поддерживающим.

— Наша семья совершила ошибку много лет назад, потеряв его, — твердо закончил Федор, глядя прямо на Олега. — Но сегодня мы его обрели. И я горд тем, что у меня есть брат.

Платонова медленно опустила микрофон. Сенсация была у нее в руках, но она была упакована так, что из грязного скандала превратилась в пронзительную, благородную драму. Смоловские переиграли ее, забрав контроль над своей историей. Эва видела, что Анна не удивилась, значит, Рудницкий действительно делился с ней тем, что смог обнаружить. Кажется, она не соврала, когда сказала, что потеряла друга. Но жизнь странно устроена: в один и тот же день кто-то умирает, а кто-то рождается, кто-то уходит, а кто-то создает свою семью.

Савицкий смотрел на Федора. Между ними было несколько метров пространства и тридцать четыре непрожитых года. Капитан не подошел обниматься — это было бы фальшиво. Он просто молча, с глубоким, тяжелым уважением кивнул Федору. Этот короткий мужской кивок стоил дороже любых слов. Эва улыбнулась. Буря улеглась.

Когда объективы камер наконец погасли, а Анна Платонова, получив свою красивую, хоть и не скандальную историю, с достоинством покинула замок вместе со съемочной группой, напряжение в органном зале начало медленно спадать.

Они перешли в малую столовую. Здесь не было пафоса отмененного пышного банкета — только один овальный стол, теплый свет канделябров и белые розы.

Поскольку место ведущего оказалось вакантным по весьма мрачным причинам, эту роль мягко и непринужденно взял на себя Жан. Француз, обладающий врожденным чувством такта, поднял первый бокал.

— Mes amis, — Жан обвел взглядом присутствующих, его глаза тепло блестели. — Жизнь порой пишет сценарии, которые не под силу ни одному романисту. Мы планировали шумный праздник, а получили нечто гораздо более ценное — правду. Так пусть она будет объединяющей и освобождающей. За Эву и Федора. За их смелость быть счастливыми, несмотря на любые штормы.

За столом зазвучали негромкие разговоры. Атмосфера была странной, хрупкой, но впервые за эти дни — искренней.

Ирэн, сидевшая напротив Савицкого, изящно отломила кусочек хлеба и с лукавой улыбкой посмотрела на следователя.

— Капитан, вы так суровы в этом безупречном костюме, что я боюсь попросить вас передать мне соусницу. Вдруг вы воспримете это как попытку скрыть улики и потребуете чистосердечное признание?

Савицкий, который весь вечер чувствовал себя не в своей тарелке, вдруг чуть заметно усмехнулся.

— Для вас, Ирэн, сегодня полная амнистия. Вы свой долг следствию отдали, хотя я предпочел бы, чтобы вы пришли ко мне, а не к журналистам. — Он передал ей соусницу, и Эва с удивлением заметила, как Юля, сидящая рядом с Олегом, прячет улыбку в бокале с шампанским.

Даже Кирилл Федорович, весь вечер хранивший тяжелое молчание, начал понемногу оттаивать. Он тихо переговаривался с Натальей Алексеевной, и в их приглушенном диалоге больше не было прежнего ледяного контроля. Была только усталость двух людей, переживших крушение своего идеального мира.

Ближе к десерту со своего места поднялся Яромир Петрович. Управляющий выглядел растроганным, глядя на Эву и Федора.

— Я долго думал, что подарить

— Надеюсь, в этой очередной легенде лев никого не сжирал, — рассмеялся Жан, — а то это бы звучало как начало новой истории.

— Нет, нет, — торопливо ответил Яромир. — В ней говорится, что старый сад — это зеркало души хозяев. Если сад зацветет и принесет плоды после самой суровой, беспощадной зимы, значит, земля приняла семью. Значит, все проклятия сняты, и впереди — только долгие, счастливые годы и рождение новой жизни. В этом году мы обновили сады. И пока я не знал, что подарить к свадьбе, замок все решил сам. Вы же видели, что первой зацвела дикая груша, а сегодня распустились все деревья в саду. И я верю, что они распустились для вас.

Яромир сделал паузу, а затем его глаза хитро блеснули, и голос сменился на привычный, хозяйственный тон:

— Ну, а кроме счастья и высоких материй, я очень рассчитываю на богатый урожай яблок и дикой груши. У нас с Оксаной огромные планы на меню для туристов в этом сезоне, и без этих плодов нам никак не обойтись!

За столом раздался искренний, легкий смех и звон бокалов. Напряжение окончательно отступило.

Эва почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она крепко сжала руку Федора под столом.

— Пусть наш сад даст плоды, Федор, — едва слышно прошептала она, глядя мужу в глаза. — Наши цветущие деревья. И дикая груша, и садовые.

Федор переплел свои пальцы с ее. Он понял все без лишних слов. Эва смотрела на него и знала: для них дело вовсе не в яблоках и грушах, которых так ждал прагматичный Яромир Петрович. Это было о них. О будущем их семьи и надежде, что врачи ошиблись.

Ближе к полуночи гости начали прощаться. Ужин подошел к концу. Ирэн расцеловала дочь, Жан крепко пожал руку Федору. Родители Смоловские ушли к себе, тихо пожелав молодым спокойной ночи. Савицкий кивнул брату и отошел с Юлей к высокому окну в коридоре.

Эва и Федор задержались у выхода из столовой, невольно став свидетелями их разговора.

— Олег Витальевич, я все решила, — голос Юли звучал тихо, но непривычно твердо. — Завтра утром я кладу на стол рапорт об увольнении. Я ухожу. Хочу открыть салон свадебных платьев. И я понимаю, что будет непросто, и я многого не умею, и даже не понимаю как и где, но я чувствую, что предаю себя, когда не занимаюсь тем, о чем мечтала с самого детства.

Савицкий долго молчал, глядя на свое отражение в темном стекле.

— Отдел потеряет отличного следователя, — наконец произнес он, поворачиваясь к ней. Его голос был непривычно мягким, без командирских ноток.

— В этом отделе есть такой капитан, что его и одного с лихвой хватит на любые дела, — улыбнулась Юля.

— Рапорт я подпишу. Но саму тебя — не отпущу.

Юля замерла, подняв на него огромные, растерянные глаза.

— Я сегодня поговорил с Яромиром Петровичем, — Олег непринужденно произнес это, словно в том, что он уже подумал об этом, не было ничего особенного. — Во дворе замка, рядом с флигелем, есть пустующее каменное здание с большими окнами. Бывшая оранжерея. Они согласны сдать его тебе под ателье. Там отличный свет. Будешь шить свои платья, а я по выходным могу помогать с ремонтом. Ну и потом буду заезжать к тебе на кофе после смен. Если ты не против.

Юля просияла так, словно в темном коридоре внезапно включили солнце. Эва счастливо улыбнулась и потянула Федора за руку, уводя его в сторону холла, чтобы не мешать чужому счастью.

Они остановились у подножия парадной лестницы. Завтра утром все разъедутся. Их шумная, сложная семья покинет замок, и вряд ли они скоро встретятся снова в таком составе. Фасад устоял перед прессой, но они-то знали правду: он безнадежно треснул. Идеальной картинки их мира больше не существовало.

И только новая жизнь с Федором была тем единственным по-настоящему светлым и цельным зданием, которое им удалось построить на этих руинах. Они посадили свой хрупкий росток и верили, что он обязательно вырастет и окрепнет, сплетаясь корнями со старым, пережившим свои бури садом.

— Пойдем? — тихо спросил Федор, целуя ее в висок. — Этот бесконечный день наконец-то закончился.

Эва кивнула и уже занесла ногу над первой ступенькой, когда тяжелая парадная дверь замка с грохотом распахнулась, впуская внутрь ледяной вихрь.

На пороге стоял Яромир Петрович. На нем не было лица. Он тяжело хватал ртом воздух, словно бежал всю дорогу от дальних ворот.

Глава 31. Костры

Ледяной сквозняк, ворвавшийся в парадные двери, мгновенно выстудил теплый холл замка.

— Я думал, вы уже у себя, — растерянно произнес Яромир.

— Что случилось? — остановил его Федор.

— Да это мои проблемы. Температура падает катастрофически. Уже минус два. По обновленному штормовому предупреждению ночью ожидают аномалию — до минус шести.

Управляющий сглотнул, с болью глядя на Эву в ее расшитом кружевом свадебном платье.

— Цветы не выживут, верно? Вся завязь погибнет к рассвету?

— Эва, мне очень жаль. Это просто глупая легенда. Она ничего не значит. У вас сегодня такой день, свадьба… Идите к себе, а мы с Оксаной и ее семьей сделаем, что сможем.

— И дикая груша тоже? — Эва растерянно переводила взгляд с мужа на управляющего. — Ее цветы тоже погибнут?

— Нет, — невесело усмехнулся Яромир Петрович. — В этом ее сила. Плоды она дает горькие и мелкие, зато на постоянной основе. За нее не волнуйтесь, с ней все хорошо будет.

В холле повисла секундная тишина. А затем Эва, которая в своем свадебном платье выглядела по-прежнему хрупкой и нежной, решительно шагнула вперед. В ней не осталось ни капли растерянности.

— Яромир Петрович, какие пять человек на такой огромный парк? — ее голос зазвенел сталью, разрезая панику. — Костры нужно разводить одновременно по всему периметру, иначе ваш дым сдует ураганом.

Она резко повернулась к мужу. Федор смотрел на нее, уже все понимая, и в его глазах читалась абсолютная готовность к бою.

— Федор, беги за Савицким и Юлей! — скомандовала Эва. — Они еще не успели уехать. Мне нужно ровно пять минут, чтобы переодеться. Выводите людей во двор. Я сейчас буду!

Федор только коротко кивнул. Никаких споров, никаких «тебе лучше остаться». Он развернулся и бросился по коридору в сторону выхода, на ходу доставая телефон, чтобы позвонить брату.

Эва подхватила тяжелый шелковый подол и бегом бросилась вверх по парадной лестнице. На втором

— Mon Dieu, Эва, что за шум? — Ирэн испуганно схватилась за ворот халата. — Полиция вернулась?

— Хуже! Сад замерзает! — на бегу крикнула Эва, даже не останавливаясь. Она схватила опешившую мать за плечо и горячо заглянула ей в глаза:

— Мама, Жан! Надевайте самое теплое, что у вас есть. Куртки, свитера, ботинки, которые не жалко. Бегите во двор, к Яромиру! Нужны все руки, чтобы разносить дрова для костров!

Ирэн растерянно моргнула, ее аристократический лоск дал трещину перед лицом такой первобытной угрозы. Но Жан уже решительно потянул ее обратно:

— Мы будем через три минуты, Эва! Беги! Мы догоним! — бросил Жан вслед Эве.

Она влетела в свою спальню. Пальцы лихорадочно, не жалея ткани, рванули вниз молнию на спине. Идеальное свадебное платье, символ ее выживания, с легким шелестом упало на пол. Сейчас было не до сантиментов. Эва выхватила из шкафа плотные джинсы, толстый шерстяной свитер, в который куталась прошлым вечером, и натянула тяжелые ботинки. Она выскочила в коридор, натягивая на ходу куртку, но побежала не к лестнице. Она свернула в противоположное крыло, туда, где располагались покои старших Смоловских.

Эва не стала деликатно стучать. Она забарабанила в тяжелую дверь кулаком с такой силой, что эхо разнеслось по всему этажу. За дверью послышались торопливые шаги, щелкнул замок. На пороге стояла Наталья Алексеевна. Мать Федора была в тонкой, струящейся ночной сорочке из жемчужного шелка. Ее волосы, всегда идеально уложенные, сейчас тяжелой волной падали на плечи. Она испуганно смотрела на запыхавшуюся, одетую по-походному невестку.

— Эва? Что случилось? Господи, кто-то еще умер? — Наталья побледнела, инстинктивно хватаясь за косяк. В глубине номера показался Кирилл Федорович. Он набрасывал на плечи халат, его лицо было напряженным и хмурым.

— Никто не умер, — Эва смотрела на них в упор. В ней сейчас бушевала такая энергия, что аристократичные и чопорные Смоловские казались перед ней просто растерянными пожилыми людьми. — Но до рассвета может умереть весь сад.

— Сад? — непонимающе переспросил профессор. — О чем вы говорите?

— На улице циклон. Сейчас уже минус два, а будет минус шесть. Цветы на всех новых саженцах и старых деревьях замерзнут, если мы не удержим температуру дымовыми кострами, — Эва чеканила слова, как приказы. Она вдруг усмехнулась. — Яромир сказал, что выживет только дикая груша.

— Для сада критично уже минус четыре, — кивнул Кирилл Федорович.

— Федор, Олег и Яромир уже внизу. Жан и моя мама тоже.

Она шагнула ближе к Наталье Алексеевне и Кириллу Федоровичу, не давая им шанса спрятаться за привычной стеной отчуждения.

— Да, это замок моих предков, Амброжевских, — голос Эвы звучал твердо, но в нем не было вызова, только пронзительная искренность. — Но это и ваша история тоже. Ваш прадед, Наталья Алексеевна, любил мать моего прадеда. Он оставил в этих стенах свое сердце и навсегда связал вашу семью с этим местом. Наши корни сплелись на этой промерзшей земле задолго до нашего с Федором рождения.

Профессор замер, и Эва увидела, как дрогнули его губы. Она ударила в самое больное и самое сокровенное.

— Если вы хотите, чтобы от этого нашего общего наследия осталось хоть что-то живое, — Эва чеканила слова, глядя им обоим прямо в глаза, — одевайтесь в самое теплое и спускайтесь во двор. Забудьте про гордость и обиды. Федор и Олег уже там. Но мы не справимся без вас.

Наталья Алексеевна потрясенно приоткрыла рот. Женщина, которая последние тридцать лет не выходила на улицу без идеального макияжа, сейчас смотрела на невестку, принесшую в их застывший, мертвый мир настоящий ураган жизни. А Кирилл Федорович смотрел на Эву так, словно впервые по-настоящему увидел в ней не проклятие, а ту самую женщину, ради которой когда-то управляющий замком потерял голову.

— Даю вам две минуты, догоняйте, — Эва не стала ждать ответа. Она круто развернулась и побежала к лестнице, крикнув через плечо:

— Ждем вас внизу в саду!

Она выбежала на крыльцо, и ледяной ветер тут же забрался под куртку, обжигая легкие. Небо над замком было предательски ясным, усыпанным колючими, равнодушными звездами — верный признак того, что мороз будет бить наотмашь, не встречая преграды из облаков. Хруст промерзающей травы под тяжелыми ботинками звучал как тиканье часов. Во дворе уже кипела работа. Суета, подсвеченная желтыми лучами уличных фонарей и светом фар трактора Яромира и машины Савицкого, напоминала подготовку к осаде.

— Эва! Сюда! — крикнул Федор. Он бежал по центральной аллее, таща за собой тяжелую тележку с дровами. Рядом с ним, перекидывая через плечо бухту резинового шланга, шел Савицкий. Капитан скинул пиджак, оставшись в тонкой белой рубашке с закатанными рукавами. Казалось, для него холода просто не существовало — в нем включился жесткий, собранный оперативник.

— Огонь не спасет, он только высушит воздух! — на ходу командовал Олег, перекрикивая ветер. — Нам нужен густой, тяжелый дым! Яромир, сбрасывайте солому кучами каждые десять метров с наветренной стороны! Юля, проливай ее водой, как только загорится основание! Юля, утонувшая в чьей-то безразмерной штормовке, накинула принесенную куртку на плечи капитану и уже тянула шланг к первой куче дров.

Эва бросилась к ним.

— Что делать мне?

— Рулоны агроткани у теплиц! — махнул рукой Яромир, сбрасывая с прицепа влажные еловые лапы. — Дым спасет старые деревья, но годовалые саженцы на нижней террасе нужно укутывать, иначе вымерзнут!

Эва побежала к теплицам. Она едва успела подхватить тяжелый рулон белого спанбонда, как из темноты вынырнули Ирэн и Жан. Мать была в светлой дизайнерской куртке и дорогих сапогах, но сейчас ее это совершенно не волновало.

— Давай сюда край, chérie, — Ирэн без лишних слов ухватилась за грязный материал своими ухоженными руками с идеальным маникюром. — Тянем к тем деревцам у ограды! Жан, готовь колышки!

Они работали как слаженный механизм. Эва разматывала полотно, Ирэн набрасывала его на хрупкие кроны молодых яблонь, а Жан прижимал ткань к земле. Холод пробирался сквозь перчатки, пальцы быстро онемели, но адреналин гнал кровь по венам так сильно, что Эве было жарко.

В нос ударил резкий, густой запах гари. Первые костры занялись. Федор и Олег работали в паре. Как только дрова вспыхивали, они забрасывали их мокрой соломой и еловым лапником. Густой, тяжелый белый дым медленно пополз по саду, укутывая деревья спасительным теплым одеялом.

Тяжелая парадная дверь замка распахнулась снова. Эва обернулась и замерла, придерживая край белой ткани.

По каменным ступеням спускался Кирилл Федорович. На профессоре были старые вельветовые брюки, наспех

Они выглядели растерянными, оказавшись в этом задымленном, грязном хаосе. Профессор секунду щурился от едкого дыма, а затем его взгляд остановился на Федоре, который вместе с Олегом как раз пытался затушить слишком сильно разгоревшееся пламя у старой дикой груши. Дым из-под нее расходился по соседним деревьям, окутывая нежно-розовые цветы дымовой завесой.

Кирилл Федорович решительно шагнул в дым.

— Вы все делаете не так! — его властный профессорский баритон прорезал гул ветра. Он подошел вплотную к Савицкому, выхватил у него из рук вилы и с силой перевернул горящий тюк соломы влажной стороной вниз. — Физика, молодые люди! Теплый воздух поднимается слишком быстро! Вам нужна прослойка из сырой земли или дерна поверх соломы, чтобы дым стлался по земле, а не уходил в стратосферу!

Федор удивленно уставился на отца. Савицкий вытер испачканный сажей лоб тыльной стороной ладони, тяжело посмотрел на профессора, а затем молча кивнул.

— Логично. Федор, бери тоже лопату. Забрасываем землей по краям.

И они начали работать втроем. Отец и его сын. И тот, которого он лишил жизни с матерью. Десятилетия молчания, боли и лжи сгорали сейчас в этих кучах прелой соломы. Не было никаких извинений и долгих разговоров. Была только тяжелая, грязная работа плечом к плечу. Кирилл Федорович закидывал дерн, Федор подтаскивал мокрые ветки, а Олег следил за тем, чтобы дымовое одеяло ложилось ровно.

Эва почувствовала, как кто-то встал рядом с ней. Наталья Алексеевна молча взялась за другой конец белого укрывного полотна. Ее волосы выбивались из-под платка, который было непривычно видеть на звезде концертных классических залов, на щеке женщины виднелся темный мазок золы, прилетевшей от костров.

— Накидываем сверху и фиксируем снизу, верно? — спросила свекровь, стараясь перекричать ветер.

— Да, — Эва кивнула, передавая ей материал. — Осторожно, веточки очень хрупкие.

Они склонились над тонким, беззащитным саженцем. Ветер рвал ткань из рук. В какой-то момент их пальцы, замерзшие и покрасневшие, столкнулись, перехватывая край спанбонда. Наталья подняла глаза. В тусклом свете уличного фонаря и зареве тлеющих костров ее лицо казалось удивительно живым. Исчезла маска идеальной, неприступной интеллигентки. Перед Эвой была просто уставшая, напуганная женщина, которая пыталась спасти хрупкую жизнь.

Наталья неловко, но крепко сжала заледеневшие пальцы невестки. — Спасибо, Эва, — одними губами, так, чтобы поняла только она, произнесла свекровь. Эва улыбнулась ей в ответ — открыто и тепло. Лед окончательно треснул.

Самая длинная ночь в их жизни тянулась бесконечно. К четырем утра температура упала до обещанных минус шести. Мороз пытался пробить дымовую завесу, выстуживал спины, кусал за щеки. Они не останавливались ни на минуту, переходя от одного костра к другому. Лица у всех почернели от сажи, глаза слезились от едкого дыма. Жан и Ирэн, уже не обращающие внимания на испорченную одежду, поили всех горячим чаем из огромного походного термоса, обнаруженного на кухне.

Когда небо на востоке начало едва заметно сереть, окрашиваясь в холодные пепельно-розовые тона, ветер внезапно стих.

Яромир Петрович, хромая от усталости, подошел к уличному термометру у стены флигеля. Все замерли, глядя на него. Савицкий тяжело оперся на черенок лопаты. Федор подошел к Эве и обнял ее за плечи, прижимая к себе и пряча ее замерзшие руки в своих больших ладонях. Кирилл Федорович стоял рядом с Натальей, тяжело дыша.

Управляющий стер рукавом изморозь со стекла термометра и медленно выдохнул белое облако пара. — Минус один, — хрипло рассмеялся он. — И продолжает расти. Температура пошла вверх. Мы продержались. У наших туристов будут шарлотки и штрудели.

Эва рассмеялась. Она, как и все остальные, знала, что дело было совсем не в сладкой выпечке.

Рассветное солнце, неуверенное, но уже теплое, пробилось сквозь тяжелую завесу дыма. Оно осветило их всех: перепачканных сажей, пропахших гарью, безумно уставших. Идеальная куртка Ирэн была в грязи. Юля клевала носом, привалившись к плечу Савицкого, а тот, обнимая ее, пил горячий чай сам и подносил стакан к губам засыпающего младшего следователя. Профессор Смоловский впервые за долгие годы стоял, не пытаясь держать спину по стойке смирно, и в его глазах светился покой.

Дикая груша, окутанная остатками дыма, стояла нетронутой. Но теперь вокруг нее тянулись ряды спасенных молодых саженцев, которым не дали погибнуть.

Кирилл Федорович тяжело оперся на черенок лопаты и медленно повернул голову к невестке. В этом сером утреннем свете, с лицом, почерневшим от золы, он больше не был тем каменным, непререкаемым академиком.

— Эва, — его голос дрогнул, перекрывая тихий треск остывающих углей. — Я столько лет жил в подсознательном страхе расплаты. И когда узнал ваш диагноз, я решил, что это финал. Что вы — проклятие нашей семьи. Наказание, которое пришло за мой давний грех.

Эва не перебила. Вчера эти слова заставили бы ее сжаться, ударив в самую больную точку. Сегодня, стоя на оттаивающей земле своих предков, она чувствовала только звенящее спокойствие.

Профессор окинул взглядом дымящийся сад, который они отстояли этой ночью.

— Я смотрел, как вы голыми руками таскаете ветки в огонь, пока мы с женой стояли в оцепенении. Я жестоко ошибался. — Он с трудом сглотнул, и в его глазах блеснули слезы, которых он не позволял себе десятилетиями. — Вы не наше проклятие, Эва. Вы оказались нашей главной наградой. Спасибо, что не дали моему сыну…

Он не договорил и не стал ждать ответа. Просто коротко, с глубоким мужским уважением кивнул ей и тяжело пошел в сторону Натальи, чтобы бережно помочь жене снять грязные садовые перчатки. Но Эва все поняла.

Она посмотрела на Федора. На его щеке темнел след от золы, а в волосах застряла сухая травинка. Для нее он был самым красивым мужчиной на свете. Их идеальный фасад рухнул окончательно. И слава богу. Потому что на его месте, среди едкого дыма и ледяного ветра, проросла настоящая семья. Неидеальная. Сложная. Прошедшая через боль. Но живая. Такая, какая может быть только у них.

Солнце поднималось всё выше, растворяя в своих золотых лучах тяжелый, спасший цветы дым. Эва смотрела, как первый по-настоящему теплый свет касается нежных, чудом уцелевших лепестков груш и яблонь, заставляя кристаллики инея на траве таять и превращаться в росу. В этом робком утреннем свете больше не было ни страха, ни теней прошлого — только пронзительная чистота и ясность. Они выстояли. И стоя здесь, на оттаивающей земле своих предков, прижимаясь к плечу мужа и чувствуя тепло тех, кто еще вчера казался врагом, а

Эпилог. Жемчуг и яблоки

Полтора года спустя.

Осеннее солнце заливало террасу замка густым, медовым светом. Воздух пах нагретой листвой, свежесваренным кофе и шарлоткой, которую здесь подавали теперь из яблок спасенного сада каждую осень. Дикая груша в этом году тоже дала небывалый урожай: мелкие, чуть терпкие плоды, из которых Оксана наварила десятки банок янтарного джема.

Эва сидела в плетеном кресле, согревая ладони о чашку с травяным чаем. Она смотрела, как в нескольких шагах от нее Федор неумело, но с бесконечной нежностью качает на руках засыпающего младенца. Маленький Витя, сын Олега и Юли, смешно морщил нос во сне и крепко цеплялся за указательный палец своего крестного отца.

По церковным канонам супругам нельзя было стать крестными для одного ребенка, поэтому крестным стал Федор. Но Эве не нужны были официальные статусы, чтобы обожать этого малыша.

Она поймала взгляд мужа поверх нежной детской макушки. Они переглянулись, и в этом мимолетном обмене взглядами было все: усталость после его недавнего успешного тура по концертным залам, тихая радость и гордость за то, какой путь они прошли. Им больше не нужны были слова. Эв всегда знала, что ее муж не должен скрывать свой талант за реставрацией старых инструментов. И теперь он начал играть, а с некоторых пор еще и петь.

Их семья изменилась до неузнаваемости.

Год назад, на скромной росписи Савицкого и Юли, Наталья Алексеевна появилась одна. Профессор Смоловский тогда не нашел в себе сил приехать и сослался на простуду. Но рождение внука стало той точкой, где железобетонная академическая гордость окончательно дала трещину.

Сейчас Кирилл Федорович сидел на другом конце террасы. Он не стал другом Олегу. Их отношения напоминали вооруженный нейтралитет, перешедший в стадию глубокого, сдержанного уважения. Эва смотрела, как Наталья Алексеевна осторожно поправляет плед на коленях мужа, а он в ответ накрывает ее ладонь своей.

«Самые крепкие семьи держатся не на любви, а на договорённости молчать», — подумала Эва, глядя на них. Смоловские-старшие заключили свой пакт. Они прикованы друг к другу насмерть своими общими грехами и общим прощением. Но Эва знала: их с Федором семья будет держаться на правде.

Олег вышел на террасу с подносом.

— Наталья, ваш эспрессо, — Савицкий поставил чашку перед матерью.

Он называл ее по имени, легко и без надрыва, и Эва видела, как светлеет лицо Натальи каждый раз, когда она слышит его голос.

— Спасибо, Олег, — женщина поправила седые волосы, издав легкий звон браслетами на худой утонченной руке, и тут же перевела тревожный взгляд на невестку, вышедшую следом за мужем.

— Юленька, ну зачем ты сама пекла пирог? У тебя ребенок, да еще и показ, небось, готовила всю ночь.

Юля только рассмеялась. От зажатой девочки-следователя с тугим мышиным хвостиком не осталось и следа. Ее волосы рассыпались по плечам мягкими волнами, а в глазах светилась спокойная женская уверенность.

Ее салон свадебных платьев, открытый в каменном флигеле, процветал. Анна Платонова, получив тогда свой эксклюзив, выпустила документальный фильм не о грязном скандале, а о «Возрождении». В центре сюжета оказалось распоротое платье, виртуозно сшитое старинным кружевом. А полгода назад Платонова появилась на вручении национальной телепремии в шелковом платье от бренда «Yulia Savitskaya». После этого к Юле выстроилась очередь из невест и светских див со всей страны.

— Все в порядке, Наталья Алексеевна, я не устала, — Юля поставила блюдо на стол. — У меня давно все готово к показу. Я начала шить сразу после того ремонта, когда еще даже не ясно было, что однажды получится устроить такой показ.

При упоминании ремонта Эва невольно коснулась прохладного жемчуга на своей шее.

То, что произошло во время реконструкции старой оранжереи, походило на сюжет приключенческого фильма. Вскрывая прогнившие полы, Олег наткнулся на истлевший тайник. В нем лежал тяжелый бархатный футляр.

Внутри оказались потрясающей красоты драгоценности, но Эва буквально влюбилась в старинное ожерелье. Она провела недели в архивах, восстанавливая его историю. Это были знаменитые жемчуга купца Белоярова. В конце семнадцатого века его единственная дочь утонула в озере далеко от этих мест. Купец, обезумев от горя, разорился, и его имущество пошло с молотка. Тогда далекий предок Эвы, один их Амброжевских, чей портрет висел в галерее замка, выкупил это ожерелье.

Несмотря на трагическое происхождение, жемчуг Белояровых не принес в замок бед. Напротив, в дневниках Эва нашла упоминания, что эти холодные камни приносили женщинам их рода удивительное спокойствие и даже возможность родить наследников. В годы революции ожерелье спрятали под оранжереей, где оно пролежало целый век.

Олег, до мозга костей человек закона, оформил находку строго по правилам. Когда Савицкий и Юля получили свои законные двадцать пять процентов от стоимости клада, они совершили поступок, от которого Эва расплакалась. Они не взяли средства себе. Олег и Юля добавили свои личные сбережения и официально выкупили это ожерелье обратно.

«Это история твоего рода, Эва, — сказал тогда Олег, вкладывая футляр в ее руки. — Амброжевские должны носить свое по праву. А мы с Юлей свой главный клад уже нашли».

Эва задумчиво очертила пальцем ободок чашки. Ожерелье было прекрасным, но… неполным.

Согласно старым описям из архива Белояровых, венцом гарнитура была уникальная грушевидная жемчужина размером с перепелиное яйцо. Но в тайнике ее не оказалось. Куда она исчезла сто лет назад — загадка, которая не давала Эве покоя.

И хотя пока поиски по аукционным сводкам были тщетны, где-то глубоко внутри Эва абсолютно точно знала: эта жемчужина не пропала бесследно. Однажды она обязательно всплывет. И когда этот момент настанет, Эва будет готова отправиться за ней, куда бы не позвала судьба. Как были готовы здесь в замке все к новым туристам, которых манили старые легенды о сокровищах.

Витя на руках у Федора вдруг смешно чихнул и требовательно закряхтел.

— Кажется, кто-то готов съесть не только маму, но и крестного, — рассмеялся Федор, осторожно передавая малыша подошедшей Юле.

Эва смотрела на мужа. Ветер трепал его волосы. Федор подошел ближе и, опершись о спинку ее кресла, мягко положил ладонь на ее плечо. Эва коснулась еще раз ожерелья и накрыла его руку своей. Под ее пальцами бился пульс

Над крышами плыло спокойное осеннее небо. В саду гудели последние пчелы. Эва прижалась щекой к руке мужа, вдыхая запах прелой яблочной листвы, и улыбнулась. Жизнь иногда забирает у нас иллюзии, чтобы на их месте мы могли построить что-то настоящее. И они построили.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.