Бенедикт Браун

Роковая ошибка мистера Куина

Пролог

Бенедикт Браун

Benedict Brown

The Hurtwood Village Murders

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Моей жене Марион и нашим необыкновенным детям, Амели и Озиану. Ради вас я готов на любую тяжелую работу

Люсинда Хитон нравилась всем. Ее просто нельзя было не любить. Она была не просто яркой, красивой и очаровательной, ее соседи по живописной деревне Хёртвуд часто замечали, что она словно вся светилась изнутри.

Люсинда блистала – да, вот подходящее слово. Она входила в комнату, и еще до того, как заговорить, приковывала к себе все взгляды. А уж когда она говорила, то блистала в тысячу раз ярче. Кто-то даже не раз шутил, что если б во время войны[1] с постеров призыва улыбалась Люсинда, строй британской армии очень быстро наполнился бы новобранцами.

Она на добровольной основе работала в деревенской школе, славилась своим талантом в бальных танцах, прелестно пела, словно актриса театра Вэст-Энда[2], и в целой деревне не было сада прекраснее, чем у нее. А сколько призов она получала на летней ярмарке! Стоит ли говорить, что кабачки у нее были крупные, сливовое варенье – сладкое, а подсолнухи – просто загляденье.

Когда прибыло письмо, она полола траву – за этим занятием застать ее можно нередко. Соседи, даже спеша по делам холодным весенним днем, останавливались у ее садика и любовались. Небо будто становилось чуть ярче, когда она выходила на улицу, и ушедший автобус или выговор от начальника за опоздание не омрачили бы денек, в котором Люсинда подарила тебе свою красивую улыбку.

Почтальон сам был, если можно так сказать, почитателем красоты Люсинды и тем утром был счастлив обнаружить, что ему выдался шанс доставить ей письмо. Он подошел к ее дому и вложил в аккуратную (хоть и испачканную в земле) ручку письмо, за что получил короткое «Спасибо, Нэд» за утруждение.

– Не за что! Мне только в радость, – пробубнил он в ответ и продолжил свой путь летящей походкой. А Люсинда уже аккуратно открывала письмо.

Соседи не преувеличивали, говоря, что Люсинда – само очарование, а оттого две короткие строчки на белом листе бумаги пугали своей внезапностью:

НЕ ПРОЙДЕТ И НЕДЕЛИ,

КАК ТЫ УМРЕШЬ.

Люсинда нравилась всем… Ну, видимо, почти всем.

Глава 1

Англия, март 1928

Я редко видел своего издателя настолько довольным. Бертранд Прайс-Льюис будто весь светился – от кончиков своих черных кожаных брогов до лысеющего темечка. Удивительное было зрелище.

– Как я тобой горжусь, мой мальчик. – Мы шли по улице около офиса в Блумсбери, и он положил ладонь на мое плечо. – Давно я не читал таких хороших детективов, как твоя последняя книга, а ты знаешь, я такими словами не разбрасываюсь.

Я к тому моменту уже, по-моему, весь краснел, но смог бы принять комплимент с достоинством, если бы на входе в здание к нам не вклинился не самый мой любимый из людей.

– Ты так всем своим авторам говоришь, Берти, – заявил огромный, нависающий над нами силуэт. Мой коллега – автор детективов Кармайн Фортескью. Скучнейшая личность. Его чрезвычайно популярные книги были просто ужасны, а сам он по неведомой для меня причине всегда пах вареной свининой.

– Кармайн-Кармайн, – у нашего издателя язык был подвешен, так что извиняться он не стал, – вы же знаете, я люблю все книги, которые выпускаю.

Конкурент повернулся ко мне:

– Рад вас видеть, Мариус. С вашей прошлой книги столько времени прошло, я уж подумал, вы больше ни одной не допишете. Чем же вы занимались? Путешествовали по миру? Писали концерт для фортепиано? Судорожно искали идеи?

Я хотел было съязвить, но стоило открыть рот, все ответы улетучились. Не первый раз я теряюсь в разговоре с этим индивидуумом. Лишь у Кармайна Фортескью так талантливо выходит лишать меня дара речи.

Выиграв очередную битву, он цинично хохотнул и с довольным видом устремился в офис издательского дома «Прайс-Льюис и Эстер».

– Не обращай на него внимания, мой мальчик, – Берти заговорил тише, чтобы услышать мог только я. – Ему в лицо я такого не скажу, но какой же он бестактный зазнайка. Я работаю с ним только потому, что его книги приносят издательству кучу денег. – Легче мне от этих слов не стало. – Сегодня твой день. Ты должен собой гордиться.

– Да? С чего бы? – Из-за моей спины раздался нежный голос, я повернулся и увидел лучик солнца среди мрачного дня.

В тот день меня на обед пригласила подруга детства – леди Изабелла Монтегю. Дела мои шли гораздо лучше, чем в прошлую нашу встречу на этом месте. В этот раз я хотя бы не лежал на земле[3].

– Белла, ты же знакома с моим издателем, Бертрандом Прайс-Льюисом? – сказал я вежливости ради, прежде чем ответить на ее вопрос. – Мы просто оба радуемся, что я смог закончить еще одну книгу.

Берти сделал шаг навстречу Белле и взял ее руку в свою. Берти, пусть и был низким, полным мужчиной за шестьдесят, пусть голова его и лысела пучками, а щеки пусть и были ярко-красными, умудрялся талантливее обходиться с женщинами, чем я в свои двадцать восемь:

– Леди Изабелла, какое счастье наконец-то с вами познакомиться! И сразу хочу сказать, что я в вашем друге не сомневался ни секунды. С вашей помощью нам удалось провести его сквозь кризис уверенности в себе, и теперь его следующую книгу, без сомнения, ждет невероятный успех!

– Очень приятно познакомиться лично! – ответила Белла. Они ни разу не разговаривали друг с другом, но это не мешало каждому из них технично влезать в мою жизнь.

Берти тепло смотрел в глаза моей подруге, принося извинения:

– Все же вынужден оставить вас наедине, молодые люди. – Он уже шагал спиной вперед, спеша на встречу со следующим своим подопечным. – Мариус, мы еще с вами скоро встретимся и обсудим книгу номер три.

Я бы хотел описать вам его выражение лица в тот момент, но был слишком увлечен стоящей рядом девушкой – моей первой любовью. Меня мало волновало, что у нее имелся другой кавалер. Тогда я был просто счастлив, что после стольких лет разлуки она вернулась

– Я надеюсь, ты проголодался, – сказала она, подхватывая меня под руку, чтобы повести в сторону красивого здания красного кирпича через дорогу. – Кормят в «Расселе» просто богоподобно, а столовая там какая…

Мне же было интересно, с чего это она вдруг позвала меня на обед.

– Я постараюсь съесть все до последней крошки, – ответил я, спеша за ней по тротуару ко входу.

С входной композиции на арке перед отелем на меня с откровенной неприязнью посмотрел резной каменный лев. А вот единорог сбоку от него выглядел скорее удивленным и явно завидовал, что мою руку украшала такая спутница. Швейцар провел нас в красивый вестибюль, украшенный мраморными колоннами, мавританскими потолками и полами с зодиакальной мозаикой. Гонорар за первую книгу – и аванс за вторую – я потратил на аккуратную квартирку в модной части Лондона. Но отель «Рассел» – это мир роскоши, которая была мне доступна лишь во сне. Оставалось надеяться, что разбудят меня еще нескоро.

Когда мы вошли, метрдотель ничего у нас не спросил, молча забрал верхнюю одежду и повел изящную молодую особу с ее невзрачным другом к столику под огромной хрустальной люстрой. Светло-фиолетовая накидка на Белле прятала под собой коралловое шелковое платье, которое просто неописуемо ей шло. Мне оставалось только сокрушаться, что я не надел что-нибудь понаряднее старого синего костюма, который когда-то принадлежал отцу.

– Узнаешь эту комнату? – игриво спросила она, осматривая окружающую нас роскошь.

– Я бы не сказал, что увлекаюсь журналами про отели, дорогая. – Жаль, что сказанное нельзя стереть столь же просто, сколь строчки моих романов. «Дорогая» прозвучало как-то неправильно, я тут же пожалел, что ляпнул.

– Но история тебе нравится, правильно я помню? – Она откинулась на спинку стула и вытянула руки в стороны, словно ей принадлежал весь ресторан. – Этот ресторан был спроектирован архитектором столовой на «Титанике».

«Какой хороший знак», – подумал я, но сказал:

– Здорово!

– Папа приводил меня сюда, когда мы приезжали в Лондон в театр.

На это я ответил кратко и с едкой улыбкой:

– Какое совпадение. Мой папа водил меня в паб «Георг», где мы ели сэндвичи каждый раз, когда приезжали посмотреть, как «Доркинг» проигрывает всем остальным командам в Суррее.

– Какой же ты шутник, Мариус. – Она с минуту изучала мое лицо, будто пыталась понять человека, который влетел в ее жизнь спустя десять лет без единой весточки. – И всегда таким был.

Она прокрутила между пальцами ножку пустого бокала. Этот жест словно тут же призвал к нам резвого официанта с винной картой и двумя меню. Быстро их обсудив, мы заказали напитки, и Белла вернулась к нашему разговору.

– Я тебя позвала сюда… – начала она, а затем вдруг замолчала на полуслове.

– Так? – Я грубовато подтолкнул ее продолжать, но хотя бы удержался и не закончил предложение за нее. Мне хотелось, чтобы она сказала: «Потому что ушла от своего неотесанного ухажера, который совершенно мне не подходил, и решила отпраздновать это».

– Я позвала тебя сюда, Мариус, потому что… О, а вот и он!

Она перебила сама себя, потому что в ресторан ввалился тот самый мерзкий ухажер в его привычной раздражающей манере. Я с таким нетерпением ждал этого роскошного обеда в роскошном ресторане со своей роскошной подругой. Но заявился Гилберт Бэйнс.

Глава 2

Белла была очень рада его видеть, кто знает почему. Гилберт – одетый в скучный коричневый пиджак и галстук в тон, обладал социальными навыками, сходными по качеству с социальными навыками электрического угря.

– Куин, – это все приветствие, которого я был удостоен, и он опустился напротив меня, тут же доставая несколько папок из дипломата.

– Какая приятная встреча, Гилли, приятель. – Это я сказал не от всего сердца.

– Если вы собрались заниматься этой всей свистопляской, – начал он, водя глазами по бумагам на столе, – тогда давайте все делать тщательно. Название выбрали?

Я вообще не мог понять, о чем он трещит, и попытался передать свою растерянность пустым выражением лица. Гилберт, видимо, талантливым переводчиком с языка тела не был, так что пришлось выразить свои эмоции словами:

– Я без понятия, о чем ты сейчас говоришь. Возможно ли, что ты все-таки сошел с ума? – Казалось, я смог выразиться тактично.

– Это я виновата, что ничего не успела тебе объяснить, – поспешила на помощь Белла. – Гилберт пришел обсудить наше детективное начинание. Он считает, что нам нужно открыть предприятие и все разложить по полочкам до того, как мы приступим.

– Я думал, что все наши расследования будут любительскими.

Гилберт пропыхтел в ответ:

– Никто и не ждет, что вы станете Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном. Просто нужно четко обозначить ваши роли и все записать. Особенно перед вашим первым настоящим делом.

Я потерял дар речи. Совсем забыл, как формулировать слова. Нет, когда к столу снова подошел официант, я смог заказать стейк «Шатобриан» с беарнским соусом, но, закончив, молча уставился на бедовую парочку напротив.

– Ах, да! – Белла наконец-то отреагировала на происходящее. – Это я тоже не успела рассказать. Видишь ли, нам, возможно, предстоит разгадать еще одну загадку. – Она одарила меня своей ангельской улыбкой, и мне стало сложно злиться на всю эту засаду. Белла почти не связывалась со мной с самого Рождества, когда мы оба расследовали убийство ее друга, известного актера. Тогда нас обоих увлекла перспектива гоняться за преступниками и искать приключения, но с тех пор я был слишком увлечен своим романом и не вспоминал про этот план.

– Ну и? – как можно шире намекнул Гилберт, а когда я пожал плечами, продолжил: – Как вы назовете свое дело?

Уже через секунду официант в безупречном жилете подал нам по бокалу савеньера. Я ухватился за возможность сделать глоток приятного крепкого вина и проигнорировать его вопрос.

– И что нас ждет на этот раз, Белла? Убили какого-то старого лорда? Служба столичной полиции все головы себе уже сломала?

Судя по блеску в глазах Беллы, ее такие перспективы чрезвычайно радовали.

– Ничего такого, но дело интригующее. Люсинда… Ты помнишь Люсинду Хитон?

– Конечно! – Это имя я не слышал вот уж лет десять, но Люсинду забыть невозможно. – У нее проблемы?

– Да! До меня дошли деревенские слухи, так что я решила позвонить ей и все разузнать. Вчера утром у себя дома в Хёртвуде она получила письмо с угрозой.

Это меня напугало. Хотя перед лицом опасностей и трупов я не трусил. Я больше года провел на передовой во Франции и видел столько, сколько не каждый полицейский успевает насмотреться. Меня скорее напрягло, что такие неприятные происшествия сотрясают мою родную деревню.

– Что

– Да что обычно пишут в таких письмах? – категорично отрезала она. – Обещают скоропостижную смерть. Синди покажет нам письмо, как только мы приедем.

– Ясно. – На меня обрушилась жестокая реальность происходящего, и она мне не нравилась. – Придется ехать в Хёртвуд.

Гилберт слушал нас со своим всегдашним безразличием на лице.

– Да там все не так плохо. Даже живописно.

– Знаю, Гилберт, спасибо. Меня смущает не ландшафт, а воспоминания. Я не возвращался туда с самого отъезда на войну. Там столько людей, с кем я все это время не общался, – наши друзья по школе, например. Да и враги у меня там есть. Не знаю даже, как меня примут.

– Я уверена, что Люсинда будет счастлива тебя увидеть, – поддразнила меня Белла, уголки ее губ чуть заострились. – Помнишь, как она тебя обожала, когда мы были детьми?

Гилберта эта перспектива радовала сильно больше, чем меня.

– Она была твоей воздыхательницей? Может, тогда вы сможете снова разжечь огонь молодой любви. В твоем возрасте не пристало оставаться одному.

– А я и не один, спасибо, Гилберт. Я живу с мамой, тетей и дядей. – В голове это был повод для гордости, но как только эти слова услышал мир, мне захотелось выкопать себе яму и провести остаток жизни под землей. Хорошо, что собакой не успел похвастаться.

Белла посмеялась надо мной.

– Ты еще не слышал самое интересное.

– Неужели? – Голос сам стал на долю выше, как и левая бровь.

– Не только Люсинда получила такое письмо. Ее двоюродная сестра Тилли – тоже.

Взгляд сам заскользил по ресторану, пока я пытался понять, что только что услышал. Едва ли я успевал рассматривать декор или других гостей, но приятная суета вокруг не давала мне окончательно провалиться в неприятные мысли.

– Я могу представить, что ее двоюродные брат или сестра кого-то настолько могли расстроить. Джеймс и Тилли всегда были бедовыми, но не Люсинда.

– Люсинда нравится всем, – отстраненным тоном заявила Белла. Это утверждение мы слышали с детских лет. Даже будучи частью не самого любимого семейства Хитон, Люсинда для всех оставалась дражайшей соседкой.

Я вдруг вспомнил сплетню, которую мне рассказывала мама.

– А что ее жених об этом всем думает? Насколько я помню, летом она должна выйти замуж за Ричарда Фэрбенкса.

Белла наклонилась ко мне и почти восторженно прошептала:

– Она недавно разорвала помолвку. Я еще не выяснила почему.

– Ну, меня эти люди не интересуют, – грубо заявил Гилберт. – Меня интересует лишь имя, которым вы озаглавите свое предприятие на бумаге.

– Это никакое не предприятие, дорогой, – поправила его Белла. – Просто забава, увлечение. Наши расследования должны стать увлекательным приключением на дороге к скучной взрослой жизни. Потом буду рассказывать об этих загадках нашим детям перед сном.

Белла легко загоралась новыми идеями. Когда мы были детьми, то регулярно придумывали гениальные планы. Если эта ее идея и правда воплотится в жизнь, то станет первой осуществленной.

Гилберт не был падок на забавы и развлечения.

– Не предприятие, так не предприятие, называй как хочешь. Я же все равно озабочусь необходимыми бумагами, чтобы защитить твои интересы. – Я сомневался, что его волновали и мои интересы, но вот идеями для названий Гилберт все же поделился: – Как вам «Приключенцы»? Или «Мариус и компания»?

– «Мариуси компания»? – тут же вспылила Белла. Мне нравилось смотреть, как она словесно наподдает своему ослу-парню. – А с чего это мы назовем компанию в его честь, если идея была моя?

Гилберт положил ладонь на ее руку и нежно заговорил:

– Я же забочусь о тебе, моя милая. – Как бы я ни ненавидел этого человека, для Изабеллы у него и правда была добрая сторона. – Если что-то пойдет не так, пусть вся вина будет на Мариусе.

Чтобы спасти ее от ответа на это, я сам прыгнул на свою защиту:

– Как мило, приятель! Ты гораздо заботливее, чем кажешься.

Он явно не считал иронии в моем голосе, потому что благодарно кивнул и вернулся к основному обсуждению:

– «Мариус и компания»! Так тому и быть. – Он вписал имя в пару строк на своих бумагах и передал их мне на подписание. В этот момент принесли наши заказы.

– Знаешь, Гилли… – начал я с издевкой, помещая документы в свой дипломат, чтобы прочесть на досуге. – А мне кажется, хорошая это идея. Стоит все записать на бумагу, и будущее простирается яснее. Сколько интересного ждет нас с Беллой, если мы отроем свое детективное агентство! Жаль, что ты застрял в своем банке и не сможешь к нам присоединиться!

Он уже не был столь доволен своей идеей.

– Хотя, может, я поторопился с официальными деталями. Дай-ка мне…

– Нет-нет-нет, идея чудесная! – Я повернулся к нашей спутнице, пока он не начал возражать: – Думаешь, кто-то и правда планирует убить Люсинду и Тилли?

Белла сделала глоток вина.

– Это возможно. Но какие бы цели ни преследовал автор письма, нам это дело прекрасно подходит.

– В полицию обращались?

– Сержант Росситер уведомлен, но ты же его знаешь. Он сказал Тилли что-то вроде: «Пока никого не убили, она просто тратит его время».

– А ты как узнала про эти письма?

Белла заказала лосося и, прежде чем ответить, насладилась щедрым кусочком:

– Сосед Люсинды Джеб Пэйтон шел мимо ее дома, когда она получила письмо, а на Джеба позже наткнулась я. Он сказал, что тут же подумал о нас.

– Почему?

Мои вопросы, очевидно, начали ее утомлять, потому что она отложила вилку и вздохнула:

– Потому что он слышал о нашем сенсационном детективном триумфе в Эверхэм-холле. Мы обставили полицию, если помнишь. В Хёртвуде с тех пор только нас и обсуждают.

Я сомневался, что люди и правда были настолько впечатлены нашим подвигом, но Белле я об этом не сказал.

– И вообще, – добавила она, – это же деревня. Секретов в Хёртвуде не бывает, сам знаешь.

Я прикусил язык. Не в целях промолчать. Просто промахнулся мимо куска мяса на вилке и прикусил язык буквально.

– Я позвоню инспектору Лавбруку из Скотленд-Ярда и спрошу, что он думает.

– Прекрасная мысль. Завтра утром первым делом встретимся у Люсинды. Ты можешь остановиться в Хёртвуд-хаусе, если так будет проще.

Я не винил Беллу за интерес к происходящему в нашей деревне. Она почти не выходила из расположенного недалеко от Хёртвуда поместья, где заботилась о больном отце. Ей на пользу пойдет любой предлог ненадолго сбежать – даже если этот предлог связан с несколькими потенциальными трупами и убийцей.

Мы ели, пили, и я рассказал им про новую книгу все, что мог позволить себе рассказать, не раскрывая сюжета. Белла по доброте душевной охала и ахала в нужные моменты, а я

– Поднимем бокалы, – наконец объявила Белла. – За «Мариуса и компанию»!

– Пусть их плавание будет долгим и безоблачным! – Я поднял бокал. Кавалер Беллы этого делать не стал, пока она, как мне показалось, не наступила ему на ногу.

Мы допили вино, и, когда закончилась еда, мне стало грустно.

– Сегодня угощаю я, – сказал им я. Хотелось сделать вид, что я хоть что-то из себя представляю, хотя сам еле умудрялся платить за крышу над головой. – Нечасто мне удается потчевать одну из великих Монтегю.

– Дурачок такой! Была рада тебя снова увидеть. – Белла встала, у нее было совершенно довольное выражение лица. Она дружелюбно положила руку на мой рукав, а затем Гилберт вывел ее из ресторана на улицу. Смотря им в спины, я одновременно чувствовал себя и на седьмом небе, и на самом дне.

По какой-то совершенно неясной причине Белла любила своего Мистера Банкира Бэйнса, и у таких тормозов, как я, надежды не осталось. У меня уже был шанс сделать ей предложение, когда она еще не знала Гилберта. Но видеть ее рядом с ним все равно лучше, чем не видеть ее вовсе. Наша разлука была танталовой мукой.

– Желаете заказать что-то еще? – Румяный официант посмотрел на меня сверху вниз через пенсне. Казалось, теперь, когда мой «паспорт» в эту роскошную реальность покинул ресторан, я перестал быть для него желанным гостем.

– Счет, пожалуйста, – ответил я, и официант одарил меня необычайно высокомерным кивком. Он почти ушел, когда я снова заговорил: – Заплатит мой издатель. У Бертранда Прайс-Льюиса есть здесь счет?

– Да, конечно, сэр. – Официант, казалось, готовился начать спорить, но я его опередил: – Я один из его лучших писателей. Запишите, что обедал Кармайн Фортескью.

Я выпорхнул из ресторана, прежде чем официант успел обсудить с коллегами, что я не похож на толстого хвастуна, с которым, к сожалению, издаюсь в одной редакции. Словно солдат, сбегающий из вражеского лагеря, я прошел через вестибюль, роскошные двери, а затем вдохнул свежий (ну, относительно) лондонский воздух.

Тогда-то я и вспомнил, что есть еще одна причина, по которой я так долго избегал родную деревню. И вряд ли мне стоило возвращаться.

Глава 3

Не только Беллу привело в восторг мое возвращение в Хёртвуд спустя десять лет. Когда я вернулся в квартиру на Сент-Джеймс-сквер и сообщил новости, мама, тетя и дядя невероятно оживились.

– Я всегда говорила, что ты по глупости упрямишься, – по-доброму заверила меня мама, когда я рассказал им наш план. – Нет там никаких призраков.

– Уверена, матушка? – Я резал для дяди пастернак на кухне. Он и сам был настоящим шефом – в том смысле, что прекрасно умел делегировать муторные задачи другим.

– Послушай-ка меня. – Пекарь в отставке с пышной бородой размахивал ножом, пока говорил, но, казалось, совершенно не собирался использовать его по назначению и резать морковку. – В Хёртвуде пропал много лет назад в первую очередь мой брат. Ты, может быть, и приходишься ему сыном, но я его знал гораздо дольше.

Ах, да. Обожаю, когда мне напоминают, что мой отец исчез с лица земли, пока я защищал Британию на континенте. Десять лет назад всеми любимый, дружелюбный поверенный Хёртвуда утром вышел из дома за газетой, и с тех пор его никто не видел. Исчезновение отца – это главная причина моего нежелания возвращаться в дом детства.

– Стэн, это не соревнование. – Тетушка Элль сидела в своем кресле-каталке и счищала землю с больших картофелин. Когда дядя переставал работать, она тыкала его палкой с щупом на конце. – Мы все очень любили Теренса. Он был замечательным человеком, и произошедшее сказалось на всех нас.

Наш пес Перси завыл в подтверждение ее слов, хотя когда отец пропал, он еще не родился. Перси устремил свои огромные, грустные глаза на меня, но не получил желанного сочувствия.

– Я хотела сказать, – продолжила мама, – что нет в Хёртвуде ничего такого страшного. Мы были там счастливы. А дом – это просто дом.

Я был с ней согласен, но самую очевидную правду бывает очень сложно принять.

– Выбора у меня все равно нет, – вздохнул я, перечеркивая решительность своих слов. – Я уже согласился, а передумать и разочаровать Беллу не могу.

Я рассчитывал, что родственники выдадут на эти слова яркую реакцию. Они не очень-то поддерживали мою дружбу с первой любовью, которая если и не помолвлена пока с другим мужчиной, то состоит в серьезных отношениях. Но вместо мудрых слов и предупреждений я услышал только тишину. Они налепили улыбки на лица – все, кроме Перси, конечно. Наш бассет-хаунд всегда выглядел только удрученным.

– Ну что?

– Ничего, Мариус, – ответила мама, но сдержаться не смогла, и ей пришлось, чтобы не рассмеяться, посмотреть на золовку.

Я повернулся к тете – она всегда была самой разумной из этой троицы.

– Тетя Элль, скажите, что вас так насмешило?

Она предсказуемо повернулась к мужу, а тот отреагировал уверенным смешком.

– Ни о чем не волнуйся, мой мальчик. Мы просто считаем, что важно не бояться собственного прошлого. Здорово, что ты наконец-то съездишь домой.

Его выдал голос.

– Вы хотели бы поехать со мной?

Пенсионеры-заговорщики переглянулись, и я понял, что не ошибся.

– Если ты не против, – быстро ответила мама. – Было бы здорово снова увидеть деревню, да и дом мы зря так надолго оставили без присмотра.

– Верно-верно. – Дядя Стэн не пытался скрыть, насколько он доволен. – Мы все время будем прибираться в доме и даже не попадемся тебе на глаза.

– Может, мы навязываемся? – Элль обратилась к остальным. – Он будет так занят, а там всего две спальни.

Пока они не успели разочароваться, а Перси завыть, я решил прекратить их мучения.

– Конечно, вы можете поехать со мной. С вашей поддержкой будет проще. Да и Белла сказала, что я могу остановиться у нее, если понадобится.

Стэн хлопнул в ладоши, будто мир снова вернулся на пути своя.

– Мы тебе мешать не будем, мой мальчик, честное слово. А теперь расскажи мне о письмах. Звучит как-то очень страшно. Ты знаком с девушками, которые получили угрозы?

Этот вопрос заставил меня задуматься не только о Люсинде, но и о ее двоюродных сестре и брате, а также всех ровесниках, которых я знал в Хёртвуде.

– И неплохо, – ответил я полуправду. – Мы ходили в одну школу. Джеймс Хитон долго

Я замолчал, потому что упоминать о дурной репутации семьи Хитон было бы бесчестно с моей стороны. Видимо, с этой мыслью я ушел глубоко в себя, потому что вдруг почувствовал щуп палки тети Элль на локте и вернулся к нарезке пастернака.

Стэн не был образцовым хозяйственным мужчиной, но жаркое он приготовить всегда умел. И этот ужин был прямо тем, что нужно, чтобы подготовиться… ко всему, что ждало меня впереди. Когда с едой было покончено и я свыкся с мыслью, что еще одна порция яблочного пирога в меня не влезет, в мою комнату вошла мама.

Сначала она молчала. Просто стояла в дверном проходе, наблюдая, как я делаю заметки по третьему роману, который лишь начал зарождаться в моей голове.

– Я знаю, что тебе тяжело возвращаться домой, Мариус, – сказала она, когда я наконец встал с ней поговорить. – Но бояться и правда нечего.

– Мариус Куин? Бояться? Абсурд! – Я, меля полную чушь, обнял свою дражайшую матушку. – Я прошел войну и написал как минимум один успешный роман. Мне почти оторвало ногу, а я это пережил и готов рассказать потомкам. Очень сомневаюсь, что крошечная деревня в Суррее может меня сломать, даже если там завелся сумасшедший и угрожает молодым женщинам.

Она одарила своего глупого сына улыбкой.

– Я уверена, что вы разгадаете, кто стоит за этой пакостью, но ты нервничаешь, и это нормально.

Мама еще никогда не заговаривала об исчезновении отца напрямую. В последний раз она произносила его имя много лет назад, и даже сейчас, в канун нашего возвращения домой, могла говорить о нем только обтекаемыми словами.

– Моя чудесная матушка. – Я вздохнул и опустил щеку на ее макушку. Она была крошечной женщиной и прекрасно подходила под это ростом. – Я ценю твое понимание, правда, но у меня все будет хорошо.

Мне хотелось обхватить ее за плечи, заглянуть в мудрые глаза и спросить, стало ли за последние десять лет исчезновение отца хоть чуть-чуть понятнее для нее. Я хотел, чтобы она разгадала загадку, которая мне не давалась, но при каждой попытке подступиться к этой теме слова отказывались выходить.

– Ну а ты как? – спросил я. – Ты сама готова к этой поездке?

Она подняла голову, чтобы заглянуть в мое лицо.

– У меня все будет хорошо, родной. Как и всегда.

Мы оба пытались найти способ хоть как-то повысить себе настроение, и, казалось, мамины седые кудряшки завились от стараний еще плотнее. Жизнь проходит гораздо легче, когда притворяешься, что все хорошо. Я неделями могу ходить счастливый и не вспоминать про отца или про погибших на войне друзей. Все просто отлично и замечательно, когда я представляю, что смогу выплатить ипотеку и что Гилберта Бэйнса не существует.

Если в тот вечер в маме и поселилась какая-то грусть, на следующий день, когда мы начали загружать машины, вся меланхолия испарилась. Матушка даже подпевала любимую дядину песенку:

Заберите меня с мрачных улиц,

Заберите из пелены, пелены, пелены,

Заберите из джунглей в кирпиче,

Заберите хоть по земле, хоть по воде.

Нам пришлось поднять тетю Элль, чтобы уместить ее в старый пекарский грузовик Стэна, и я так пыхтел, что не смог подпевать. Стэн же наслаждался каждой минутой сборов. Мама, казалось, задумалась, не сбегать ли обратно в квартиру за аккордеоном.

Заберите меня от машин и такси,

Я наконец отдохну.

Заберите в Африку, в Тимбукту, поверь, я всюду пойду.

Заберите, прошу я, прошу.

Троица разразилась диким хохотом, отчего чуть спугнула стайку пышногривых парней, которые заходили в клуб «Ист-Индия» по соседству.

– Мы прекрасно сегодня распелись, – сказал Стэн маме, хотя жена его, казалось, была с этим утверждением не согласна.

– Жаль, что нам ехать всего пару часов. Я бы целыми днями слушала, как вы поете. – Уверен, что это был сарказм.

Я впихнул ее кресло в багажник и пошел к моей блестящей новенькой «Инвикте». Мама уже расположилась на пассажирском сиденье, Перси устроился на ее коленках. Пес был невероятно счастлив, что его взяли в поездку, и лизал мамино лицо, его закрученный хвостик бился, как змейка в клетке.

– Уже не терпится! – Ее глаза обвели черный металлический руль, когда я усаживался рядом.

– Хочешь сесть за руль, мама? – игриво спросил я. Ее лицо озарилось, видимо, матушка вспомнила свой первый и последний раз за рулем грузовика деверя, когда она умудрилась перевернуть машину набок.

– Нет уж, спасибо, родной. Мне нравится быть пассажиром. Так проще наслаждаться видами.

Затем она снова будто отгородилась от меня, и я пообещал себе, что сделаю эту поездку как можно более увлекательной. Намерения эти тут же были погублены, потому что дядя раньше меня завел старый мотор своего грузовика и смог нас обогнать. Улицы утреннего Лондона были забиты машинами, поэтому каждый раз, когда у меня открывалась возможность обогнать Стэна, откуда ни возьмись появлялся автобус или торговая повозка. Пришлось тащиться за грузовиком на его скорости до самого Суррея. Я в очередной раз задался вопросом, а нужна ли мне такая мощная машина в условиях суетного города.

Мы ползли по Челси и Патни, потом, в районе Ричмонд-парка, город начал уступать природе, так что Стэн прибавил немного в скорости. Маму столь же сильно раздражала наша скорость, и я проклинал свои вышколенные манеры за невозможность просто просигналить ему и заставить съехать на обочину. К счастью, я все же смог расслабиться. Мы не торопились, а мне, в принципе, стоило хорошенько все обдумать, прежде чем мы доберемся до Хёртвуда.

Я не специально растерял все связи со старыми друзьями, но с нашей последней встречи явно изменилось многое. По мере приближения к родной деревне я начал узнавать улицы и достопримечательности, которые сто раз видел ребенком. Сначала голова подкинула образы старых друзей, а затем вспомнился отец.

Я вдруг представил нашу первую семейную машину – тогда я едва мог сам залезть в салон. Я почти видел перед глазами радостное лицо папы, с которым он впервые мне ее презентовал, почти слышал его счастливый смех, с которым он катал меня по деревне.

Я вспомнил каждое Рождество и все дни рождения в старом доме, время бросало меня от одного воспоминания к другому, где папа уже был совсем другим. Он не просто старел, пока я сам из мальчика превращался в мужчину, он терял свой непоколебимый оптимизм.

Поездка быстро подходила к

Я быстро летел под пологом листьев, чувствуя, как рядом нервничает матушка. Сама бы она, наверное, ехала по этому отрезку дороги еще быстрее, но на пассажирском сиденье скорость ее пугала. Мне не надо было смотреть на нее, чтобы знать, что насколько ей не по себе. Когда мы подъехали к последнему слепому повороту перед Хёртвудом, я не выдержал и сбавил скорость до черепашьей. Я посмотрел в зеркало и увидел, что Стэн тоже подъехал к краю леса. Они с Элль никогда не жили в Хёртвуде, но навещали нас достаточно часто и знали, как доехать до дома. Да и в такой маленькой деревушке просто невозможно потеряться. Мы выплыли из-под тени леса и покатили вдоль симпатичных домиков в центре деревни. Хёртвуд состоял из трех дорог, соединенных в центре пабом, одна из которых заканчивалась у самого леса церковью и двумя домиками. Поместье герцога Хёртвуда стояло на холме. Вот и все, что можно было сказать о деревне, в которой я родился.

Машину я остановил на перекрестке, напротив паба «Голова Герцога» – или «Голова папули», как всегда говорила Белла. Улицы были пустынны, и я, выходя из машины, решил, что эта встреча идеальна. Хотелось побыть наедине с собой недолго, прежде чем я окунусь в общение со старыми друзьями и в новое расследование.

Но когда я вообще получал чего хочу?

– Мариус, слава богу, ты приехал! – раздался чей-то голос, и из сада прямо в мои руки вбежала молодая женщина с золотисто-медовыми глазами и блестящими каштановыми волосами. – Я думала, что умру до твоего приезда!

Глава 4

Не знаю даже, что тогда поразило меня сильнее, возвращение к местам детства или объятия Люсинды Хитон.

Центр Хёртвуда был столь же прекрасен. Каждый второй дом хвастал соломенной крышей, все побелены, половина увита розами и плющом. Хотя в тот момент я едва ли мог обратить на эту красоту должное внимание.

Заглянув во всеми обожаемые глаза Люсинды, я на мгновение забыл, как дышать. За десять лет разлуки она стала совсем взрослой. Она была ровно на двенадцать месяцев младше меня, и, скажу честно, в школе я никогда не воспринимал ее всерьез. Но в восемнадцать год разницы в возрасте – это совсем не то же самое, что та же разница спустя десять лет.

Бог знает, сколько времени прошло, прежде чем я смог выдавить из себя ответ:

– Я приехал, как только услышал…

– А, добрались! – Из дома Люсинды широким шагом вышла Белла. У нее на лице читалось любопытство, она даже прикусила губу, рассматривая картину перед глазами.

– Я вот… – начал я. – Я тут помогаю…

Пока я бормотал, Люсинда положила голову на мою грудь и прижалась плотнее.

– Ты не представляешь, как я ценю, что ты приехал. Я тут с ума схожу! Честное слово!

Было бы грубо отпихивать от себя даму, но я увидел, что любопытство Беллы сменилось недовольством, и – на мое счастье – в тот момент, когда мои щеки уже стали цвета «Инвикты», на спектакль моего позора присоединились дядя и тетя.

– Меня зовут Стэн, – сказал первый. – Я дядя Мариуса, это моя жена Элеонор. – Голос у него был робкий, видимо, развернувшаяся сцена сбила его с толку. Стэн пожал плечами, и они с тетей медленно поехали дальше.

Мама замерла. Не каждый день ей приходилось видеть, как в мои объятия падает женщина, но, по-моему, ей все нравилось.

– Помогаешь Люсинде? – спросила Белла, возвращая нас к неловкому разговору. Зря я надеялся, что мы про него забудем.

Я рассчитывал, что этот вопрос поубавит пыл атаки нежностью Люсинды, но снова – увы.

– Ну, «помогаю» – слово громкое. Но я приехал и сделаю все, что смогу, чтобы… – Я не смог придумать синоним к слову «помощь».

Белла устала прятать, насколько ее смешит мой румянец, и хлопнула в ладоши.

– Отлично! А мы только что поставили воду на чай, и Тилли с Джеймсом будут здесь с минуты на минуту. – Она развернулась, все еще улыбаясь от уха до уха, и пошла обратно по тропинке к дому Люсинды.

А эта молодая леди наконец нашла в себе силы отлипнуть от меня и теперь уже с обожанием заглядывала мне в глаза:

– Как же я смогу тебя отблагодарить?

Сложный вопрос. Для начала благодарить еще было не за что, и я ответил:

– Кто-то что-то говорил про чай?

Она разочарованно отвернулась. Мама по-прежнему сидела в машине, загипнотизированная происходящим.

– Наш дом в двух минутах ходьбы, – крикнул ей я. – Уверен, ты не заблудишься.

Перси не собирался лишать себя заботливого внимания группы незнакомцев, поэтому спрыгнул с колен мамы и потопал за мной. Я, конечно, сказал «спрыгнул», но Перси у нас был далеко не спортсмен, так что правильнее было бы сказать «рухнул». Вот. Он рухнул в открытую дверь машины, умудрился приземлиться на все четыре лапы и, очевидно, довольный своим представлением, бойко пошлепал вперед.

– Мистер Куин, – из-за живой изгороди за домом Люсинды раздался голос, который я с легкостью узнал. – Я слышала, что ты возвращаешься, но, признаюсь честно, не верила.

Моя учительница миссис Эббот с последней нашей встречи стала еще более седой и круглой, но ее гордый, снисходительный тон я бы не спутал ни с чем.

– Рад, что смог вас удивить, мисс.

Она даже не подняла на меня глаз, продолжая щелкать свою изгородь крошечными секаторами. Когда я учился в школе, она вела себя точно так же. Отчитывая учеников, всегда смотрела куда-то в стену, будто смотреть на проказников было ниже ее достоинства.

– Позволь мне быть откровенной, – продолжила она. – Я вообще не думала, что осмелишься показаться дома. После… ну, сам знаешь.

Нет, я вообще не знал, о чем она, и даже немного был обижен столь низким обо мне мнением.

– Нет, мисс. Боюсь, сам я не знаю. Но одно я знаю точно: с нашей последней встречи я прошел войну, а вы так и жили в своем милом домике среди ухоженного сада. – Не ожидал, что выйду из себя, но когда меня понесло, то понесло. – Я несколько раз чуть не умер за эту страну и, знаете…

Она раздраженно закачала головой:

– Да-да. Уверена, что ты отлично постарался, аплодирую стоя. Но я говорила про твое

Она всегда была с щепоточкой сумасшедшинки, но, видимо, за годы окончательно поехала.

– Все так, миссис Эббот. Я не смог закончить выпускной класс, потому что мне исполнилось восемнадцать и страна отправила меня во Францию. Искренне прошу прощения за свое отсутствие.

Ритмичное щелканье ее секаторов смолкло, миссис Эббот подняла на меня взгляд.

– Ну и?.. – наконец сказала она, видимо, так и не услышав от меня то, на что рассчитывала.

– Простите. Давайте выражусь яснее. Я без понятия, что вы хотите от меня услышать.

Она откинула голову чуть назад, сжала губы в идеальную трубочку высокомерного недовольства и наконец озвучила очевидную правду, которую я не уловил сам:

– Планируешь ли ты вернуться к обучению? Я знаю, что после войны ты какое-то время жил на континенте, но уже давно вернулся в Британию, пора начинать планировать. В моем классе есть еще место, если ты захочешь сдать экзамены в этом году.

На секунду я задумался, стоит ли сказать ей, что мой роман выиграл в номинации «Дебют» Премии детективных авторов Центрального Суррея в 1925 году. Еще ни разу я подобным образом не хвастался, но вот такая реакция просыпается во мне на подобные провокации. Даже захотелось рассказать ей про короткий, но похвальный отзыв на «Убийцу за кулисами»[4] от «Лондон кроникл», или что роман почти купили для постановки в театре на Лестер-сквер. Я мог все это вывалить на нее, но легче мне бы не стало, поэтому я просто улыбнулся и сказал то, что она хотела услышать:

– Сказать по правде, такую возможность я пока не рассматривал. Обязательно все серьезно обдумаю и сообщу вам о своем решении.

Ее строгое выражение лица чуть смягчилось.

– Это чудесно, Мариус. Просто чудесно. И я так рада снова тебя увидеть спустя столько лет. – Снова раздалось «щелк-щелк», я уже готов был уйти, как она решила сообщить: – Еще ни один человек без полного образования не добился в этой жизни чего-то выдающегося.

Я словно превратился в школьника и ответил:

– Да, мисс, конечно, мисс. – В голове, разумеется, шагая к дому Люсинды, я перечислял примеры исключений из этого правила.

Майкл Фарадей, Марк Твен, Джон Рокфеллер, Мэри Эннинг, Иисус Христос. И список, без сомнения, можно продолжать бесконечно.

Меня потрясла не сама встреча с учительницей, а скорее обрушившееся прямо на голову напоминание о том, в каком странном месте я родился. Такие люди, как миссис Эббот, были сердцем Хёртвуда, а нам, относительно молодым, лишь предстояло найти здесь свой голос.

По меркам Хёртвуда дом Люсинды был огромным, но в сравнении с поместьем на холме – крошкой. Дому было всего пара десятилетий. Его построил богатый дядя Люсинды в подарок верному бульдогу-брату. Домик выглядел так, будто разросся больше своего максимального размера. У него была огромнейшая соломенная крыша и остроконечные мансардные окошки. Две трети передней стены покрывал желто-зеленый плющ, а под ним пряталась попытка украсить фасад колоннами в стиле Тюдоров и хрустальными окнами с витражами. Выглядел он и красиво, и гротескно одновременно. Все говорили, что Хитоны построили эту громадину посреди деревни, просто чтобы продемонстрировать собственное богатство.

– Что случилось? – спросила Белла, как только я зашел в красиво меблированную гостиную. Белла всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. По этой причине у меня никогда не получалось иметь от нее секреты.

– Попался старой Эббот? – Люсинда казалась более спокойной. Она сидела в огромном кресле, а Перси устроился на ее коленках.

– Все так. Не понимаю, как ты живешь с ней по соседству. Мне уже двадцать восемь, а все еще страшно, что она заставит меня вернуться к пяти часам и писать сочинение по римской провинции Британии.

Белла вручила мне чашку с блюдцем в голубых и белых цветах, которые идеально сочетались с обивкой мебели и шторами.

– Мы больше не в школе, Мариус, – напомнила она мне. – Миссис Эббот – самый обычный человек.

Люсинда громко выдохнула, и мне почудилось, что будь причина нашей встречи не такой серьезной, эта фраза вызвала бы у нее смех.

– Ты очень добра, Белла. И всегда такой была. – Люсинда повернулась ко мне и, изображая отличницу, театрально сказала: – Миссис Эббот не обычный человек. Совершенно. Возможно, она и не человек вовсе.

Я уселся на диван, готовый обсуждать более серьезные угрозы, чем могла представлять собой миссис Эббот.

– Это то самое? – я указал на сложенный лист бумаги на столе, и Люсинда кивнула.

– Это второе. Пришло сегодня. Первое лежит на каминной полке. – В ее голос вернулась паника. – Не знаю, что и думать, Мариус. Честно.

Я прочитал написанные слова, и что-то в этих жирных черных буквах на фоне чистой белой бумаги встревожило меня до дрожи.

ПУСТЬ ПРОШЛО ВРЕМЯ,

НО НИЧЕГО НЕ ЗАБЫТО.

1917-й БУДЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО, А ТЫ – НЕТ.

– 1917-й? – Белла читала записку через мое плечо и задала вопрос вперед меня. – А что случилось в 1917-м?

Люсинда подтянула босые, завернутые в шелковые турецкие шаровары ноги к груди.

– Я старалась об этом не думать. Если б я сразу поняла, что это за конверт, то и не открыла бы его! А так кто-то меня обдурил.

Я повернулся к Белле, посчитав, что она знает о деле все, но у нее было такое же растерянное выражение лица.

– О чем ты, Синди? – спросила Белла.

Наша подруга недолго помолчала перед ответом.

– Рассмотрите конверты и сами все поймете.

Я поднял к губам чашку, чтобы сделать глоток, но та оказалась пустой, поэтому, пока Белла занималась детективной работой, я позаботился, чтобы у всех были напитки. Если Белла и без меня будет справляться с расследованиями, может, я пригожусь ей в качества мальчика на побегушках.

– Как странно! – заметила она.

– На марки смотрела? – намекнула Люсинда, я поставил чайник и пригляделся к маркам.

Письмо, которое я только что прочел, пришло в бежевом конверте с тремя марками нужной стоимости, а на первом, в руках Беллы, имелась лишь одна марка. Только отметив этот факт, я осознал самое важное.

– Франкировки разные. Их прислали из разных мест.

Я поднес второе письмо на свет, Белла сделала то же самое.

– Барроу-ин-Фернесс, – прочла она. А на моем в крошечной печати адрес гласил: «Кентербери».

Белла порвалась выхватить конверт из моих рук, но я ее опередил и украл тот, что держала она. Да, мы иногда поддавались духу соперничества.

– Странно, – пробубнил я и сравнил неаккуратно написанные адреса.

– Очень. – Люсинда не вставала, продолжая гладить моего довольного пса. Она, видимо,

– На одном адрес смазан, но почерк точно один и тот же. Хотя письма пришли с разных концов страны!

Лицо Беллы помрачнело, но она смогла придать голосу оптимизма:

– Вполне возможно, что первое письмо отправитель бросил на почту в Кентербери, а потом проехал пару сотен миль на северо-запад к Озерному краю.

– Пусть пока этот «отправитель» и остается подальше отсюда, – заметил я. – Но сомневаюсь, что нам приходится на это рассчитывать.

Люсинду этот разговор утомил, она закрыла глаза, будто мысленно убеждая свою жизнь вернуться в привычное русло. Белла ткнула меня и указала на подругу, чтобы я это заметил.

Грустно, что Люсинда так страдает, но подло было бы давать ей ложную надежду относительно себя. Надеюсь, мои слова не прозвучат сейчас самодовольно, но было очевидно, что в ней по-прежнему теплились ко мне чувства, и не хотелось поверх всего, что выпало на ее долю, еще и разбить Люсинде сердце.

Хотя, конечно, это вышло все равно самодовольно, предполагая, что я – такой весь из себя соблазнитель-донжуан – способен разбить кому-то сердце. Но не зная, как поступить правильно, я решил в любом случае поддержать ее.

Я сел на корточки перед ее креслом и заговорил настолько нежно, насколько был способен:

– Я понимаю, что сейчас будущее не кажется тебе светлым, но у меня есть друг в Скотленд-Ярде, и он нам поможет. Я все ему вчера рассказал по телефону, он пообещал приехать, как только у него появится возможность. А до его приезда мы с Беллой сделаем все возможное, чтобы ты была в безопасности.

Она снова открыла глаза, но не успела ничего сказать, потому что в комнату ворвался пышущий яростью мужчина:

– Не нужна нам твоя помощь, Куин. Можешь ползти обратно в дыру, в которой все это время прятался.

Глава 5

Гостиная в доме номер три на Давкоут-лэйн быстро заполнялась знакомыми мне по детству людьми – дружелюбными и не очень. Мы с Джеймсом Хитоном все детство были близки. Он всегда был гордым, вспыльчивым человеком, но дружба наша рухнула не из-за этого.

– Как я рад тебя видеть, старый друг. – Я умудрился сохранить вежливость, но Джеймс все равно смотрел на меня, словно я только что плюнул ему в лицо.

Подростками мы оба были влюблены в Беллу, а потом она выбрала меня, а не Джеймса, и мы с ним и словом не обменялись до самого моего отбытия на войну. Он следом не отправился – его отец стоял во главе местного пункта призывников и сделал все возможное, чтобы уберечь сына от такой судьбы – и это стало последней каплей в море нашего раздора.

– Кто тебя сюда позвал? – Он был не очень рад меня видеть – и это мягко сказано.

– Успокойся, Джеймс, – сказала Люсинда, вскочившая с кресла ему наперерез. – Белла и Мариус предложили нам помощь, и это очень мило с их стороны.

– А мне кажется неразумным пускать в дом потенциального убийцу. Кто знает, может, Куин сам и писал эти письма?

С нашей последней встречи мой школьный друг, ставший школьным врагом, не сильно изменился. Уже тогда он обладал тем же властным взглядом и острым углом челюсти, тем же высокомерным тоном и рычащим голосом. Правда, теперь он вырос еще на полтора фута и стал окончательно похож на циркового силача. Белая хлопковая рубашка обтягивала его тело так, будто он купил неверный размер, ткань вот-вот готовилась лопнуть.

Мне не было интересно с ним спорить, поэтому я сказал без тени агрессии:

– Я приехал, не чтобы позлить тебя.

– А мне и не нужны твои геройства! Спасибо, Джеймс. – Люсинда заскрипела зубами, словно готовясь к драке. Ей по жизни все удавалось, так что я вполне мог поставить в этом сражении на нее. – У меня есть проблемы покрупнее, чем твое хрупкое эго.

Мне бы он за такие слова набил пару шишек, но Люсинда всегда могла из него веревки вить. Он сжимался и уменьшался до маленького мальчика, кем и был где-то глубоко внутри.

Из-за его совершенно необязательной бравады – ну и из-за его широченных плеч – я не увидел его сестру. Тилли стояла в двери, держась за косяк, будто у нее не было сил удерживать равновесие самостоятельно.

– Тилли, милая моя. Как я рада нашей встрече! – В наши распри Белла не лезла, но бросилась приветствовать старую подругу, как только Джеймс уселся в кресло.

– Я бы, конечно, так не сказала, – едва прошептала она в ответ. – Если меня ждет неминуемая смерть, то совершенно ничего «радостного» я в этом не вижу. – Младшая из Хитонов всегда была хрупкой и прозрачной, словно привидение. Не было у нее ни громкости брата, ни очарования сестры. Она была серенькой, словно мышь, и каждый, кто пытался попасть за ее стены, понимал, что за ними и смотреть-то не на что.

Возможно, все так восхищались Люсиндой просто потому, что она была совершенно не похожа на свою кузину.

– Мы сделали чай, – сказал я, потому что не знал, чем еще заполнить напряженную атмосферу. – Хотя он уже, наверное, остыл. Пойду на кухню, сделаю еще.

Белла взглядом умоляла меня вернуться поскорее, но, если честно, я рад был сбежать. Я помнил планировку дома с детства. Ничего не изменилось, даже чай для заварки хранился там же, куда его клала уже почившая миссис Хитон. Я поставил воду кипятиться и отыскал необходимое «снаряжение», а следующие три минуты простоял не шевелясь, чтобы прийти в себя.

На передовой в Амьене я думал только о том, как вернусь домой в Хёртвуд. Он стал для меня раем, вроде Нетляндии для Дарлингов. Он казался мне местом чистой гармонии, окруженным лесами с древней, природной магией. Сидя в жидкой грязи затопленного окопа в холодные дни, я забывал про сплетников и деревенских проныр. Я закрывал глаза на бесконечные весенние дожди, на нудные школьные будни и на бестолкового Джеймса Хитона. Хёртвуд – и его великодушная королева Белла Монтегю – был раем, куда я мечтал однажды попасть.

В этой фантазии я тонул и во Франции, и тогда, на кухне Люсинды. Когда я пришел в себя, вода закипела, а в гостиной бесновалась новая ссора. Я выключил печь, набрал заварочный чайник и вернулся к остальным, настроенный выяснить наконец, кто мог отправить эти письма.

– Кому чаю? – спросил я радостно и принялся наполнять только что принесенные чашки. Обычно я не такой услужливый, но надо же было как-то избежать драки с этим получеловеком-полуконем, который только что ворвался в дом.

Сомневаюсь, что

– Не понимаю, – сказала Белла после минуты молчания. – Зачем столько писем?

Я попытался вникнуть в ход их беседы и всмотрелся в улики на столе. Шесть конвертов лежали в ряд. К двум, которые мы уже прочли, добавились еще четыре, отправленные младшей сестре Люсинды.

– Три пришли Тилли утром, – объяснила Белла, смотря на меня любознательными глазами. Казалось, она наслаждалась загадкой, пусть и пыталась это скрыть.

Мы стояли позади сестер, Джеймс бросил на меня долгий косой взгляд. Благодаря хоть и несвойственной обходительности и чаю он, видимо, решил смириться с моим присутствием.

– Все четыре сегодняшние письма совершенно идентичные? – спросил я с долей удивления, разглядывая одинаково неаккуратный текст писем. Слова были напечатаны пугающе-заглавными буквами, тут и там были кляксы да размазанные пятна чернил, но никаких других отличительных признаков.

– Да, – ответила Тилли и повернулась ко мне через плечо. – Первое я получила в среду, а еще три сегодня.

Всего было шесть писем с двумя разными текстами. Их автор явно был сумасшедшим, и неважно, готовился ли к убийству на самом деле.

– И какой в этом смысл? – В голосе Люсинды снова зазвучала паника. – Зачем кому-то присылать и мне, и Тилли одинаковые письма четыре раза в один и тот же день, но из разных городов?

Я просмотрел марки, они были из Уэллингборо, Суонси, Эксетера и Оксфорда. Я зашагал к дивану, чтобы лучше думалось.

– Вы обсудили общих недоброжелателей?

Люсинда посмотрела на Тилли и заерзала, словно ей не хотелось иметь ничего общего со своей тоскливой кузиной.

– Наша семья кому-то не угодила, это очевидно, – заключила она. – У наших бабушек и дедушек и так было немного друзей, а родители только все усугубили.

Она, конечно, была права. Из всей ее семьи только ей досталось все очарование. Часто говорили, что главным благородным поступком Хитонов было то, что они все умирали молодыми. Бабушка и дедушка Люсинды ушли задолго до нашего рождения, а родители и Люсинды, и Тилли с Джеймсом умерли каждый от своей болезни в течение последних пятнадцати лет. Я помню, что отцы у них были холодные, конфликтные и вели себя так, будто были настоящими лордами Хёртвуда просто потому, что богаты.

Я продолжил задавать вопросы:

– Но почему сейчас?

– Знаешь, Куин. – Джеймс, видимо, слишком долго не говорил ничего грубого. – Я очень сомневаюсь, что любой ненормальный с жаждой крови, планируя очередные угрозы и убийства, стал бы задаваться вопросом, а не стоит ли отложить эти планы до лета.

– Спасибо тебе за это ценнейшее наблюдение. Было очень полезно. – Мне было все сложнее держать себя в руках. – Я имел в виду, почему угрозы начались только спустя столько лет после смерти ваших родителей. Они умерли, пока я был за границей?

Люсинда неуверенно кивнула. Неуверенность не покидала ее лица с момента, как мы зашли в дом.

– Мама умерла, сразу как ты…

Джеймс перебил ее слишком громким для всей комнаты голосом:

– Да господи боже мой! Никак эти угрозы не связаны с диагнозом тети Деборы или нашими несчастными бабулями. Я знаю, что случилось той весной, когда мы были дураками-детьми. И Тилли тоже все прекрасно знает.

Он долго смотрел на свою сестру, которая не отрывала взгляда от стола. Все молчали, так что я перетянул канат на себя.

– 1917-й был за год до того, как я ушел на войну. В тот год Белла… – закончить я не успел, потому что Джеймс ударил ладонью по кожаному дивану.

– Я сюда пришел не вспоминать про несчастные годы своей жизни. – Он заглянул мне в глаза: – Надоело смотреть на твое уродливое лицо. Понадоблюсь кому, буду в пабе. – Он запыхтел и спешно вышел из комнаты.

– Всегда так приятно видиться с твоим братом, – сказала Тилли Люсинда. – Ты понимаешь, о чем он говорил?

Бледное создание на диване стало еще прозрачнее.

– Чего только не случилось за тот год. Я не понимаю, почему это чудовище мучает нас именно за 1917-й, а не за любой другой.

Она, очевидно, врала. Джеймс был совершенно уверен, что сестре известна важность этой даты, но не мне выковыривать из нее правду. В нашей свежем «предприятии» эта роль отводилась Белле.

А та уже села на диван рядом с Тилли. Они еле на него помещались, но для Беллы люди всегда были готовы потесниться. Тилли даже выдавила улыбку, когда Белла опустила ладонь на ее рукав.

– Я помню ту весну, – начала моя подруга. – В том году мы все были влюблены.

– Я, насколько помню, с ума сходила по Мариусу, – заметила Люсинда, и ее волшебной красоты глаза засветились.

Часто я размышлял, какой была бы жизнь, если б я не был тогда одержим одной лишь Беллой. Влюбился бы я в Люсинду? Прожил бы совершенно другую жизнь? Может, я и правда выбрал не ту женщину?

Белла перечисляла несчастных влюбленных из нашего круга друзей.

– Еще были Додо и Ричард.

– И Ричард плюс Люсинда, – поддразнила ее Тилли.

– И ты плюс Ричард! – парировала сестра. – И ты плюс Нэд, а еще ты плюс тот парнишка, который жил тут всего пару месяцев, а потом его призвали.

– Ах да! – Белла явно наслаждалась ностальгией и прогулкой по воспоминаниям. – Как его звали? Его папа приехал сюда по работе. Он был такой весь потерянный… милый даже. Помнишь, Тилли?

– Кинг… – попыталась вспомнить Люсинда. – Какое-то такое у него было имя… Нет, кажется, Кейн. Ну, ты же помнишь!

Казалось, будь мы моложе, я бы не удостоился чести присутствовать при этом разговоре. Неудивительно, что Тилли краснела и пыталась сменить тему. Я впервые увидел на ее лице хоть какой-то цвет с момента ее появления.

– Мы забыли про письма. Как это все связано с угрозами? Почему их получаем мы с тобой, Синди, почему не Джеймс или остальные наши друзья?

– Очень хорошие вопросы, – заключил я, мы все были уже очень утомлены бесконечными догадками. – Пока у нас только длинный список сомнений. Надеюсь, что инспектор Лавбрук поможет нам в поиске ответов. Думаю, он скоро приедет.

– Знаете, вполне возможно, что это просто какая-то дурацкая шутка и кто-то пытается вас расстроить. – Белла попыталась вернуть разговору оптимизм. Почему-то, сам не знаю почему, эта мысль была столь же жестокой, сколь идея, что сестер и правда кто-то пытается убить.

– Я бы поняла, если бы письма приходили только мне, – проявила Тилли удивительную осознанность. – Но зачем кому-то

В окно постучали, и в нем тут же появилось очередное знакомое лицо. Ричард Фэрбенкс и Люсинда еще совсем недавно были помолвлены. Я пока не знал, почему она отменила свадьбу. В голову проникла самая ленивая догадка, и я ухватился за первого подозреваемого. А что, если это был план мстительного жениха? А Тилли досталось прикрытия ради.

– Уходи, Ричард, – Люсинда встала с дивана, чтобы это прокричать, Перси вторил ей рыком. Нет ничего, что мой пес любил бы больше, чем возможность разозлиться без понятной для него самого причины. – Я уже все сказала. Не хочу больше тебя видеть!

Скорее всего, их разрыв объяснял, почему Люсинда была со мной столь любвеобильна. Если Ричард ее предал, ей явно хотелось заставить его ревновать.

Наш бывший одноклассник пытался просунуться в щель открытого окна.

– Слышал, ты получила новое письмо, милая. Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо.

Ее красивое лицо исказил гнев.

– У меня все лучше, чем хорошо, Ричард. Как только ты исчез из моей жизни, мир стал гораздо прекраснее.

Волосы Ричарда на самой макушке, совсем как в школе, напоминали гребень волны. Сейчас на нем, однако, был костюм явно подороже моей машины. Он всегда был очень умен и, как только окончил школу, заработал себе громкое имя патентом на какую-то особенную формулу пластика. Я в этом ничего не понимаю. Ричард был из тех людей, с которыми, как ни приятно было общаться, ты никогда до конца не понимаешь, нравится тебе человек или нет.

– Крошка, да ладно тебе, – совершил он еще попытку. – Поговори со мной, Сидни. Я жить без тебя не могу.

– Тогда не надо было путаться с другой! – Люсинда подлетела к окну. – Она тебе стихи писала, Ричард! Стихи о любви! А ты даже не додумался их от меня прятать! Ты жалок!

В этот момент за спиной нашего нового гостя появился Джеймс и схватил Ричарда за шею.

– Она же сказала, что не хочет тебя видеть! Или ты родной язык позабыл?

Когда громадный Джеймс потянул его назад, Ричард сначала пришел в ужас, но, оказавшись к нему лицом, нашел в себе смелость:

– Я не хочу драться, Джеймс.

– Тогда, будь добр, покинь двор моей сестры! После всего того, что я для тебя сделал, ты мог хотя бы оставить ее наконец в покое.

– Ты не дал мне договорить, дружище. – Ричард с очень довольным видом продемонстрировал свое остроумие: – Я не хочу с тобой драться, но буду, если ты встанешь у меня на пути.

Джеймс тут же его толкнул. Поставил обе ладони на идеально подогнанный по фигуре пиджак и пихнул со всей силы. Последующие события показались мне взрывом мины. Ричард полетел в изгородь миссис Эббот, и слава богу, нашей учительницы там не было, потому что выговором это все не закончилось бы.

– Ладно. Я уйду, – сказал поверженный кавалер, а затем крикнул в сторону дома: – Любовь моя, я буду недалеко, если понадоблюсь! – Тем самым заслужил еще один яростный взгляд от мужчины, который уже выставил его дураком. Ричард, поправляя лацканы мятого пиджака, ушел прочь.

Глава 6

Возвращение в Хёртвуд ощущалось так, будто я пропустил пару глав из середины очень трагичного романа. Я читал первые главы, в которых были обозначены персонажи и объяснены отношения между ними, – но затем сюжет скакнул на десять лет вперед, и я совсем не мог в нем разобраться.

Теперь, по крайней мере, стало ясно, почему Люсинда разорвала помолвку. Ричард всегда будто старался усидеть на двух стульях. В школе он вечно бегал за Люсиндой, но при этом бесстыдно флиртовал с ее кузиной (и моей хорошей подругой Додо, да и с любой другой девушкой при каждом подходящем случае).

Тилли отказывалась объяснять, что Джеймс имел в виду. Как бы мы ни расспрашивали, она не рассказала нам, что произошло в 1917-м. Взвинченные, мы с Беллой оставили сестер под зорким надзором Перси, а сами пошли в Хёртвуд-хаус.

Я с удивлением обнаружил, что сержанту Росситеру впервые был поручен патруль и он покинул свою деревянную будку у почты. У нашего местного бобби была лишь одна философия: все лица младше сорока лет явно задумывали что-то пакостное. Он всегда смотрел на меня как на главного подозреваемого в каждом деревенском преступлении, у которого еще не вышел срок действия.

– Я здесь всего на час! – закричал он, будто я предъявил ему какую-то претензию. – Какой-то шишкарь из Скотленд-Ярда потребовал показаться на патруле, но обеду в двенадцать по расписанию не помешает ничто! Моя Маргарет делает пирог с печенкой. Печеночный – мой любимый! – По его тону было ясно: пирог для него обладал как минимум такой же важностью, что и задание от «шишкаря из Скотленд-Ярда».

– Приятно знать, что вы столь серьезно относитесь к работе! – крикнул я ему в ответ.

Человеком он был замкнутым и, видимо, раньше не оставался лицом к лицу с сарказмом:

– Работаю я хорошо. У нас тут преступлений почти не бывает.

Я сдержался и не сказал ему, что другие деревни в Суррее тоже едва ли кишат преступниками. Белла зашагала быстрее, чтобы не рассмеяться над вечно озлобленным полицейским, и вот мы уже прошли паб и перекресток в центре деревни.

Я не мог приехать в Хёртвуд и не увидеться с отцом Беллы. Он был герцогом по титулу и во всех смыслах королем этого маленького, окруженного лесом мира. Всю мою молодость он был в жизни некой константой – будто присматривающий за нами с холма тотем. Если и существовал человек, который находился бы в курсе всего, что происходит в Хёртвуде, то это герцог. Было бы неправильно в одночасье вернуться без его ведома. Хотя стоило навестить его, просто потому что недавно герцог пережил удар.

– Ты же не влюблен в нее? – прямо спросила Белла, как только мы начали подниматься по крутому склону.

– Не знаю, что на это ответить. – Мне хотелось понять, с чего она вообще это спросила. – Если ты хочешь знать, почему я тогда выбрал тебя, а не Люсинду, то…

Она замотала головой, словно я повел себя как дурак, а когда доходило до дел сердечных, то дураком я обычно и был.

– Нет, я имела в виду, очарован ли ты ею, как все? По-моему, ты никогда не был о ней особенно высокого мнения.

Мне пришлось выбирать слова.

– Возможно, но не настолько, чтобы писать ей письма с угрозами? Это немножко другое.

– И все же любопытно! Большинство мужчин мгновенно ею очаровываются. Ее харизма будто всех гипнотизирует, но при этом она всегда

Мне понравилась игривая искра в ее глазах. Приятно было знать, что моя подруга детства не сильно изменилась.

– Люсинда добрая, красивая и просто идеальная, но возможно, в этом-то и проблема. Идеал может быстро наскучить.

Я рассчитывал, что Белла продолжит меня дразнить, но ее лицо вдруг стало серьезным, и она сказала:

– Это доказывает, насколько люди разные…

– Хочешь сказать, что раз я смог в нее не влюбиться, то кто-то смог ее возненавидеть?

– Вроде того, да. Я пытаюсь представить, что у нее есть какой-то страшный секрет, который наконец-то всплывет на поверхность, хотя за всю жизнь я не замечала в ней ни капли подлости. Она и правда просто хороший человек, не понимаю, почему все это с ней происходит.

Подъем становился все круче, мы шли мимо заведений, которые закрылись, еще когда я сам жил в Хёртвуде. «Воробей», например, второе питейное заведение на вершине холма, которое в какой-то момент перешло в частную собственность. Магазин – и пекарня по совместительству – тоже закрылся. И с тех пор как его владельцы, семья Дэй, уехали обратно на родину в Уэльс, захочешь купить пинту пива или марку, придется ехать в городок побольше.

Когда мы шли мимо здания бывшего паба, я заметил, что из его дверей выходит мужчина примерно нашего возраста. Я ни разу его не видел, значит, местным он не был. Его щеку рассекал шрам, мне стало интересно, какие кошмары он пережил на войне. Хотя, может, он просто упал. Я улыбнулся, когда мы проходили мимо, и он серьезно кивнул мне в ответ.

– Признаюсь, – сказал я, возвращаясь к нашему разговору, – я всегда был уверен, что дикий интерес Люсинды ко мне связан только с тем, что я не отвечал ей взаимностью.

Взбираться вверх по холму было тяжело, Белла оступилась и врезалась в меня.

– Какой ты скромняшка. Неужели так тяжело поверить, что она была очарована загадочным и сладким мистером Мариусом Куином? Нет, конечно, куда там! Конечно, ее привлекала лишь недоступность!

– Притворюсь, что не слышал этого. – Я смог сохранить серьезное лицо, потому что не поднял взгляд с дороги под ногами. – Даже если б я не был без ума от другой девушки – не помню, кто это был, – Люсинде все доставалось слишком легко. Я ей не подходил.

Я чувствовал, что Белле хочется и дальше меня дразнить, но она сдержалась и слушала.

– Синди стоит только открыть рот, и окружающие уже влюбляются. Прости мне мою избирательность, но я не хочу слепо проваливаться в чьи-то чары.

Когда Белла ответила, мы шли мимо гигантского дома Тилли и Джеймса, и ее голос вдруг прозвучал особенно искренне:

– Мудрый ответ, очень в стиле Мариуса. Но у меня есть вопрос.

– Да?

– Да. – Она потянулась, чтобы заглянуть через вершину холма впереди, и вдруг расплылась в улыбке: – Вопрос такой… Сможешь ли ты и сейчас обогнать меня до ворот? – Она убежала еще до того, как я смог ответить.

И вот нам будто снова по девять лет: она снова на фут выше и бегает в два раза быстрее, а я снова так же закричал:

– Ты жульничаешь! Это нечестно!

Но, слава богу, к вершине я ее обогнал. Такого позора я бы не пережил. Стоило нам преодолеть пугающе крутой склон, впереди во всей красе показались ворота Хёртвуд-хауса. Черные решетки, увитые плющом и листвой, по обе стороны венчали золотые орлы. Ворота могли показаться страшными, но лет с пяти я мог пройти сквозь них без проблем, потому что подружился со стражей.

– Доброе утро, леди Изабелла! – Как только мы подошли ближе, из сторожки, пошатываясь, вышел мистер Уолкер. – И Мариус Куин! Сэр, неужели это и правда вы? – Он снял свою черно-золотую кепку и продемонстрировал спрятанную под ней лысину, которую он тут же начал чесать.

Мистер Уолкер всегда мне очень нравился, поэтому как только он – с большим трудом, к слову, – открыл ворота, я поспешил пожать ему руку.

– Правда-правда, Уолкер! А вы ни капельки не изменились!

Его щербатая улыбка вернула меня в детство.

– Я уже тогда бы таким старым? Как мило с вашей стороны! – Он подмигнул мне. Уверен, не будь он на посту, обязательно бы дал мне подзатыльник, так, по старой памяти. – Мы вас ждали! Как чудесно, что вы приехали. Все будут так рады вас увидеть!

– Даже Кэкстон? – отшутился я. Я всегда был врагом номер один для водителя семьи Монтегю, прямо с тех пор, как набрался смелости грозно зыркать на него в ответ. –Что-товсе же здесь изменилось.

На это он лишь рассмеялся и жестом пригласил нас пройти. Как только я пересек ворота, по телу прокатилась необъяснимая волна электричества. Я словно вернулся домой. В деревне я ничего такого не чувствовал.

Хёртвуд-хаус стоял на равнине над деревней. Его земли когда-то принадлежали деревне, но какой-то дальний предок Беллы много лед назад срубил местные леса, чтобы отстроить с одной стороны роскошные сады и огромное поместье, а с другой – декоративный пруд. Мое самое любимое место прекрасного Хёртвуд-хауса – это вид прямо за воротами, когда поместье простирается перед тобой через газоны, словно миниатюрный город на горизонте.

Поместье было одним зданием, но на нем тут и там росли разные «украшения». Тут колокольня, там острый шпиль башни, окруженный тюдоровскими арками, вон крутые скаты крыш и огромные главы куполов – все мастерски сочетались с другими элементами британской архитектуры, придуманными за последние пять сотен лет. Хёртвуд-хаус походил на фейерверк, запертый в камне и кирпиче. Ему самому не было и ста лет, но в его красоте легко угадывалось влияние елизаветинских архитектурных гигантов.

Пока я вдыхал воздух аристократии и любовался головками подснежников, танцующих над идеальными газонами, Белла увидела в этом повод посмеяться надо мной.

– Прости! Просто я не смотрела на свой дом такими глазами… Никогда. Приятно увидеть в нем что-то новое.

– Попробуй не забывать, насколько тебе повезло, – восхищенно сказал я. – Удивительное место – будто сцена из полузабытого сна.

Мы зашагали по тропе, которая в детстве казалась мне бесконечной – такой она, конечно, не была, хотя для большинства людей подъездная дорожка длиной в милю явление необычное.

– Додо с недавних пор работает у нас в библиотеке, – объяснила Белла, и я тут же представил нашу школьную подругу, которая всегда была книжным червем, в окружении пыльных томиков. – Она нашла дневник моего предка, который занимался расширением первого Хёртвуд-хауса. Она прекрасно справляется с заброшенным на века

Мы ненадолго замолчали, и у меня появилась возможность вернуться к вопросам, которые мы с Беллой, начав дружить снова, так и не решались обсудить. Я постоянно хотел спросить, как дела у ее папы и почему мама не помогает с ним после удара. Хотел вежливо поинтересоваться, как поживают ее приятнейшие, но ленивые братья, чем они занимаются, пока она заботится о больном отце. На эти потенциальные вопросы она давала целый ряд потенциальных ответов. Но и вопросы, и ответы оставались в моей голове.

– Кэкстон! – позвала Белла, когда мы подошли к огромному зданию, которое когда-то было конюшнями, а сейчас служило гаражом. Оттуда выглянул ворчливый шофер, и про себя я взмолился, чтобы все люди Хёртвуда, которым я не нравлюсь, перестали быть такими эгоистами и переехали.

– Леди Изабелла, чем я могу вам помочь этим прекрасным утром? – вежливо отвечая своей работодательнице, он умудрялся враждебно сверлить меня глазами, пока она не видит.

– Съезди в деревню и забери сумку Мариуса из красной «Инвикты», припаркованной напротив дома Люсинды Хитон. Он останется с нами на пару дней.

– Да, мадам, конечно. – Он поклонился, и я почувствовал, насколько ему хотелось ударить меня в этом поклоне головой. Никогда не понимал, почему он меня так ненавидит.

К счастью, такое отношение ко мне в этом доме было исключением, коллеги были с Кэкстоном не согласны. Горничная Беллы Агнес являлась моей горячей поклонницей еще до того, как я стал писателем.

– Мальчик мой! – пропела она, как только я зашел в похожий на пещеру вестибюль. – Мариус, мы так рады, что ты приехал! Дом без тебя совсем не тот. Совсем!

Агнес пришла работать в Хёртвуд-хаус няней и каждые несколько лет меняла должности, в зависимости от того, где была нужнее.

– И я рад вас видеть. – Я протянул ей руку, но она ее проигнорировала и притянула меня в объятия, чуть отрывая от пола.

Она не была крупной женщиной даже в слоях юбок и подъюбников, но была обманчиво сильной, поэтому могла поднять меня, как пивовар поднимает бочки пива.

– Мы пришли к папе перед обедом. – Белла ничем не показала, что такое поведение горничной ее смущает. – Сомневаюсь, что к вечеру он сможет принимать гостей, так что я решила поспешить.

– Ну, мое разрешение сходить к его милости тебе не нужно. Я же королева ничего и звать меня никак! – Ее вибрирующий смех, который так хорошо мне запомнился, отразился от стен огромного помещения. В любом другом титулованном доме такое нахальство прислуги быстро бы пресекалось, но Агнес давно стала членом семьи.

Белла же просто хихикнула, и мы пошли к главной лестнице.

– Кто-то из твоих братьев дома? – спросил я на пролете второго этажа. Потолок там был расписан вручную, и, насколько помню, роспись делал архитектор первой постройки поместья, но, признаться честно, она с тем же успехом могла принадлежать авторству Беллы и ее братьев.

– Вроде бы да, – загадочно ответила она, но потом объяснилась: – Дом такой огромный, Мариус. Иногда я неделями не замечаю, что Джаспер снова укатил куда-то путешествовать. Хамфри обычно запирается в западной башне, а Кентон… – Она резко замолчала, потому что прямо перед нами, в дальнем конце арочного коридора, стоял ее младший брат.

Джаспер радостно замахал нам, казалось, он подойдет поболтать, но тот просто зашагал дальше. Я заметил, что Беллу смутило такое его поведение. Она всегда немного стыдилась братьев, но я настолько привык к их странностям, что ни на что не обижался.

– Его милость все еще живет там? – предположил я и зашагал в указанную сторону. Нам пришлось взобраться по короткой каменной лестнице к дубовой двери, выкрашенной в тревожный черный цвет, будто во времена чумы та должна была отпугивать посетителей.

– Наверное, мне стоит зайти первой и убедиться… – фраза Беллы оборвалась, она дернула тяжеленную дверь и нырнула в темноту.

С момента ее возвращения в мою жизнь я заметил несколько, как мне казалось, изменений в ее поведении. Вдруг из-за яркой и интересной личности начала проглядывать неуверенность.

Через пару секунд дверь распахнулась, Белла высунула голову и кивнула мне. По-моему, до того раза я ни разу не был в покоях герцога при нем. Иногда я забегал туда, прячась от его дочери в наших архисложных прятках, но делал я это без разрешения.

Я сделал один неуверенный шаг в комнату, и, когда глаза привыкли к темноте, на меня вдруг нахлынул необъяснимый страх.

– Долго же ты собирался.

Глава 7

У герцога был все тот же глубокий, звучный голос, но казалось, он теперь стоил больших усилий.

Мы находились в поместье девятнадцатого века, построенного по вкусам шестнадцатого, но спальня, казалось, была обустроена на манер времен таких древних, что я не смог бы даже определить на глаз. Стены были вырублены из камня, но смотрелись на удивление естественно, будто тысячелетиями формировались здесь слой за слоем. В каждом углу комнаты стояли резные зеленые человечки, прикрытые, где нужно, листочками, а между ними плелся каменный плющ. Главным источником света был высокий канделябр, который зажигали и тушили настолько бесчисленное количество раз, что воска на нем виднелось больше, чем металла. Помимо него комнату освещал лишь один ослепляющий луч солнца, бьющий через тяжелые, парчовые шторы. Я бы сказал, что комната выглядела как мастерская волшебника.

Я дошел до середины комнаты, остановился и ответил:

– Доброе утро, ваша милость. Я приехал в Хёртвуд только час назад. Сначала мы пошли к Люсинде, а потом сразу к вам.

Белла подтолкнула меня вперед, и сначала вместо человека, которого я ожидал увидеть, я смог разглядеть лишь внушительный холм под грузным одеялом.

– Я не про сегодня, парень. В страну ты вернулся давно, насколько я знаю.

Эта сцена напомнила мне мое первое посещение поместья, когда отец представил меня семейству Хёртвуд и родители настояли, что нам с Беллой нужно играть вместе.

– Ах, ну да… – выдавил я, придумывая подходящее оправдание. – Но…

Грудной смех перебил мой бубнеж, и я вышел на свет, чтобы наконец заглянуть в глаза дорогому сердцу человеку.

– Здравствуй, Мариус! Рад, что ты наконец здесь.

– Спустя столько лет, ваша милость!

Он снова рассмеялся:

– Слишком много лет.

Как-то я успел забыть, насколько отец Беллы великодушный человек. Герцог мне всегда нравился, но почему-то запомнилась не мягкая его сторона, а каким он был огромным и пугающим. Он попытался встать, и я увидел, насколько сложно ему это давалось. Правая рука его не слушалась, поэтому Белле пришлось лететь на помощь.

Герцог надел очки, чтобы посмотреть на меня.

– Ты же знаешь, что здесь тебе всегда рады,

– Я на меньшее и не рассчитывал.

– Мы оба знаем, что тут ты лукавишь. – Он не купился на мою ложь. – Ты много лет как вернулся в Британию, а в Хёртвуд и нога не ступила. Даже за вещами не возвращался и к матери не заезжал.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь решить, стоит ли мне вообще объясняться.

– По приезде в Лондон я сразу продал свой первый роман, и мама переехала ко мне. У меня большая квартира, было бы грубо не пригласить ее жить со мной.

– Нет, мать переехала к тебе, потому что знала, что в Хёртвуд ты приезжать не будешь. Можешь обманывать себя, но обманывать меня не получится, парень.

Я решил, что соглашусь с этим и даже не буду пытаться спорить. Казалось, он понимал мою душу лучше меня самого.

Белла, которую очень веселила проницательность отца, отодвинула шторы по обе стороны кровати, чтобы лучше было видно комнату. Залитая солнечным светом, спальня не стала менее загадочной и, как все другие комнаты, которые мы прошли по пути, была наполнена крошечными, уникальными и давно забытыми воспоминаниями. В одном углу комнаты была ниша, где стояла римская статуя, а на противоположной стене висел портрет радостной женщины в траурной одежде. Я будто просматривал коробку со старыми сувенирами.

– Подойди. Что же тебя заманило в деревню? И почему ты ходил к нашей дрожащей мисс Хитон?

Белла, стоящая напротив, посмотрела на меня, видимо, уступая право ответить.

– Она получила несколько писем с угрозами. И ее двоюродная сестра Тилли тоже. Они обе очень напуганы.

Я присел в кресло, явно когда-то принадлежавшее Людовику XVI, у кровати и заметил, что игривость пропала с лица герцога.

– Бедняжки. Что было в письмах?

Белла, отвечая, подошла к нам:

– В первом письме были лишь общие угрозы, а во втором, сегодняшнем, упомянут 1917 год. Мы надеялись, может, ты сможешь объяснить, что такого тогда случилось.

Герцог молчал, поэтому снова заговорил я:

– Кажется, дело будет запутанное. – Обсуждать угрозы и потенциальное убийство было сильно проще, чем обсуждать собственную жизнь. Не знаю, что это обо мне говорит. – Если бы и Джеймсу угрожали, было бы понятнее. Он всегда умудрялся найти себе врага, да и сестра его не самый простой человек в общении. Но вот кому могла не угодить Люсинда?

Герцог откашлялся, обдумывая наш рассказ.

– Их отцы были теми еще прохвостами. Плохо обращались со своими арендаторами, но в тот год я не помню ничего особенно подлого. – Он, задумавшись, втянул щеки. – Возможно, это как-то связано с войной. Повспоминайте парней на год старше вас. Если кого-то призвали в 1917-м и у него имелся скандал с Хитонами, то он может стать подозреваемым. Том – отец Джеймса и Тилли – унаследовал все деньги семьи. Его брат, Грэнвилл, был злодеем без настоящей власти, но они тогда работали на пункт призывников. Они и еще несколько их прихвостней отвечали за отбор молодежи на войну. Я пытался предостеречь их от нескольких спорных решений, но ничего не получилось.

Он не сказал ничего конкретного, так что я стал допрашивать дальше:

– Это очень интересно, но помните ли вы какие-то конкретные скандалы или соперничество? Тогда вы знали обо всем, что происходило в деревне. Да и сейчас, наверное, тоже.

– От герцога Хёртвуда ни у кого нет секретов. – Белла стояла за моей спиной и, говоря, немного наклонилась вперед. – Меня это жутко бесило каждый раз, когда я проказничала в школе.

Пока она говорила, я видел, что ее отец перебирает в голове воспоминания в поисках чего-то полезного.

– В школе… – Эти слова что-то в нем разожгли, и он принялся рассказывать: – Тогда в ваш класс пришел новый мальчик. Его быстро призвали, но Тилли он очень нравился.

– Да, Люсинда его упоминала. Кейн, кажется? Я его почти не помню, – ответил я, и настала моя очередь рыться в памяти.

– Его отец служил в банке в Гилфорде, мы с ним сотрудничали. Он по-прежнему живет где-то недалеко.

– Себастьян! – вдруг объявила Белла, а затем уже мягче добавила: – Парня звали Себастьян Кейн.

– Точно, милая! – Герцог снова как-то померк. – У Тилли с Себастьяном что-то закрутилось, родителям пришлось вмешаться. Я не знаю, что именно произошло, но парень это тяжело пережил.

– Странно, – пробубнил я под нос, пытаясь впихнуть сказанное в свои воспоминания о выпускном классе. – Я ничего этого не помню. Мне казалось, что Тилли тогда была влюблена в Ричарда.

Герцог заерзал из стороны в сторону, пытаясь устроиться поудобнее.

– Я удивлен, что ты его не помнишь, Мариус. Себастьян же явно был в Олдершоте во время твоей военподготовки.

– Ах, господи, конечно! Рядовой Кейн! Я помню его! Скромный такой парнишка. Мало общался с остальными призывниками, и в итоге его распределили в другой взвод. После переброски во Францию я его не видел, – почему-то в этот момент я услышал в голосе молодого себя, будто именно так я разговаривал в свои армейские деньки.

У Беллы нашлось замечание сильно полезнее моего:

– Его имя высечено на военном памятнике в центре деревни. Если я правильно помню, он погиб при битве на Лисе.

– Это был апрель 1918-го. Бедный парень. – Новость расстроила меня сильнее, чем я ожидал. – На Лисе устроили кровавое побоище. Хотя это можно сказать про каждую битву.

Расстроенная Белла села рядом и заговорила снова:

– На этом памятнике тридцать семь имен. Я постоянно хожу мимо него, но не вспоминала про Себастьяна с того момента, как он ушел из нашего класса. Неправильно это как-то.

Я подал ей руку поддержки, она сжала мою ладонь, и на комнату опустилась тишина.

Меня всегда восхищало, насколько глубоко герцог погружен в дела деревни. Когда мы были в школе, он раз в неделю приезжал, чтобы поговорить с учениками на разные темы, которые его интересовали. Он знал каждого по имени и входил в приходской совет. Неудивительно, что он лучше помнил наших одноклассников, но все равно стало как-то стыдно.

– Нет причин полагать, что эти письма как-то связаны с Себастьяном, – предупредил он нас. – Попробуйте узнать, что там происходило, но будьте осторожны. Тилли всегда была фаталисткой, не дай бог, еще решит, что во всем виновата только она.

Герцог произнес это так решительно, что казалось, наша беседа закончена. Но его выражение лица смягчилось, словно он хотел сказать что-то еще:

– Знаешь, Мариус, а я ведь прочел твой роман.

– Я не знал, но Белла упоминала, что подарила экземпляры книги всем членам семьи. – Я боялся спрашивать, что он подумал об истории, но герцог меня опередил:

– Очень увлекательно, не оторваться. Хотя все было такое неправдоподобное. Люди в реальной жизни не ведут себя, как

– Я рад, что вам понравилось, – сказал я, хотя не был уверен, понравилось ему или нет.

– Я прочитал все за один присест. Но, как видишь, «присесты» у меня теперь неприлично долгие. – Он хохотнул. – Я всегда считал себя человеком проницательным, но ты в конце меня подловил.

– Спасибо, ваша милость. Я так пока и не понял, как читателю приятнее: разгадать виновника или удивиться.

– Могу сказать лишь за себя, – начал герцог, и лицо у него было очень радостное, я бы мог болтать с ним часами, – мне нравится гадать до конца.

– Тогда вам понравится моя следующая книга.

– Ах, какая наглая самореклама! Все, ступай. – Герцог рассмеялся и замахал рукой.

Белла ушла вперед, но я не смог удержаться и на выходе, у самой двери, сказал:

– Был рад вас увидеть, дорогой друг.

– И я тебя, мой мальчик, – ответил герцог, вдруг ставший серьезным. – И, пожалуйста, будь так любезен, женись на моей дочери. Я на дух не переношу образец мужчины, с которым она связалась. Клянусь, у меня от него крапивница.

Белла уже ушла, к счастью, но щеки мои все равно вспыхнули:

– Боюсь, этот шанс упущен.

– Пф! – Он снова махнул рукой. Я и не помнил, что он был таким выразительным человеком. Возможно, теперь, когда одна сторона его тела была ограничена в движении, вторая компенсировала. – Ерунда полнейшая! Никто не винит тебя за то, что случилось до войны. Ты был ребенком.

Я прикусил губу, жалея, что все далеко не так просто, как ему кажется.

– Вы бы стали лучшим тестем, ваша милость. Можете все равно называть меня сыном, если вас это порадует.

Он мрачно засмеялся.

– Сыновей мне хватает, спасибо! Внуков вот маловато, но это уже другой разговор.

Я зачем-то отдал старому шутнику честь и вышел за дверь под его хриплое прощание.

– Он сидит в спальне целыми днями? – спросил я его единственную дочь, которая ждала меня у лестницы.

– Грустно, но да, хотя мог бы и выходить. У нас есть инвалидное кресло, слуги могут поднимать и спускать его в любой момент. Он, может, и кажется прежним радостным великаном, но он уже совсем не тот человек, которого ты знал. Папа этого не показывает, но душой он сломлен больше, чем телом. Я живу с ним не чтобы заботиться о физическом здоровье. Моя задача – заставить его держаться за жизнь до последнего.

Внутри растеклось сочувствие, и я наконец понял, зачем она до сих пор живет дома.

– Никому другому это не доверишь?

– Братья помогают иногда, но они не самые лучшие собеседники. – Стоически улыбнувшись, она отвернулась и начала спускаться по лестнице. Ее голос долетал до меня через плечо, и я понял, что ей проще было сменить тему: – Они так преданы своим увлечениям, что ни о чем просто не умеют разговаривать. Джаспер живет аэропланами. Хамфри планирует стать изобретателем, а чем сейчас занимается Кентон – я без понятия. Он иногда месяцами не заезжает, а матушка…

Я подошел к ней на последнюю ступень лестницы и, так как Белла, видимо, не желала заканчивать свое предложение, решил, что сказать надо что-то радостное:

– Моя тетушка Элль не может ходить с семи лет. – Едва ли радостный факт, но вы потерпите. – Она переболела полиомиелитом. – Вот-вот все станет радостнее. – И все же она ведет жизнь поактивнее многих. – Обещал же! – Она прочла книг больше, чем некоторые библиотекари, видит жизнь светлее, чем самый убежденный монах, никогда не упускает шанс попробовать новое увлечение или занятие. Я постоянно благодарю вселенную, что смог увернуться от каждой бомбы и гранаты и вернулся целый, а Элль говорит, что даже будь она олимпийским бегуном, ее жизнь не была бы лучше, чем сейчас.

Грусть на лице Беллы сообщила мне, что развеселить подругу будет непросто.

– Спасибо, Мариус. Ты очень мил, и если у тебя есть идеи, как стащить моего мула-отца из спальни, я буду очень благодарна их услышать.

– Надену свои очки для думания и приступлю.

В те дни ее улыбка часто была грустной. Я видел прежнюю Беллу, лишь когда мы говорили о деле. Не буду говорить ничего вроде «вот бы люди умирали почаще», но расследования и правда помогали ей ненадолго забыть о проблемах.

– Мне скоро придется вернуться, – сказала она. – На выходных с ним будут братья, но я должна хоть изредка пытаться вытащить его из кровати. Если хочешь пообедать, сходи на кухню. Чувствуй себя как дома, как и в детстве.

– То есть не чувствуй, – отшутился я, на что она заслуженно закатила глаза.

– Ты меня понял. – Она поскакала вверх по лестнице обратно в одинокую пещеру отца, а мне пришлось исследовать дворец без его принцессы.

Глава 8

Можно было бы дни напролет шастать по этому старому дому и не соскучиться. Я отыскал наши старые места для пряток и лазы, которые в детстве знал как свои пять пальцев, спустился к слугам, которые были свидетелями этих проказ (но никогда не выдавали нас). Для меня развернули целый пир, пришли поздороваться несколько знакомых лиц. Я так и не увидел лишь маму Беллы, и оставалось с нетерпением предвкушать – или бояться – этой встречи.

Я ушел из поместья Хёртвуд-хаус, жалея, что не взял с собой Перси. Он обычно прекрасный компаньон, если прогулка планируется не больше мили и предпочтительнее вниз по склону. В прошлом году дядя попытался привить нашему любимому пушку привычку гулять и выполнять команды, но любые уговоры оказались безнадежны, и нам пришлось признать, что он умеет невероятно талантливо нас игнорировать.

К моему возвращению в деревню сержант Росситер отошел на обед. Я забрал Перси из дома Люсинды и был рад узнать, что обе сестры оставались в порядке. Люсинда спала на втором этаже, а Тилли сидела у радиоприемника. Казалось неправильным оставлять их одних, но Тилли пообещала не разлучаться с кузиной, что хорошо… Или чрезвычайно плохо, потому что угрозы-то получили они обе и было бы легко разделаться с ними за один подход.

Когда я проходил мимо «Головы Герцога», несколько прожженных пьянчуг выкрикнули мое имя.

– Наш знаменитый автор детективов вернулся! – Джеб Пэйтон, второй сосед Люсинды, поднял за меня бокал. Когда я был ребенком, он выглядел лет на семьдесят пять и будто ни капли не постарел.

– А я больше по Кармайну Фортескью, – сказал его дружок по скамейке перед пабом, и я мог бы ответить грубостью, но мое внимание привлек кое-кто поинтереснее. У памятника с книгой

– Мариус? – прошептала она, а затем закричала: – Мариус! Это и правда ты! Я была уверена, что ты больше сюда не вернешься! Когда я услышала, что ты здесь, я…

Будто не веря своим глазам, она заключила меня в объятия.

– Я рад тебя видеть, Додо. Прости, что так долго не приезжал.

Она отстранилась, чтобы заглянуть мне в лицо, все еще не понимая, правда ли я стою перед ней.

– Очень долго. И ты знаешь, как я по тебе скучала.

– Я могу лишь снова извиниться. Стоило пригласить тебя в Лондон. Я был занят последние годы, но, поверь, часто думал о тебе.

Одевалась она все так же эксцентрично: на ней было хлопковое платье в горошек под плотно облегающим корсетом, который большинство современных женщин нашли бы нечеловечным (и по справедливости). Ее светлые волосы лежали в идеальных кудрях, а правую щеку украшало родимое пятно винного цвета в форме сердечка. Она была похожа на героиню трагичных романов Томаса Гарди, но при этом оставалась душой нашей компании друзей, и, видимо, это не изменилось.

– Не думал ты обо мне, – сказала она и улыбнулась еще шире. – Ты был занят путешествиями по Европе и победами в литературных премиях.

Я хмыкнул:

– Премии – в единственном числе. И всего лишь от Ассоциации детективных авторов Центрального Суррея. Моя книга не была лучшей даже просто в Суррее, только в центральной его части.

Она не приняла мою правду, лишь взяла под руку и повела прогуляться вдоль крошечного кольца дороги. Перси шел за нами, очевидно, возмущаясь, что его обделили вниманием.

– Я прочла твою книгу, Мариус. Она прекрасна. Я влюбилась в каждую страницу, а когда закончила, вернулась к началу и принялась читать второй раз.

– Ты взялась из вежливости, потому что Белла ее тебе подарила? – Я знал, что наша общая подруга купила двадцать экземпляров моей книги для друзей и семьи, но кто именно их получил, я не знал.

Додо ударила меня по руке, чтобы привести в чувство.

– Нет же! Я купила ее сама, и книга стоила каждого пенни.

В паузах между нашими фразами раздавались радостные выкрики посетителей паба. Кто-то кричал: «Отличная машина, Мариус!», а кто-то: «Может, махнем в отпуск в Лондон? Что думаете?»

– А как твои дела? – спросил я подругу, когда шум стих. – Ты сама продолжила писать после школы?

Ее выражение лица оставалось все таким же радостным, но я почувствовал, что Додо предпочла бы не отвечать.

– Я старалась, но поняла, что после ухода парней на войну вокруг не осталось вдохновения.

И тут я сказал то, что не говорил еще никогда, и, без сомнения, другие авторы локти кусают, когда такое говорят. Я предложил прочитать ее работы.

– Если хочешь, могу посмотреть твой материал. Я бы с радостью. Кто знает, может, мой издатель заинтересуется.

Ее челюсть тут же упала.

– Боже, Мариус, ты серьезно?

– Серьезно, конечно. – Я был губкой и впитывал каждую ее эмоцию. – Это была бы просто ответная услуга. Если б не ты, я бы никогда не стал писателем.

– Ты о чем… – Прежде чем она успела договорить, ее брат Нэд высунул голову из окна почты выше на холме и позвал ее обедать.

– Додо, шевелись! – крикнул стеснительный почтальон. – Мама говорит, запеканка скоро остынет.

– Прости, Мариус. Мне пора. Поговорим потом!

Она убежала, не дождавшись от меня согласия. В деревне невозможно было никого избегать, и я был уверен, что мы еще увидимся. Когда Додо исчезла за дверью своего дома, я поднял глаза и осознал, что все это время стоял у военного памятника, возведенного на маленьком клочке травы напротив паба.

Я прочел имена тридцати семи мужчин, которые ушли из деревни на войну, но не вернулись. Всего тогда в Хёртвуде жило около сотни мужчин. Я бы и сам мог написать целый список друзей и коллег, которые так и не увидели Британию снова. Я нашел Себастьяна Кейна и еще несколько более знакомых имен. В глаза тут же бросились Монтегю и Фэрбенксы, старший брат Додо Малькольм тоже был здесь. Оба сына сержанта Росситера погибли и мой троюродный брат, который вырос в деревне, вот буквально за углом. Такие памятники возводили, чтобы мы никогда не забыли ужас войны, но я и так никогда бы не забыл.

«В честь благословения божьего и памяти мужчин Хёртвуда, которые отдали свои жизни за страну в 1914–1918 годах», –гласила надпись на памятнике, и на мгновение я задумался об огромной жертве своей страны.

Перси, очевидно, хорошо покормили Хитоны, а то бы он уже начал жаловаться, что вместо приготовления обеда я завис перед памятником. Я подумал, может, стоит зайти в паб и послушать сплетни, но гости «Герцога» только бы разбаловали мою собаку сильнее.

– Жаль, что ты, – сказал я своему верному другу, – такой хороший актер. – Он помахал хвостом и быстрее зашевелил лапками по Хауторн-роуд, прямиком к моему дому детства. – Да. Ты мастерски убеждаешь людей, что не ел сто лет и заслужил угощение.

Пес коротко и бесстыдно гавкнул в согласие, я ускорил шаг, чтобы успеть домой к вкусному обеду, который явно уже готовил дядя Стэн. Ну, план был такой, но у Перси возник собственный. Мы не дошли пару домов до дома номер семь, когда он вдруг повернул и подошел к зданию, к которому у меня не было причин подходить ни разу в жизни. Раньше оно принадлежало семье валлийцев, которые держали магазин, но с их отъезда пустовало. Только, судя по свежей краске и красивому черному «Сингеру Джуниор 8», припаркованному у дороги, кто-то его купил.

Перси подбежал к двери и уселся на коврике.

– Я понимаю, что ты здесь впервые, песик, но это не наш дом.

Перси посмотрел мне в глаза, но ничего не сказал. Он был собакой.

– Можешь хоть весь день здесь просидеть, это не поможет. – Я привык проигрывать споры с Перси и не стал бы продолжать, но пес начал настойчиво завывать. – Перестань! Я хочу домой на обед. Мне неинтересно, что готовят за этой дверью. Все, я ухожу.

С этими словами я пошел дальше по дороге… Сделав шагов десять, я остановился и начал ждать дальнейших действий Перси. Он так и не появился рядом, поэтому я решил понаблюдать за ним из-за колючего куста и увидел, что Перси продолжает сидеть на крыльце в ожидании моего возвращения. Он, бесспорно, очень умное создание и знает, как получить желаемое, но такое поведение было крайне необычным. Даже для него.

Я быстро сдался и вернулся к дому номер двенадцать.

– Ладно, чего ты

В ответ он очень грустно на меня посмотрел – частый его ответ на любой вопрос, но так ко мне и не подошел.

– Ну все, Перси. Даже не знаю, что еще я могу… – Я приготовился потянуть его прочь за ошейник, но заметил, что входная дверь чуть приоткрыта. Очень наблюдательная собака. Я заглянул внутрь, и Перси тут же протиснулся мимо меня в поисках того, что манило его нос.

– Здравствуйте! – сказал я и шагнул в светлый коридор. Обстановка была очень современной для Хёртвуда: на стенах висели репродукции картин, которые были написаны меньше пятидесяти лет назад – очень, повторюсь, современно для Хёртвуда. – Простите за беспокойство, но у вас дверь открыта, и мой пес забежал в дом. Я за ним и тут же уйду.

Я знал, что мне не ответят. По пустому дому иногда сразу понятно, что ты в нем один. Слова стройным эхом возвращались без ответа, но я шел дальше по коридору на всякий случай с виноватым видом.

Перси вошел в первую же комнату по левую сторону. Это была маленькая гостиная, и в камине еще тлел утренний огонь. На столике стоял поднос с грязной чайной чашкой, и я понял, что чувствовала Златовласка – особа с огромным опытом взлома чужих жилищ – в свой первый раз в медвежьем доме.

Собака вышла обратно в коридор и пробежала глубже, а я так и не успел его поймать.

– Перси, вернись! Арестуют потом меня, а не тебя! Нам пора.

Перси прошел на кухню, но там нас не ждал запеченный кусок мяса в духовке. Все-таки впервые в жизни мой мудрый пес думал не о собственном желудке. Вместо этого он нашел тело моего ровесника с невероятно широкими плечами и тяжелым взглядом, пусть и пустым, но все еще устремленным прямо на меня. Даже после его смерти янтарные глаза Джеймса Хитона поразительно блестели.

Обнаружив его распростертым на круглом столе красного дерева, я невольно почувствовал себя виноватым. Не за то, что его убили, – я бы не смог спасти его жизнь, я ведь даже не знал, что она была в опасности. Нет, мне стало грустно, что когда-то мы были друзьями. Близкими друзьями. Но просто выкинули эту дружбу. В тот момент эта мысль была пущей мелочью, но, подходя ближе, чтобы убедиться, что он мертв, я думал только об этом.

Пульса не было, он не дышал, но крови на теле я не приметил. Джеймс не посинел, как часто бывает с отравленными героями в книгах, так что я предположил, что на груди у него есть рана, которую я просто не видел. Маленькая алая лужица под столом подтверждала эту теорию, остальную кровь, видимо, впитала одежда.

Его голова была развернута в сторону двери, и что-то осталось в нем слишком идеальное. Идеально уложенные темные волосы, идеально выбритые утром щеки. Он скорее был похож на скульптуру, чем на настоящего человека. Комната тоже была удивительно прибранной, лишь перевернутый стул, разбитая тарелка и несколько красных пятен на линолеуме у задней двери ломали идиллию.

Я подумал, может, стоит обыскать его тело и дом в поисках улик, но теперь в расследование придется подключить полицию, а они уже осмотрят тут все, и не хотелось усложнять им работу. Я схватил Перси за воротник, чтобы вывести его из дома, и вдруг заметил два письма на коврике у двери. Они были запечатаны, но я уже знал, что внутри.

Глава 9

Дом, который мама с папой купили сразу после свадьбы, стоял в конце тупикового переулка. Это была простая белая постройка, ничем не украшенная и не запоминающаяся, и все же вид у нее был счастливый. Знаю, прозвучит по-детски наивно, но дом правда будто улыбался. Возможно, все дело в широких эркерах, которые с любопытством смотрели на меня с противоположного конца дороги. Дверь была приоткрытым в удивлении ртом, крыша в красной черепице – волосами, носа, увы, не было. Приятно было знать, что дом остался прежним и мог дать мне сил на то, что следовало сделать дальше.

Я позвонил с домашнего телефона по всем необходимым номерам, пока семейство сдувало пылинки с нашей гениальной собаки. Иногда я забывал, что бассеты уступают своим нюхом только бладхаундам. Не знаю, что Перси там учуял – запах крови или просто подозрительно открытую дверь, я был просто рад, что ему вообще выпал шанс наконец-то использовать свои навыки во благо.

– Ну что за чудо-пес! – приговаривал дядя Стэн, пока меня переводили на номер Скотленд-Ярда. – Дам ему вареное яичко на обед!

Дежурный полицейский говорил кратко и по делу, я быстро передал ему детали произошедшего и напоследок добавил: «И попросите инспектора Лавбрука прибыть в Хёртвуд как можно скорее».

– Он лучший пес в мире! Ему за такое медаль положена! – сказала мама, когда я слушал ответ дежурного.

– Нет, местной полиции я уже позвонил сам. Но инспектор Лавбрук захочет узнать, что произошло, поэтому обязательно передайте ему мое сообщение.

– Ну не бывает таких собачек! – Тетя Элль наклонилась и почесала Перси.

– Да, он просто невероятный умница, – согласился я, повесив телефон на стойку-подсвечник[5]. Я невольно задался вопросом, зачем мы все эти годы платили за телефон в доме, где никто не живет, но в тот момент это было меньшее из зол. – Если бы он еще мог сам рассказать семье Джеймса о том, что случилось, был бы поистине лучшим секретарем.

Мы все сидели в маленькой пыльной, но очень уютной утренней столовой, и мне очень хотелось предаться приятным воспоминаниям, но я уже пообещал сержанту Росситеру, что встречу его на месте преступления. Я позвонил в Хёртвуд-хаус и оставил сообщение для Беллы, но взявший трубку лакей не знал, где она может быть.

– Мам, а ты, наверное, не знала, что Джеймс Хитон купил дом неподалеку? – спросил я, а сам принялся жевать мясной пирожок и заливать стакан воды в горло.

У мамы повсюду имелись свои шпионы, так что я не был удивлен ее ответом.

– Не разговаривай с полным ртом, милый. – Не этим ответом, а тем, что она произнесла дальше: – Бедняжке Джеймсу подарили дом номер двенадцать, еще когда ты жил здесь. Правда, въехал он туда только пару лет назад. Я узнала от почтальонши – а она чрезвычайно надежная женщина, что он заработал себе целое состояние, занимаясь… ну, чем-то, в общем. Решил, что уже достаточно взрослый, чтобы съехать от родителей, и бросил свою сестру в доме одну.

Я уже направлялся к двери, потому что,

– Там я его и нашел. – Я остановился, чтобы посмотреть на себя в зеркало у двери, и осознал, что вырос на пару дюймов с тех пор, как мне было восемнадцать. Вроде раньше мне не приходилось наклоняться, чтобы проверить, как выглядят локоны.

Мама задумалась на мгновение, а затем сказала:

– О мертвых можно говорить только хорошо, но Джеймс был непростым ребенком. Даже когда вы еще дружили, я помню, как он, бывало, выходил из себя, словно маленький дьяволенок. Однажды я оставила вас играть в саду, а когда вернулась, он держал тебя за шею. Думала, Джеймс убьет тебя, честно, вас пришлось растаскивать. Я так испугалась.

Маме не обязательно было озвучивать свои мысли, я сделал это за нее:

– Ты думаешь, кто-то отомстил ему. Это возможно, мама. – Я поцеловал ее в щеку и открыл дверь. – И если ты только что раскрыла дело, то я заставлю полицию отдать тебе всю славу.

Она снисходительно улыбнулась, как умеют только мамы. Попрощавшись с Перси и парочкой голубков в столовой, я вышел из дома и начал спускаться по холму.

– Удался ли пирог, Росситер? – спросил я худощавого полицейского, спешащего к дому номер двенадцать.

– Очень даже, благодарю сердечно! – говорил он вечно с формальной и даже ханжеской манерой. Неудачное сочетание. – Знал бы я, конечно, что будет убийство, я бы… Я бы… Даже не знаю, что бы я сделал.

Признавать вину он не собирался. Вселенная не уведомила его, что вот-вот состоится убийство, так что со стороны нашего бобби ничего не могло быть предпринято. Правда, об убийствах его все-таки уведомляли – убийца сделал этобуквальнов письменной форме.

Я решил не учинять скандал, но все-таки мягко намекнул, что он мог помочь Хитонам.

– Я видел два конверта на коврике у двери Джеймса. Наверное, их доставили утром, пока он выходил. Я могу лишь догадываться, но, скорее всего, в них написано то же самое, что в письмах его сестер.

– Давайте-ка без догадок, Куин. – Он очень близко подошел ко мне и ткнул в грудь тощим пальцем. – Оставьте догадки полиции. Слышал я о ваших прошлогодних похождениях, и, поверьте мне на слово, полиции помощь любителей не нужна!

– И с чего вы начнете? – Мне показалось, что это хороший вопрос.

– Так… Ну… Точно не знаю. В прошлом году старушка миссис Глостер умерла у себя дома, а кроме нее, я со смертями не работал, тем более с убийством. Вы же при таком присутствовали, чему-нибудь успели научиться? – Он говорил об убийствах, как о танцах или вежливой встрече с друзьями.

– Я изучал этот вопрос для своих романов. Как мне кажется, стоит начать с осмотра места преступления и поискать улики, указывающие на способ убийства, пока эти самые улики не исчезли.

– Ага… – На его лице кожа была так туго натянута, что виднелся череп. Он был похож на оживший по неведомой причине скелет. – И как это сделать?

– Можете дождаться, пока прибудут полицейские из Гилфорда. У них явно больше опыта, чем у нас.

– Это я могу, – прозвучало очень самодовольно. – Я буду стоять здесь и смотреть, чтобы никто не нарушил целостность места преступления. Хороший план?

– И никто не справится лучше вас! – Слава богу, сарказма он не понимал.

Росситеру скоро пришлось браться за работу, потому что с перекрестка у подножия холма к нам бежала Тилли. Сначала я задался вопросом, как она успела узнать об убийстве, но по вороватому виду Росситера понял: он кому-то сболтнул.

Люсинда бежала за сестрой и умоляла ту остановиться. За ней мчался почтальон Нэд, а за ним все те, кто обедал в пабе. В общем, половина деревни слетелась нарушать целостность места убийства Джеймса.

Я осмотрел толпу и заметил отвергнутого кавалера Люсинды Ричарда Фэрбенкса, несколько довольных старых пьянчуг – которых я всю жизнь знал как довольных старых пьянчуг, – целый букет знакомых лиц соседей. Единственным незнакомцем был мужчина со шрамом, которого я тоже сегодня видел. Он был одет во все черное и наблюдал за происходящим у самого края толпы.

– Вот же ж! – пробубнил полицейский и вытянул руки в обе стороны, баррикадируя дверь, будто его одного было достаточно, чтобы остановить целую толпу. Конечно, он не смог остановить даже одну Тилли.

– Не сметь! – закричал он. – Даже не пытайся пробиться, Тилли Хитон!

Чтобы обойти оборону, ей стоило лишь пригнуться под его руку. Она скользнула в дом, Люсинда сделала то же самое по другую руку бобби. Судя по злому взгляду полицейского, это почему-то была моя вина.

– Идите за ними! – гавкнул Росситер, и мне пришлось протискиваться внутрь к месту преступления.

Я опоздал секунд на пять. Люсинда стянула Джеймса на себя и обнимала его за шею, а Тилли, по какой-то недосягаемой для меня причине, обхватила рукоятку ножа в груди мертвого брата и потащила на себя, словно этим могла еще спасти Джеймса.

– Вы с ума сошли? Вы что, ни разу в жизни не читали детективы и триллеры не смотрели?

Рыдая, что есть мочи, они обе подняли на меня свои огромные невинные глаза. Мне стало стыдно, что я ору на них в такой момент, но кто-то должен был.

– Простите меня, но если мы хотим остановить автора этих писем и найти убийцу Джеймса, то вам нужно отойти от него прямо сейчас!

– Но Джеймсу письма не приходили! – провыла Люсинда. Тилли, видимо, потеряла всякий дар речи, потому что просто молча рассматривала брата.

– Приходили, – мягче сказал я. – Видимо, их доставили, когда он утром вышел из дома. У двери лежат два конверта. Я их не трогал, но отсюда вижу, что одно пришло из Эдинбурга, а второе из Мидлсбро.

– Это несправедливо! Несправедливо! – Тилли так быстро затрясла головой, что ее шелковистые волосы разлетелись в разные стороны. – Мы не знали о Джеймсе. Мы не знали, что его надо защищать! Я бы заставила его остаться с нами!

Нож выпал из ее руки, разбрызгивая крошечные капли крови по месту преступления, и я бросился поднимать Люсинду на ноги. Она не хотела отпускать брата, держалась за него, как за жизнь, пока вдруг не сдалась, принимая, что он не очнется. Девушки смотрели на тело, но мы все видели, что это больше не Джеймс. Лишь скульптура человека, которым он когда-то был.

Глава 10

Последний мертвец, которого я видел, умер от трех выстрелов в голову. Кровавое открытие прошлого года, конечно, немного, но пробудило во мне воспоминания о первом

Я провел женщин через толпу и попросил Додо пойти с ними. В деревне ее обожали почти так же горячо, как Люсинду, поэтому я знал, что она лучше позаботится об оставшихся Хитонах, чем смог бы я. Как только они скрылись в безопасности дома Люсинды, я вернулся в двенадцатый дом на Хаутон-роуд.

– Я так понимаю, всем известно о произошедшем, – сказал я любопытным зевакам. – Кто-нибудь видел что-то, что может помочь нам раскрыть убийство Джеймса Хитона?

Все подозрительно замолчали и начали переглядываться, ища глазами кого-то, кто заговорит первым. Но«кто-то»молчал, поэтому мне, словно учителю в молчаливом классе, пришлось назначать отвечающих.

– Ричард, ты сегодня с ним поссорился…

Герой-любовник тут же ушел в оборону, нервно теребя свой узорный шелковый галстук:

– И что, теперь я убийца, что ли? – Его высокий голос погрузил остальных в молчание. – Да что происходит с этой деревней? Стоит только вздохнуть не так, и тебя уже обвиняют в чем-то ужасном!

– Я хотел спросить, знаешь ли ты, куда он пошел после ссоры? – сдержанно ответил я, чтобы не усугублять ситуацию.

– Он ушел из «Головы Герцога» около полудня, – сообщил мне владелец паба, чем-то отдаленно похожий на пирата. Голос у него был не как у пирата. Просто у него было много одежды в полоску и густая борода.

– Нэд, – обратился я к почтальону. – Ты видел Джеймса примерно в это время?

Нэд Лайл тоже учился в нашей школе, но был на год младше меня и Беллы. Он был медлительным и легко внушаемым, поэтому некоторые мальчики обращались с ним жестоко. Но никто не знал деревню лучше, чем Нэд.

– Боюсь, что нет, Мариус. Я, как обычно, закончил обход и пошел помогать маме на почту.

– А кого-то незнакомого? – попробовал я зайти с другой стороны. – Здесь нового человека не пропустишь. Кто-то видел сегодня приезжих в деревне? – Я молился всем богам, чтобы убийцей не оказался кто-то из местных. Смерть Джеймса и так потрясла каждого.

К сожалению, ответом мне послужили лишь пустые взгляды и отрицательное кряхтение.

– Ладно, спасибо всем! Вы очень помогли! – Не знаю почему, но в тот момент, посреди молчания, я был расстроен больше, чем когда нашел Джеймса. – Если у вас получится вернуться к своим делам и не распускать ложные слухи, будет здорово.

Толпа потекла вниз по холму к островку газона посреди дороги. Там веками стояли приветственный знак Хёртвуда – красивое витое название деревни из железных прутьев и три пышных дуба по обе стороны. Мне всегда нравился символ родной деревни, но в тот момент он так мерзко скрипел, покачиваясь на ветру, что я тут же снова вышел из себя.

– Это ваша работа с ними разговаривать, Росситер, – закричал на него я. – Вас же к такому готовят!

Я сорвался на него, знаю, но было приятно найти крайнего. Приятно направить весь мой гнев на него, потому что пока «настоящие» детективы не приедут, мы ничего не могли. Оставалось сидеть и задаваться вопросом, справедливо ли я обошелся с Джеймсом. И сегодня, и до войны. Он был вспыльчивым, буйным, и, пожалуй, я так его и не простил за то, что тот выбрал битву за гостиную в доме папочки, а не за нашу страну. Но разве это решение было непростительным?

К моему удивлению, первым полицейским, прибывшим на место преступления, оказался не служащий ближайшего участка. Приехал инспектор из Лондона, мой знакомый.

– Простите, что не приехал раньше, – извинился Лавбрук, припарковавшись у дома номер двенадцать. Он ехал по адресу, который я ему дал. – Что случилось?

Столько всего нужно было ему рассказать. Я передал ему краткую выдержку событий и повел в дом по мощеной дорожке.

– Сержант Росситер, – представился сторож места преступления и неподобающе отдал честь. – Я присматривал за домом с момента обнаружения тела. Хорошо, что вы приехали, сэр.

Лавбрук не был дурак и сразу почувствовал, что с этим утверждением что-то не так, но все равно просто кивнул, проходя мимо.

– Знаешь, Мариус, – сказал он, натягивая пару белых хлопковых перчаток. – Мне бы хотелось хоть раз встретиться с тобой без трупа.

– Мне бы тоже, если честно, – ответил я. – Но для начала давай разберемся с этой загадкой.

– Дело интересное, это точно. – Он замер, когда мы подошли к входу в кухню. Мне было интересно, что он тут сможет найти. – Судя по каплям крови, у задней двери его закололи в грудь, затем он, спотыкаясь, упал вот сюда. – Он указал на размазанное пятно крови на столе. – По какой-то причине убийца развернул его и уложил на пол. На одежде очень много крови, значит, преступник затем вытащил нож и вставил его обратно.

– Впечатляет, – пришлось признать мне.

Он был улыбчивый малый, особенно для полицейского.

– Приятно, что ты так думаешь.

– Каждое слово могло бы быть правдой, но я не успел уточнить, что сестра убитого прибежала и достала нож из его груди в надежде, что еще сможет его спасти.

– А мозг у нее есть? – Эту его сторону, способную на юмор, я увидел впервые, но она мне нравилась.

– Да, насколько я знаю. Давай спишем ее поведение на шок. Двоюродная сестра обнимала убитого, а Люсинда хорошо себя показывала в школе.

– Люсинда? Хочешь сказать, что эти улики испортили две женщины, тоже фигурирующие в этом деле?

Я посмотрел на эту проблему с другой стороны.

– Ну да, получается.

Позади раздался удивленный вздох, мы повернулись и увидели Беллу. Она стояла всего в нескольких шагах от нас, на ее красивом лице замер шок.

– Боже, так это правда. Я получила твое сообщение, Мариус, но надеялась, что произошла ошибка. – Видимо, она тоже с легкостью прошла мимо сержанта Росситера.

Я подошел к ней, чтобы успокоить, но она на удивление хорошо держала себя в руках. За последние несколько месяцев Джеймс был вторым убитым другом. Может, она уже привыкла. А может, ей было сложнее прощать, чем мне.

– Мне жаль, что вы разочаровались, леди Изабелла, – мрачно произнес Лавбрук, а затем повернулся ко мне: – Как тут все выглядело, когда ты его нашел?

Мне нужно было подумать хотя бы мгновение, но я тут же двинулся в сторону первых улик.

– Вот здесь на полу были

Лавбрук задумался и сжал губы.

– Вполне возможно. Он крупный малый, убийца явно хотел напасть неожиданно и избежать драки.

Белла подошла ближе и внимательно осмотрела кухню.

– На столе лежит масло и хлеб. Может, Джеймс собирался сделать себе сэндвич? Было время обеда.

– Стоят две тарелки, – заметил инспектор, и нам не нужно было уточнять, что это означало. – Возможно, Джеймс сидел с другом. Он готовил еду, пока убийца выбирал нож.

– Скотленд-Ярд пришлет кого-нибудь снять отпечатки? – спросила Белла.

Лавбрук откашлялся.

– Этим займутся местные. Хотя, если убийца не совсем дурак, он надел перчатки.

– Меня поражает, что до сих пор кто-то может попасться на отпечатках, – не удержался я от комментария. – Неужели преступники не читают детективов или газет хотя бы?

Лавбрук все еще параллельно осматривал кухню и, заглянув под стол, замер, отвечая:

– Идиоты в этом мире не закончатся никогда. Не стоит недооценивать, насколько люди бывают наивными, самоуверенными и недальновидными.

Беллу удивило это замечание.

– Что случилось с нашей последней встречи? Ты же был таким зеленым и невинным, словно одуванчик! Неужели несколько месяцев в Скотленд-Ярде превратили тебя в циника?

Он пожал плечами:

– Да.

Я прикусил губу, сдерживая улыбку. Не хотелось, чтобы Белла разозлилась и на меня.

– Здесь мы закончили, – сказал инспектор, когда мы вышли в коридор. – Я бы осмотрел весь дом, но пусть охотники на отпечатки работают без нашей суеты. – Прямо пока он это говорил, раздались тяжелые шаги на подъездной дорожке, и в двери появились полицейские из Гилфорда.

– Что будем делать дальше? – спросила Белла после того, как мы объяснили все новоприбывшим.

– Так, ну, – инспектор задумался над этим вопросом, – сначала надо смочить горло в пабе.

Глава 11

– Папа сможет провести без тебя весь день? – Вопрос сам напросился, когда мы уселись за столик на террасе напротив «Головы Герцога». Погода была идеально умеренной, и солнце иногда всполохами вырывалось из-за облаков, благодаря чему я снова чувствовал себя человеком.

– Он сам убедил меня идти, – ответила она, пока мы ждали возвращения Лавбрука. – Ему нравится думать, что я принимаю у него эстафету как смотритель Хёртвуда. К тому же в его голове Джеймс Хитон остался маленьким умным мальчиком, который с интересом слушал его истории. Он не знал, каким вырос наш друг.

– А каким он вырос? – спросил Лавбрук, ставя на стол перед нами треугольник из трех стаканов. Он принес апельсиновый сок и два пива, я сначала не мог понять, кому что. Белла быстро схватила местный биттер, а Лавбрук, видимо, не пил на службе, и загадка разрешила сама себя.

Мы все сделали по глотку, а затем Белла ответила:

– Он был чурбаном. Другого слова у меня нет. – Я был писателем и смог бы подобрать еще несколько слов. Даже тут же проконсультировался с тезаурусом в голове. – Он не всегда был таким жестоким, но к выпуску из школы в нем почти не осталось доброты и сострадания.

– Мариус, вчера по телефону ты сказал, что из них троих Джеймс легче всего смог бы нажить себе такого врага. За что именно его могли ненавидеть?

Я бы смог ответить, но жители Хёртвуда меня опередили.

– Джеймс Хитон был трусом, – сказал со своего места на скамейке у паба один из курящих трубки мужчин.

– Он был хуже труса, – добавил Джеб Пэйтон. – Испорченный был вредитель, которому все доставалось легко. Ни дня в жизни не работал.

– Давайте будем уважительнее говорить о покойном, – вставил я, но этим двоим, видимо, очень хотелось высказаться, поэтому меня тут же перекричали.

– Да ладно тебе, Мариус, – продолжил первый мужчина. – Ты и сам видел, что Джеймс был копией отца. А еще…

– Спасибо, джентльмены, – властно перебил их инспектор. – Местная полиция обязательно вас выслушает.

Я дополнил то, что они хотели сказать, но уже тише, чтобы никто из стариков не влез в наш разговор.

– Джеймса не призвали на войну, потому что его отец работал на пункте призывников и держал всех мужчин деревни в своем кулаке. Многие этого так и не забыли.

– Богатая семья, значит?

– Деньги у них водились. – Белла решила добавить контекста. – Они не были аристократами, но во времена Виктории дед Джеймса прилично заработал на фабриках в Лондоне. Ну, понимаете. На рабском труде детей и полуслепых старух.

Я хотел намекнуть, что как потомок мелкопоместного английского дворянства она тоже богата благодаря дешевому сельскому труду и мародерству в колониях, но, повторюсь, расстраивать ее мне не хотелось.

– Людей злили не их деньги, а как они ими распоряжались, – вместо этого сказал я. – Когда их дед умер, отец Тилли и Джеймса, Том Хитон, унаследовал основную часть состояния и попытался купить на него все влияние в Хёртвуде. Поэтому Джеймса и не призвали.

Лавбрук отпил сок.

– Разве за это убивают?

– Смотря кого спросишь. Одно я знаю точно, Джеймс знал, что о нем думали, и стал…

Я не смог найти подходящего слова, так что Белла перехватила у меня эту задачу:

– Стал остро на все реагировать и много злиться. Он каждое твое слово воспринимал как осуждение.

– Но он был вашим другом? – Это был наводящий вопрос, и все это понимали.

Мы с Беллой переглянулись. Это был краткий, беззвучный договор, мы решали, кто будет отвечать. Я проиграл, разумеется.

– Не совсем. Видишь ли, когда мы были моложе, Джеймс был влюблен в Беллу. – Я еле выдавил эти слова, умирая от стыда, но то было не самое страшное.

– А это была проблема, потому что?.. – Нет, он специально, что ли? Нравится смотреть, как я смущаюсь?

– Мы с Беллой… – выдавил я.

– Мы с Мариусом… – Белла не очень помогла.

– А, ясно. – Я наконец услышал раскаяние в голосе Лавбрука. – Вы с леди Изабеллой… То есть вы с Мариусом были…

Казалось, спустя тысячи тысяч лет развития человечества трое взрослых людей должны уметь обсуждать давно законченные отношения без румянца на щеках.

– Да-да. – Моя первая любовь оживленно принялась объяснять: – Джеймс был влюблен в меня и не одобрял мой выбор… В общем, он винил Мариуса в своих проблемах, даже после того как мы перестали…

– Встречаться! – выпалил я, потому что ситуация уже становилась смешной. – Мы встречались, а Джеймс завидовал. Но когда меня призвали, это стало неважно.

– Спасибо, – промямлили они оба одновременно, затем Лавбрук почесал щеку и сказал:

– Это не объясняет, почему убийца угрожал и жертве, и его сестрам. – Это была

– Мариус рассказал тебе, что мы выяснили о письмах? – Белла сменила тему и спасла нас от смерти в смущении.

Мне все равно сначала пришлось сделать щедрый глоток пива.

– Кажется, – сказал я, возродив свою смелость, – что письма отправили разные люди. Я весь день над этим размышлял, и единственное объяснение, к которому пришел, – это что убийца попросил разных людей из разных городов отправить за него письма. Из разных концов страны. Суонси, Кентербери, Оксфорд, Уэллингборо…

– Уэллингборо? – удивленно переспросил инспектор. – Как тесен мир. Я хорошо знаю Уэллингборо. Я работал на участок констеблей в Нортгемптоншире.

– Оттуда пришло первое письмо Тилли, но это не главная деталь. – Перебив, Лавбрук сбил меня с мысли, и пришлось начать сначала. – Интересно то, что сегодня она получила три совершенно одинаковых письма из разных городов.

– И зачем кому-то так делать? – задал инспектор вопрос, над которым мы уже полдня бились без результата.

– Мы не знаем.

– Возможно, чтобы нас отвлечь. – Белла самодовольно поделилась с нами идеей. – Может, изначально письма были придуманы, чтобы мы сидели и задавались ненужными вопросами, хотя стоит искать мотив убийства Джеймса.

– Это мы уже сделали, и нам не помогло. – С последней нашей встречи Лавбрук точно стал прямолинейнее. – Но у меня появилась идея. Позвоню приятелю в Уэллингборо и попрошу расспросить местных про эти письма. Уэллингборо – крошечный городок в сравнении с другими упомянутыми вами местами. Может, повезет.

– Хорошее начало, – признал я. – Но нашим приоритетом должна быть безопасность сестер. Убийца зол на семью Хитон и вряд ли остановится даже после прибытия полиции.

Лавбрук несколько раз кивнул:

– Ты прав, но лучший способ их защитить – найти виновного. Расскажите мне про них побольше. Кем они работают?

– Никем.

– В смысле?

Этого вопроса я не ожидал. Я понимаю, что многие полицейские не поняли бы природу этой ситуации, но в Лавбруке было что-то аристократическое. Он походил на молодого (и более жизнерадостного) лорда Эддингтона, этим он меня к себе и располагал.

– Их родители умерли молодыми, – ответила Белла. – У каждого из них есть свой дом и достаточно денег, чтобы не работать никогда.

– А родители не умерли случайно насильственной смертью? Может, здесь мотив?

– Боюсь, нет, – медленно выдохнула Белла. – Последней умерла мама Люсинды, все четверо почти жили в больницах последние свои месяцы.

– Смерть у них в крови, – подвел я итог невезению Хитонов.

С каждой минутой инспектор выглядел все более озадаченным.

– Понятно. Значит, у нас на руках жертва, которая никому не нравилась, и две его сестры, которым по-прежнему грозит опасность. Работы у обеих нет, чем заслужили угрозы – непонятно. Не скажешь, что расследование началось гладко.

– Тогда подождем, пока кого-нибудь из них убьют? – вопрос Беллы прозвучал безжизненно, словно пустыня.

– Я не это имел в виду. – Лавбрук заглянул на дно своего стакана, будто этим мог призвать в него еще сока. – Наверное, стоит поближе узнать Тилли и Люсинду. Пока кажется, что у Джеймса было много недоброжелателей. А у его сестер?

– Они втроем три угла трехконечной звезды, – ответил я. – Джеймса хотелось прикончить. Про Тилли и сказать нечего, только что любить ее сложно. А вот поверить, что кто-то хочет навредить Люсинде, я и ввек не смогу.

Инспектор надел слегка строгое выражение лица.

– Это, опять же, не очень помогло.

– Мы понимаем, – почти виновато сказала Белла. – Не на такое дело я рассчитывала. Где наш древний лорд, который завещал убийце целое состояние? Где молодая жена, охочая до денег? Даже дворецкого в ряды виноватых не запишешь.

– Нам нужен план, – решительно произнес Лавбрук, и они оба посмотрели на меня.

– И вы думаете, я знаю, что делать?

Лавбрук как джентльмен уступил сцену Белле.

– Да, потому что… Ну, ты ведь писатель и сначала пишешь для истории структуру. Я думала, твой писательский опыт пригодится в расследовании. В прошлый раз у тебя неплохо получилось.

Это едва ли предало мне уверенности, так что вместо ответа я вылил последние капли пива в горло и стал ждать вдохновения.

– Так, знаю! – Я хлопнул в ладоши. – Лавбрук, ты поговори с полицейскими в доме Джеймса. Узнай, нашли ли там что-то, что выдаст убийцу, прочти утренние письма и свяжись с другом в Уэллингборо. Расскажешь нам все, что узнаешь.

– Чудесно! – Его явно замотивировали мои указания. – А вы что будете делать?

– Я проведу Беллу по деревне, чтобы она задала жителям несколько вопросов.

Этим я снова его озадачил.

– А почему ты сам не будешь задавать вопросы?

Я встал из-за стола.

– Я и близко не столь очарователен. – Я начал уходить, не дожидаясь ответа Беллы. – Идемте, миледи. Нас ждет работа.

Глава 12

– Насколько я знаю, – сказал я, как только мы оказались одни, – Джеймс и Тилли не просто ни дня не работали в жизни, они даже из деревни никогда не выезжали. И для меня это означает лишь одно – кто-то в деревне знает, как умер Джеймс.

– Прекрасная догадка, Мариус.

– Спасибо, я очень стараюсь. – Я посмеялся ее красноречивому комментарию – про себя, по крайней мере. Неподходящий был момент для праздного хохота на улице.

Мы бросили Лавбрука и двинулись вверх по холму к пункту назначения.

– Я признаю, кому-то приезжему было бы сложно слоняться по деревне и оставаться незамеченным. – Белла посмотрела из одной стороны улицы в другую, будто это она оказалась дома впервые за десять лет. – Но стоило убийце припарковаться в миле отсюда и пройти через лес, и никто бы не заметил его присутствия. Существовал бы крошечный шанс, что кто-то его увидит, но, согласись, он мог пройти по тропинке из леса за твоим домом, затем вдоль дороги и войти в дом Джеймса незамеченным. День-то тихий.

– Именно. Исключать такую возможность нельзя. Ладно, другой вопрос. Куда пойдем сначала? Кто может нам помочь?

Белла снова осмотрелась, без сомнения, прогоняя в голове адреса по телефонной книге Хёртвуда, которую мы все знаем наизусть. В доме номер двадцать пять по Давкоут-лэйн жила пожилая пара, которая больше всего на свете любила ругать молодежь. Напротив – в доме номер двадцать шесть – жил мужчина с огромной коллекцией хорьков. Дом двадцать семь принадлежал женщине, свято верившей, что англичане – это отдельный вид людей, никак не связанный с другими национальностями – даже валлийцами, шотландцами и ирландцами. А в доме двадцать девять… Ладно, вы, наверное, поняли.

– Может, на почту? – предложила довольная Белла.

– Почему туда?

– Разве это не очевидно?

В голове зазвенели слова:убийца отправлял письма.

– Логично. Пошли.

Внутри побеленного дома словно взорвался склад канцтоваров и открыток. С тех пор как закрылся продуктовый, на почте начали продавать и целый ряд товаров первой необходимости. Миссис Лайл убирала их с виду в подсобку. Мы были в доме втроем, плюс Нэд, который облокотился на стойку, и создавалось такое ощущение, будто нас запихнули в лифт.

– Добрый вам день. – У миссис Лайл был западный провинциальный акцент, словно она только что вылезла из зерноуборочного комбайна. – Я слышала про Джеймса. Ужас! Никто не заслуживает такой смерти. Подумать только, его голову пробили пресс-папье в форме спаниеля!

– Его закололи в сердце, – невольно поправил я.

– Ах, да? А старина Джеб в пабе сказал, что ему голову разбили мраморной собакой! Я тогда еще подумала, что это странно, но чего только люди нынче не придумают. – Она позволила себе короткий смешок, затем снова замолчала. Миссис Лайл только что доказала, что способна сохранять оптимизм даже в темные времена.

– Что еще вы слышали, миссис Лайл? – спросила Белла, и я не винил ее за желание быть в курсе всех слухов.

Почтальонша наклонилась через стойку и почему-то зашептала:

– Ну раз вы спросили, то я слышала, что Джеймс Хитон влюбился в дочь викария, но преподобный Пиггинз был против этого союза. Возможно, полиции стоит заскочить в церковь ради полной картины.

У Беллы был растерянный вид.

– Дочери его преподобия девять лет. Очень сомневаюсь, что она хотела убежать со взрослым мужчиной, чье любимое занятие – сидеть дома и жалеть себя.

Миссис Лайл выпрямилась и надела задумчивое выражение лица.

– Наверное… Ничему нельзя верить.

– Миссис Лайл, – моя подруга решила взять разговор в свои руки, – расскажите, замечали ли вы что-нибудь странное в последнее время?

Нэд стоял позади матери, внимательно слушая, но молчал.

– Ну, наш сержант Росситер, – она вдруг замолчала, а затем продолжила шепотом: – Недавно заходил, например. Расспрашивал про один адрес и интересовался, продаем ли мы средство от выпадения волос. – Видимо, с ее точки зрения, это был страшный секрет. – Сдается мне, лысеет он под своим этим полицейским шлемом.

– Это очень интересно, – заметила Белла, – но нас больше интересует, покупал ли кто-нибудь много марок за раз или отправлял подозрительно много писем?

Миссис Лайл была ужасно рада ответить на этот вопрос:

– А, так вы про миссис Эббот!

– Да? – Я к тому моменту уже окончательно во всем запутался.

– Она на прошлой неделе купила двадцать полпенсовых марок, кучу бумаги и конвертов. Сказала, пишет по важным делам, но меня сразу удивило количество. Уже на следующий день она пришла их отправлять. Полночи, видать, письма писала.

Белла вся собралась и начала задавать вопрос за вопросом:

– Когда это было?

– В понедельник.

– А вы заметили, куда она отправляла письма?

– Да куда только не! Но я в чужие дела не лезу, мне сплетничать незачем.

Белла никак не отреагировала на эту наглую ложь.

– Миссис Эббот не сказала вам, кому пишет?

– Нет, она вообще вела себя очень скрытно, что на нее непохоже.

Подруга посмотрела на меня. Многообещающие новые улики, но они не объясняли, почему письма приходили Хитонам из разных городов. Возможно, наша учительница попросила помощи у людей по всей стране. Правда, в деревне, в которой она прожила несколько десятилетий, у нее не было особо много друзей, так что казалось почти невероятным, что миссис Эббот как-то обзавелась легионом приятелей в других городах Британии.

Мы узнали у миссис Лайл все, что она могла нам рассказать. Я хотел было напомнить Белле о несуществующих делах, которые нас где-то ждали, но она отвернулась к почтальону и спросила:

– А ты, Нэд? Ты же собираешь почту по всей деревне. Ты не замечал, чтобы кто-то, кроме миссис Эббот, отсылал много писем?

Он промычал долгое, задумчивое междометие, прежде чем ответить. Вот так:

– Хм-м-м-м-м… Нет, такого не помню. Но я не особо внимательно просматриваю почту. Оправляю все в мешок и отвожу в сортировочный центр в Доркинге.

– Спасибо вам обоим, вы нам очень помогли! – Белла тут же вышла из магазина, видимо, задумавшись обо всем, что узнала. Размышляла ли она о том, что наша учительница мстит бывшим ученикам? Сам я думал как раз об этом.

Мы ничего не успели обсудить, потому что за нами из почты выбежал Нэд. Мы остановились, и он увел нас чуть дальше по дороге.

– Мне надо кое-что рассказать, но я не хочу, чтобы мама слышала.

Нэд был мягким, медленным человеком. Душа у него была добрая, как и у его сестры. Близки мы никогда не были, но я все равно считал его другом.

– Нам ты можешь все рассказать, – постаралась убедить его Белла. – Что такое?

– Это связано с Люсиндой. – Он запнулся на ее имени, будто не был уверен, что ему стоит его произносить. – Я кое-кого видел…

– Не бойся, Нэд. – Настала моя очередь его ободрять. – Что бы ни случилось, мы не станем никому об этом рассказывать, если ты против.

– Я не хочу, чтобы из-за меня у кого-то появились проблемы, но как-то рано утром на прошлой неделе, я делал обход и заметил у ее изгороди парнягу…

– Какого парнягу?

Он опустил глаза, прежде чем ответить на мой вопрос.

– Крупного такого, вроде меня, в черном. Я его прогнал, но рассмотреть не успел. Он прям лицом залез в ее изгородь, а как только услышал мои шаги, убежал в противоположную сторону. Я бы побежал за ним, но он скрылся в лесу.

Я вдруг посмотрел на Нэда новыми глазами. Я никогда не считал его крупным, потому что он очень спокойный и доброжелательный. Ричард и Джеймс тоже были крупными и постоянно норовили тебе об этом напомнить. Но Нэд был мягким великаном. У него было широкое чистое лицо, большие карие глаза, как у коровы, и вечно смущенное выражение лица.

– А еще раз ты его видел? – спросила Белла.

– Нет-нет. Только раз, но все равно подумал, стоит вам сказать об этом.

Она благодарно улыбнулась:

– Все правильно. И полиции тоже стоит это рассказать.

Эта идея ему не понравилась.

– Не знаю… – Он бросил взгляд

– Ты же доставил Хитонам те самые письма, да, Нэд? – спросил я, чтобы сменить тему.

– Да, им много приходило писем на этой неделе. Тилли сегодня пришло целых три. Я заметил, потому что раньше ей вообще никто не писал. Джеймсу, кажется, два, а Люсинде постоянно приходила почта. Она входит во столько содружеств и советов… Точно помню, что вручал ей письмо в среду, ну и все, в принципе. Хотя, конечно, я, как только узнал об угрозах, стал внимательнее присматриваться к их почте.

– Это здорово, ты молодец! – прозвучало, возможно, снисходительно, но Нэд никак не отреагировал.

Он снова замешкался, а затем почти шепотом спросил:

– А миссис Эббот? Вы правда думаете, что за всем этим стоит она?

– А что? – Белла внимательно всматривалась в лицо нашего свидетеля. – Ты думаешь это она, Нэд?

– Нет… Нет. Не знаю. Она меня пугает, если честно. – Он наклонился к нам и этим напомнил мне свою сестру, которая точно так же передавала мне в школе тайны. – Мне до сих пор снятся кошмары про наш последний экзамен. Страшная она.

– С этим не поспоришь, – пробубнил я. – Как по мне, она вполне похожа на убийцу.

Белла наступила мне на ногу, чтобы заткнуть. Она не была первой женщиной, использовавшей против меня такой прием.

– Ты нам очень помог, Нэд. Это повод для гордости.

Почтальон смущенно улыбнулся и опустил глаза, будто не мог на нас смотреть. Он тут же убежал обратно в магазин матери, а мы выдвинулись к нашему первому подозреваемому.

Сначала мы шли молча, пока Белла не нарушила тишину:

– Прозвучит глупо, но все же кое-что и правда указывает на миссис Эббот.

– Я думал о том же.

Походка Беллы чуть пружинила, по-детски очаровательно.

– Во-первых, она всегда уступает Люсинде первое место в ежегодном садовом конкурсе. В прошлый раз она ужасно разозлилась на судей, а потом всем, кто желал слушать, рассказывала, что против нее плетут заговор.

– Прям так и сказала? «Плетут заговор»? – Я, не веря, замотал головой. – Как высокопарно она выражается.

Белла не позволила отвлечь себя от улик.

– И вспомни, как она относилась к Хитонам в школе. Тилли и Джеймса она как-то по-особенному недолюбливала.

– Она очень злилась, когда он не сдал экзамены. – В голову пришла глупая мысль, и я самодовольно ее озвучил: – Забавно будет, если наша ворчливая учительница и правда превратилась в ангела мести да начала убивать учеников, которые, по ее скромному мнению, не оправдали возложенных ожиданий?

Белла посмотрела на меня с некоторым осуждением:

– Нет, Мариус. Не будет. Но признаюсь, я могу в это поверить.

Мы подошли к идеальному садику миссис Эббот и вдруг растеряли всю свою уверенность. Легко было строить домыслы между собой. Постучать в дверь школьной учительницы и обвинить ее в убийстве – гораздо сложнее.

К моему удивлению, Белла вдруг пошла на попятную.

– Может, мы совсем с ума сошли? Ну как можно винить милую старушку в подобном? Люди не убивают друг друга из-за садовых конкурсов или многолетних обид.

Я не сдержал улыбки.

– В детективах убивают, а значит, и в реальной жизни такое случается. Все, пошли.

Я нашел необходимую дозу смелости, ускорился, шагая по выложенной камнем дорожке, заколотил по входной двери и тут же устыдился, что поднял такой шум.

Глава 13

– Чего вам? – Вопрос опередил появление миссис Эббот. Когда она увидела меня, злость на ее лице сменилась любопытством. – А, это снова ты. – Было неясно, рада ли она моему появлению. Миссис Эббот посмотрела за мою спину, туда, где замерла за пределами двора Белла.

Я не пошел на попятную и тут же сказал:

– У нас есть к вам пара вопросов.

Она изучила нас по очереди, повисла неуверенная пауза, затем миссис Эббот кивнула и сделала шаг в сторону.

– Вы идете, леди Изабелла? – крикнула она. – Я весь день ждать не буду.

Мне кажется, за школьные годы я ни разу не слышал, чтобы миссис Эббот обращалась к Белле иначе как «Монтегю», так что титул меня удивил.

Я пошел вперед и тут же поразился, насколько миссис Эббот смогла захламить свое миниатюрное жилище. Мы будто оказались внутри музейного склада. Полки, шкафчики и серванты вдоль всех стен были заставлены разными мелочами. Я увидел: коллекцию медных вилочек для тоста, керамическую овчарку, противогазы, фарфоровый сервиз фабрики «Споуд» с сине-белым узором в китайском стиле, расставленный по разной мебели, и фотографию королевы Виктории с померанским шпицем в рамке.

Я еще ни разу в жизни не видел столь гармонично захламленного помещения. Коридор был удивительно уютным – для коридора. Хозяйка повела нас в гостиную, Белла крайне неуверенно переступила порог. Перед глазами маячили призраки детства. Тогда сама идея попасть в дом строгой учительницы показалась бы нам сущим кошмаром.

Гостиная была такая же заставленная, как и коридор, но удивило меня в ней другое. У дальней стенки стояла кровать, и в ней, будто не дыша, лежал мужчина, которому на вид было лет семьдесят.

Я оцепенел, заметив его. Вышло не очень вежливо с моей стороны, но я всегда был уверен, что миссис Эббот живет одна. Я даже слухов не слышал про мужчину в ее жизни. Кем бы он ей ни приходился.

– Не бойтесь, – приказала она, ставя у камина два жестких деревянных стула. – Это мой муж, Марк. Я как раз поставила чайник, будете?

За свою короткую карьеру сователя носа в чужие дела я понял, что мне всегда будут предлагать чай и никогда не будут давать шанса его допить. Но предложение я все равно принял, и миссис Эббот ушла в глубину дома.

– Ты знала, что у нее есть муж? – прошептал я, убедившись, что она ушла. – Я понятия не имел!

– Конечно, знала. Папа знает все обо всех и обычно рассказывает мне, – объяснила Белла. – Да и по ее имени это очевидно. Она всегда была «миссис», а не «мисс».

– Я думал, она вдова. Как так вышло, что никто ни разу не упоминал, что она ухаживает за больным мужем?

– А с чего, по-твоему, в наших семьях ее всегда называли «бедняжка миссис Эббот»?

– Я думал, потому что ей приходится работать с нами! – Я бросил на мужчину в кровати сочувствующий взгляд. – Интересно, что с ним случилось.

– Деменция. – Миссис Эббот, очевидно, услышала мой вопрос, возвращаясь с подносом в руках. На нем стояло все для чая. – По крайней мере, так врачи говорят. Он заболел молодым. Нас пугали, что он и пары лет не протянет, но вот мы здесь, спустя несколько десятилетий. – Она

Она с улыбкой ушла за кипятком и вернулась спустя несколько минут с чайником горячего чая и маленьким кувшином молока. В плане чая на миссис Эббот можно было положиться.

– Итак, что вы хотели обсудить? – Она была милее, чем я ее запомнил, разговор нам предстоял непростой.

– В общем-то… – начала Белла, ведь разговоры были ее сильной стороной.

– Видите ли… – попытался я, зная, что одно дело представлять неприятную учительницу демоницей и совсем другое – обвинить ее в этом в лицо.

– Я так понимаю, вы здесь из-за писем, которые получили девочки Хитон? – спросила она в ответ на нашу неспособность задавать вопросы. – Вы же вернулись в деревню из-за них. Да, мистер Куин?

– Да, именно так.

Чай заваривался уже довольно долго, так что миссис Эббот, будучи человеком точности, не упустила нужный момент и разлила янтарную жидкость по трем фарфоровым чашкам.

– Молоко?

– Да, пожалуйста, – кивнули мы, и последовал следующий обязательный вопрос:

– Сахар?

На этот раз мы с Беллой отказались, напитки были поданы, и мы ждали, когда миссис Эббот даст нам разрешение говорить. Странно было оказаться рядом с ней спустя столько лет. Я долго сидел прямо перед ней в классной комнате, но никогда не видел в ней человека – и уж тем более подозреваемого в убийстве. У нее были хрупкие черты и маленькие ладони, что противоречило ее стальному характеру. В тот день на ней была мятная шерстяная юбка и пиджак с желтыми, украшенными тесьмой лацканами. Она походила на члена экипажа круизного корабля в цветной форме.

– Вы слышали про Джеймса? – наконец начала Белла, подув на чай и решив, что он пока слишком горячий.

– Слышала. Ну как, я слышала гам со стороны паба, когда оттуда и вниз по холму посыпалась куча пьянчуг. Кто-то из них все и прокричал. – Вот теперь я узнавал в ней женщину, которую знал. Она бы не упустила возможности кого-то осудить, иначе тут же становилась несчастнее. – Я так понимаю, его смерть тоже связана с этими письмами.

– Мы пришли к тому же выводу, – Белла аккуратно выбирала слова. – Полиция уже прибыла к его дому.

– А как я могу вам помочь, ребятки?

Не знаю почему – из страха или из рациональности, но Белла не стала озвучивать ей наши подозрения напрямую и зашла с другого угла.

– Может, вы могли бы нам что-то рассказать про Джеймса и его жизнь?

– Джеймса Хитона? – Она подняла глаза к потолку, словно не могла вспомнить человека, про которого только что сама же и говорила, который каждый день в течение тридцати лет ходил мимо ее дома. – Необычный был ученик, но это вам и так известно. Он был из тех редких ребят, для которых не существует других авторитетов. – Она была очень умной и легко читала других людей. – Не знаю, в чем был главный корень его проблем – в полной уверенности, что он умнее всех вокруг, или в осознании, что все как раз таки совсем наоборот.

– Вы очень проницательны, – согласилась Белла. – Джеймс всегда был несчастным, даже в детстве. Богатство принесло всем Хитоном лишь страдания.

– Всем, кроме Люсинды, пожалуй, – заметила миссис Эббот. – Она всегда была выше всего этого, могла принимать от мира лучшее.

Вдруг ее муж шевельнулся. Движение было коротким: рука упала с груди и легла вдоль бока, но его жена отреагировала молниеносно и взяла его ладонь в свою.

– Люсинда нравится всем, – повторила Белла эту мантру, словно ставшую городским девизом.

– А как по-другому? – согласилась миссис Эббот. – Она девушка прелестная. Как и вы, леди Изабелла.

За все годы, что я знал миссис Эббот, я никогда не слышал из ее уст подобной лести. Было даже страшно. Если миссис Эббот и правда убийца, нам ее никогда не раскрыть, слишком уж она умна. Значит, пора заканчивать обмен вежливостями и переходить к уликам.

– Мы разговаривали с миссис Лайл на почте. Она сказала, что вы на прошлой неделе приобретали много марок и принадлежностей для писем еще до того, как Хитонам пришли угрозы.

Миссис Эббот засмеялась, как гиена. Странная реакция на мое замечание.

– Ох, как мило! Значит, раз я приходила на почту за канцтоварами, то я сразу убийца? Вы сами-то в это верите? – По тону было понятно, что ей нас даже немного жаль.

Белла осмелела, видимо, оскорбившись этой жалостью:

– Мы помогаем нашему другу из Скотленд-Ярда вести расследование. Он счел важным уточнить эту информацию и доверился нам, так как мы лучше знаем деревню.

Упоминание Скотленд-Ярда возымело желанный эффект, миссис Эббот выпрямилась в своем узорном кресле.

– Вот оно как. – Перед ответом ее глаза чуть щурились. – Ну, раз вам так нужно знать, то я писала жалобы.

– Ну разумеется. – Если это и был сарказм, то подруга ничем его не выдала. – И по какому поводу вы писали жалобы? – Удобно иметь под рукой красноречивую аристократку для таких прямолинейных вопросов. Если б я задал этот вопрос, то прослыл грубияном. – По йоркширскому капитанскому вопросу? Недавних потопов вокруг Темзы? Взрыва в Уайт-хэйвен?[6]

– По поводу мирового кризиса в целом! Но так уж вышло, что по всем этим вопросам я и правда писала жалобы. Я пообещала себе на Новый год, что в этом году буду больше помогать нашему региону, и начала с того, что поделилась своими мыслями с лондонскими газетами. Это помогло мне разобраться в себе.

– И все? Двадцать писем газетам?

– Да. – Миссис Эббот оставалась предельно спокойной. Она была либо невиновной женщиной, либо криминальным гением. Во второе верилось проще. – Люди, столкнувшиеся с проблемами, которые ты перечислила, заслужили нашу помощь и поддержку. А газеты только настраивают нас друг против друга и сеют вражду.

– Аминь! – вдруг сказал я, и Белла снова дружелюбно пнула меня в ногу. Она все еще чуть-чуть побаливала с прошлого пинка, так что пришлось запить боль чаем.

С таким заряженным оппонентом Белла распалилась.

– Когда мы говорили о Джеймсе, вы не стали упоминать, как он вас злил.

– Это правда. – Глаза миссис Эббот перебегали с меня на Беллу и обратно. Я вспомнил кошку, которую когда-то знал.

– Сложно, наверное, было управляться с учеником, для которого, по вашим словам, не существовало авторитета.

– Очень сложно, – широко улыбнулась она. – Поэтому я его убила.

Комната оцепенела в тишине. Молчание было твердым, словно слиток железа. Слышно было лишь тихое, размеренное дыхание мистера Эббота, пока его жена не разразилась завывающим смехом и напряжение не спало.

– Дорогие мои,

Дар речи еще не вернулся к Белле, поэтому я решил озвучить очередную пустую улику:

– Но вы же не станете отрицать, что у вас есть причины недолюбливать его сестру Люсинду?

– Стану. Я уже говорила, Люсинда нравится всем. Она добрая, приветливая, талантливая, и я знала ее с младенчества, но так и не нашла в ней ни одного недостатка. – Видимо, мы не выглядели убежденными, поэтому она продолжила: – Вы же помните, что Люсинда уже несколько лет добровольно помогает мне в школе? Если бы я ее ненавидела, стала бы я ее принимать?

В тот момент мы с Беллой поняли, что она нам не по зубам. Мы ведь были начинающими любителями, а не настоящими детективами.

– А вот конкурс «Самый красивый сад Хёртвуда»… – выдал я свой последний аргумент.

– А-а, вы знаете, что я жаловалась на судей и на второе место? – С пониманием в глазах, бледная миссис Эббот наклонилась и поставила чашку с блюдцем на столик. – Я решила оспорить это решение не из-за личных разногласий, а потому что мой сад объективно красивее.

– Простите, конечно, но я не вижу разницы. Вы же явно расстроились, что Люсинда лишила вас приза.

Она закатила глаза и замотала головой, будто я был полнейший дурак. В школе она делала так сотни раз – а я был, как мне хочется думать, одним из умнейших ее учеников!

– Меня злило, что судьи вечно выстилались перед Хитонами, но Люсинда в этом не виновата. Ее жестокие отец и дядя давно покинули наш мир, а люди в деревне все еще живут в страхе перед ними.

На этот раз смутилась Белла.

– Но ведь дети Хитоны совсем не похожи на своих бесчеловечных родителей!

– Согласна. Но здесь многие ведут себя так, словно все еще живут в 1895-м. Хотя прародители Хитонов мертвы и давно разжали свои ежовые рукавицы. Джеймс, Люсинда и Тилли не собирались идти по их стопам, и мы могли бы расслабиться… но судьи садовых конкурсов, видимо, так не смогли.

Интересная мысль. Мы выросли на историях про жестоких, эгоистичных Хитонов, но Джеймс, хоть и по-своему прогнивший человек, совсем не походил на отца.

Белла не успела задать следующий вопрос, потому что миссис Эббот снова заговорила:

– Когда Хитоны строили дом, в котором сейчас живет Люсинда, все были против такой огромной постройки посреди деревни. Тогда там стоял маленький домик, совсем как мой. Они спокойно могли купить огромный кусок земли где-нибудь у леса, но почему-то решили возвести памятник своему богатству в центре деревни. Наверное, чтобы все проходили мимо их денег каждый день. И знаете, как они обошли недовольство и запреты?

Меня загипнотизировал ее уверенный рассказ, поэтому я смог лишь неуверенно замотать головой.

– Они давали взятки, льстили и запугивали любого, кто был против. Не лучшее было время для деревни. – Она замолчала, чтобы сделать глубокий выдох. – Вы должны знать эту историю, мистер Куин. Ваш отец тогда был единственным поверенным, поэтому стоял во главе противостояния. Все были против, но братья Хитоны все же добились своего. И с тех пор, последние тридцать лет, мой маленький домик стоит в тени их чудовища.

– Какой ужас, – ответила Белла, словно забыв, что мы допрашиваем подозреваемую. – Неужели мой отец ничего не предпринял?

– Даже герцог был бессилен перед братьями Хитон. Поля, леса и холмы находятся под его протекцией, а вот земля, на которой стоит деревня, никогда не принадлежала Монтегю. Так Хитонам в руки и уходила любая недвижимость. Старый паб у дороги, магазин, полицейский участок и несколько домов. И эти строения приносили им не только деньги, но и власть. К моменту смерти прошлого поколения Хитонов они были арендодателями половины жителей деревни.

Белла задумалась перед ответом.

– Вы намекаете, что из-за этого кто-то убил Джеймса и угрожает девочкам? Вы же только что сказали, что они совсем не похожи на своих родителей. Джеймс не повышал аренду и не выкидывал людей на улицу, как какой-то викторианский лорд. Тилли вообще неинтересна власть, которой обладал их отец. А Люсинда… Ее сторона семьи никогда не была столь же влиятельной. Так почему же они стали мишенью?

– Потому что у жителей Хёртвуда очень хорошая память. Тома и Грэнвилла давно нет в живых, но это не значит, что их жестокость прощена. Возможно, убийца не успокоится, пока не умрет последний Хитон.

Глава 14

Когда за нами закрылась дверь дома миссис Эббот, все наши силы были окончательно высосаны. За тридцатиминутный разговор мы словно высидели целый день в школе. Наша учительница все-таки была отличным педагогом. За тот короткий отрезок времени, что мы сидели в ее доме, я узнал больше, чем разговаривая все утро с другими жителями Хёртвуда.

– Что думаешь? – спросила Белла, как только мы дошли до перекрестка.

– Думаю, что она успешно вычеркнула свое имя из списка подозреваемых. Что подозрительно само по себе.

– Как это?

Я попытался сформулировать свою мысль.

– Что-то в ее словах меня смутило. Ты заметила?

– Она была слишком мила.

Белла была права.

– Именно! Она без промедления нас пригласила внутрь, делала все возможное, чтобы нас переубедить. И кстати, может, она хотела, чтобы мы увидели мужа и пожалели ее?

– Какой ты циник, Мариус.

– Знаю, я просто ужасен. Но эта женщина как-то отказывалась разговаривать с Нэдом Лайлом целую неделю, потому что тот оговорился в слове «библиотека». Почему она с такой готовностью пригласила нас в дом? Это на нее совсем не похоже.

У памятника войне стояла лавочка, и Белла присела на нее подумать.

– Хорошо, допустим, она отыграла перед нами милого и невинного человека, но делает ли это ее убийцей?

– Нет… Нет, конечно, ты права. Не делает. И она дала много аргументов в пользу того, что мы пришли не по адресу. – Я разочарованно выдохнул. – Я сказал, что Лавбрук в невыгодном положении, потому что плохо знает деревню, но теперь думаю, что все как раз наоборот.

Белла вместо ответа просто сочувственно на меня посмотрела.

Я осмотрел ряд милых домиков вокруг перекрестка.

– В поисках убийцы мы первым делом заподозрили свою ведьму-учителку! Как это по-детски, она ведь просто покупала марки… – Я хлопнул в ладоши, загадывая забыть все, что только что произошло.

– Все равно разговор получился полезный. – Белла искала ложку меда в бочках дегтя. – Она столько интересного рассказала о Хитонах. Когда мы до этого обсуждали мотив убийства, мы зациклились на

Я постучал ногой по асфальту, углубляясь в туманные воспоминания.

– Родители никогда не обсуждали при мне братьев Хитонов. Наверное, не хотели, чтобы я плохо думал про одноклассников. Но миссис Эббот сказала правду. Отцу постоянно приходилось защищать арендаторов Тома Хитона – иногда от его бандита брата. Когда им требовалось выдворить кого-то с земли, Грэнвилл делал все возможное, чтобы их спровоцировать. И жители могли обратиться только к папе.

– Теренс Куин был очень хорошим человеком. – Белла снова встала, лицо ее в который раз выражало сочувствие. Для женщины, которая всегда жила в объятьях роскоши, Белла обладала удивительной способностью представить себя на месте другого, менее удачливого человека. Это ее и отличало от Хитонов мира сего.

– Да, но надеюсь, что он все еще хороший человек. Хотя, возможно, это лишь пустые надежды. – Мне нужно было сделать глубокий вдох. Тяжело, когда за первую половину дня приходится обсуждать и пропавшего отца, и мертвого одноклассника. – Если честно, я чувствую его присутствие с момента, как приехал в деревню. Я вижу его в каждом знакомом лице, каждом здании этой странной маленькой деревни. Семейство с радостью вернулось сюда, но я, приехав, осознал, почему так долго держался отсюда подальше.

Белла дернулась, и я заметил, что мои слова ее расстроили. Но она не впала в меланхолию, а поделилась со мной надеждой.

– Мы пока не можем разгадать исчезновение твоего отца, но можем найти убийцу Джеймса. – Она подошла к памятнику и ткнула на имя Себастьяна. – Расследование пока не зашло в тупик, улик еще много. У нас не было времени обдумать все то, что рассказал нам отец. И мы не спросили миссис Эббот про 1917-й.

Я не успел ответить, потому что со стороны моего дома нас кто-то звал.

– Мариус! Белла! – К нам бежал Лавбрук. Он был очень проворен, и хотя, по моему мнению, для детектива это качество полезное, все остальные инспекторы, которых я знал, скорее были людьми полными. – Как хорошо, что мы пересеклись. Мои коллеги из Гилфорда осмотрели дом убитого.

Еще одна причина цепляться за оптимизм, и я, наверное, выглядел в тот момент чуть радостнее.

– Нашли что-то важное?

– Да вот что странно. Там почти ничего нет. – Лавбрук завел руки за спину, и его пальто «Берберри» обтянуло предплечья. – У него такой большой дом, но там как будто никто не живет. Ни документов, ни фотографий. Лишь самое необходимое и спортивный инвентарь. Я еще не встречал таких домов, там почти нет… личности.

– Похоже на Джеймса, – холодно ответила Белла. – Его отец выбил из него всякую личность. Его волновало только чужое мнение.

– Справедливости ради, – добавил я, – ты его тоже волновала. Мы с тобой никогда это не обсуждали, но он очень изменился, когда понял, что ты не отвечаешь ему взаимностью. До этого он не был и вполовину таким злым и отчаянным.

Лавбруку стало заметно неловко за то, что он – давайте сразу двумя метафорами – разбудил дракона в осином гнезде.

– Сомневаюсь, что старые чувства как-то связаны с убийством, леди Изабелла. Судя по его дому, он был одиноким человеком, и это делает дело только более загадочным.

– Нашли ли отпечатки на ноже или еще где-то на месте преступления? – с надеждой спросил я.

– Да, но лишь одного человека, и, скорее всего, это отпечатки его сестры. Теперь невозможно определить, было ли на орудии что-то, до того как она его схватила.

Белла продолжала надеяться на хорошие новости.

– Ну хоть какой-то прогресс есть?

– Я позвонил знакомому констеблю в Уэллингборо, он патрулирует центр города, задает вопросы. Я велел ему начать с пабов. Если кто-то и знает о происходящем, то старики, которым нечего делать, кроме как совать носы в чужие дела. – Сказав это, он обернулся через плечо на паб, где мы только что пили. Там сидели два пожилых джентльмена, потягивая эль, и тут же подняли свои пинты, здороваясь с трудяжкой-бобби. Лавбрук помахал им, а затем задал нам вопрос: – А вы узнали что-нибудь полезное?

Я хотел было сказать «нет», но Белла меня опередила:

– Мы еще не успели все обдумать, – начала она, – но почтальон вспомнил, что на прошлой неделе видел у изгороди Люсинды мужчину. Он подумал, что это какой-то преследователь.

– А наша учительница помогла нам увидеть новый контекст о семье Хитон, – добавил я.

– Какой контекст? – Лавбрук наклонил голову, готовясь слушать.

– Ну, они владеют половиной строений в деревне, и ребята унаследовали их все. Она думает, что кто-то, возможно, до сих пор злится на прошлые поколения Хитонов.

– Многообещающе, – ответил инспектор. – Старая соседская обида весомее писем с угрозами.

У Беллы было еще одно важное замечание:

– Мне кажется, что каждой из сестер сегодня нужно назначить охранника.

– Согласен, – серьезно кивнул Лавбрук. – Я уже отправил запрос в Ярд, но там сказали, что отправят только одного на всю деревню. Начальник сказал, цитирую: «Мы полицейские, а не няньки».

Я чувствовал себя виноватым за то, что мы бросили сестер одних даже днем, и предложил компенсировать этот промах:

– Тогда я сегодня останусь с Люсиндой, а ваш человек может караулить у Тилли.

Белла засветилась:

– Правда? – Она не могла меня не поддразнить. – Как же тяжело тебе будет провести ночь в доме невероятно красивой девушки, которая всегда смотрела на тебя влюбленными глазами и совсем недавно разорвала помолвку…

Я был рад, что первым заговорил Лавбрук:

– Боже, Мариус! Сколько женщин влюбляется в тебя за неделю?

Я улыбнулся. Пусть работа и потрепала нашего инспектора, где-то в глубине его души осталась невинность. Я боялся, что он потерял ее окончательно.

На этот вопрос я не стал отвечать, но ради Беллы уточнил, что имел в виду своим предложением:

– Я буду спать на диване и пойму, если кто-то попытается войти в дом.

– Хорошая идея, – ответила Белла, оставляя нам возможность интерпретировать этот комментарий. Я подумал, может, наступить ей на ногу, но я не столь жесток.

– Замечательно. Тогда договорились. – Лавбрук, казалось, спешил. – Не знаю, где буду ночевать сам. Жизнь инспектора – штука непредсказуемая. Я допрошу Люсинду и Матильду Хитон, а потом придется, скорее всего, вернуться в Лондон. – Он часто переходил с профессионального тона на неформальный. – Если честно, то меня на это дело даже не назначили. Начальники знают, где я. Но в убийстве не было ничего такого, что привлекло бы официальное внимание Скотленд-Ярда. Если мой человек в Уэллингборо что-то узнает, я поеду туда завтра.

– Можем поехать на «Инвикте», если хочешь, – сказал я и махнул

У него загорелись глаза.

– Если мне придется сначала ехать сюда к тебе, то быстрее не будет. Но может, все равно стоит… У моего отца был «Силвер Хоук», машина-мечта. Я тебе сообщу, если все получится.

Такая дорогая спортивная машина – еще одна причина думать, что Лавбрук родился в богатой семье. Радостно бубня под нос и не сводя глаза с моей машины, он отправился к Люсинде.

– Так, а что теперь? – спросил я Беллу, как только он ушел.

Она хлопнула меня по правому лацкану:

– Я не хочу бросать тебя в разгар расследования, но мне надо в поместье. Я обычно ужинаю с папой. Пошли со мной, если хочешь.

– Я был бы очень рад, но думаю, мне стоит остаться. У нас тут убийца шастает.

Она снова хлопнула меня по груди, а затем ушла в сторону паба. Спустя минуту мимо меня пронеслась ее бежевая, как верблюд, машинка марки «Санбим». За рулем сидел Кэкстон. Он надменно мне помахал, и если бы рядом не сидела Белла, я бы крикнул ему что-нибудь грубое.

Глава 15

Я подумал зайти домой на нормальный обед, но не успел, так как из дома Люсинды вышла Додо. Она была с сестрами с самого утра и, что бы там ни происходило, выглядела обреченно.

– Все хорошо, дружочек? – крикнул я ей, голос ненамеренно прозвучал радостно.

Она разрыдалась, как только дошла до меня.

– Я плачу не из-за Джеймса. Не думай! Он был чурбаном, чудовищем! Не хочу, чтобы кто-то думал, что я плачу по нему.

Я положил руки на ее плечи и наклонился, заглядывая в глаза:

– Тогда что такое?

– Не знаю… – Она отвернулась от меня к дому. – Просто все ужасно. Тилли готовится к неизбежной смерти, а Люсинда пребывает в шоке. С ними невозможно разговаривать.

Она пошла дальше по дороге к почте, где жила со своей семьей, но я схватил ее за руку.

– Не уходи. Давай сходим вместе к холму Хоумстэд. Может, солнце еще покажется до заката.

Я с сомнением посмотрел на затянутое небо, но Додо не заметила моего взгляда. Шмыгая, она развернулась, и мы пошли по тропинке между двумя домами прямиком в лес, в котором постоянно играли детьми.

– Сейчас все очень печально, – сказал я ей, – но все же не так плохо. Полиция прибыла, Скотленд-Ярд тоже держит все под контролем. Грустно, что в нашем Хёртвуде совершено такое злодеяние, но нам нужно надеяться, что худшее позади.

Почему-то Додо расплакалась только сильнее.

– Ну нет… Не плачь. – Надо научиться успокаивать людей. Сложно быть детективом-любителем, если ты не можешь даже поддержать нормально.

Я не успел придумать для Додо причину не плакать, как она заговорила первой:

– Хёртвуд всегда был нашей крепостью. Мы жили тут в лесу, будто отдельно от остального мира. Все меняется.

Она ускорилась, шагая по извилистой тропинке между дубами и ясенями. Как бы я ни ускорялся, она всегда была на шаг впереди. Она словно пыталась хотя бы ненадолго убежать из деревни. Мы шли в сторону опушки.

Додо была права: Хёртвуд был нашей святыней, но святыней закрытой, давящей. Я поспешил вслед за Додо, свет солнца начал пробиваться сквозь ряды деревьев, и я снова смог свободно дышать.

Мы остановились у самой вершины холма, где расстилалась похожая на лысину монаха опушка. Деревья прятали от нас деревню, но вид открывался далеко, до самого горизонта. Додо взобралась на самый пик и замерла, рассматривая долину, как прибывший впервые турист.

– Все равно здесь так красиво, – признал я.

Вдалеке над рощей пролетели вяхири, и, хотя солнце к нам так и не вышло, для конца марта день стоял очень теплый. Весна полностью вошла в свои права.

– Да, от нехватки красоты мы не страдаем. – Додо всегда разговаривала немного старомодно. Своей речью и меланхоличным настроением она напомнила мне героиню классических романов, которые я читал в детстве.

Несколько минут мы молча и не отрываясь смотрели на горизонт. Вокруг кружили память о Джеймсе, письма, грусть. День казался сном. Да, я нашел своего мертвого одноклассника на полу его же дома, но жизнь продолжалась.

– Ты молодец, что, несмотря на свои переживания, нашла в себе силы присмотреть сегодня за Тилли и Люсиндой.

Она опустила глаза в песок и начала рисовать по нему сбитым носком туфли.

– Но это же правильно? Мы же должны помогать ближним, да?

– Они рассказали тебе про письма?

Она стерла нарисованную на песке восьмерку и отошла от меня на несколько шагов.

– Конечно. Тилли только о них и говорит. Она верит, что их наказывают за грехи семьи.

– А ты что думаешь?

Она посмотрела на меня через плечо и задумалась над ответом.

– Наверное, она права. Но если честно, я уже забыла, насколько в деревне ненавидели Хитонов. С детства я помню, что папа Джеймса и Тилли был громким и заносчивым человеком, но откуда у него столько денег, я не знала.

Я сел на каменный фундамент деревенского указателя. Когда-то на том месте стоял форт, но его останки исчезли под вереском и терновником. Последним оплотом человечества остался каменный крест, на который мы раньше залезали, чтобы стать выше всех во всей Англии. Тогда мы еще не знали, что в стране есть горы выше нашего холма Хоумстэд, с него Англия казалась плоской, и сложно было даже предположить иное.

– Если дело не в семейных грехах, то в чем?

– 1917-й, – загадочно сказала Тилли.

– А?

– В письмах, которые пришли им сегодня, упоминался 1917-й. Я видела их в гостиной у Люсинды, а потом спросила Тилли, но, по ее словам, ничего такого тогда не случилось.

– Это был мой последний год здесь, – начал я думать слух, вдруг забеспокоившись, что вся это ситуация каким-то образом моя вина. – Ты же не думаешь, что я…

– Нет, не думаю. Себялюбец! – Додо даже в самом мрачном настроении была забавной. – Думаю, это как-то связано с моим другом Себастьяном.

Странно, что этого парня помнили все, кроме меня. Он близко общался с Додо, и неудивительно, что она его помнит, но ведь даже герцог не забыл Себастьяна. А мне пришлось хорошенько покопаться в памяти, чтобы хотя бы вспомнить, как он выглядел.

– А он тут при чем?

– Он единственный жил в деревне только в 1917-м. В письме было сказано: «1917-й будет жить вечно». Он приехал сюда в марте, и очень скоро его призвали. Остальные жили тут задолго до, а он остался мальчиком из 1917-го.

Я понимал ее логику, но не спешил

– Убийца, возможно, с тобой не согласен. Может, в 1917-м папа Люсинды Грэнвилл выселил из дома какого-то беднягу за неуплату аренды или его брат Том подал в суд на пожилую пару из магазина за отказ продавать здание.

– Мистер и миссис Дэй! – воскликнула Додо, игнорируя все сказанное, скорее отдаваясь ностальгии. – На углу их магазина была маленькая пекарня. Мне так нравилось заходить к ним после школы и покупать кексики в форме бабочки и булочки с изюмом. – Она подняла на меня глаза и поняла, что мы отошли от нужной темы. – Ой, прости. Я отвлеклась.

– Все нормально. Приятно знать, что ты не изменилась.

Она снова отвернулась, чтобы насладиться видом.

– Хорошо. Хитоны были бандитами и все это заслужили. Но остается же вероятность, что письма как-то связаны с Себастьяном.

Я начал терять терпение, ведь мне нужно было, чтобы она наконец сосредоточилась на деле.

– Ты же знаешь, что я вернулся ради расследования? Я боюсь за наших друзей, и если ты и правда думаешь, что убийство Джеймса как-то связано с Себастьяном, то, пожалуйста, поделись более вескими уликами. Слишком мало, что он просто жил здесь в нужный год.

Вместо прямого ответа она отвернулась и бросила в меня сухие, обидные слова.

– Нынче столько детективов бегает по Британии, якобы ловя убийц, – и честно? Это же как-то нездорово. Что вам мешает найти нормальное хобби: рыбалка или орнитология?

Я проигнорировал эту перемену в настроении.

– Ладно, я нездоров. Ответишь на вопрос?

Додо прекрасно вписывалась в окружение, словно еще одно покрытое мхом дерево или цветущий на другой стороне холма крокус. Когда мы были детьми, она любила бегать за бабочками и стрекозами вокруг озера в поместье Беллы. Она искала глазами пролетающих птиц и, казалось, совсем не отличалась от той девочки.

Я видел, как сложно ей было оставаться в мире людей и общаться со мной:

– Ну, во‑первых, если убийца так ненавидит Тома и Грэнвилла Хитонов, то почему в письмах обращается к ребятам на «ты»?

– Что, прости? – Я в последнее время часто извиняюсь.

– В сегодняшних письмах написано: «Пусть прошло время, но ничего не забыто. 1917-й будет жить вечно, а ты – нет». Если это месть за прошлое, то почему обращение напрямую к ним? Это что-то личное. Я уверена.

– Понимаю. – Я задумался и понял, что смысл в ее словах был. – Но письма все равно не связывают смерть Джеймса напрямую с Себастьяном.

– А что еще происходило в 1917-м?

На этот вопрос я мог легко ответить.

– Отец Джеймса воспользовался связами и спас своего сына от войны.

– Ой, ладно тебе. Кому до сих пор не наплевать? И при чем тут тогда девочки? – В этот раз она меня поймала, и я не смог найти ответ. – Это точно Себастьян мстит за то, что с ним сделали Тилли и Джеймс.

Я ждал, что она поделится подробностями этой истории, но она молчала, пришлось задать вопрос самому:

– Ачтоони с ним сделали?

– Я точно не знаю, но Тилли все прекрасно понимает, она стала сама не своя после первого письма. – Она сделала глубокий вдох и попыталась расшифровать свои слова: – Послушай. Когда Себастьян приехал, мы быстро поняли, что у нас много общего, и стали друзьями. А потом за неделю каникул он сильно изменился. Я пыталась узнать, что произошло, но Себастьян отказывался со мной разговаривать.

Мне хотелось поверить в эту разгадку, но что бы ни случилось в том году между Тилли и Себастьяном, звучали их проблемы по-детски. Как это могло привести к смерти человека?

– Прости, Додо, но я сомневаюсь. Себастьян умер в 1918-м в битве на Лисе. Допустим, он выжил – и все это как-то связано с его коротким прибыванием здесь, – при чем здесь Люсинда? Что она ему сделала?

В ее голосе промелькнула злость, она пришпилила меня взглядом к месту:

– Не разговаривай со мной как с дурочкой, Мариус. Только не ты.

Ее слова тут же унес ветер. Я не знал, что сказать.

– Я не хотел тебя обидеть, – попытался я объясниться. – Просто я не могу раскрыть убийство на одних домыслах и слухах.

– Прости, что вышла из себя, – сказала она, тщательно подбирая каждое слово. – Я устала, что со мной разговаривают, как с ребенком. – На губах ее заиграла скромная улыбка. – Кстати, я сейчас работаю в библиотеке Хёртвуда. Присматриваю за старыми книгами и архивирую документы.

Ее нерешительная восторженность обрадовала меня. Мы оба одинаково любили такие места.

– Обожаю библиотеки. Около моего дома в Лондоне есть библиотека, я постоянно хожу туда читать и писать. Маленьким я часто прятался в красивейшей сокровищнице в поместье Беллы, любовался дорогими книгами. – Мне казалось, что я еще недостаточно ее отвлек, так что продолжил: – Плюс мне ты ничего не должна доказывать. Сегодня я уже пытался тебе сказать, насколько твои тексты вдохновили меня.

– Ой, Мариус, перестань! – Улыбнувшись, она зашагала с видовой площадки в лес. Мне понадобилась пару секунд, чтобы осознать, что она и правда ушла, а затем догнать ее.

– Додо, почему ты мне не веришь? – спросил я, катясь с холма.

– Потому что это ерунда. Я никогда в жизни никого не вдохновляла. Я не такая, и ты это знаешь. – В нашу последнюю встречу она кипела мечтами и амбициями. Жаль было видеть, как этот мир ее утомил. – У меня не получилось тебя убедить, Мариус, но поверь мне. Тот, кто написал эти письма, знает, что Хитоны сделали Себастьяну Кейну.

Весна 1917-го

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пока мужчины Британии сражались и умирали во Франции, а наш король и политики поливали грязью немецких варваров с континента, восемь друзей в Хёртвуде проживали лучший год своей молодой жизни. Зима по морозу не уступала пяти своим предшественницам, и снег шел до самого апреля. Поэтому, когда погода изменилась, казалось, будто они собрали чемоданы и переехали на другую планету.

Они знали друг друга с самого детства, но, как это часто бывает, с течением времени и взрослением общение начало меняться. В воздухе витала любовь. Она была почти осязаемой и не испарялась ни на секунду. Даже в школе, среди еще тридцати ребят самых разных возрастов, они не могли вести себя по-прежнему.

Из восьмерки друзей Джеймс и Мариус были старше всех и по возрасту в любую минуту ждали призыва. Нэд и Ричард были на год младше, плюс в их компании были девочки: Белла, Люсинда, Тилли и Додо.

У каждого имелась своя роль. Белла была доброй, Люсинда веселой, Мариус лидером, а Джеймс Хитон видел в каждом врага – ну вот такой он был человек. Тилли была сдержаннее своего брата,

Возможно, все изменилось, когда в деревне появился новый мальчик. Себастьян Кейн по возрасту уже годился в солдаты. Он создавал впечатление тихого, простого парня, но последствия его появления будут отзываться в деревушке годами.

– Представься, мальчик, – потребовала миссис Эббот в то первое утро, поставив Себастьяна перед классом, чтобы все его рассмотрели.

Ему было откровенно неловко, и некоторые ребята помладше засмеялись.

– Себастьян. – У него были короткие песочные волосы и очки в черной оправе. Его глаза предсказуемо бегали по классу, но он смотрел на первые ряды одноклассников, будто боялся идти мимо них.

– А фамилии у тебя нет? – Неясно, была ли наша учительница так резка, чтобы вызвать у класса смех, или просто хотела продемонстрировать свою власть в маленьком королевстве.

– Кейн, мисс. Меня зовут Себастьян Кейн. – Он рискнул бросить взгляд в угол, где сидели его ровесники. – Моя семья только что въехала в дом над мельницей.

– Имени хватит, – бросила вредная учительница. – Около Дороти Лайл пустое место, садись. Уверена, она не укусит.

В этот момент перемена чувствовалась особенно явно. Додо улыбнулась своему новому соседу по парте, и по классу пробежала волна, как круги по воде. Влюбленность, она такая штука, редко приходится кстати. Люсинда когда-то свято верила, что мир стал бы гораздо счастливее, если каждому при рождении сразу назначалась пара, не было бы ни ссор, ни конкуренции. Если бы мир был устроен именно так, беда бы обошла их в тот год стороной.

Даже такое простое уравнение, как Белла + Мариус, две независимые силы, которых, очевидно, тянуло к столкновению, были плотно связаны с другими слагаемыми. Они этого не видели, но Джеймс, бывший лучший друг Мариуса, смотрел на Беллу, словно она была ангелом, посланным с небес. Он страдал молча, но каждая частичка его тела искрилась любовью к Изабелле Монтегю. А Люсинда смотрела такими глазами на Мариуса.

Себастьян оказался рукой, толкнувшей кости домино, последней картой в карточном домике, после которого вся конструкция предсказуемо рухнула. Он выглядел невинно и был столь же невиновен в последствиях своего появления, но это никого не спасло. Он был пешкой в этой драме масштаба елизаветинской трагедии, но именно с пешки начинается партия.

В майские каникулы у ребят была неделя разобраться с долгами по учебе перед самым сложным бастионом конца года. По крайней мере, на такие цели та неделя выделялась, но перед порогом взрослой жизни и всей ее ответственностью Мариус и его друзья больше интересовались развлечениями. Солнце редко появлялось из-за туч, поэтому они коротали время, шатаясь по Хёртвуду или прогуливаясь к древнему форту, выглядывающему из-за холмов Суррей.

С такой высоты Англия была очень красивой. В этой зеленой, чудесной части страны легко было представить, что ты оказался во временах Робина Гуда или короля Артура. Леса там были густые, холмы пышные и округлые, небо в ту неделю было голубым, словно глаза Ричарда Фэрбенкса.

Мариус и Белла, даже когда не бросали своих друзей где-то позади, всегда будто не ощущали их присутствия. Додо и Себастьян целыми днями обсуждали любимые книги и ее мечты о писательстве – она краснела каждый раз, когда он смотрел на нее, и легко было понять, о чем она думала. Люсинда и Тилли сидели в стороне от остальных, болтали и хихикали по поводам, которыми никогда бы не стали делиться с мальчиками, а Джеймс и Ричард соревновались, кто дальше кинет камень, палку или, однажды было и такое, улитку.

Себастьян был приглашен, потому что отец Беллы сказал, что будет грубо оставить мальчика без компании, но тот редко разговаривал с кем-то, кроме Додо. Ему нравилось наблюдать за общением группы старых друзей, но никто не знал, что происходит в его голове.

Поначалу казалось, что каникулы пройдут точно так же, как и без него, но все же… Сложно было сказать, что именно изменилось, но все, кроме, пожалуй, влюбленных голубков, заметили эту перемену. Например, Тилли перестала быть такой закрытой. Она смеялась больше обычного, постоянно теребила волосы. Все быстро заметили, что при этом смотрела она на новенького.

Ричарду не нравилось, что его «девушка» смотрела на другого. Но позвольте уточнить – Ричард и Тилли никогда не обсуждали свои потенциальные отношения. Они никогда не целовались, никогда не трогали друг друга, но Ричард решил сам за нее: раз Люсинда играла в игры и отказывала, то Тилли – идеальный запасной вариант. А не Тилли, так всегда есть Додо.

Только если Себастьяну нравилась Тилли, то тогда он мог перестать общаться с Додо, и хотя Мариус был слеп от любви к Белле, он волновался за подругу. С другой стороны, пока Ричард сторожил Тилли, он не донимал Люсинду вниманием. Для нее это стало подтверждением, что влюблен он в нее не по-настоящему, и она предпочла думать о Мариусе. Так волны перемен продолжали кружить по компании друзей, пока у всех не появилось плохое предчувствие, что появление Себастьяна нарушило гармонию, в которой они жили много лет.

И может, их хрупкая дружба пережила бы эти каникулы, если бы не всего один миг. В тот день они расселись в круг на пледы на вершине холма и начали играть в вопросы.

– Где ты себя видишь через семь лет? – Мариус спросил Люсинду. По правилам игры нужно отвечать быстро и затем придумать свой вопрос.

– Наверное, здесь же, – ответила девушка и повернулась к Тилли, навсегда сбив мир с его оси: – В кого ты влюблена?

Тилли нашла глазами Себастьяна. Всего на секунду их взгляды сплелись, а затем Тилли быстро отвернулась. Себастьян был не против. Он еще долго чувствовал на себе ее взгляд и запомнил этот момент до конца своей короткой жизни. Он повсюду брал его с собой, как часто мужчины носят фотографии любимых.

– Не смотри так на мою сестру, – начал бубнить Джеймс, на что отреагировали все, кроме Себастьяна. Мальчики взлетели на ноги. Было очевидно, что игра окончена.

– Не приставай к нему, – потребовала Белла. Она всегда выступала в роли защитницы и противилась любой несправедливости.

– Да, не будь ханжой, – он утомил даже сестру. – Необязательно все превращать в драку. Можно просто радоваться время от

Чтобы доказать обратное, Джеймс выдавил горькую улыбку и замахнулся кулаком на Себастьяна. Он промахнулся и травмировал лишь свое эго, но этот внезапный взрыв окончательно испортил всем день. Мариус бросился наперерез, чтобы Джеймс не создал настоящие проблемы. Белла подошла к их новому другу, а Джеймс с мрачным видом зашагал вниз по холму. Додо села ему на хвост и ругала до самого дома.

Ричард не знал, что чувствовать. Они с Джеймсом не выносили друг друга, но Тилли ему вроде бы нравилась. Он не понимал, стоит ли ему злиться на Себастьяна или на парня, который попытался его ударить. Растерянный Ричард так и ушел домой. Это было на него не похоже. Он привык знать, что думать, и не понимал, откуда взялась неуверенность.

На опушке остался только Себастьян. Он убедил всех, что у него все хорошо, и залез на каменный крест на самом высоком месте холма. Хотел побыть один. Мариус и Белла ушли вместе через лес, и на полпути домой рука Беллы коснулась ладони Мариуса. Они впервые переплели пальцы. У самой деревни они замерли и касались друг друга долго, казалось, целую вечность, но, скорее всего, в действительности лишь несколько секунд. Еще пару дней они не хотели ничего рассказывать друзьям, но в тот момент оба осознали, что влюблены.

В этой суматохе никто не обращал внимания на Тилли. Она пошла домой с Люсиндой, но в какой-то момент развернулась и направилась обратно к видовой площадке, пока никто не видел. Она подошла прямо к кресту и остановилась перед Себастьяном. В лучах заходящего над деревьями солнца она забралась на крест, поцеловала Себастьяна в губы и прошептала ему в ухо три слова:

– Встретимся здесь ночью.

Глава 16

Одно я знал точно: чем теснее моя жизнь переплеталась с преступлениями и преступниками, тем проще мне писалось. Вернувшись в Хёртвуд и понаблюдав за жителями крошечной деревни, которая за милым фасадом, оказалось, кишит обидами и завистью, я подчерпнул для себя тонну вдохновения.

В работе писателя самое страшное – вдруг забыть хорошую идею. Так что, вместо того чтобы бегать от свидетеля к свидетелю и допрашивать каждого, пока голос не сядет (и не провалится во мне последний интерес к этому делу), я решил вернуться в свою детскую спальню и записать несколько идей для следующих романов.

Но одного настроя было мало: я уселся за стол и достал старую школьную тетрадь, но из головы не выходило убийство Джеймса.

Хорошим способом скрыть настоящий мотив может послужить введение огромного количества причин убить жертву, читатель непременно заплутает.

Я не смог думать о том, как применить эту мысль к следующим делам своего выдуманного детектива – инспектора Руперта Л'Эстрейнджа. Мысли текли к мужчине, которого убили в тот день. Казалось, из клубка этого дела торчит слишком много ниточек, а впереди нас ждало еще больше ниточек, ведущих в никуда. Раньше мы считали, что основная мишень висит на спине Люсинды, но теперь стало ясно, что над Хитонами скорее нависла тень предыдущих поколений.

Письма намекали на сотни мотивов. Я сделал ставку на непоколебимую популярность Люсинды и даже решился обвинить свою учительницу в том, что она пошла на убийство из-за садового конкурса. Возможно, за всем этим стоял призрак погибшего на войне мальчика. Однако лишь дата в письме и уверенность нашей подруги Додо связывали Себастьяна Кейна со смертью Джеймса. Я сильно сомневался, что он как-то причастен к делу, но не собирался исключать и эту вероятность.

Был еще тот подозрительный мужчина, которого заметил Нэд у дома Люсинды, и старые злые обиды жителей деревни на сомнительные дела Хитонов-старших. Нельзя было забывать про бывшего жениха Люсинды, которого мы не успели рассмотреть в качестве потенциального подозреваемого. Ричард Фэрбенкс находился в доме Люсинды незадолго до убийства Джеймса. И они ведь повздорили, как я мог это проглядеть? Наверное, потому что в школе он казался славным парнем и я просто не верил, что он способен на что-то такое? Своему книжному детективу я бы не простил такую недальновидность, не стоит повторять ошибку. Я поклялся себе допросить Ричарда при первой же возможности… Если он будет свободен.

Перси сидел на моей кровати и пытался заставить меня умереть от стыда за то, что я провел без него целый день. Вскоре страница за страницей тетрадка заполнилась заметками, теориями и вопросами, но они все были связаны с загадками Хёртвуда, а не с моими писательскими обязанностями, приносящими деньги.

День сменился вечером – ладно, признаюсь, я немножко поспал. А потом пришлось освободить территорию, потому что любимые дядя с тетей собирались ночевать в моей спальне.

Дядя Стэн проводил меня до двери.

– Хорошего вечера! – Ему часто просто не терпелось от меня избавиться.

– Было совершено убийство, и я хочу попытаться его раскрыть. – Перси выскочил за мной в дверь, а я не успел начать сопротивляться.

– Понимаю, но постарайся все равно провести время хорошо! – сказал Стэн, пока жена и невестка улыбались из-за его спины.

– Почему у меня такое ощущение, что вы тут без меня будете веселиться?

Троица виновато переглянулась, отвечать пришлось маме:

– Ну не прям веселиться, люди нашего возраста уже не могут позволить себе веселье. Но кое-какие планы мы строим.

И на этом они хлопнули перед моим лицом дверью, и я осознал, что Перси остался по одну ее сторону со мной. Он, казалось, был чрезвычайно доволен собой и покружился вокруг себя, виляя хвостиком.

– Мы идем в паб, – сказал я ему прямо, – ты платишь.

Перси не возразил, потому что Перси – собака. Но и кошелька у него не было, получается, посмеялся бы он последним… Хотя собаки и не смеются.

Между домами Тилли и Люсинды прогуливался констебль, отчего на душе стало чуть легче, и я продолжил путь до своего места назначения. Я решил сходить в паб и послушать, что местные думают о резком падении численности населения деревни, а только потом идти к Люсинде примерить, насколько у нее мягкий диван, и если Перси станет вести себя хорошо, то даже немного с ним погулять посреди всех этих планов.

К моему удивлению, два пункта плана пересеклись. Когда мы пришли, Люсинда и Тилли сидели в «Голове Герцога». Перси это порадовало. Лишь заметив сестер, он сразу понял, что они снова утопят его в ласках, а вот я сомневался, что им стоило выходить на люди.

Тилли сидела на барном стуле, опрокидывая пинты сидра. Я заметил, что рядом с ней незнакомец со шрамом. Он казался мне отрешенным, и неясно

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, а Перси запрыгнул к ней на стул, выпрашивая внимание.

Люсинда будто не сразу поняла, кто перед ней, а затем щелкнула пальцами и с радостью произнесла мое имя:

– Мариус! Мой прекрасный незнакомец! Слава богу, ты пришел!

Я сел на стул напротив нее. Люсинда не стала гладить собаку, а прикоснулась к моей руке.

– Люсинда, ты, кажется, перебрала.

Она заговорила тише, но продолжила меня щупать:

– Мариус, ты самый чудесный мужчина, которого я встречала! Знаешь, если бы ты позвал меня замуж, я бы пробудила его преподобие Пиггинза из столетнего сна и потребовала, чтобы нас обвенчали в церкви Святого Марка сегодня же!

Перед тем как отвечать, я отодвинул от нее стакан.

– Как жаль, что церкви не работают круглосуточно!

– Ну почему ты мне так нравишься? – Она вдруг стала серьезнее и спрашивала скорее сама себя. – Дело не только в твоих мягких кудряшках, хотя я готова отучиться на парикмахера, лишь бы к ним прикоснуться. И не в глазах. Они словно… словно… – Она осмотрелась в поисках вдохновения. – Что бывает глубоким, коричневым и влажным?

– Крайне опасный пруд-отстойник у заброшенной шахты? – предложил я вариант, и она захлопала в ладоши.

– Именно! Стоп, нет! Я не знаю, что это такое. Я хотела сказать… Что я хотела сказать?

– Ты перечисляла мои достоинства.

Перси посмотрел на меня через весь стол, будто говоря: «Зачем ты ей подсказал, мазохист?» И на этот вопрос я не смог ответить.

– Точно-точно! Ты ведь не просто красавчик. – Она уронила тяжелую голову на кулак, и мне стало ее очень жаль. – Дело не только в кудряшках и мрачном взгляде. Ты мне нравишься, Мариус Куин, потому что лишь ты никогда не видел во мне золотой трофей за игру в гольф.

Я не уловил смысл, поэтому так и сказал:

– Прости, я не уловил смысл. При чем тут гольф?

Тут она заметила крайне несчастную собаку и, так как я не реагировал на ее ласку, схватила в объятия пса.

– Ой, забудь, пожалуйста. Гольф тут вообще ни при чем. – Она перепрыгивала с одного на второе, но в итоге смогла сказать хоть что-то осознанное: – Я к тому, что все мужчины в деревне видят во мне лишь какой-то приз, который нужно завоевывать.

Я смотрел, как одной рукой она гладит собаку, а второй ярко жестикулирует.

– Почему ты не уедешь?

– Что, прости? – Было неясно, она обиделась или не услышала.

Я повысил голос:

– Я спросил, почему ты не уедешь из Хёртвуда?

Она засмеялась. Смех вышел совсем не девичьим, а грудным, глубоким хохотом. Лишь потом она осознала, что я не шучу.

– Боже, ты серьезно.

– Конечно, серьезно. Почему ты не уезжаешь?

– Мир для тебя такой простой, – сказала она, грустно вздыхая.

Снова уронив голову на кулак, она прикрыла на секунду глаза, голова начала сползать, и Люсинда резко очнулась. Несмотря на наш увлекательнейший разговор, этот процесс повторялся несколько раз, пока Люсинда не уснула на столе.

Перси понимающе застонал, и я решил, что стоит принести ей воды.

В маленьком баре в противоположном конце было чуть тише. Там собралась компания моих школьных друзей, чтобы помянуть Джеймса.

– Планировался ужин в твою честь, дружище, – сказал мне Ричард, пока я ждал, когда хозяйка пивной нальет. – Я планировал поздравить тебя с успехами, но праздник обернулся поминками. – Ричард выглядел очень скорбно – на нем было длинное черное пальто и такой же черный костюм.

Нэд, которого, скорее всего, в паб притащили шумные одноклассники, скромно поднял стакан в мою честь. Я узнал еще несколько парней сильно младше меня, в углу скучала Додо. В городе женщины обходили бы такое заведение стороной, но «Голова Герцога» была важной частью Хёртвуда, сюда приходили как мужчины, так и женщины. Это был и общественный центр, и ресторан, и больница – если вам из лекарств прописан душевный разговор, – и зал дебатов.

– За Джеймса! – поднял Ричард тост, и все выпили. – Он мало кому нравился, еще меньше его любили, но никто его не ненавидел.

– За Джеймса, – отозвались остальные, и я кивнул Додо. Она, казалось, все так же злилась, как тогда, убегая от меня с холма.

Я бы попытался с ней поговорить, но Ричард первый схватил меня за руку.

– Хорошо, что ты вернулся, Мариус, жаль, что при таких обстоятельствах. – Он держал в руке бокал бренди и медленно, почти до жалости тоскливо сделал глоток. – В деревни происходит черт-те что. Да, Джеймс мог помотать нервы, но он был достойный человек. Всегда помогал мне, подкидывал пару-тройку фунтов. Достойный был!

– Да, сложно пока понять, что происходит, – почти безэмоционально ответил я. – Джеймс мало что успел в этой жизни. Может, ты сможешь сказать больше, чем его пустой дом?

Он внимательно на меня посмотрел, а затем на него снизошло осознание:

– Ах, да, точно! Вы же с Беллой у нас детективы-любители. Хорошо зарабатываете на этом?

Ричард, конечно, человек приятный, но он всегда в первую очередь думал о деньгах.

Я пожал плечами:

– Не особенно. Но для меня есть свои плюсы.

Он нахмурился, будто потеряв интерес к этой теме, и вернулся к моему вопросу:

– Мы с Джеймсом иногда выпивали вместе и стреляли. В разные встречи, конечно же. Мы не заявлялись в леса с бутылками виски и винтовками наперевес. – Он поднял бокал, и мне вдруг захотелось выпить того же.

Вместо этого я спросил:

– Он очень агрессивно выгнал тебя из сада Люсинды. Вы поссорились?

Ричард осмотрелся, я не смог прочитать его выражение лица. У Ричарда всегда было больше мыслей, чем он озвучивал окружающим. Наверное, так и ведут себя умные люди.

– Да нет же. Ничего такого. Мы не во всем соглашались, но всегда оставались друзьями. Ты же помнишь, как все было в школе? Лишь бы посоревноваться.

Я попытался вспомнить сцену, которая развернулась в саду Люсинды, и в голове вспылили несколько сказанных Джеймсом слов:

– Он сказал, что после всего, что он для тебя сделал, ты должен оставить Люсинду в покое. Что он имел в виду?

Лицо Ричарда исказилось.

– Он мне очень помогал на старте с моей компанией. Без Джеймса Хитона у меня бы ничего не получилось, и мне не стыдно это признать. – Не знаю, что Ричард чувствовал: вину или грусть. В паузе между предложениями из одного его глаза выпала бесшабашная слеза. И к ней тут же подоспела подмога. Видимо, Ричард тоже уже выпил

Его слова напомнили мне о Джеймсе, которого я знал в детстве, которого я называл лучшим другом. И если честно, Ричард ими меня задел, но я решил оставить эмоции при себе.

– А что насчет Люсинды? Почему она разорвала вашу помолвку? Я даже не знал, что ваш план связать себя узами брака распался.

Он открыл рот, чтобы ответить, а потом, видимо, передумал:

– Прости, приятель, ты очень расстроишься, если я проявлю невежливость и откажусь отвечать? – Для сына сантехника он умел изъясняться крайне красноречиво. – Не сегодня, по крайней мере. Сегодня хочется утопить свои печали с друзьями, а завтра утром проснуться полуживым.

Я очень расстроился, но на тот момент Люсинда слишком долго оставалась одна, а на Перси как на сторожевую собаку нельзя было положиться.

– Хорошо, но как встанешь с опухшей головой, приходи ко мне, у меня еще остались вопросы. – Мне наконец принесли воду, но я не успел ничего заказать для себя, хозяйка убежала.

– Увидимся, Ричард, – сказал я и протянул ему руку.

– Надеюсь, скорее, чем в прошлую разлуку. А то не успеем оглянуться, как превратимся в стариков.

Я вернулся к главному бару и уже хотел было сесть, как понял, что чего-то не хватает. Перси держал мое место, но Люсинды и след простыл. Я проверил под скамейкой, вдруг уснула, но нет – она исчезла.

– Сам не верю, что это делаю, – сказал я, выругавшись себе под нос. – Перси, а ты, случайно, не знаешь, куда подевалась обнимавшая тебя леди?

Он тут же плюхнулся на пол, гордо сделал круг вокруг стола, а затем пошел по ее запаху – хотя, может, он просто помнил, в какую сторону ушла наша потенциальная жертва. На улице было холодно, и я пожалел, что не взял с собой зимнее пальто. За тонкими облаками ярко светила луна, в низине за баром стоял туман. Перси пошел в ту сторону, а я направился за ним, полный уверенности, что испачкаю свои новые черные кожаные оксфорды.

Было что-то мистическое в свете луны. Низина в центре деревни оставалась пустой по одной простой причине: болотистая земля не подходила для строительства, но приютила с десяток разных животных. Я шел туда, куда наверняка шла Люсинда, из-под ног выпрыгивали лягушки. Вокруг нас сновали мотыльки и неузнаваемые для меня насекомые, крошечная сова летела куда-то по своей разведывательной миссии. Меня радовало болотистое сопротивление современному укладу жизни, но стоило наступить в особенно глубокую лужу, и все мое расположение вдруг испарилось. Левая нога наполовину промокла, и я был почти уверен, что в залитом ботинке уже обустроился выводок головастиков.

Перси все вел нас вперед, я порадовался, что дождя давно не было, иначе бы пришлось плыть. Ребра свело от холода, появилась дрожь в теле, и вся магия места испарилась. У меня появилось ощущение, что кто-то за мной идет, но я не посмел остановиться и обернуться.

– Ты точно знаешь, куда идти, дружок? – спросил я своего компаньона, и, хотя он соизволил впервые ответить, его вой не прояснил для меня ровным счетом ничего.

Из-за облаков вышла луна, я услышал шорох вереска сзади, и в тот же момент на моей шее сомкнулись чужие руки.

Какой же я был дурак. Надо было взять крикетную биту со стены паба, прежде чем топать куда-то в ночь, прекрасно зная, что по деревне гуляет убийца.

Глава 17

Нападавший развернул меня за плечо и, к моему величайшему удивлению, поцеловал в губы. Сначала я подумал, что это один из тех страдающих извращением убийц, которые время от времени мелькают в газетах. Ну, вы меня поняли: из тех, кто любит разодеться в нелепый наряд перед нападением или фотографирует жертв для будущих поколений.

Больше меня удивило лишь собственное нежелание сопротивляться.

– Люсинда? – удивился я, когда она отстранилась, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Ну почему ты меня не любишь, Мариус? – спросила она. Влюбленные подростки часто задаются такими вопросами, столкнувшись с трагедией безответной любви.

Я сам задавался этим вопросом всего пару часов назад, но все равно не смог дать ей ответ, так что решился на неискренний комплимент:

– Ты чудесная женщина.

Она недовольно застонала и зашагала прочь по протоптанной мною дорожке. Напрашивался вопрос, как она оказалась позади, но пока вопрос этот был не главный.

– Погоди, Люсинда! – Я свистнул Перси и помчался за ней. – Постой минутку, я не хотел… – Тут я снова упал в лужу. – Только не вторая нога!

Я смог догнать Люсинду лишь у самой дороги. Подруга была крайне недовольна.

– Ну что мне еще сделать? Я хороша во всем. Ты это знаешь? Я пеку чудесные пироги. У меня официально самый красивый сад в деревне! Я очаровательна, но скромна, и люди говорят, что красива. Что еще тебе нужно?

Лунный свет обернул ее темные волосы в серебро – она и правда была невероятно прекрасна. Другой какой-то Мариус – не этот идиот, а кто-нибудь еще – мог бы охватить ее лицо ладонями и заговорить о совместном будущем. Умный Мариус, Мариус попроще, опустился бы на одно колено и сказал Люсинде, что она объективно самая красивая и талантливая женщина в мире и он был бы счастлив стать ее мужем.

Ваш Мариус, разумеется, не был способен на подобное. Вместо предложения руки и сердца под светом луны я выдал следующее:

– Ты точно не пытаешься спровоцировать Ричарда на ревность? Вы же всего пару недель как расстались.

Она снова застонала и поделилась своей теорией происходящего:

– Дело в Белле, да? Ты все еще влюблен в нее?

Мне бы хотелось развернуться и уйти, но я попытался ответить честно:

– Не сказал бы. Я долго любил ее, это правда. Но когда я увидел ее с новым кавалером, что-то во мне сломалось…

– Ой, боже мой, Мариус! – Медово-золотые глаза Люсинды стали больше луны. Она-то снова скрылась. – Можешь просто сказать «нет»?

– Ладно, нет. Я не люблю ее. А она не любит меня. Мы не виделись почти десять лет. Многое изменилось.

Она снова подошла ближе.

– Так полюби меня.

Ее губы были в сантиметре от моих, но я не собирался целовать ее. Перси пришел на выручку и напомнил, что недополучает заслуженного внимания.

– Прости, Синди, я не могу. Этого разговора бы не было, если бы ты сегодня не пила.

Я почувствовал облегчение, когда она наконец зашагала к

– Сегодня я останусь с тобой, чтобы ничего плохого не случилось, – объяснил я, когда мы дошли до ее двери. Я вдруг осознал, что бросил Тилли одну.

Люсинда резко развернулась и пронзила меня взглядом.

– Ты мне не нужен, Мариус. – В ее глазах стояли слезы, и в тот момент я загадал больше не доводить женщин до слез. – Мне никто не нужен, так что…

– Тихо! – шикнул я, услышав шум за изгородью.

– Надо же! Сначала ты говоришь, что не хочешь меня, а… – Она продолжала говорить, но ее тирада стала необходимым прикрытием. Я выбежал из сада, завернув за кусты напротив дома Люсинды, и услышал тяжелые, убегающие шаги. Когда я добрался до границы леса, то ловить уже было некого, виднелся лишь темный, исчезающий в ночи силуэт. Жаль, у меня ничего не было под рукой. Мог бы бросить и с такого расстояния попасть. Тогда бы я, наверное, не чувствовал себя таким бесполезным.

Когда опасность миновала, ко мне притопал Перси, видимо, убедиться, что он не пропустил ничего интересного. Я надеялся, этот героический поступок вернет мне расположение Люсинды, но она, разумеется, вообще не поняла, что произошло, и смотрела на меня, будто я выжил из ума.

– Повторюсь. Я останусь, чтобы убедиться в твоей безопасности.

Она выдохнула и отмахнулась от меня. Мы с Перси зашли за ней внутрь.

– Гости – это приятно, – сказала она, падая на диван, и тут же уснула.

Я верил, что пока все окна и двери заперты, смогу защитить Люсинду. Было решено высунуть голову из окна и кликнуть патрулирующего полицейского.

– Констебль! – заорал я мужчине, который стоял в свете фонаря и вертел дубинкой. Он неуверенно подошел. Я решил говорить максимально властно: – Меня зовут Мариус Куин. Я друг инспектора Лавбрука из Скотленд-Ярда. Я предупредил его, что сегодня останусь в этом доме и присмотрю за Люсиндой Хитон. Только что я видел кого-то в кустах, а ее сестра прямо сейчас в одиночку напивается в «Голове Герцога». Вы не могли бы сходить туда и спросить Тилли Хитон. Ее надо проводить домой.

Он цокнул три раза, а затем закричал мне через живую изгородь:

– А не пытаетесь ли вы просто отвлечь меня и убить эту молодую леди?

– Восхищен вашей проницательностью, констебль. Это очень хороший вопрос. Ну, во‑первых, я привел с собой очень тяжелую собаку. – Я указал за плечо на Перси, который забрался с грязными лапами на оттоманку. – Поверьте, сообщник из него никудышный.

– А во‑вторых?

– А во‑вторых, – я не планировал приводить второй аргумент, когда начал представляться. – А во‑вторых, я показал вам лицо. Если бы я планировал убить спящую подругу, то, наверное, скрыл как-нибудь свою личность.

Он, задумавшись, приложил палец к щеке.

– Откуда мне знать, что вы Мариус Куин? Вы сможете это доказать?

– Ну, я родился в этой деревне. И я писатель. Лауреат Премии детективных авторов Центрального Суррея. – Смешно, как этот титул и гордость, и повод себя ненавидеть. Необычная такая победа.

– Кто угодно может это знать. – Его выражение лица стало еще более неодобрительным. – Скажите что-то, что знает только Мариус Куин.

– А вы как проверите, что это правда.

Этот вопрос его не убедил. Констебль недовольно крякнул:

– Говорите.

– Ох, э-э-э… Так. У меня сильнейшая фобия грызунов.

– Даже бобров боитесь? – Это его невероятно удивило.

– Нет, пожалуй. Они полезные ребята.

– А дикобразы?

– Дикобразы мне не встречались. Меня пугают крошечные животные в больших группах. Особенно крысы. – Подумать никогда не мог, что придется обсуждать с полицейским мои взгляды на разных животных. – А как это докажет мою личность?

В этот момент констебль стянул свой шлем ниже на лоб и рассмеялся.

– Да я вас разыгрываю, мистер Куин! Я видел вас с инспектором сегодня днем, и он сказал помогать вам со всем. Я буду охранять Тилли Хитон, провожу ее и останусь неподалеку, пока меня не сменят в шесть утра. Как минимум.

– Спасибо, констебль. Ценю.

– Да не за что, сэр. Но, если честно, я умираю от жажды, очень хочется чего-нибудь выпить.

Я залез в карман и достал шестипенсовик, бросил ему.

– Так-так-так, а это можно расценивать как взятку, сэр! – Он кивнул и ушел, посмеиваясь.

Я засунул голову обратно в дом, закрыв окно. Потом решил воспользоваться возможностью и осмотреть дом на предмет потенциальной опасности. Когда я вернулся, Люсинда открыла глаза.

– Какой сейчас год?

– Все еще 1928-й. Хочешь поужинать?

Встала она не сразу, какое-то время просто смотрела в пустоту, не шевеля головой.

– Кофе!

Я пошел в ее кухню второй раз за день, на этот раз заваривать ей кофе. Пару минут Люсинда восстанавливала связь с миром, а затем подошла ко мне, прижимая одну руку к голове, а вторую к животу.

– Надо бы арестовать того, кто придумал алкоголь.

– Передам констеблю. – Я поставил перед ней кружку кофе, она тут же обхватила ее ладонями, будто продрогла до костей.

Когда кофе достаточно остыл, она сделала скромный глоток и словно сразу пришла в себя.

– Утром я сказала, что ты спасешь мою жизнь. И вот мы здесь.

– Я рад помочь, но думаю, любая разносчица чая[7] справилась бы с этой работой не хуже меня. – Я решил ничего не говорить про мужчину в ее кустах. Алкоголь выветривался, и Люсинда снова нервничала.

– Прости, Мариус, за все, что я наделала и наговорила. – Она будто пыталась спрятаться за чашкой. – Тилли заставила меня пойти с ней в паб, а я пить не умею.

Я сел напротив Люсинды, а Перси устроился в углу спать. Кофе мне не требовался, да и не хотелось, но приятно было смотреть, как Люсинда оживает.

Улыбка сама растягивала губы.

– Не надо извиняться. Я и похуже вел себя.

– Что нам стоит обсудить? – спросила она, скрывая смущение. – Что думаешь по йоркширскому капитанскому вопросу?

– По моему скромному мнению, это неинтересная тема для обсуждений при любых обстоятельствах. За что, по-твоему, убили твоего брата?

Она на секунду перестала дышать.

– Ну, это настроению не поможет.

– Скучаешь по нему? – Я был, удивительно для себя самого, очень холоден. – Не безразлична ли его смерть?

Она снова обхватила кружку своими тоненькими пальчиками.

– Сложный вопрос. Джеймс был ни на кого не похож. В нем не было тепла, но он был удивительно преданным. Ненавидеть он умел лучше, чем любить, а ненавидел он почти всех. Кроме сестры он хорошо относился к Ричарду, тебе – хотя вы почти десять лет не общались, и, возможно, дело в этом – и к Белле, конечно.

Меня удивило, что Джеймс меня не ненавидел, но я решил обсудить кого-нибудь другого.

– Он же был

Люсинда прикоснулась к голове, то ли задумавшись, то ли убегая от боли.

– Он хотел Беллу. Хотел, чтобы она ему принадлежала, а была ли там любовь – не знаю. – Люсинда старалась говорить четко, но ее язык совсем заплетался. – Пойми, невозможно любить кого-то, если все, что тебя волнует в этой жизни, – это детские обиды. Джеймс держался за них, как за спасательный круг.

– Может, дело было в ваших родителях? Он много о них думал? Помню, в школе он не позволял никому и слова плохого сказать об отце. Я всегда думал, что братья Хитоны были его героями.

– Нет, они были гнилыми людьми, даже Джеймс это понимал. Если бы не они, он не был бы таким злым и вспыльчивым. И наверное, его бы не зарезали на собственной кухне.

– Думаешь, в этом причина? Из-за них он умер и из-за них кто-то пишет вам угрозы?

– Ну а в чем еще? Как бы я ни старалась, нас все равно презирают.

И тут я понял кое-что о Люсинде, о чем никогда прежде не задумывался.

– Вот кого ты из себя лепила? Совершенно нового человека? Не похожего ни на кого из Хитонов?

Она сделала большой глоток.

– Конечно. Представь, каково это – расти в семье, которую все ненавидят? С самого детства я понимала, что люди относятся к нам по-другому, не как к другим ребятам. Даже миссис Эббот наказывала нас чаще остальных.

Люсинда шмыгнула носом, словно только вспомнила, что недавно плакала.

– Моя мама не была Хитон, но папа сделал все возможное, чтобы превратить ее в «свою». Как-то в детстве она дала мне совет, который я никогда не забуду. Он радикально отличался от философии Тома, Грэнвилла и их отцов. Я пришла ей пожаловаться, что кто-то нагрубил мне и обидел. Она сказала, что, если люди относятся к тебе плохо, надо сделать все возможное, чтобы у них впредь больше не было для этого повода. Папа сказал бы, что нужно подавать в суд или планировать месть обходящими закон путями, но мама хотела, чтобы я знала – доброта всегда лучший вариант.

– Если бы кто-то дал такой совет Джеймсу, он был бы совсем другим человеком.

Она выдохнула, и ее идеальные гладкие щеки сдулись.

– Пожалуй.

Перси зевнул, я позволил тишине опуститься на комнату. Было приятно прислушаться к этой тишине, но я нарушил молчание, чтобы повторить свой вопрос:

– Если здесь все так плохо, то почему ты не уедешь?

– Из Хёртвуда не уезжают, – ответила она, качая головой. – Только ты.

– Это серьезный вопрос, – настаивал я. – Если тебе не нравится, как люди здесь к тебе относятся, то почему не уехать?

– Какой же ты невинный, Мариус. Мне это нравится.

У нее не получилось бы отвлечь меня от темы.

– Я серьезно. Уезжай.

– Неужели ты не понимаешь? – спросила она почти шокированно. – Твой отец явно знал про завещания. Разве он тебе не сказал?

На моем лице было четко написано, что он ничего мне не сказал, и рот открывать не пришлось.

– У меня нет денег на переезд. У меня хватает лишь на еду и на приятные хобби.

– Но ты же Хитон. Как так…

– Вот так. Богатым был мой дядя, и его деньги унаследовал Джеймс. Родители оставили мне дом, а он ничего не стоит. Он такой страшный, что вряд ли его кто-нибудь купит. – Это была интересная новая информация, значит, Тилли сейчас получит бо́льшую часть семейного богатства, но в тот момент я мог думать только о Люсинде.

– Найди работу. Отучись. Выйди замуж по любви. Не надо просто сидеть и страдать.

– Но ведь здесь так чудесно! – пропела она. – Гораздо проще дальше жить в спячке здесь, чем заставлять себя что-то менять.

Она допила последние капли кофе, глаза ее снова засверкали. В тот момент мне стало ее по-настоящему жаль. Она нравилась всем, все ее любили по разным причинам, но она, очевидно, все равно была несчастна.

– Ладно, мистер Куин. Я подумаю, может, уехать, пока эта деревня меня не убила… или кто-нибудь другой. – Она долго на меня смотрела, а потом встала со стула. – Спасибо тебе. Ты вернул мою веру в человечество.

– И как мне это удалось? – искренне спросил я. Чем я мог ей помочь?

Она замерла, положив руки на дверь, и обернулась ко мне:

– Ты остался таким же хорошим.

– Ты нравишься мне, когда остаешься верна себе, – сказал я ей в спину, но ответом мне послужили ее тихие шаги по лестнице.

Глава 18

На следующее утро я наудачу проснулся рано, потому что как раз подъехал Лавбрук. На «неудачу» я, видимо, проснулся с болью в шее, потому что диван Люсинды был слишком твердым.

– Ты хоть смог поспать? – спросил я инспектора, пока тот вылезал из старенького «Стэндарда» модели «ЭС» – машина была почти моей ровесницей.

– Чуть-чуть успел по пути сюда, – серьезно ответил он. – Почти не заметил, как проехал Хаммерсмит.

– Это шутка?

Он вдруг заговорил с ноткой формальности:

– Конечно, шутка! Я полицейский на службе и никогда бы не стал садиться за руль в неподобающем состоянии. – Сложно было сказать, предназначалась эта фраза для меня или для сержанта Росситера, который стоял чуть в отдалении, смотря в сторону деревни. – Есть что доложить, сержант?

– Нечего, инспектор, – закричал сержант в своей привычной злобной манере.

Когда спектакль закончился, я спросил его:

– Ну что, едем? Можем обсудить дело по дороге.

В ответ Лавбрук зевнул, и я воспринял это как «да».

Моя блестящая красная «Инвикта» чуть его ободрила. Он круглыми глазами разглядывал клубнично-красную ходовку и элегантные изгибы черных брызговиков.

– Неплохая машина, – сказал я, ведь, несмотря на все уверения, что ничто материальное меня не трогает, я был влюблен в эту машину.

– «Неплохая!» – передразнил он. – Это мечта во плоти… Ну, не во плоти, ну ты понял… Можно за руль?

– Нет.

– Как категорично.

Мы забрались в салон, я почти завел машину, как вдруг наперерез выехал «Санбим» Беллы.

– Спасибо, Кэкстон! – крикнула она своему водителю.

– Рад стараться, леди Изабелла, – елейно отозвался шофер, широко улыбаясь мне. – С нетерпением жду вашего возвращения.

– Ты что тут делаешь? – спросил я, когда машина Беллы развернулась вокруг дорожного указателя на Хёртвуд и покатила вверх по холму.

– Еду с вами в Ноттингем, или куда там.

– Нортгемптон, – буркнул Лавбрук. – Уэллингборо, если точнее.

– Нет, не едешь! – начал спорить с ее планом я. – В моей машине два места.

Беллу, конечно, это не смутило.

– Есть же какое-нибудь запасное место?

– Ну, есть багажное отделение, но я сомневаюсь…

Не успел я договорить, как

– Все нормально, – терпеливо сказал он.

Я хотел было сказать, что мы можем поехать на двух машинах, но он с таким удовольствием пошел на эту жертву… Кто я такой, чтобы ему отказывать?

– Может, на обратном пути вы поменяетесь? – предложил я любимой подруге на пассажирском сиденье.

– Или ты пустишь меня за руль и поменяешься с ним сам! – У нее было очень решительное выражение лица, так что я не стал спорить и просто сказал:

– Инспектор потерпит. Поехали.

Путь обещал быть сравнительно коротким – сто миль на север, до Нортгемптона, затем нужно чуть-чуть свернуть на восток к Уэллингборо. Лавбрук посчитал, что мы доедем часа за три, но дороги были пустые, а я никогда не стесняюсь хорошенько нажать на педаль. Правда, оказалось, что инспектор-то как разпостеснялсябы на моем месте, поэтому время от времени с его импровизированного сиденья раздавались крики:

– А-а-а! – например. Я решил задать ему вопрос, чтобы отвлечь:

– Скажи-ка, Лавбрук, как такой человек попал в полицию?

– Интересный… вопрос… Я… в то время… Отец… совсем мальчик… – было все, что я расслышал. Я решил, что разговор у нас не склеится.

Я бы мог рассказать Белле все вчерашние открытия, но понимал, что потом придется пересказывать их второй раз инспектору, поэтому вел машину в компании своих размышлений. В голове формулировался список остро стоящих вопросов, ответов на них у меня не появилось, и я лишь обнаружил еще несколько новых сомнений. Неплохое начало.

На полпути пришлось остановиться на дозаправку, и у нас появилась возможность обменяться информацией.

– Что ты смог узнать, Лавбрук? – спросила Белла, пока мы стояли на обочине в ожидании человека, который заправил бы машину впереди нас в очереди.

– Я узнал, что в багажных отделениях машин неудобно ездить спустя пять минут пути. Ноги как будто до сих пор согнуты, и я проглотил столько мух, что можно уже не обедать.

Я не стал говорить, что его аккуратно уложенные волосы стали раза в два… пышнее, чем обычно.

– Я сам сегодня спал на диване в два раза меньше, чем… – начал я, а потом понял, что мои жалобы ничем ему не помогут.

Белла снова включилась в разговор:

– Вообще-то я спрашивала по нашему делу, но вы заслужили перерыв. Пусть Мариус начнет.

Я кивнул и приступил: пересказал подозрения Додо, что дело связано с Себастьяном Кейном, разговоры с Люсиндой, умолчав о поцелуе, и упомянул, что заметил уже знакомого нам подозрительного мужчину у ее дома. И что главное, у меня был подозреваемый.

– Ричард Фэрбенкс? – удивилась Белла.

– А почему нет?

Она посмотрела на инспектора, будто у него могло быть по этому поводу свое мнение.

– Ну, Ричард приятный молодой человек… И… – Она не знала, как закончить эту мысль, поэтому я пришел на подмогу:

– И мы знали его с самого детства, поэтому сложно подозревать его в чем-то чудовищном? – Я подождал ее реакции, а потом продолжил: – С этим нам придется смириться, расследуя убийство в родной деревне. Если следовать этой логике, никто не мог бы совершить подобное.

– Возможно, ты прав, но такими темпами это могла бы быть и Додо, и сержант Росситер, и моя мама. Против Ричарда нет улик.

– Ты забываешь, что он поссорился с жертвой за пару часов до убийства. Люсинда прогнала его за несколько месяцев до свадьбы. И да, у них с Джеймсом были какие-то финансовые договоренности, природу которых я пока не выяснил.

Белла была неприятно удивлена количеством улик, указывающих на Ричарда.

– Ого…

Лавбрук пожалел ее и решил сменить тему.

– А вы, леди Изабелла? Узнали что-нибудь?

– Нет. – Эти вопросы расстроили ее еще больше. – Вернувшись домой из деревни, я только поужинала, поиграла в карты с отцом и получила выговор от мамы, что так долго отсутствовала, вместо того чтобы присматривать за отцом.

В тот момент я решил придержать свое мнение о матери Беллы при себе. А то мы никогда не доедем до Уэллингборо.

Белла, к счастью, нашла во всем этом хоть что-то хорошее:

– Но впереди выходные, и птичку – меня – наконец-то выпустили из клетки.

– Чудесно! – сказал Лавбрук, достав всех мертвых мух изо рта. – Ну а я обратился к полиции Гилфорда. Они не смогли сообщить мне ничего полезного. Допросив сестер Хитон, я узнал, что Тилли способна в любом разговоре перетянуть одеяло на себя. Ее, разумеется, расстроила смерть брата, но весь час, что я провел в ее доме, она говорила только о себе. Люсинда и слова не смогла сказать.

– Н-да. – Я устало выдохнул. – Остается надеяться, что твой северный приятель сможет рассказать нам хоть что-нибудь важное.

Лавбрук посмотрел на меня, как на глупца.

– Уэллингборо в двенадцати милях от Нортгемптона. Мы не в шотландские горы едем.

– Но он все равно на севере Суррея, да ведь?

– Машина готова, – сообщила нам Белла, и мы сразу же впихнулись обратно, готовясь к остатку пути.

Инспектор забирался обратно в багажник без особенного удовольствия и прежде хорошенько размял ноги. Дорога после Лондона снова опустела, и я смог доехать до пункта назначения в рекордные, по моим подсчетам, сроки.

Лавбрук указал мне путь до центра города, где нас уже ждал полицейский в форме.

– Сержант Мелдон, – представился он и многозначительно кивнул, как только мы припарковались. Он явно был типичным молодым служащим. Такие обычно очень гордятся своей формой, полируют каждую пуговку дважды в день, а затем прочесывают центральный пробор, выравнивая его с линейкой и компасом. – Мы с Лавбруком начали служить в одно и то же время. У него, конечно, язык подвязан лучше, поэтому его повышают, а я все еще здесь.

Он осмотрел улицу, и я тоже обратил внимание на маленький, суетной рыночек. Это был не богатый мегаполис вроде Лондона, но и не кишащая бандитами дыра. Пройдет пара лет, и возможно, городок станет идеальным местом, чтобы осесть и завести семью, но я понимаю, что для молодого сержанта тут мало интересного.

– Так, – продолжил он, выпрямившись, будто вспомнил, по какому интересному делу мы прибыли. – Любопытное у вас дело. Сначала угрозы, потом труп. У нас тут такого не бывает.

– Мой друг преувеличивает. – Лавбрук сделал шаг вперед, чтобы объясниться. – Совсем недавно я здесь работал и расследовал ужасающее преступление при сотрудничестве с лордом…

Сержант хлопнул в ладоши и развернулся к нам с Беллой:

– Приступим? Вы,

– Было бы славно, – ответил я. – Нам не терпится услышать новости.

Белла с Лавбруком пошли чуть впереди, а я по пути болтал с сержантом. Оказалось, что идти намбуквальнодве минуты. Мелдон привел нас к высокому эдвардианскому зданию красного кирпича с длинным балконом и подъемными окнами по всему переднему фасаду.

– Он нас ждет, – сказал он без всяких пояснений, и мы вошли в двери здания номер один по Хай-стрит.

– А-а, сержант Мелдон, – произнес крупный мужчина с необычно светлыми кудрявыми волосами, как только мы постучались в первую же дверь в узком коридоре. – Хорошо, что вы пришли. Письмо готово.

– Замечательно, мистер Эйнтри. Давайте мы пройдем, и вы все объясните нашим гостям.

Судя по общему виду здания и парню с пустым взглядом в приемной, напрашивался вывод, что мы пришли в дом престарелых. Он был разделен на квартиры, чтобы у каждого жителя было собственное пространство. Квартира мистера Эйнтри была маленькой, но для мужчины его возраста столько места вполне достаточно. Стены были пустые, висело лишь несколько пейзажей, а в углу стоял мольберт с незаконченной картиной. Я не стал спрашивать, художник ли он, но ошибиться было бы сложно.

– Я познакомился с мистером Эйнтри вчера в пабе «Золотой лев».

– Выпиваю-то я нечасто, – пояснил наш новый знакомец, будто мы его осуждали. Обращался он напрямую к Белле. Она как-то притихла с самого нашего прибытия. Мистер Эйнтри продолжал разговаривать только с ней. – Но хорошая компания мне нужна. К ним еще по пятницам приходит скрипач.

– А я к виски неравнодушен, – успокоил Лавбрук старика. – А если есть еще и живая музыка, так вообще отлично. Нет ничего лучше хорошего паба.

– Это точно! – ответил художник (возможно, художник!), все еще засматриваясь на мою подругу.

Настало время сержанту Мелдону объяснить, зачем мы все собрались.

– По указанию присутствующего здесь инспектора Лавбрука вчера я отправился по городским пабам, расспрашивая посетителей о подозрительных письмах, отправленных в деревню Хёртвуд в Суррей. Сначала, конечно, я сходил на почту, но через них каждый день проходит столько писем, что уследить за отправителями невозможно. Наудачу, в «Золотом льве» сидел мистер Эйнтри и милостиво поделился со мной информацией.

– И правда очень мило с вашей стороны, мистер Эйнтри, – сказала Белла, видать, осознав, что нашла воздыхателя.

– Рад помочь, раз уж могу, – ответил он и замолчал, пока красноречивый взгляд сержанта не подтолкнул его продолжать: – Ах, да, позвольте, я все вам расскажу.

Он жестом пригласил нас присесть на пару кресел у противоположной стены маленькой комнаты. Так как кресел было всего два, мы с Мелдоном остались стоять. Лавбрук столько натерпелся в багажнике, что я решил, он заслужил посидеть в удобном кресле.

– Недавно я получил неожиданное письмо, – начал пожилой мужчина, – к сожалению, конверт я не сохранил. Моего имени на нем не было, только адрес, и, когда наш человек в приемной открыл и увидел содержание, он, зная, с какими людьми я вожу знакомства, решил, что письмо для меня. – Он говорил с некой помпезностью, но все равно расположил меня к себе. Не одного меня запутали его слова, потому он поспешил объясниться: – Письмо было написано леди Изабеллой Монтегю из Хёртвуд-хауса. Уверен, вы про такую слышали.

– Это точно, – аристократично заметила Белла.

Он повернулся к высокому столу за спиной и с любовью посмотрел на лежащее там письмо.

– Взяв его в руки, я сразу понял, какое оно особенное.

– Что в нем было? – спросил Лавбрук, наклоняясь вперед, видимо, чтобы рассмотреть письмо.

– Письмо было непростое. Леди кое-что в него вложила. – Старик соблаговолил взять письмо в руки, и я рассмотрел заглавие.

На именной бумаге стоял герб семьи Монтегю и печать с адресом поместья. Написано было недостаточно формально для руки Беллы, скорее немного неопрятно.

– Внутри этого конвента был второй, запечатанный и тоже с маркой. В своем письме леди Изабелла описала игру, которую затеяла со своими друзьями. Я наслышан про лондонскую «золотую молодежь»[8], про их игровые охоты на сокровища по всему городу и костюмированные празднества. Знаете, что я об этом думаю? – Он замолчал, чтобы создать напряжение, а потом расплылся в улыбке. – Я думаю, это невероятно чудесно! Просто чудесно!

– И в этом письме она приглашала вас поучаствовать? – Белла, что неудивительно, была очень озадачена. Но я, казалось, понял, что старик имеет в виду.

– Не совсем, мадам. В письме она просила меня отправить второй, вложенный конверт с марками по указанному в Хёртвуде адресу. Прекрасная леди даже вложила шиллинг за мои труды. И знаете, что я подумал, получив это письмо?

– Не представляю, – ответил я, ведь старик, очевидно, не рассматривал этот вопрос как риторический.

– Я решил, что ведь есть люди, гораздо менее честные, чем я. Они могут просто забрать шиллинг и ничего не отправить.

– Боюсь, тут вы правы, мистер Эйнтри. – Лавбрук осторожно выбирал слова, чтобы старик не усомнился в праведности своего поступка. – Мы считаем, что такие письма пришли не только вам, но только ваше письмо было доставлено в первый день игры.

Эйнтри грустно закачал головой:

– Как грустно! А я, знаете, в срочном порядке полетел к почтовому ящику, чтобы письмо добралось до друга леди Изабеллы вовремя. Я всегда потакал молодежным увеселениям. И, знаете, мне хочется верить, что я таким образом тоже поучаствовал.

Он так гордился собой, что Белла повернулась и взглядом спросила: «Стоит ли говорить ему правду?»А затем сама ответила на этот вопрос:

– Боюсь вас расстраивать, мистер Эйнтри, но письмо в вашей руке не было написано леди Изабеллой Монтегю.

Он с пониманием прикрыл глаза и поспешил доказать обратное.

– Я проконсультировался с «Кто есть кто»[9], знаете ли. Сомнений нет. Леди Изабелла Монтегю живет в Хёртвуд-хаусе. Она попросила меня отправить письмо другу, который живет по соседству, чтобы скрыть свою личность!

– Я не сомневаюсь, что леди Изабелла существует или что она живет по указанному адресу. Однако я уверена, что это не она отправила вам письмо.

Старик умоляюще сложил руки и как можно более вежливо и мягко спросил:

– Не хочу с вами спорить, мадам, но вы-то что можете об этом знать?

Глава 19

Всем было очевидно, что по дороге домой мы поговорить не сможем, поэтому перед возвращением в Суррей было принято решение пообедать. Старина «Золотой лев» не показался нам подходящим местом для Изабелл мира сего, так что мы засы́пали сержанта Мелдона благодарностями, распрощались – у него были дела поважнее, чем дело о пирогах и сэндвичах, – и скоро нашли чайную дальше по

То было безвкусное заведеньице: под каждой тарелкой лежали резные бумажные салфетки, обои были аляповатые, и за каждым столиком, кроме нашего, сидело по две старушки. Мне понравилось, в общем.

– Занимательно выходит, согласны? – Лавбрук пришел в восторг от поворота в расследовании. – Мало того что кто-то выдавал себя за вас, леди Изабелла…

– Прошу, давай на ты и называй меня Белла, – настояла она. – Мы же уже друзья, детектив Лавбрук. – Судя по ее лицу, она сама не знала, как зовут ее «друга».

Но инспектора Лавбрука эти слова тронули.

– Как мило с твоей стороны! Я хотел сказать: мало того что кто-то притворился тобой, так он еще так мастерски постарался скрыть природу происхождения этих писем!

– Давайте обсудим, правильно ли я все поняла. – Будто все это можно было как-то неправильно понять. Белла была очень умной, но достаточно умной, чтобы никому не показывать, насколько она умна. – Убийца написал несколько копий каждого письма и разослал их по случайным адресам страны.

Мне было что добавить.

– Не просто по случайным адресам. Ставлю все свои карманные деньги, что все письма ушли по адресу: Хай-стрит, дом один.

– С чего ты это взял? – Лавбрук настолько был увлечен нашим разговором, что невольно наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть нас с Беллой, как мальчишка впервые в кинотеатре.

– По этому адресу живет мистер Эйнтри, и я ставлю десять фунтов, что в стране больше улиц с названием Хай-стрит, чем любых других.

– И что это доказывает?

– А то, – начал я, но поймал себя на излишнем самодовольстве и сменил тон, – что наш убийца не знал каждого, кому отправлял письма. Он хотел дотянуться до домов по всей стране, но при этом не выдать себя на почте, а значит, проверить, кому доходят письма, у него возможности не было. Самый простой вариант – найти распространенный адрес и надеяться на лучшее. Это объясняет и многочисленные копии одного и того же письма. Если он, например, послал письмо на Хай-стрит в Кембридже, то оно бы не было доставлено – ведь там такой улицы просто нет.

– Думаешь, что одно и то же письмо было отправлено по одному адресу в разных городах? – Беллу невероятно удивило, что я сам дошел до такого вывода.

– Это просто теория, но ее легко доказать. Попросить местную полицию в каждом городе, откуда Хитонам приходили письма, сходить по адресу: Хай-стрит, дом один, и проверить, расскажут ли им там ту же историю.

Белла сделала еще одно важное замечание:

– Надо учитывать, что, как и сказал мистер Эйнтри, кто-то мог просто оставить деньги себе и ничего не отправить.

– Это объясняет, почему Хитонам пришла лишь одна копия первого письма и по несколько следующих. – Лавбрук проглотил крошечный сэндвич с огурцом за один укус и облизал пальцы.

– И почему Джеймс не получил письмо в первый день и решил, что ему ничего не угрожает. – Я был доволен, что до этого додумался, и не только за себя и свое эго, а еще потому что мы решили эту загадку все вместе.

Инспектор на секунду задумался, а затем, подняв в воздух палец, задал вопрос, который мы проглядели:

– Но зачем выдумывать себе столько трудностей? Хорошо, что преступник не попросил своих промежуточных адресатов переписать письмо, чтобы скрыть свой подчерк.

Белла взяла в руки чашку, готовясь сделать глоток, но замерла, чтобы высказать свою догадку:

– Чтобы скрыть, что он живет в Хёртвуде, наверное.

Лавбрук ковырял пирожное и ответил, лишь доев все с тарелки:

– Ну, это очевидное объяснение, хоть оно и не помогает.

– Вы же верите, что письмо, которое получил мистер Эйнри, писала не я?

– Разумеется! – Возможно, прозвучало чуть-чуть снисходительно.

– Ты не понял, – тон Беллы прозвучал очень снисходительно. – Убийца даже не попытался подделать мой подчерк. А это дало бы нам больше улик.

Думаю, в тот момент мы с Лавбруком оба хотели бы уточнить, с чего она сделала такие выводы, но побоялись показаться дураками, так что ждали, пока она продолжит сама.

– В детстве я несколько лет посещала уроки каллиграфии. Представьте, если бы убийца смог идеально повторить мои прописные буквы да верхние и нижние выносные элементы.

– Высоко ты ценишь свой почерк… – поддразнил ее я и получил за это строгий взгляд.

– Хватит, Мариус! – прицокнула она. – Представь, что письма были бы идеальны. Мы бы угадали по ним его образование, может, даже что-то об экономическом и социальном статусе преступника. А убийца вместо этого взял перо в нерабочую руку, чем удачно спрятал свой почерк. Конверты и все письма написаны одной рукой.

Мы недолго обдумывали все это, пока Лавбрук не подвел итог:

– Это все эго. Он думает, что умнее нас.

– Да! – согласилась Белла. – Убийца настолько самонадеян, что убежден в идеальности своего плана. Он хотел, чтобы мы влезли в эту игру. Может, поэтому письма и были отправлены.

Я проглотил два сэндвича, а потом перешел на сконы[10]. Я разрезал один, начал щедро поливать сливками и вареньем, как вдруг поймал на себе осуждающий взгляд Беллы. Я тем не менее съел все, но чувствовал себя виноватым.

– Осталось выяснить, как в его руки попали бумаги их Хёртвуд-хауса. – Инспектор перевел взгляд на Беллу, которую пока больше напрягало мое пищевое поведение, чем недавнее убийство.

– А? – переспросила она, а затем все-таки поняла, что ей сказали. – Да, это странно. Я почти уверена, что наши постоянные работники никак с этим не связаны. Местных у нас нет, и, насколько я знаю, ни у кого нет связи с Хитонами.

– Слуги живут на территории поместья, – пояснил я Лавбруку, которого удивили ее слова.

– Все, кроме нашей подруги Дороти Лайл, – неуверенно добавила Белла. – Ее мама – почтальонша, если сочтешь нужным допросить Додо. Сегодня суббота, она по субботам не приходит в Хёртвуд-хаус.

– Допрошу, спасибо. – Лавбрук постарался запомнить новое имя. – Насколько легко чужаку проникнуть в Хёртвуд и выкрасть именную бумагу?

Белла задумалась.

– Ну, у нас есть стража на воротах, они записывают всех, кто въезжает на территорию поместья. Если наш убийца пролез через забор, то он должен был знать, как пройти в библиотеку или кабинет отца, да при этом не попасться никому на глаза. Верится слабо.

– Может, кто-то из семьи? – продолжил Лавбрук.

– Только отец имел дела с Хитонами – этого и прошлых поколений, но он прикован к кровати. Мой старший брат ходил с нами в школу, но он сейчас не живет дома.

– Тогда нет, – Лавбрук расстроенно присвистнул. – Я так надеялся, что письма дадут нам ответ. Но кажется, убийца добился своей цели. Чтобы сбить со своего следа,

– Мы уже в тупике, – чуть злобно заявил я, но в этот момент слизывал сливки с пальцев, благодаря чему выглядел менее устрашающе.

– Рано опускать руки, – воспротивилась Белла. – Убийца писал, что Хитоны умрут до конца недели, у нас есть время до среды.

– Ты не помогаешь.

Лавбрук не стал жаловаться, а наметил план:

– Если ты не против, леди Белла, по возвращении в Суррей я бы хотел заехать в Хёртвуд-хаус поговорить с экономкой и дворецким.

– Да, обязательно! Надо проработать все теории.

– Думаю, нам пора забыть про письма, – добавил я. – Они помогут, только если убийца хочет упасть нам в руки и с их помощью как-то намекает, как его ловить.

– Согласна. – Глаза Беллы снова восхищенно заблестели. – Надо вернуться к истокам нашего расследования. Мы еще ни слова не выдавили из Тилли, стоит поговорить с ней, пусть и на ее условиях.

– Мудрый план, – объявил Лавбрук, и Белла, пусть и сидя, изобразила реверанс, получилось грациозно, как и подобало дочери герцога.

Нас вдохновил этот взрыв решительности, мы выпили еще чайник чая, доели еду, а затем вернулись к машине. Я видел, что Лавбрук с ужасом предвкушает путь назад, и пожалел его.

– Знаешь что, Лавбрук? – сказал я, открывая дверь для Беллы, а затем снял замок с багажника. – Я понимаю, как ты устал…

Его глаза загорелись надеждой.

– Я буду останавливаться каждый час, чтобы ты размял ноги.

Белла подошла, чтобы шлепнуть меня по голове.

– Шучу! – убедил ее я. – Шучу! Можешь сесть за руль, инспектор. – Я передал ему ключи, отчего мой жизнелюбивый друг весь засветился, и таким счастливым я его еще не видел.

Глава 20

Странно было возвращаться в Хёртвуд. И не только потому что поездка в багажнике прошла настолько отвратительно, насколько Лавбрук и обещал, а ветер почти оторвал мне голову. Скорее потому что там все было таким… нормальным.

Первое возвращение казалось (для меня лично, по крайней мере) событием исторического масштаба, а теперь ощущение новизны исчезло, и я будто и не уезжал вовсе, будто все предыдущие десять лет так и жил в Хёртвуде. Это даже как-то пугало.

Инспектор высадил нас у своей машины, мы вылезли из автомобиля и пошли в сторону самого большого дома в деревне – Белла грациозно в своем атласном платьице, а я еле-еле и спотыкаясь. Шагая, я задавался вопросом, а сколько теперь зданий Хёртвуда принадлежат Тилли. Стоило спросить, пожалуй, кому отойдет все имущество, если – боже упаси – убийце удастся осуществить задуманное. Но пусть этот вопрос задает Белла, потому что я бы точно не смог сформулировать его так, чтобы никто не разрыдался.

Сержант Росситер стоял в своей деревянной будке около почты. Когда-то одно из зданий в центре деревни служило полицейским участком, но Хитоны выгодно выкупили здание у предыдущего его хозяина, и Росситера заперли в коробочке размером с телефонную будку. Он и так не был жизнерадостным человеком, но, кивая шлемом Белле, пока мы подходили к поместью Хитонов в тот день, будто особенно приуныл.

Поместьем его в деревне никто не называл. Оно было больше известно как «страшилище» или иногда «бельмо», хотя я всегда считал его даже элегантным в сравнении с бородавкой на лице деревни, которую называла домом Люсинда. Да, псевдопоместье было слишком большим, но архитектура была симпатичной, крыша украшена красной черепицей, у крыльца из песчаника по стенам вился плющ, а окон было примерно как у Палм-хауса[11] ботанического сада в Кью.

И в этом доме росли Тилли и Джеймс, воспитанные Томом и матерью… Я не помнил ее имя. Она была стеснительной, зажатой женщиной, которая редко открывала рот, и уж тем более в присутствии мужа.

– Давай ты будешь говорить, – сказал я своей напарнице, хватая кнокер. Мы ждали, пока нас впустят.

– Может, я и начну говорить, но ты все равно в итоге влезешь. – Мне показалось, что она злится, но Белла расплылась в улыбке. – Но эта стратегия работает, так ведь?

Я не успел согласиться, потому что Тилли открыла дверь, и мне пришлось ради нее изобразить грусть на лице.

– Заходите, – сказала она сухо. – Ко мне, кроме вас, сегодня никто не приходил. Видимо, уже принимают за прокаженную. Будто я приговорена к смерти. Дамоклов меч занесен и…

– Рады тебя видеть, Тилли. – Белла весело ее перебила, пока та не продолжила жаловаться.

Тилли Хитон нашла себя. Наконец у нее была объективная причина впасть в меланхолию и плакаться по своей участи. Кому-то нравится кататься на велосипеде, кто-то влюблен в поезда, а наша плакса с детства определилась. Все в деревне должны были знать, как она страдает, и что-то в ее тоне и манере выдавало, насколько Тилли восхищается происходящим – в рамках возможного в ее ситуации.

– Проходите, – предложила она, и мы зашагали за ней по шахматной плитке просторного коридора.

Дом номер двадцать восемь по Давкоут-лэйн был построен на грязные деньги братьев Хитонов и обставлен броско, под стать моей машине. Широкая лестница разреза́ла вестибюль надвое, а салон, в который нас завела Тилли, был заставлен огромными мягкими диванами, на окнах висели тяжелые и длинные, до самого пола, синие бархатные шторы. По углам стояли высокие вазы, и выглядели они так, словно были украдены из какого-нибудь китайского храма. И, думается мне, отец Тилли вполне на такое способен.

Тилли забралась на диван и прижала коленки к груди. Комната никак не выдавала, чем Тилли занималась до нашего прихода, лишь один смятый в шарик платок лежал рядом, больше ни книги, ни газеты. Бедная-бедная сиротка потеряла брата и сидела совсем одна, жалела себя. К счастью, мы спасли ее от этой участи, теперь Тилли может жалеть себя на публике.

– Знаете, я уже просто сижу и жду, пока убийца придет за мной, – начала она.

Простите мне мою подлость. Я знаю, что должен быть более понимающим, мне было очень грустно из-за смерти Джеймса, что бы между нами ни случилось. Но Тилли так жадно тянула из нас жалость, что у меня ее совсем не осталось.

– У твоего дома каждый день дежурил констебль. Ты видела его в пабе?

– А-а, так это был полицейский? – удивилась она. – Я-то думала, что за загадочный незнакомец за мной наблюдает.

– Он же был в форме… – начал я, но Белла не позволила мне продолжить эту бессмысленную нить разговора.

– Мы пришли поговорить, потому что, кажется, ты можешь помочь нам опознать убийцу.

Тилли запыхтела и завалилась на бок в подушки.

Почти уверен, что Алан Милн придумал Ослика Иа-Иа, познакомившись с Тилли.

– Да, но мы знаем тебя лучше, чем он. Мы знаем деревню и ее жителей. И нам кажется, что кто-то затаил на всех Хитонов обиду.

Тилли не ответила, но лицо ее выражало чистое:«Бог мой! А ты гений!»

Этого хватило, чтобы сбить спесь уверенности с моей напарницы, поэтому, когда она снова заговорила, ее голос стал тише:

– Мы знаем… Мы знаем, что жители деревни не слишком высоко ценили твоего отца и дядю.

– Было такое. И это наследственное.

– Да и… – Каждый раз, когда Тилли сбивала Беллу, той было сложно вернуться к теме. – Мы подумали, что, может, вас троих связывает что-то, что могло бы объяснить эту ненависть.

Тилли мы не впечатлили.

– Сотни людей хотели бы от нас избавиться. Старик в пабе… Который постоянно сидит на входе и кричит на прохожих.

– Джеб Пэйтон?

– Да-да. Так вот, папа Люсинды выкинул его маму из дома, потому что она не могла заплатить аренду. Я говорю «выкинул» не метафорически. В первый день месяца дядя Грэнвилл пришел к ним, вынес все ее вещи на улицу, а затем вернулся за ней самой.

– Какой приятный был мужчина. – Необязательно было язвить, но мне полегчало.

– Или миссис Эббот. Она годами жалуется на дом, в котором живет Люсинда.

– Да, с ней мы беседовали, – сказал я, чтобы Белла могла выдохнуть. – Но разве она когда-нибудь угрожала вам расправой?

Тилли это не убедило.

– Нет, но это не значит, что она ее не планировала. Вы не дали мне договорить. Как-то отец назвал Нэда Лайла идиотом. Сержант Росситер ненавидит нас всех, потому что его выселили спустя всего несколько месяцев после смерти сыновей. Ричард Фэрбенкс занимал деньги у Джеймса, чтобы открыть свою пластиковую компанию, условия сделки там до смешного нечестные, по которым мы полностью владеем его делом – он там просто трудоустроен. Уверена, что его это до сих пор злит. А, ну и миссис Кларк, которая живет на холме, всю жизнь жаловалась, что тетина собака гадила ей на газон. Хватит вам причин для убийства?

– И да и нет. – До этого момента Белла вела себя, словно агент по недвижимости и пришла показывать покупателю очередной дом. Она была спокойна и взвешивала каждое слово, но вдруг переменилась. Она наклонилась и проницательно посмотрела на Тилли, словно собиралась броситься на нее. – У деревни было много поводов ненавидеть Хитонов, ты права, но они нам уже известны. Мы пришли узнать о чем-то личном, связанном только с вами тремя.

Тилли, казалось, была разочарована, что мы не поверили каждому ее слову и не искупали в жалости.

– Даже не знаю. Думаете, я сама не пыталась понять?

Наше расследование в Хёртвуде с самого начала вело нас к этому моменту. Как только Нэд передал первое письмо Люсинде, мы ступили на эту тропинку. Пусть Тилли и упрямо пыталась развернуть нас.

Белла медленно вдохнула и спросила:

– Что случилось в 1917-м?

Наша свидетельница занервничала.

– Я тогда была такая маленькая. Разве ж я помню?

Белла дала короткий и простой ответ:

– Подумай.

Тилли заерзала и посмотрела на меня, ища у меня помощи.

– Не знаю. Правда, не знаю. Почему вы вообще со мной так разговариваете? Моего брата убили! Сидите, болтаете, пока кто-то планирует и меня убить!

– Мы пытаемся спасти твою жизнь.

– Ладно… 1917-й. – Она уронила руки, будто все силы покинули ее. – Так, ну мы еще учились в школе. – Если бы я не поставил себе задачу не доводить никого до слез, я бы велел ей сказать нам что-то, чего мы не знаем. – Мне тогда было шестнадцать, Джеймсу только исполнилось восемнадцать.

– Тилли, мы знаем, мы тоже там были. – Упс.

Ну, она, по крайней мере, заговорила чуть быстрее:

– В том году закончилась аренда магазина мистера и миссис Дэй. Папа ее не продлил, просто потому что они ему не нравились. Они продали нам дом, а папа отдал его Джеймсу, как старую книжку, которую никто никогда не станет читать. – Я в тот момент ничего не понял, потому что в моем мире старые книжки не передаривают. – Слушайте, может, это они убили брата?

Тилли выглядела такой невинной, но я понимал, что она пытается нас отвлечь.

Белла была гораздо терпеливее меня и ответила достойно:

– Я очень сомневаюсь, что мистер и миссис Дэй ответственны за смерть твоего брата, Тилли. Во-первых, они уехали в Уэльс десять лет назад, а во‑вторых, им уже тогда было почти по девяносто. – Раздражение чуть проклюнулось на поверхность, но я понимал, каких усилий ей стоило держать себя в руках. – Может, перестанешь притворяться и расскажешь нам, что тогда произошло?

Тилли ненадолго открыла рот, а затем продолжила в той же колее:

– Я говорю правду! Зачем мне лгать?

– Джеймс утверждал обратное. – Это необходимо было произнести. – Он сказал, что вы оба прекрасно знаете, что именно случилось той весной. И если хочешь выжить, стоит нам все рассказать.

– Себастьян Кейн! – почти закричала она, затем побледнела настолько, что почти стала прозрачной. – Мальчик, который проучился с нами одну четверть.

– Так? – Белла пересела с огромного дивана, на котором мы сидели вдвоем, на диван к Тилли. – Я помню его, но что именно между вами тогда случилось?

– Это было просто ужасно, – ответила Тилли, я уже испугался, что больше она ничего не скажет. Она прикоснулась пальцами к губам, будто боясь проговориться.

– Мы не хотим, чтобы ты заново проживала болезненные воспоминания, Тилли. – Подруга заговорила еще медленнее, словно она разговаривала с травмированным ребенком. – Но тебе придется рассказать нам, что произошло. Или, если хочешь, можешь поговорить с полицейскими.

– Только не с полицейскими. Не хочу видеть их в своем доме. – Ее уже трясло. Она вытянула перед собой руку, будто пыталась поймать муху.

– Не спеши, рассказывай каждую запомнившуюся деталь. – Белла нахмурилась, разглядывая бедняжку.

Тилли, очевидно, что-то грызло изнутри.

– Я сразу все поняла. Как только увидела первое письмо, я все поняла. Потому что и так думала об этом каждый день своей жизни. Потому что я во всем виновата.

Белла, разумеется, инстинктивно хотела ее пожалеть, но сдержалась, готовясь слушать дальше.

– Все началось в ту неделю каникул перед экзаменами, когда мы залезли в форт на холме Хоумстэд. Пришли всей толпой. Мы, девочки, смущались, пытаясь привлечь внимание мальчиков. А вы совершенно нас не замечали, но не все. Какой он был стеснительный! Он тогда так посмотрел на меня, и я почувствовала себя… не знаю, особенной. Это было

Тут она замолчала, и Белла тихо продолжила за нее:

– До вчерашнего дня я годами о нем не вспоминала, но, по-моему, он был славным. Любил книжки, как Додо, и ему было проще общаться с тобой, мной и Люсиндой, чем с Джеймсом и остальными парнями.

– Все так. – Тилли перевела взгляд в никуда, словно могла рассмотреть там Себастьяна. – Он был таким чувствительным. Я тогда поняла, что нравлюсь ему, и, когда все ушли, велела встретиться со мной потом на том же месте. Мы проболтали всю ночь. Он так много знал про книги, про науку, его интересовало все на свете, все, о чем я даже и не думала. Но знаете, что самое приятное? Себастьян разговаривал со мной, как с равной.

С самого рождения я была «из Хитонов» для всех, кто ненавидел мою семью, или «простушкой Тилли» для друзей. Всем было плевать на настоящую меня. Плевать на мои интересы, хобби, что я думала об этом мире. А ведь знаете, я обожала футбол, отец, бывало, водил нас на матчи, а еще с восьми лет я веду дневник. Всем плевать, но не Себастьяну. Себастьян был мною очарован. Мы сидели на холме под заходящим солнцем, небо сияло сотней разных цветов, словно старалось создать спектакль специально для нас. На целые мили вокруг нас не было ни души, и тогда всего на секунду я представила, какой может быть моя жизнь, если мы проведем ее вместе.

Она была права в одном: Тилли Хитон легко было проглядеть. Она не была очаровательной или объективно красивой, как сестра. Она не была громкой или настырной, как Джеймс. Она всегда была где-то посередине, и я понимал, почему она чувствовала себя забытой. Меня зачаровала ее история, пришлось признать, что было в ней все же что-то такое, чего мы не замечали.

Тилли опустила глаза на свои безвольно лежащие руки.

– Хотя, конечно, я знала, что этой мечте не суждено сбыться. Но тогда я не думала, что она умрет настолько быстро. Да, в любой момент Себастьяну стало бы со мной скучно, он бы понял, что мыслитель из меня никакой и что я вообще ничего в этом мире не знаю. Но у меня было бы чуть больше времени – пара недель, может, даже месяц или два, – тогда потерять его было бы не так больно.

Тут она резко замолчала, словно ее мучил этот монолог. Какая-то ее часть поняла, как хорошо скинуть с себя этот старый груз. Она сделала вдох и продолжила:

– Вернулся мой тупица-брат и увидел, что мы вместе лежим на траве. Настроение у него было, как обычно, ужасное, он тут же наорал на бедного Себастьяна, что тот, мол, порочит его маленькую сестричку. Только вот он не…

Слова Тилли прервали грудные, истеричные рыдания. Она посмотрела на меня, и мне стало стыдно, что я не относился к ней мягче. Как и все, я не был откровенно жесток, но это же только хуже? Лучше хоть какое-то внимание, чем никакого?

– Ты можешь нам довериться, Тилли. – Пришло мое время проявить сочувствие. – Никто тебя не осудит за такое далекое прошлое.

Она сделала медленный, судорожный вздох и перевела взгляд обратно на то же пустое место. Но чего бы она там ни искала, оно не принесло ей покой, а лишь сделало больнее.

– Простите, – прошептала она, прижимая к себе колени. – Я не могу рассказать вам, что сделала. Оно живет со мной все эти годы, но я не могу найти подходящие слова. Скажу одно. Я заслужила наказание, которое он мне приготовил.

– Господи боже мой! Ты о ком? – В голосе Беллы появилась испуганная нотка, она положила ладонь на руку подруги.

Когда Тилли снова смогла говорить, она вдруг, казалось, стала до странного спокойной.

Она посмотрела на Беллу и была будто счастлива.

– О Себастьяне, конечно. Он убил Джеймса, и я точно буду следующей.

Глава 21

– Вы, наверное, думаете, я с ума сошла. Но нет. – Тилли встала с дивана и зашагала по комнате. – Все говорят, что он умер на войне, но ведь вполне возможно, что кто-то совершил ошибку или что он сам все подстроил.

– Тилли, давай будем серьезны… – Белла была готова пуститься в, без сомнения, рациональные рассуждения, объясняющие, почему эта догадка абсурдна, но я ее перебил:

– Я не думаю, что ты сошла с ума.

Моя первая любовь посмотрела на меня так, словно душевный доктор тут нужен мне. Ее рот чуть приоткрылся, я уверен, что она взвешивала, какая реакция запустит все шестеренки, застрявшие в моей голове: спор или просто хорошая затрещина.

– Правда! – продолжил я и подошел к окну, где стояла Тилли. – С самого нашего приезда мне казалось, что в этом деле есть что-то странное. Никому не нравился Джеймс, но было бы смешно винить его за грехи отца. Он был занозой, иногда обижал нас, но мы все понимали почему. Он жил с грузом вины за то, что был Хитоном. Этот груз был тяжелее, чем твой или Люсинды. Но пока ваша сестра всеми силами пыталась доказать, что она другая, Джеймс себя жалел. Как я понял, последние десять лет он просто пил в пабе и страдал от одиночества в пустом доме. Ни одна улика не приблизила нас к разгадке, но эта теория кое-что проясняет.

Белла, жалуясь на нас себе под нос, тоже подошла к окну.

– Но он не мог восстать из мертвых! Давайте еще скажите, что верите в призраков.

Тилли наклонила голову, будто говоря: «Кто знает!», но ответ ее прозвучал удивительно спокойно:

– А я и не говорю, что он восстал из мертвых. Я имела в виду, что он и не умирал. Что он хотел отомстить, поэтому постарался попасть в списки погибших и выжидал подходящего момента убить нас, не попавшись полиции.

– Если Себастьян боялся полиции, то зачем отправил вам письма, упоминающие 1917-й? – Голос у Беллы был совсем растерянный, но Тилли продолжила:

– Чтобы я чувствовала то, что чувствую прямо сейчас. Эта пытка хуже ожидания смерти. – Она замолчала, чтобы придать словам силы. – Он убил Джеймса первым, чтобы я знала, кто следующий.

– А при чем тогда здесь Люсинда? – спросила Белла, словно именно этот вопрос смог бы успокоить Тилли.

– Она знала, что тогда произошло. Ее с нами не было, но на

– Но, Тилли, ты же… – Белла подняла на меня глаза, надеясь, что я передумаю и помогу переубедить нашу подругу. Мне хотелось бы встать на ее сторону, но пока я не мог окончательно откинуть эту версию.

Тилли вдруг очнулась.

– Я еще не сказала вам главного. – Она вылетела из комнаты. Тилли вернулась, держа в руках два письма, и тут же нетерпеливо, будто торопясь, протянула конверты нам.

В первом я узнал письмо, которое Хитоны получили в минувшую пятницу. Второе я никогда не видел. Оно черными заглавными буквами гласило:

Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ПРОЩУ

– Это сегодняшнее? – уточнила Белла, переводя взгляд с меня на Тилли и обратно.

– Нет. – Тилли недолго молчала перед тем, как рассказать нам свой секрет. – Оно пришло в апреле 1918-го. Из Франции.

– Когда он предположительно погиб в битве на Лисе, – сказал я. – Отец Беллы вчера нам об этом рассказал.

В выражении лица Тилли появилось что-то почти благородное. Словно по какой-то странной, пугающей причине она гордилась тем, что ей предначертано умереть от руки Себастьяна.

– Он ненавидит нас, и вот наконец его месть свершится.

– Тот тип в кустах! – вскрикнул я, пазл в голове наконец сложился. Заблуждения Тилли становились все более материальными. – Нэд Лайл видел кого-то незнакомого в городе, и я заметил его вчера. Он заглядывал в сад Люсинды, но может, он собирался не просто посмотреть?

– Мариус, перестань ей потакать!

– Белла, взгляни правде в лицо! – Тут я понял, что меня самого занесло, и я решил переформулировать: – Стоит хотя бы принять во внимание подозрения Тилли.

– Я пойду на что угодно, чтобы защитить друзей, но потакать этой сказочке не стану!

Тилли сдалась, и вдруг я оказался во главе сопротивления.

– Разве мы вообще уверены, что Себастьян мертв? Твой отец узнал про его смерть от третьих-четвертых лиц – возможно, это вообще неправда. Подумай, Белла. Мы знали его всего пару месяцев. Узнали бы мы его теперь? – Ее убежденность заметно сдувалась, так что я продолжил: – Может, он все это время жил среди нас. Не поверишь, на что способны борода и смена имени. Не представляешь, какая разница пролегает между стариной Бобом Смитом и мистером Бэррингтоном Фицжеральдом-Сейнтклером.

Моя подруга сжала губы, видимо, осознав, что дальше спорить бесполезно.

– Ладно. Допустим, я позволю вам поверить в эту вероятность – лишь допустим! Как нам найти призрака?

– Никак. – Я позволил себе задуматься ненадолго. – Но может, наш друг инспектор сможет помочь.

Белла не отреагировала на мой простецкий план, а повернулась к Тилли и выдвинула ей ультиматум:

– Прежде чем мы продолжим расследование, тебе придется рассказать нам, что произошло, когда Джеймс застукал вас с Себастьяном.

Меня мучил тот же вопрос. Она явно что-то недоговаривала, иначе с чего Себастьяну убивать их?

Тилли отошла от нас к другому подоконнику, по форме похожему на коробку, на котором сидели три куклы с золотыми волосами. Тилли молча присела и взяла в руки фарфоровую фигурку. Она смотрела на куклу так внимательно, что мне стало невероятно интересно, о чем думает Тилли. Как этот доброжелательный симулякр отражал ее мысли о пропавшем мальчике, которому она испортила жизнь?

– Джеймс увидел нас вместе и решил, что Себастьян принуждал меня сами понимаете к чему. Он был так жесток. – Тилли отвернулась к окну, будто просматривая на нем воспоминание, как на экране кинотеатра. – Я не могу даже описать ярость в его глазах. Было страшно.

– Но после каникул Себастьян вернулся в школу, и на нем не было ни одного синяка или раны.

– Джеймс не бил его по лицу, но все равно изувечил. Не удивлюсь, если он ему ребра сломал. Себастьян даже на ноги не мог встать, когда Джеймс остановился.

– Почему ты тогда винишь себя? – Я почти видел, как в ее голове зарождался ответ. Она не сразу нашла в себе силы сказать его вслух:

– Этого бы не случилось, если бы не я. – Эмоции полились из Тилли ручьем, и я услышал, как в ее горле зародился хрип. – Я должна была хотя бы встать между ними, но меня парализовал страх. Джеймс был так похож на папу, когда бил Себастьяна. Брат делал то же самое, что сотни раз с ним делал отец. А я не могла его остановить.

Ее грустные воспоминания заслуживали минуту последовавшей тишины. У меня все еще остались вопросы, я все еще видел пробелы, но мне не хотелось заставлять Тилли страдать сильнее.

– Мне так жаль, – сказала ей Белла, обнимая бедняжку. – Мне так жаль, что тебе пришлось жить с этим секретом столько лет.

Тилли опустила голову на плечо своей подруги детства, а я, не зная, что еще могу сделать, пошел ставить чай.

Глава 22

Когда мы ушли, Тилли выглядела удивительно жизнерадостно. Я не знаю, были ли вообще у ее лица необходимые для широкой улыбки мышцы, но, когда мы вышли, она все же была повеселее. Белла пообещала, что мы сделаем все возможное, чтобы исключить вину Себастьяна Кейна, и что обязательно пришлем кого-нибудь присмотреть за ней ночью. Скорее всего, мы больше ничем не могли ей помочь, разве что просто сидеть рядом и впадать в отчаяние.

– Как думаешь, она и правда думает, что он жив? – спросила Белла, пока мы шли к пабу мимо почты.

– Уверен в этом. В нашем сложном деле это вполне себе допустимая версия, плюс эти догадки помогают ей прожить давнее чувство вины.

Белла опустила глаза на свои туфли. Я помню, что почти такие же она носила в школу двадцать лет назад.

– А ты в это веришь?

Я ждал этого вопроса.

– Нет, верить-то не верю, но хотелось бы рассмотреть все варианты. Во время войны много мужчин были объявлены погибшими, а потом заявлялись домой целые и невредимые. Возможно, Кейн поменялся личностью с погибшим. В битве на Лисе погибло больше сотни тысяч человек. Если его полк понес большие потери, ему было легко назвать любое имя и перевестись в другой, никто бы и не заметил. Возможно, он вообще дезертировал и вернулся домой под выдуманным именем.

– Как-то это все притянуто за уши.

– Так часто бывает с правдой. – Мне это было прекрасно известно. – Когда мне было десять, я и подумать бы не мог, что полмира захватит война и мне придется ехать в чужую страну

– Да, слабоватый сюжет…

Она всегда умела меня рассмешить, даже в самые темные времена. В тот момент я был благодарен вселенной за это сложное и интересное приключение.

– Забыла сказать, – начала Белла. – Мама злится, что ты до сих пор к ней не зашел. Придешь к нам до вечера? А то она будет невыносима.

«А я не вынесу, если пойду», – подумал про себя я, но промолчал.

Мать Беллы – Монтегю, которую у меня так и не получилось убедить, что я замечательный. Она была неприступной стеной, читать ее было невозможно. Короче, она меня пугала.

Я хотел сказать: «Нет, я не хочу приходить к вам. У нас тут убийство»,но вместо этого произнес:

– Конечно, я загляну к твоей маме. Буду невероятно рад. – Я натянул улыбку и добавил для себя возможный план к отступлению: – Если ветер, погода и трупы позволят, конечно.

– Спасибо тебе. – Я уверен, что сказала она это искренне. Герцогине Хёртвуда было очень сложно угодить, даже если ты была ее любимым ребенком.

Мы остановились у паба, и Белла осмотрела сидящую у двери группку местных, которые наслаждались относительно теплым денечком.

– Пока Лавбрук у Люсинды, думаю, нам стоит найти ее предыдущего кавалера.

– Ричарда, что ли?

– Да, его имя постоянно мелькает в деле. Понимаю, он не солдат, восставший из мертвых, но все равно может быть вполне себе причастен. Что думаешь?

– Думаю, что ты очень мудрая женщина. А еще я пить хочу.

Я кинулся внутрь, прежде чем она скажет мне, что Ричард вряд ли в такое время в пабе, или что он охотится по субботам, или еще что-то, что помешает мне выпить пинту пива. К счастью, она зашла следом за мной, а наш подозреваемый, оказалось, стоял у бара. Но не один. Рядом с ним столпились все постоянные посетители паба, заглядывающие по субботам, и мужчина со шрамом. Он сидел за одним столом не с кем иным, как с миссис Эббот. А плюс дядя Стэн и наш пес восседали за пианино. Он напевал«Откуда у вас эта шляпа?»[12]. Пел, конечно, дядя Стэн, не Перси, но тот очень старался включаться в подходящий момент.

Шляпа эта попала мне в руки затейливым путем,

Внезапное наследство получил я одним днем.

Мне завещанье зачитали и к деньгам в придачу велели

Носить, не снимая, шляпу деда, что умер на прошлой неделе.

Когда Стэн сказал:

– А теперь все вместе! – паб взревел одобрительными криками.

Откуда у вас эта шляпа? Цилиндр этот откуда?

Как она хороша, ко всему как идет, ну настоящее чудо!

Вот бы мне такой! Вот бы мне! Моя-то уже худовата!

Куда бы ни шел, везде слышу: «Откуда у вас эта шляпа?»

Под конец песни Перси протяжно завыл, и толпа певцов разразилась аплодисментами. Я хотел было спросить дядю, что они с тетушкой и мамой делали в пабе в такое время, но он первым поспешил мне сообщить:

– Мой дорогой, у нас праздник!

– Это я вижу, – сказал я немного удивленно.

– Да-да, но знал бы ты, по какому поводу!

Мама подкатила ко мне кресло тетушки, а Перси остался за инструментом, ожидая, видимо, следующего пианиста, кто станет ему аккомпанировать.

– У нас новости, Мариус! – объявила моя дражайшая тетя. – Мы ходили к Уолкеру, агенту по недвижимости в Доркинге, хотели спросить про старое здание магазина. Оно годами стояло пустое, а сейчас сдается по очень приличной цене. Мы решили арендовать его!

– Я снова буду печь! – заявил дядя Стэн и начал танцевать. – Пекарь, который не печет, – это рыбак, который не ловит рыбу! – Я не подвергал эту истину сомнениям, но мудрость его меня не слишком тронула.

Мама молчала, ожидая моей реакции.

– Но почему здесь? – Я был буквально ошарашен. – Деревня эта лишь кажется тихим местечком, вы не слышали, что здесь недавно жестоко убили человека?

– Настало время перемен, – заявил мне Стэн в паузах между прыжками и поворотами. – Я слишком долго путался у тебя под ногами. Еще чуть-чуть, и мы бы навсегда остались на твоей шее. Пора поискать, где для нас трава будет зеленее.

Я не знал, как реагировать.

– У меня что, недостаточно зеленая трава?

– Достаточно, но она не идет в комплекте с хлебной печью. – Он схватил Беллу, которая просто терпеливо все это время стояла в сторонке, и утащил ее танцевать вокруг бара.

Тетушка проявила дипломатичность.

– Прости, что не сказали тебе раньше, Мариус. Стэн всегда мечтал открыть пекарню. Мы не можем упустить эту возможность.

Я не хотел, чтобы она волновалась за меня, поэтому перестал вести себя, подобно ребенку, и решил благословить их:

– Чудесные новости, тетушка Элль. Я буду по вам скучать, разумеется, но все к лучшему, я уверен.

Она похлопала меня по спине, и Стэн тут же пришел поменяться партнершами.

– Я так рада видеть тебя снова, Белла! – сказала ей моя мама, затем поцеловала меня в щеку и прошептала: – Не бойся, сынок, я пока никуда не денусь. – Мне это заявление показалось одновременно очень самоуверенным – с чего она решила, что меня расстроит отъезд наших эксцентричных родственников из моей красивой лондонской квартиры, – но и очень успокаивающим.

– Спасибо, матушка! Наслаждайтесь праздником, пока мы с Беллой расследуем убийство.

Она обхватила мои щеки ладонями.

– Ты так похож на папу, – произнесла она. – Он тоже вечно убегал спасать мир.

Мама отпустила меня, и в этот же момент я понял, что уже много лет не слышал, как она упоминает отца так прямо. Она еще недолго заглядывала в мое лицо. И мы оба поняли, что думаем об одном и том же.

– Ричард у бара, – сказала Белла, и я снова резко стал детективом – насколько мог.

– Прости за этот сумбур. Хотел бы я найти слова и описать свою семью, но боюсь, подходящих не существует.

– Не глупи, Маркус, у меня у самой престраннейшая семья.

Я сжал губы.

– Это не соревнование, Белла. Но да, ты бы выиграла.

Ричард, казалось, очень довольный жизнью, болтал со стариком, который управлял «Головой Герцога». Траурный костюм испарился, но на нем был не один из стильных пиджаков, а охотничий костюм для разнообразия, который ему очень шел. Должен сказать, в тот момент он очень походил на провинциального аристократа, но я-то знал, какое скромное

– Белла! Мариус! – пропел он, заметив нас. – Как же приятно вас видеть!

– А ты снял траур по Джеймсу? – не смог устоять я.

Его этот вопрос не смутил, Ричард лишь приобнял свою кружку очередного пенного.

– Не, траур был вчера. А сегодня, по словам твоего дяди, праздник. Ведь с сегодняшнего дня не придется ездить в Доркинг за молоком. Я так счастлив, как давным-давно не был!

Я наклонил голову вбок, совсем как Перси, когда он усиленно размышляет… или просто устает… или и то и другое.

– Счастлив, хоть тебя и бросила невеста, весь твой бизнес тебе не принадлежит, а один из твоих самых близких друзей убит?

Белла решительно нанесла ему последний удар:

– Пора бы нам поболтать, Ричард. Согласен?

Глава 23

Он отвел нас к малой барной стойке, которая в это время дня была всеми забыта. Описать вам то отдельное помещение было бы сложно, потому что стены его украшали лишь несколько весел для гребли да старая фотография короля Эдуарда в рамке. Комната под стать пабу. Самым необычным украшением ему служила вывеска перед входной дверью, на которой была изображена буквальная иллюстрация названия.

– И чем же я могу помочь? – Тон у Ричарда был высокомерный, как будто мы донимали его своим присутствием.

– Ну, для начала расскажи нам, что произошло у вас с Люсиндой. – После первого дела нашего едва оперившегося хобби Белла поняла, что с холодными собеседниками лучше использовать холодный тон.

– Это вроде бы не ваше дело.

Белла сменила подход на милость.

– Ричард, ладно тебе! Нам-то ты можешь доверять! Мы не причиним тебе вреда, мы просто хотим поймать убийцу.

Он всего на секунду перевел взгляд на меня и, видимо, решил, что с Беллой ему беседовать приятнее.

– Ладно. Я отвечу на ваши вопросы.

Белла многозначительно прокашлялась и начала:

– Еще совсем недавно ты был помолвлен с Люсиндой Хитон. Как мне казалось, вы были счастливы вместе и даже начали рассылать приглашения на июльскую свадьбу. Три недели назад деревня узнала, что ваша помолвка разорвана, но никто так и не знает почему. Нам лишь косвенно известно, что дело в каких-то стихах, но Люсинда молчит. Расскажи нам, что случилось.

– Это все просто ужасное недопонимание. Я пытался убедить ее, что ничего не было! – Он оттянул ворот хлопковой рубашки под норфолкским пиджаком[13]. В пабе жарко точно не было, так что неясно, с чего ему вдруг потеть.

– Попробуй теперь убедить нас, – сказал я. По-моему, Ричарду это предложение не понравилось.

– Хорошо… Так. – Ричард был на год младше нас с Беллой, но у него на лбу уже проступили морщины, будто он в этой жизни слишком много нервничал. Морщины эти углубились, пока он думал над ответом. – Поймите, она втемяшила себе, что я… – Он попытался подобрать приличные слова для того, что собирался сказать, но таких, видимо, не нашлось, потому что сказал он: – Что я связался с какой-то потаскушкой.

Я посмотрел на Беллу, чтобы проверить, смогла ли она сохранить серьезное лицо. Поклон ей за это.

– Была ли у нее на примете какая-то конкретнаяпотаскушка? – максимально вежливо уточнила она.

– А ты спутался? – менее вежливо уточнил я.

– Имен Люсинда не называла, но намекнула, что все знает. – Как-то слишком запутанно это прозвучало, но Ричард, слава богу, уточнил: – Дело в письмах, которые мне недавно пришли.

– Письмах? – спросила Белла с восторгом.

Ричард замотал головой:

– Нет, нет, не таких, без угроз! В них просто были стихи. Стихи о любви, если говорить точнее.

– Сонеты? – Я уточнил просто потому, что сам любил такие стихи.

– Иногда да.

– Хорошие? – Я не мог отпустить эту тему, за что Ричард презрительно на меня посмотрел.

– Я не стал оценивать их литературную ценность, но рифма там была, и автор, очевидно… – Он замолчал и выполнил за меня мою задачу: вернул диалог в нужное русло. – Извини, ты хотел, чтобы я тебе поэта хорошего посоветовал или рассказал что-то, что потенциально приведет к убийце?

Я не стал признавать, что меня, бывает, заносит, когда речь заходит о словесном творчестве, и вместо этого соврал:

– Мы, детективы, понимаем, как иногда даже самая незначительная деталь может стать важнейшей уликой.

– Стихи были неплохие. Местами хорошие, автор явно потрудилась. Но, клянусь, у меня ни с кем, кроме Люсинды, нет отношений. Она нашла одно письмо как-то в коридоре и впала в истерику. Теперь свято верит, что я за ее спиной кого-то соблазнил. Я пытался убедить ее, что кто-то ошибся адресом, но Синди и слушать меня не желает.

Пора было Белле подключиться к разговору, и вопрос она задала очень важный.

– Почему она сразу решила, что стихи написаны именно для тебя? Было в письмах что-то, указывающее на это?

Ричард весь сжался и заерзал, словно ему стало дико неудобно.

– Ну, да. Да. В одной из строчек было что-то типа: «О, Ричард, свет моего бренного мира, глаза твои как два дивных сапфира».

– Да, и с чего Люсинда взяла, что ты изменяешь?

За этот комментарий я получил локтем в бок от своей дражайшей напарницы.

– Что было дальше?

Ричард достал из верхнего кармана пиджака платок и промокнул лоб. Повторюсь, жарко в пабе не было.

– Она ударила меня, конечно же.

– Люсинда тебя ударила? – Не думаю, что этот вопрос Беллы был нужнее моих язвительных ремарок, но Ричарда он отрезвил.

– Именно так. Она пришла в ярость. Сказала, больше не может мне доверять. Почему-то тогда я по глупости решил показать ей остальные письма, надеясь, что они как-то докажут мою невиновность.

– Не сработало?

– Это только все усугубило! Тогда она меня и ударила. Лупила по груди обеими руками. Сказала, что всегда знала, даже в юности, что мне интересно только покутить. Я не ожидал нового удара, но она мне влепила прямо в челюсть. Правильно говорят – Люсинда хороша во всем, даже дерется отменно.

Вдруг Ричард совсем упал духом и громко простонал.

– Это мне в ней и нравится. Она такая талантливая. Еще и красивая, добрая, любит всех – и детей, и стариков!

– Тогда зачем ты спутался с этой поэтессой? – Я хотел поймать его с поличным, но не вышло.

– Спутался? Мариус, ты выворачиваешь мои слова. Я же сказал, я не знаю, кто написал эти стихи. Я бы никогда не предал Люсинду. У меня сердце болит из-за всего, что ей приходится переживать.

– Бедняжка! – Белла все же не окончательно растеряла свою мягкотелость, но я уверен, еще пара трупов это исправит.

Настала моя очередь играть серьезного детектива, пока она щебетала над разбитым

– Хорошо. Если у тебя не было никаких порочных связей с этой поэтессой, почему, по-твоему, она слала тебе свои стихи?

Ричард снова повернулся к Белле и заговорил более серьезно:

– Ответ очевиден. Чтобы рассорить нас с Люсиндой. Я убежден, что кому-то настолько опротивела мысль о нашей свадьбе, что он решил нас рассорить.

– Вполне возможно, – начала Белла. – А почему ты не думаешь, что в тебя и правда кто-то влюблен? – Она сказала это потому, что Ричард был красивым парнем и всегда одевался с иголочки.

– Не знаю. – Ричард, по крайней мере, попытался изобразить скромность. – Только с тех пор, как Люсинда прознала про мою так называемую измену, она и знать меня не хочет.

– После этого стихи еще приходили? – Белла умница, что додумалась до этого вопроса. Так мы могли понять, был ли отправитель близок с Ричардом.

– Последнее пришло примерно неделю спустя. Кажется, в тот день, когда Люсинда сообщила всем о том, что помолвка разорвана.

– Как интересно. – Белла подошла к потухшему камину, опустила ладонь на его полку, замерев так на какое-то время. Признаюсь, отличное место для размышлений. – Это подтверждает теорию, что отправитель пытался расстроить вашу свадьбу.

– Ты хорошо рассмотрел конверты? Откуда их прислали? – спросил я.

– Рассмотрел. – Ричард выпрямился, видимо, гордясь своими детективным подвигом. – Судя по марке, они были из Доркинга, что ничего не объясняет, ведь он всего в семи милях отсюда. Кто угодно из местных мог их слать.

– А твои враги?

– Что враги? – озадачился Ричард.

Я не смог сдержать раздражение:

– Они у тебя есть?

– Нет, конечно! Единственный, с кем у меня было неладно, кроме Синди, это Джеймс, и он… – Не знаю, почему Ричард не договорил это предложение: потому что не хотел винить мертвого друга или, наоборот, потому что задумался о его роли в их с Люсиндой размолвке.

– Интересно, – произнес я, закапываясь во второй вариант. – Мы могли бы подумать, что тебе писала женщина – ну, из-за манеры речи или повода, но ведь лодку раскачивать мог и мужчина. Может, Джеймс не одобрял ваш союз.

Ричарду мое предположение совершенно не понравилось:

– Так, погоди-ка!..

– Да, логика в этом есть! Джеймс знал, что если просто запретит сестре выходить за тебя, то Люсинда его не послушает, поэтому придумал весь этот саботаж! – В моей голове уже сложился сюжет, и притом интригующий.

Ричард, видимо, не был впечатлен моими выводами:

– Очень сомневаюсь, что Джеймс вообще думал о ком-то, кроме себя. Мы с Люсиндой были помолвлены несколько месяцев, он и слова против не говорил. Да и вообще, ты сам можешь представить, как одинокий Джеймс сидит у себя дома и пишет мне фальшивые стихи о любви?

– Это возможно. Вы всегда любили соревноваться друг с другом. – Я перехватил на себя узды допроса, потому что Белла почему-то все так и стояла молча у каминной полки, внимательно разглядывая картину, изображающую ураган.

– Соревноваться-то да, но врагами мы не были. – Ричард произнес это предельно уверенно. – Я вчера тебе уже сказал, мы с Джеймсом были друзьями. Нам нравилось некое соперничество, но мы никогда не ссорились по-настоящему.

– Ты не винил Джеймса за то, что его семья стала еще богаче, наживаясь на компании, которую вы создали вместе?

Он сощурился:

– Нет, не винил. И знаешь почему?

Было бы грубо не дождаться ответа.

– Потому что я родился без единого пенни за душой и, как бы ни старался, без Хитонов нищим бы и умер. В мое дело инвестировал именно Джеймс, ни Том, ни Грэнвилл. Без его доверия все мои, пусть даже самые гениальные идеи никогда бы не осуществились.

– Еще вчера ты сказал, что у Джеймса всегда можно было занять фунт или два. Ты много ему должен?

– Фунт или два! – раздраженно ответил Ричард. – Пойми, между нами существовала огромная разница: мне нравится тратить деньги. Я и не мечтаю стать таким же богатым, как Хитоны, но мне хватает себя радовать, а когда не хватало, Джеймс одалживал до конца месяца. Я всегда все возвращал. Могу чеки показать. – Он решил перевести разговор на меня: – Ты же водишь красную «Инвикту», припаркованную у дома Люсинды?

– Да.

– Отличная машина, но у меня «Бентли Спид 6». Двигатель на шесть с половиной, и, знаешь, эти дополнительные литры прямо-таки чувствуются. – Стало очевидно, что хвастаться он будет долго, так что я откинулся на спинку стула. – Все мои костюмы с Севиль-роу.[14] Шляпы делают «Лок и Ко» – шляпники бесчисленного количества королей, политиков и президентов. Мебель изготовлена для меня под заказ…

– Это все чудесно, но почему ты тогда до сих пор живешь в Хёртвуде?

– Как ты смеешь! Я решил жить ближе к семье и к Люсинде. Я всем сердцем ее люблю! – Он замотал головой, возмущенный моей наглостью. – Позволь повторить. Я бы никогда не убил ее кузена и никогда бы не ушел к другой женщине, как хорошо бы та ни писала стихи.

Мы могли бы цапаться так весь день, и уверен, мне бы даже понравилось, но вдруг к нам вернулась Белла и вернулась с вопросом:

– А где эти стихи сейчас?

Ричард задумался, и мне показалось, что я увидел в его взгляде проблеск страха.

– Я их сжег. Не мог больше видеть ни секунды. – Он привалился к барной стойке. – Признаюсь вам честно, после расставания с Люсиндой я переживал темные времена, такого я и врагам не пожелаю.

– Врагам, которых у тебя нет? – Я уже просто наглел, но он, казалось, даже внимания не обратил.

– Да. Было сложно скинуть с себя крест, взваленный недоверием Люсинды, но я почти пришел в себя.

Белла осторожно подбирала слова:

– Как ужасно… Представляю, через что ты прошел. Мы тебе очень сочувствуем, Ричард.

– Мы?

– Спасибо, Белла. Я ценю твое понимание. Жаль, что нам было не избежать этого разговора. Со смертью Джеймса мои муки лишь усугубились. Если Люсинда не вернется ко мне, не знаю, как жить дальше.

Он посмотрел на меня, будто я был творцом его несчастий. Белла смотрела в мою сторону с похожим осуждением, и я понял, что зашел слишком далеко.

– Прости, приятель. Кажется, я перегнул палку.

Ричард, видимо, все еще приходил в себя от моих диких обвинений и поэтому молчал.

– Я знаю, что делать, Ричард. – Я был слишком добр себе на беду. – Кто-то должен сегодня остаться с Люсиндой, а меня ждет у себя герцогиня Хёртвуда. Видимо, придется тебе караулить.

– Люсинда не позволит. – Он сделал шаг ко мне, и, несмотря на его слова, я понял, что мой план ему очень понравился.

– Я попробую ее убедить, но у меня есть один совет.

Голос у Ричарда стал повеселее:

– Принеси из дома свои дорогие подушки. Сидеть на ее диване – одно дело, но спать – совершенно другое. У меня до сих пор шея хрустит.

Глава 24

Мы оставили Ричарда наедине с мечтами о воссоединении с Люсиндой. Я не был уверен в своем плане, но если им двоим и суждено быть вместе, то я просто обязан протянуть руку помощи их уработавшемуся Купидону.

В части паба с большим баром Стэн снова сидел за инструментом, а толпа разрослась – хотя я почти уверен, что глазеющих скорее привлекала поющая собака. Хотелось бы остаться с семьей и отпраздновать большие новости, но убийство по-прежнему было не раскрыто.

Сначала мы зашли к Додо и попросили ее переночевать у Тилли, ведь больше не было гарантии, что полиция пришлет кого-нибудь просто на случай «внезапного» убийства. Додо с удовольствием согласилась, но это была простая часть плана, нам предстоял разговор с Люсиндой.

– Прости меня, Люсинда. – Я присел на колени у ее кресла, чтобы сразу было ясно, насколько я сожалею. – Я не смогу остаться сегодня здесь, нужно выяснить кое-что в Хёртвуд-хаусе. Боюсь, что могу задержаться и ты останешься совсем одна, поэтому я нашел себе замену.

Люсинда оставалась безэмоциональна, но я видел, что за этой маской мелькал страх.

– Кого же?

Белла решила не вмешиваться в этот разговор и маячила в дверях, наверняка смеясь про себя надо мной. Сам, конечно, виноват, что так давил на Ричарда, но я же просто хотел быть хорошим детективом. Сложно соответствовать этому образу, если строил ты его лишь на основе плохо написанной беллетристики.

– Ричард, – выпалил я, надеясь, что она не вспылит.

Удивительно, но все случилось ровно наоборот. Люсинда молчала, лишь дыхание ее чуть ускорилось.

– Ты знаешь, что он сделал? Знаешь, что он встречался с другой за моей спиной? – Она будто заглядывала мне прямо в душу, и я не мог не посочувствовать ей. Как сложно быть хорошим!

Я положил ладонь на руку Люсинды.

– Я не пытаюсь вас помирить. – Воссоединение было частью плана, но ей я об этом говорить не собирался. – Я хочу тебя защитить, и Ричард – мой лучший вариант, если ты, конечно, не считаешь, что он мог стоять за смертью Джеймса.

Наконец Белла подала голос:

– Он может быть убийцей, Синди?

Люсинда перевела на нее взгляд, на секунду задержала дыхание, рассматривая эту вероятность, а затем сказала:

– Нет, не думаю. Ричард не стал бы разводить такую мороку с письмами. Хоть я и не понимаю их смысл, но Ричард точно слишком практичный человек для этого. – Она кивала своим словам, веря в них все больше. – Если бы он захотел кого-то убить, то сделал бы все так, чтобы в момент смерти он сам находился в сотнях миль от места преступления и окружен свидетелями. Он слишком умен для такого.

Белла ответила на это полной оптимизма улыбкой:

– Мы можем сказать ему, что ты разрешила прийти?

– Можете. – Люсинда снова кивнула, но уже не так радостно. – Но я закроюсь в комнате, а он будет спать на диване.

– Разумеется, – сказал я и сжал ее ладонь.

Она не выглядела ни на унцию спокойней, чем в нашу первую по приезде в Хёртвуд встречу, но я был рад, что, выполняя свой социальный долг перед аристократкой, которой не слишком-то нравился, не оставил Люсинду без защиты.

Когда мы вышли из уродливого дома Люсинды, миссис Эббот стояла в саду и подстригала тот же куст, что и вчера. Она все еще почему-то смотрела на меня с каким-то подозрением, хотя я приветливо помахал.

А вот Белла, казалось, нами гордилась.

– Знаешь, а ты можешь быть очень милым, когда хочешь. – Она ткнула меня локтем, лишь мы дошли до перекрестка.

– Милым, но и глупым, возможно, – сказал я. – Я переживаю, что мы позволили убийце присмотреть за одной из потенциальных жертв. Но с другой стороны – Ричард либо невиновен и защитит Люсинду…

– Либо?

– Либо он и есть убийца, но не станет ее убивать, потому что сразу себя выдаст. Идеальный вариант.

Гордость исчезла с лица Беллы.

– Ага, идеальный. – Смотрела она на меня оценивающе. – Давай пока сменим тему. Ты не хочешь переодеться перед встречей с моей мамой?

Я решил оставить честный ответ при себе.

– Хорошая идея! – Я осмотрел мятый костюм, в котором ходил уже два дня. – Не хочу произвести плохое впечатление.

– Мы должны успеть до ужина, поэтому времени мало. Возможно, стоит взять твою машину. – Она уже шла к моей «Инвикте».

Я старался никогда не расстраивать Беллу – кроме того случая, когда не позвал ее замуж и разбил ей сердце. Переодеться перед встречей с женщиной, которая никогда не станет моей тещей, – это меньшее, что я мог сделать.

Вверх по холму мы ехали молча, мистер Уолкер, как обычно, доброжелательно открыл для нас ворота. Вечером, в лучах катящегося за горизонт солнца, Хёртвуд-хаус выглядел еще более впечатляющим, а его бежевый фасад из анкастерского камня очаровательно розовел.

– Встретимся за ужином в оранжерее. Если хочешь, конечно, – сказала Белла, как только я припарковал машину в гараже рядом с ее «Санбим». – Там обстановка чуть более приватная, чем в главном зале.

Кэкстон был в гараже и мыл семейную флотилию «Бентли» и «Даймлеров».

– Господи! – резко вскрикнул я, делая вид, что понял что-то важное. – Я понял, кто убийца!

– Взаправду?

– Да! Это твой шофер. Я в жизни не встречал такого неприятного человека.

– Как смешно, Мариус! – Она ударила меня, буквально ударила! Ладно, слегка и по руке, но я не согласен, что в тот момент заслужил такое проявление жестокости. – Я на секунду подумала, что ты серьезно.

– А я был серьезен… на секунду.

Она еще раз меня ударила, видимо, наудачу, и скрылась в доме.

– Снова явился? – заворчал Кэкстон, стоило мне выйти из машины.

– Э-э-э, да. Видимо, да.

– Я с тебя глаз не спущу, Куин. Ты мне никогда не нравился. И сейчас не нравишься!

Сложно было ответить на такое заявление, но я попытался:

– Ценю твою честность и буду стараться завоевать твое расположение.

Сутулый шофер с гигантской головой и, как мне кажется, крошечным мозгом, оплотом интеллекта не являлся, поэтому смог только буркнуть в ответ. Я говорил неискренне, но понимал, что вежливость раздражала его куда больше, чем могла бы ответная агрессия.

– Хорошего тебе вечера, Кэкстон. А если нечем будет заняться, мою машину тоже нелишне было бы помыть. – Я подмигнул ему и пошел в сторону особняка.

Я привез с собой свой лучший костюм, который, хоть и не мог сравниться с костюмами Ричарда ни

Когда мы были детьми, герцогиня проводила почти все свое время в гостиной восточной башни. Я тогда представлял, что она какая-то королева из прошлого. Хотя и в реальности она со своим титулом, поместьем и обширными землями недалеко ушла от настоящей королевы.

– Леди Монтегю? – Я постучал в приоткрытую дверь.

Сначала никакого ответа не последовало, и мне стало тревожно. Успокойся. Нет там трупа. Ты просто слишком тихо говоришь.

– Кто-то пришел? – отозвалась она.

Я открыл дверь пошире.

Герцогиня сидела за своим столом, совсем как в моем детстве.

– Простите, что беспокою, ваша светлость. Белла передала мне, что вы меня ждете.

– Мариус Куин? – Она была приятно удивлена. Уверен, за это спасибо костюму. – Заходите, молодой человек. Дай-ка я на тебя посмотрю!

Я сделал, как было велено, и она и правда на меня посмотрела. Мне на секунду стало не по себе, сразу вспомнилось, как принимали в армию и старшие осматривали нас, чтобы убедиться, что никто не рухнет от веса вещевого мешка и винтовки. У меня был знакомый, который едва мог каску на голове удержать, так что имелся смысл в таких досмотрах.

– Ты такой взрослый, – изрекла она, будто этот факт был удивительным. – Понимаю, что это нелепое наблюдение, но в моей голове ты остался прыщавым подростком.

Я хотел сказать, что у меня всегда была хорошая кожа, но передумал.

– А вы, мадам, совсем не изменились. – Я ступал по грани подхалимства, но это также была правда. Герцогине было за шестьдесят, но выглядела она молодо. К сожалению, холодное выражение лица очерствило мягкие черты, которые она передала дочери.

– Как мило с твоей стороны.

Повисла неловкая тишина, я не знал, то ли мне стоять, то ли сесть, то ли заговорить, то ли ждать. Честно признаться, я вообще слабо понимал, зачем она меня позвала.

– Присаживайся. – Она жестом пригласила меня присесть на деревянный стул напротив стола. Я попытался рассмотреть пыльный талмуд, который она читала. Мне показалось, что он был ровесником самого Хёртвуд-хауса, что-то наверняка заумное и скучное, что-то, о чем люди позабыли столетие назад.

Она молчала, поэтому меня понесло:

– Так странно вновь оказаться здесь. Я часто возвращался к своим воспоминанием о вашем доме и теперь сравниваю с ними реальность. Вот шел к поместью из деревни, и мир будто сам заполнял пробелы в моей памяти.

– Могу представить, – сухо сказала герцогиня, словно читая слова с листа. – Жизнь часто подкидывает нам удивительные сюрпризы, как твое внезапное возвращение, например.

Чувствовалось, что она хочет спросить, зачем я приехал. Мне оставалось молчать и позволить ей вести разговор в нужное русло.

– Я попросила тебя прийти, чтобы сказать одно. Если ты обидишь мою дочь, то я позабуду, что такое милосердие. – После, казалось, бесконечных часов неопределенности ее резкие слова вонзились в меня ножами. – Я тебе не доверяю, Мариус. С того самого момента, как ты впервые вошел в этот дом.

Я не смог сдержать ответ:

– Мне тогда было пять лет.

– Это правда. И ты был очарователен. Папа привел тебя поиграть с Изабеллой, и я подумала, что еще никогда не видела такого милого ребенка. В сравнении с тобой мои мальчики походили на огров. Уже тогда я видела, что моя дочь с тобой в опасности. Сейчас я рада, что Белла нашла себе скучного увальня в лице Гилберта Бэйнса. – Герцогиня щурилась, будто смотря на меня сквозь пелену льда. – В наши времена потомству принято давать неограниченную свободу и бессмысленную самостоятельность. Поэтому, к сожалению, я не могу запретить вам встречаться, но могла бы – запретила.

– Жаль, – сказал я, стараясь не показывать, что мня задело. – Я-то думал, вы меня позвали, чтобы сообщить что-то новое о смерти Джеймса Хитона.

Я откинулся на спинку неудобного стула. Теперь я знал, что она обо мне думает, и почувствовал себя увереннее. Меня пугали лишь сомнения.

Герцогиня продолжила говорить нежным, но угрожающим тоном:

– Ваш инспектор заглядывал, но не думаю, что нашел здесь что-то полезное. А Хитоны? Хитоны мне неинтересны. Том и Грэнвилл в особенности были пренеприятнейшими людьми, которые почему-то верили, что смогут забраться выше нашей семьи.

– Вы не первая, кто так считает. Хорошо, что дети у них выросли другими людьми. Джеймс, конечно, героем не был. Я знаю, что он сделал все возможное, чтобы не идти на войну, но он никогда не был таким жестоким, как его отец или дядя.

– Едва ли это его оправдывает. – Герцогиня молча рассматривала меня недолго, и в тот момент, несмотря на все ее злые слова, я почувствовал, что она хоть и немного, но мною восхищается. – Я думала, что тебе и так известно про Хитонов всё. Твой отец работал на них целый год перед отъездом из Хёртвуда. – По ее словам складывалось впечатление, что он просто уехал или вышел на пенсию, а не исчез без следа и единой записки.

– О чем вы? Отец никогда не работал на Хитонов. Он боролся с ними как мог.

Она улыбнулась, словно злая королева из сказки.

– Это правда, мой мальчик. Но даже принципиальному Теренсу Куину пришлось в конце концов сдаться Хитонам. Я думала, ты это и сам знаешь.

Не знаю, зачем она это сказала, наверное, просто чтобы меня расстроить. И у нее получилось. Я вырос и, казалось, вырвался из ее власти, но она все равно нашла способ сделать мне больно.

– Ну, рад был встретиться снова, – соврал я и встал, не дожидаясь ее разрешения.

– Это неправда, – голос у нее был холодный, как снег в Гималаях.

– Да, неправда. Но я рад наконец уйти. – Я так заскрипел зубами, аж испугался, что раскрошу их. – До свидания, Сильвия. – И да, я специально обратился к ней по имени. По моему опыту, герцогини такое ненавидят.

Я спустился по витой лестнице в оранжерею. Беллы там не было. Вместо нее я нашел там дворецкого семьи Хёртвуд, который готовил для нас маленький столик. Он был пузатым, заносчивым человеком, но меня почему-то любил.

– Мистер Куин, мне сказали, что вы сегодня ужинаете с леди Изабеллой.

– Все так, Пулман, но не спешите. Я постою тут, позлюсь, если вы не против.

– Конечно же, сэр. – Он продолжил работать, шепотом руководя лакеями, которые вбежали в оранжерею с канделябрами, бокалами под вино и серебряными

Я поступил, как и обещал, стоял и смотрел в изогнутые окна на озеро. Над поместьем собрались тучи, под стать моему настроению, и я уже не верил, что что-то способно его исправить, но тут пришла Белла.

– Ты рано, – сказала она, стоя в дверях, как ожившая картинка.

Глава 25

На ней было бирюзовое шелковое платье, лишь на дюйм не достающее до пола. Оно расширялось внизу, но обтягивало ее сверху, и, описывая это платье, я лишний раз понимаю, как плохо разбираюсь в женской одежде. Могу сказать лишь, что, когда Белла зашла в залитую свечным светом комнату, я забыл, как дышать… на пару долгих секунд, по крайней мере.

– Знал бы я, что ты так разоденешься, тоже подобрал бы что-то поприличнее.

– Смешно, Мариус! Тебе с такими шутками надо на сцену!

Я хотел бы сказать еще что-нибудь остроумное, но снова оцепенел от ее красоты. Она была красивой. Не просто красивой. Она была Белла.

– Я решила, что тут тебе будет спокойнее, чем на семейном ужине. Уверена, мама уже и так тебя достаточно припугнула, не хочу давать возможность повторить это при слугах.

В тумане своего плохого настроения я пропустил момент, когда маленький круглый столик полностью заставили всем необходимым для ужина.

– Очень мило с твоей стороны. – Я обошел столик и отодвинул для Беллы стул, как официант в парижском кафе, куда я постоянно захаживал. Может, это было слишком театрально, но, садясь, Белла улыбнулась. Я сел напротив и снова почувствовал себя нелепым четырнадцатилетним Мариусом, который впервые заметил, какая она красивая.

– Если честно, мы редко ужинаем всей семьей. Я даже не помню, когда мы просто были все в одной комнате. Мои родители…

Я понял, что эту тему она не хотела бы развивать, поэтому пробубнил:

– Здесь гораздо приятнее, чем за огромным столом. – Белла поспешила сменить тему.

– Лавбрук ушел чуть раньше нас, – сказала она, мне осталось только промычать в ответ, но мычание скоро обернулось мурлыканием мелодии «Колени вверх, мама Браун»[15]. Не самый подходящий фон для светского ужина.

– Представляю, как тебе странно сюда возвращаться. – Она осмотрелась, словно сама увидела оранжерею впервые.

Я медлил с ответом. Меня отвлекал блеск ее глаз, цвет которых так хорошо подчеркивало платье. Я испугался, что ляпну что-то неприличное.

– Странно? Почему странно? – спросил я как дурак, ведь сам только что говорил ее матери то же самое. Что тоже странно.

– Ну, странно видеть все эти знакомые лица, места, в которых не был уже десять лет.

– Да нет, ничего странного.

– Правда?

– Да. Все совершенно привычно. Ничегошечки странного. – Я вытянул ноги, закинул одну на другую и откинулся на спинку стула. Он оказался совсем не устойчивым и упал бы назад, если б я не шлепнул ладонями по столу. Белла явно посчитала меня в тот момент клоуном ни хуже Гарольда Ллойда[16].

Белла засмеялась, спасая меня от позора, и мне тут же полегчало.

– Ты такой смешной, Мариус! Я начала это забывать.

Я наклонился, чтобы на случай, если ножки антикварного сокровища подо мной все же сломаются, меня хотя бы спас столик.

– Я никогда не понимал, почему мы помним одно, но забываем другое. У меня сохранились детские воспоминания о каких-то совершенно незначительных мелочах, а попроси меня нарисовать портрет отца, и я не буду знать, с чего начать. – На мгновение мой голос стих, а Белла не знала, что на это сказать, поэтому мне пришлось продолжить: – Например, я забыл, как ты хорошо поешь, поэтому был очень удивлен на Новый год.

Ее улыбка стала чуть ехидной.

– Тогда я должна в кое-чем признаться. В детстве у меня был ужасный голос, но за время нашей разлуки я занималась пением. – Белла покраснела и попыталась сменить тему. Она всегда ненавидела разговаривать о себе. – Это Люсинда у нас поет. Помнишь, когда нам было десять, мы ставили пьесу?

– Теперь помню. – Она потянула за какой-то рычаг, и воспоминание вывалилось на меня. – Ее Додо написала. Ты была рассказчиком. Мы с Джеймсом почему-то сражались не на жизнь, а на смерть, а Люсинда пела все песни. Это даже была не пьеса, а возможность искупаться в ее таланте.

Мы оба замолчали, не знаю, о чем думала Белла, но я думал о войне и о том, как она все изменила. Не только жизни тех, кто там погиб, или тех, кто их любил, но и жизни остальных – нас будто прервали, перебили, заморозили.

Белла, конечно же, думала о чем-то совсем другом, смотря на меня через пламя свечи и тепло улыбаясь. Ее аккуратные ладошки лежали на скатерти. Она сказала:

– Странно думать, что кто-то, кого мы знали всю жизнь, убил Джеймса.

Эта резкая смена темы была почти так же уместна, как мое внезапное мурлыкание.

– Мне кажется, – продолжила она, не хватаясь за приятный разговор, который мы только что вели, – есть два вероятных мотива убийства Джеймса. При всех прочих обстоятельствах все сводится либо к любви, либо к деньгам.

– Все всегда сводится либо к любви, либо к деньгам.

Мне выдалась возможность полюбоваться не только ее красотой и изысканным нарядом, но и работой ее феноменального интеллекта. Он впечатлял меня еще больше.

– Но к нашим друзьям эта аксиома особенно применима, не думаешь? – Я ничего не думал на этот счет, поэтому она продолжила: – Джеймс и Ричард мечтали быть столь же богатыми, как мой отец, а мы – все остальные – думали только о любви.

– А по-твоему, Джеймс и Ричард о любви не мечтали?

Она задумалась.

– Может, мечтали, но о любви в их собственном понимании. Мне всегда казалось, что для них любовь – лишь очередной признак успеха, а не сама цель.

– Ты права, пожалуй. Джеймс и Ричард всегда были крайне амбициозны, особенно до войны. Хотя мне кажется, Тилли и Люсинда не слишком далеко от них ушли. Не только мужчины мечтают править миром. Может, даже мы с Додо об этом задумывались.

– Вы – творческие личности. Это другое.

Настала моя очередь задуматься.

– Я тебя понял. Значит, у нас есть романтики, творцы и будущие миллионеры. И кто из нас, интересно, маньяк с жаждой убийств?

– Это нам предстоит выяснить.

Повисла тишина, потому что вернулся Пулман с первыми блюдами. Я почти не помню, что мы тогда ели. Скорее всего, это было что-то очень вкусное, как и вся еда, приготовленная на кухне Хёртвуд-хауса. И я почти уверен, что едой я наслаждался, но не обращал на нее внимание дольше секунды.

Мы разговаривали о преступлениях и

– Ты ему поверила? – спросил я, потому что сам для себя еще не ответил на этот вопрос.

– Не знаю. Но если он врет, то делает это мастерски. В подробностях пересказал стихи, даже по памяти повторил несколько строк. Только зачем он их сжег? Подозрительно.

– Я даже запомнил пару строк. Что-то вроде: «Ричард, о Ричард, о тебе мечтаю. Как жить без тебя, я не знаю».

Белла чуть не подавилась… чем-то, что она тогда ела.

– Господи, правда? Я уже и не помню.

– Нет, Белла. Не говорил он ничего такого. Я просто хотел доказать тебе, как легко это было выдумать.

Я ждал, что сейчас меня снова пнут под столом, но удара так и не последовало.

– Ладно, может, он мог выдумать пару строк прямо в тот момент. Хотя, с другой стороны, зачем ему это? Мы легко можем уточнить у Люсинды, что было в тех стихах.

– Точно. – Я начал жевать… что-то с тарелки. – Интересно другое – вышли ли те стихи и письма с угрозами из-под одного пера?

– Не стоит делать такой вывод без должных доказательств. Может, и нет никакой связи между ними, может, Ричард сам себе слал стихи, чтобы Люсинда разорвала помолвку. Может, он понял, что не хочет становиться частью семьи Хитон.

– Интересная мысль. – Я замолчал, чтобы хорошенько ее обдумать. – Сам бы я до такого не додумался.

– Всякое бывает. – Улыбка сошла с ее губ, Белла перевела взгляд на пламя свечи. – Нам можно опираться только на самих себя. Да, инспектор может что-то для нас разузнать, но сейчас все зависит от нашей с тобой способности различить, кто врет, а кто говорит правду.

Я хотел было поспорить, но она продолжила:

– Ричард мог что угодно напеть нам в уши. Может, он ненавидел Джеймса за то, что тот зарабатывал на его идеях? Может, Ричард был должен ему гораздо-гораздо больше, чем утверждает. Может, он таким радикальным образом попытался избавиться от долгов. Тогда его идея угрожать сразу и Люсинде, и Тилли успешно сбила нас со следа.

– Ты права. Все бы просто решили, что убийца начал свой путь отмщения, но испугался полиции после первого нападения.

Мы перекидывались идеями, одна мысль перерастала в другую.

Белла загоралась каждой догадкой, а меня радовал ее восторг.

– Мы бы и не подумали, что все эти письма, все эти загадки и про месть, и про 1917-й – просто попытка Ричарда отвлечь нас от своих долгов.

Я поднял свой бокал с… тем, что мы тогда пили, поднимая тост за эту мысль.

– Надо попросить Лавбрука узнать, что там у Ричарда с финансами, есть ли среди них припрятанные секреты.

– Наверное, но сомневаюсь, что это куда-то нас приведет.

Мне нравилась ее уверенность.

– Да? И почему это?

– Потому что это преступление продумывалось очень давно. Убийца заранее отправил письма своим потенциальным жертвам, а Джеймса убили только спустя два дня после того, как Хитоны получили первое письмо.

– К чему ты ведешь?

– К тому, что убийца, который прибегнул к такому сложному плану, вряд ли мотивирован чем-то столь простым, как долг. Мне кажется, пока убийца уверен, что все ему сойдет с рук.

Я решил помолчать, чтобы все хорошенько обдумать, но мысли сами вернулись к одной из теорий, в которую верить не хотелось, но и отпускать не получалось.

– Поэтому я отчасти и хочу верить, что Себастьян вернулся отомстить. Ни один полицейский бы его не заподозрил. Предложи этот вариант кто-то из Скотленд-Ярда, его бы засмеяли.

– Ну все, ты прав. Это единственный вариант, который все объясняет. Джеймса Хитона убил мертвец.

Мы улыбнулись, наслаждаясь компанией друг друга, и тут в оранжерею зашли два лакея с тарелками, нагруженными… чем-то вкусным, скорее всего.

Глава 26

На следующее утро я проснулся с рассветом. Поместье тонуло в бледных лучах, и мне было так спокойно. Будто кусочки пазла моей жизни начали складываться в картинку. Конечно, именно в такие моменты стоит ждать от жизни худшего. Возможно, прозвучало слишком пессимистично, но когда дело доходит до убийств, излишний оптимизм может стать смертельно опасной ошибкой.

Я вышел из своей спальни в Хёртвуд-хаусе, здороваясь со всеми горничными и лакеями, раздавая «приветы» направо, налево, вперед и назад. На выезде из поместья я потревожил сонного стража, тот нехотя выпрыгнул из своей будки, чтобы выпустить меня за ворота. Деревню окутал саван тумана, все было так красиво. Когда в голове сидят лишь приятные мысли, даже самая неприятная погода кажется наслаждением. Я остановился на вершине холма, чтобы полюбоваться шпилем церкви Святого Марка, разрывающим мягкие слои облаков.

Я позволил машине самой катиться в деревню, а солнце начало прожигать туман. В порыве хорошего настроения я решил заскочить домой, посмотреть, начал ли дядя Стэн снова печь – конечно, начал. Утолив голод, я пошел проверить, провел ли Лавбрук ночь в своей машине – конечно, провел. Видели бы вы, как он разулыбался, когда я постучал в окно его машины, держа в руке тарелку с маффинами.

– Ты святой, – сказал он с полным ртом, но я почти уверен, что все расслышал правильно. – Настоящий святой.

– А ты дурак! Почему не позвонил в поместье и не спросил, найдется ли у них комната? – Мы сели на широкий забор Люсинды и накинулись на сладко-мучное удовольствие.

У Лавбрука были свои причуды, так что вопрос его по-настоящему ошеломил.

– А знаешь, я даже об этом не подумал. Я хотел напроситься к одной из жертв, но решил, что это как-то непрофессионально. Оставался один вариант выспаться.

Я осмотрел его коричневую коробочку на колесах и пожал плечами:

– Высыплется только позвоночник после такого.

– Скорее всего, ты прав.

– Мог поехать в Лондон, домой. Тебе ведь так и не назначили это дело официально. Это мы тебя похитили.

– Тут ты тоже прав. Но с самого перевода в Лондон интересных дел мне пока не поручали. Я-то думал, днями и ночами буду ловить убийц и бандитов, но пока лишь заполняю отчеты по пропавшим дамам, которые сами потом возвращаются с морских курортов.

– Не звучит как работа детектива, – сказал ему я. – Тебя используют?

– Главный инспектор говорит, что мне нужно сначала показать, чего я стою, но пока на это уходит больше времени,

Я хотел было расспросить Лавбрука о прошлом – может, спросить, как его зовут, – но с холма вдруг раздался крик, и мы побежали в ту сторону. Он привел нас к белоснежному дому Тилли. Сержант Росситер уже был там и колотил в дверь.

– Не открывают, – тихо сказал он нам. – Я был тут всю ночь. Не понимаю, что там у них случилось. – Справедливости ради стоит сказать, что голос у сержанта был очень испуганный. Он тяжело дышал, продолжая стучать.

– Попробуем через заднюю дверь, – предложил я Лавбруку, и мы бросились вокруг дома, ища еще двери. Стоило нам завернуть за угол, как я заметил осколки стекла. Они были повсюду, будто тот, кто разбил окно, раскидал их во все стороны.

Уже тогда можно было строить догадки и делать выводы, но я молчал, а Лавбрук пошел вперед и зашел в приоткрытую дверь. Я двинулся следом, чувствуя, что ничего хорошего внутри мы не найдем.

Тилли лежала лицом вниз в идеально-овальной луже крови. Но кричала не она. Додо сидела рядом на полу, сжавшись в комок. Она, не отрываясь, смотрела на тело подруги и, казалось, была в настоящем шоке.

– Мисс, вы как? – начал Лавбрук. Видимо, так его учили разговаривать с потерпевшими. – Убийца все еще в доме?

Додо молчала, но смогла нервно замотать головой. Я подошел и обнял ее, пришлось упасть для этого на колени. У меня получилось ее немного успокоить, и инспектор отправился осматривать соседние комнаты.

– Я не понимаю, – наконец пролепетала Додо. – Я ничего не слышала. Почему я ничего не услышала? Я была на втором этаже всю ночь.

Лавбрук вернулся, и мне показалось, что он знал ответ на ее вопрос, но не собирался произносить его вслух при Додо. Кровь уже некрасиво блестела. Я по опыту написания подобной сцены знал: значит, она пролежала мертвой некоторое время. Я не хотел смотреть на Тилли. Было так грустно. Пришлось заставлять себя не отводить глаза от раны на ее шее.

Росситер, видимо, так ничего и не добившись от передней двери, обошел дом и заглянул внутрь. Лавбрук тут же отдал ему приказ:

– Выведите даму отсюда, пожалуйста. Если кто-то из соседей выглянет узнать, в чем дело, попросите забрать ее в дом и отпоить чем-нибудь горячим.

Я еще никогда не видел нашего заносчивого сержанта в таком состоянии. Он ответил, не отводя взгляда от тела:

– Да, сэр. Конечно, сэр.

Мне было больно смотреть на уходящую за ним Додо. Она была такая хрупкая, одинокая. Я хотел пойти за ней, но видел, что Лавбрук собирается мне что-то сказать.

– Это догадка профана, но кажется, умерла она рано утром. – Он присел на колени, чтобы осмотреть рану. – Я не эксперт, но по предварительной оценке, смерть наступила между двумя и четырьмя часами. – Он себя принижал, но я впечатлился его знаниями. – Она не успела закричать, поэтому подруга ничего и не услышала. Ей перерезали горло, даже звука не дали издать.

Пришлось тоже опуститься на пол. Меня так угнетало, что подобное случилось с моей подругой – не только с Тилли, но и Додо. Все трупы Восточного фронта не подготовили меня к лежащему на кухонном полу телу невинной женщины, которую я знал двадцать пять лет.

– Орудия убийства я не вижу. – На лице Лавбрука застыло встревоженное выражение. – Я был тут вместе с констеблем до полуночи, потом нас сменил Росситер. В доме около одиннадцати выключили свет, думаю, она спала, когда убийца проник в дом. Видимо, вниз ее как-то выманили. – Он встал, чтобы осмотреть разбросанные по кухне и вокруг двери осколки. – Все выглядит так, словно она стояла к убийце спиной, когда он перерезал ей горло.

Не хотелось о таком пока думать, но нельзя было терять время.

– Получается, кто-то проник в дом, зашел в спальню Тилли, выманил ее сюда, чтобы…

– Чтобы что? – спросил Лавбрук. – Зачем? Чтобы не испачкать ковры?

В конце концов я нашел относительно убедительный ответ:

– Чтобы не разбудить Додо, наверное. Привел ее сюда, чтобы не разбираться со второй девушкой.

– Не складывается. – Лавбрук подошел ко мне, очевидно, сражаясь в голове с разными теориями. – Тилли могла закричать и в кровати, как только заметила нож. Он бы ее даже больше напугал внезапностью. – Он сжал губы, будто решительно делая вывод. – В одном я больше не сомневаюсь. Скотленд-Ярду придется взять это дело.

Глава 27

Из Гилфорда пригласили еще полицейских, Лавбрук поговорил с лондонским начальством. Скоро в Хёртвуд прибыла стайка констеблей, которые тут же принялись прочесывать сад вокруг дома Тилли в поисках улик. У дверей Люсинды поставили человека во избежание полного исполнения плана убийцы.

Я пожалел, что рядом нет Беллы. Она бы не вернула Тилли в мир живых, но рядом с ней мне всегда чуть легче. Я не смог взять себя в руки и позвонить в Хёртвуд, но был и так уверен, что местные сплетники уже донесли эти ужасные новости до герцога.

Я отправился говорить с Додо. Сержант увел ее домой, где она, как кошка, свернулась на диване в клубок. Мама с братом присматривали за ней, а Росситер дежурил у входа, чтобы никто не навредил и Додо тоже, но в тот момент ничто не могло ей помочь. Мир казался слишком страшным местом.

– Я ее не спасла, – плакала она. – Я должна была ее защитить, но не смогла.

Я впихнулся на диван рядом с ней. Не хотелось садиться напротив и создавать ненужную дистанцию между нами.

– Ну а что ты могла сделать, Додо? Если кто-то и виноват, то я! Я не настоял, что с вами нужно отправить полицейского. Не подумал, что убийца рискнет проникнуть в дом, пока Тилли не одна.

– Прости, Мариус! Мне так жаль! – Додо разрыдалась. Смотреть было невыносимо, а я – бесполезный – совсем не мог ее успокоить.

– Ей сложно, – сказал мне Нэд, как обычно, приуменьшая. Его мама молча стояла в дверях.

В конце концов я решил, что буду полезнее всего, если вернусь к расследованию. Полиция осматривала всю деревню, ища улики, но я-то понимал, что лучше знаю свою подругу Додо и смогу выудить из нее сильно больше, чем детективы.

– Прости, что заявился в такой момент, Додо. Но у меня есть несколько вопросов. Убийца еще может находиться где-то в деревне, нужно хотя бы попробовать остановить его до того, как он совершит следующее нападение.

Додо

– Спасибо. – Я старательно обдумал свой первый вопрос. – Расскажи мне, что вы делали до того, как легли спать?

Она выглянула из окна на копошащихся на улице полицейских. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы вернуть себе голос, и ответ прозвучал хриплым шепотом:

– Мы с Тилли долго разговаривали. Она меня пугала тем, насколько смирилась со своей мрачной судьбой. Она все повторяла, что заслужила все это и что он придет за ней. Я спросила, кого она имела в виду, но Тилли просто улыбнулась, будто это была чужая тайна. Я сказала ей, что бояться нечего, но она не поверила. Оказалось, не зря.

– Во сколько это было?

– Мы легли примерно в пол-одиннадцатого, я читала где-то полчаса. Уснула за книжкой. – Всего на секунду Додо показалась мне даже счастливой. Такой я ее и знал.

– Где была комната, в которой ты спала?

– Прямо рядом со спальней Тилли. – Она по-прежнему была растерянной. Видимо, все еще пыталась понять, как могла не услышать подругу. Я не собирался говорить ей, что Тилли перерезали горло, чтобы та не успела издать и звука. Я иногда мог сказануть лишнего, но какая-то степень сопереживания мне все-таки была свойственна.

– Ты слышала ночью хоть что-то? Какие-нибудь звуки?

Она отвечала все увереннее и увереннее.

– Да. Я слышала, как она встала и спустилась на первый этаж. Тилли шептала себе что-то под нос, но я была полусонная.

– Это все?

– Нет, чуть позже она поднялась обратно в спальню. Я просыпалась всего на пару секунд, но это помню точно.

– Сколько примерно было времени?

Додо посмотрела на семью, ища поддержки, и мама подарила ей неуверенную улыбку.

– Сложно сказать. Казалось, я на тот момент некрепко спала. Еще было темно, но часов в комнате не было.

– Отлично, Додо. Спасибо.

Я решил, что больше спрашивать у нее нечего. Тилли была в ужасном состоянии, когда мы разговаривали с ней вчера, и слова Додо подтверждали, что легче ей не стало. Она ждала смерти, и в ночи та явилась.

Остался еще один человек, который мог нам помочь, поэтому я обратился к брату Додо:

– А ты что-нибудь заметил, Нэд?

Он вдруг занервничал и крепко схватился за косяк открытой двери.

– Я? А почему ты меня спрашиваешь? Что я мог видеть?

– Во время обхода, я имел в виду. Когда письма разносил? Видел что-нибудь подозрительное у дома Тилли или где-нибудь на улице?

Он на мгновение забыл, как дышать, а затем, медленно выдохнув, сказал:

– Сегодня воскресенье, Мариус. По воскресеньям почты нет.

– Ах да! Сглупил.

Миссис Лайл подошла и села рядом с дочерью, а я отошел к двери.

– Вы нам очень помогли. Боюсь, полиция придет к вам с похожими вопросами, но может, с ними вспомнится что-то полезное. Об убийце можешь не беспокоиться. Пока его не поймают, деревня будет самым безопасным местом на земле. Полицейские будут на каждом углу. Не сомневайся.

Полицейские и правда были на каждом углу. Они лезли в клумбы на улице, тормошили цветочный бордюр и кусты гортензий.

Я вышел из маленькой серой двери здания почты и тут же заметил сержанта Росситера на садовом широком заборе.

– Я тут ни при чем, – сказал он, не сводя глаз с «псевдопоместья» напротив. – Знаю, вы думаете, что у меня из-за сыновей хороший мотив… Но это не я.

Я не смог найти ответ, а он продолжил выдавать улики против себя:

– Да, вчера была моя очередь караулить, и, не буду врать, я ненавижу всех Хитонов до единого. Они меня выставили из родного дома после смерти сыновей, так потом еще и продали полицейский участок, пришлось изо дня в день стоять на морозе. У меня кровь кипит от обиды, но я никого не стал бы убивать – даже своих кровных врагов.

Если честно, сам я и на секунду не думал о его причастности, но возможно, стоило. Росситер уставился в никуда, хотелось как-то его успокоить, но меня отвлек крик. Я отвернулся, смотря вслед констеблям, которые сбежались к соседнему дому узнать, что нашли коллеги.

– Нож, шеф, – сказал один из полицейских с особой гордостью, как только Лавбрук вышел из дома. – Его выкинули у забора, со стороны улицы.

– Вы молодец, констебль, – похвалил инспектор. – Обмотайте его хорошенько, чтобы отпечатки не стерлись. Скорее всего, наш убийца это предусмотрел, но кто знает…

Лавбрук не подозвал меня к себе, когда заметил, поэтому я поспешил дальше. Прошел мимо паба, там в воскресное утро было тихо, так что я отправился к дому Люсинды. Там было не лучше.

Я заглянул в окно гостиной и увидел Ричарда на диване, который я занимал совсем недавно. Голова его лежала на подушке, значит, он прислушался к моему совету. Мне даже стало жаль его будить, но выбора не было.

– Чего тебе? – Он не обрадовался моему появлению. – Нельзя будить людей по воскресеньям! Это первое правило цивилизованного общества! – Так его еще долго несло. – Про это же даже где-то в Библии написано. На седьмой день Бог отдыхал, и никто к нему не подходил, пока он не восстановил все свои силы.

– Поздно лег? – отчеканил я и махнул в сторону входной двери, чтобы он меня впустил.

Пришлось подождать несколько секунд, но в конце концов он встал и открыл мне.

– Да, ушло куча времени и сил на убеждение Люсинды, что я пришел ее защищать, а не уговаривать выйти за меня.

– И как? Убедил?

Ричард вдруг смутился в совершенно несвойственной себе манере.

– Нет, не убедил. Накричалась, поднялась в спальню и закрылась там.

Но с кухни я слышал шкворчание масла и отправился на запах бекона. Запах был пьянящий, я бы прошагал милю за милей, если бы мне гарантировали английский завтрак в конце пути.

Люсинда стояла у плиты в длинном шелковом халате. Она возилась с сосисками, яйцами – с чем она только не возилась, а затем развернулась и, заметив меня, начала улыбаться, но видимо, лицо выдало меня, потому что улыбка эта тут же исчезла с ее лица.

– Почему ты… – Она не стала заканчивать свой вопрос, и я решил не оттягивать правду.

– Я не знаю, как это сказать, Люсинда… Тилли ночью убили.

Лопатка, которую она держала в руках, казалось, падала целую вечность. Она отскочила от боковой полки у печи и приземлилась на полу. Я ждал, что услышу полный отчаяния крик, но боль Люсинды ожила почти беззвучно.

Она упала на колени, я поспешил к ней, а Ричард следом за мной.

– Все будет хорошо, – попытался я, а потом понял, что говорю чепуху. – Это было быстро. Она почти не мучилась.

Лицо Люсинды покраснело, каждая ее мышца напряглась. Она прижалась щекой к кафелю на полу. Ричард заговорил с ней, и я понадеялся, что у него выйдет лучше.

– Я с тобой, Синди, – произнес он. Не знаю, помогли ли мы, но Люсинда наконец разрыдалась. Она делала долгие, судорожные вдохи, но присела, чтобы я мог ее обнять.

Я ждал, пока боль хоть чуть-чуть отпустит ее из своих силков. Гладил ее по длинным волосам, надеясь, что скоро она придет в себя. Когда Люсинда смогла дойти до гостиной, я оставил ее наедине с Ричардом и паленым завтраком.

К тому моменту вся деревня уже знала, что произошло. На улицу высыпали люди и наблюдали за полицейскими.

С холма спускался Лавбрук, полы его черного плаща развевались за спиной.

– Узнал что-то полезное? – спросил он, дойдя до меня.

– Точно не знаю. Додо говорит, что Тилли вставала посреди ночи и спускалась на первый этаж. Самого нападения она не слышала, что неудивительно – дом просто гигантский. Еще она сказала, что в какой-то момент Тилли возвращалась в спальню. Это путает лишь сильнее. Слава богу, с Люсиндой все хорошо, хотя представляю, насколько ей сейчас больно и страшно.

Он очень красноречиво выдохнул.

– С местным полицейским я поговорил. Он ничего не слышал, только тот же крик, что привлек наше внимание. В оба дома никто не приходил, на улицах никого не было. Убийца, скорее всего, зашел в дом сзади, из леса. Забор там есть, но его любой смог бы преодолеть.

– Какой кошмар, – сказал я, настроение мы разделяли одинаково мрачное.

– И не говори. Меня мучает ощущение, что мы могли все это предотвратить, но как – не знаю.

Я перестал его слушать, потому что вдруг кое-что заметил. С каменного креста на памятнике свисал огромный белый конверт, привязанный к нему веревочкой.

– Как это сюда попало, если всю ночь улицу караулил полицейский? – Я подбежал и рассмотрел написанные на нем жирные буквы. –«Весна 1917-го», – прочитал я вслух. У меня с собой были водительские перчатки, поэтому я надел их и снял письмо с креста. – Как оно сюда попало, Лавбрук?

Он подошел ко мне, не сводя взгляда с письма.

– Дорога заворачивает, и если стоять у дома Тилли, то памятник не видно. Убийца мог дождаться, пока сержант отойдет на другую сторону улицы, и у него появилась бы пара минут на то, чтобы повесить конверт.

Я пролистал несколько страниц, на каждой снова и снова мелькало имя Себастьяна Кейна, и я тут же понял, что держал в руках. Текст в конверте пересказывал события той весны, когда он жил в Хёртвуде. Он не был подписан, но у меня внезапно появилась идея. Нужно убедиться, что я не ошибся.

Я передал Лавбруку содержимое конверта и со всех ног побежал к дому на вершине холма, где когда-то тоже был паб. Парень со шрамом, которого я видел в деревне уже много раз, стоял там и разговаривал с девушкой-ровесницей. Я подошел и всмотрелся в его глаза в поисках хоть чего-то знакомого.

Он, казалось, испугался подлетевшего к нему сумасшедшего, но быстро расслабился и уверенно посмотрел на меня.

– Это ведь ты? – закричал я. – Себастьян? Ты это сделал?

Я устроил целый спектакль, со всех углов сошлись соседи и начали шептаться, сзади раздались шаги.

– Мариус, успокойся! – сказал не кто иной, как почтальон Нэд. Он положил руку на мое плечо, попытавшись меня отодвинуть, но я не поддался, и он заговорил снова: – Это племянник миссис Эббот, Питер. Он приехал в деревню в прошлом году.

Девушка, стоящая рядом с незнакомцем, на которого я только что накричал, сделала шаг вперед:

– Питер, ты его знаешь?

– Лично – нет, – ответил он. Голос у него был очень низкий, вряд ли я его слышал раньше.

– Простите, – извинился я, чувствуя себя совершенным дураком. – Я схожу с ума. Ошибся.

– Все нормально, мистер Куин. – Парень со шрамом, очевидно, хорошо знал, кто я такой, а вот я о нем не слышал ни разу. – Эта неделя была очень сложной для нас всех.

Он протянул мне руку, и я сухо пожал ее. Подъехал полицейский фургон, у паба появился «Санбим» Беллы, но я будто оказался в другом мире. Больше всего мне хотелось вернуться домой в Лондон, и не только в пространственном смысле, но и во времени. Хотелось оказаться в начале недели, когда я еще ничего не знал о Хитонах и ядовитых тайнах родной деревни.

– Мариус? – раздался голос Беллы, но я едва различал откуда. – Мариус, ты как?

Я забрал конверт из рук Лавбрука. Мы втроем пошли к ближайшей скамейке.

Весна 1917-го

Часть вторая

До приезда Себастьяна Додо была романтиком, которому некого было любить. Все ее друзья разбились по парам – у Ричарда имелось сразу несколько кандидаток, – но для Дороти «Додо» Лайл ни один мальчик не был тем самым.

Додо была бабочкой, порхающей по деревне без единого страха или плана. Она была летним ветерком, кружащим в своей естественной среде, и ее не волновали мысли окружающих.

Ну и, конечно, именно тогда Себастьяну Кейну требовалось ворваться в ее жизнь и все испортить. Он встал перед классом и перед миссис Эббот, и Додо поняла, что все изменилось раз и навсегда. Мальчик неуверенно назвал свое имя, а ее переполнила удивительная ясность.

За него она выйдет замуж, не за Джеймса – у того была настолько тонкая кожа, что он боялся каждого, даже самого незначительного оскорбления. И не за Ричарда, который видел в людях лишь зеркала, отражающие его же великолепие. Себастьян был другим. Он любил книги и мог формулировать сложные предложения, пусть и очень тихим голосом.

Их тянуло к друг другу с самого первого дня. Не как магнитами – это уже перебор, – то было просто природное притяжение. Она нашла дорогу к Себастьяну медленно, естественно. Таким она была человеком.

Они обсуждали все на свете. Фильмы, музыку, спектакли, но больше всего, конечно, книги. Додо мечтала стать писательницей и каждую неделю писала очерки о друзьях примерно по двести слов. Она доверяла их лишь Мариусу, но Мариус не был таким, как остальные мальчишки. Она видела в нем доброго брата, почти такого же надежного, как ее родной, – ему бы она

Каждый день Додо и Себастьян встречались в лесу после уроков. У них имелось даже «свое место» – круглая опушка, на которой стояли разные камни, словно лесная мебель. Додо чувствовала себя там как дома. Как к этому месту относился Себастьян, она сказать не могла. Хоть болтали они там часами напролет, он редко говорил о своих чувствах – настоящих, по крайней мере, не касающихся книг или искусства.

Начались каникулы, Белла пригласила Себастьяна погулять с остальными, что невероятно обрадовало Додо. Это был шанс показать всем, какими близкими друзьями они стали. Они могут болтать совсем как обычно, только теперь у них появились слушатели. Додо была не из тех девочек, которые кричали о своей любви направо и налево, но так ее друзья смогут увидеть все сами.

Она не предусмотрела лишь одного. Матильду Хитон. Тилли должна быть влюблена в Ричарда… или в Мариуса? Или ее сердце принадлежало лишь Айвору Новелло?[17]Его фотографии она вырезала из всех газет и клеила на стены. Тилли плевать было на книги и природу. Она не была такой же чувствительной и мягкой, как Себастьян. Интеллектом и очарованием она напоминала полевую мышь. Да и всем остальным тоже!

Когда Додо и Себастьян впервые на той неделе пришли к холму, они стеснительно посмотрели друг на друга, будто без слов делились тайной. Додо была уверена, что такой взгляд может означать лишь одно. Но пришли остальные, и Себастьян больше на нее не смотрел. Теперь, сжимая бока, он смеялся над шутками Тилли. А Тилли смотрела на него так же, как когда-то смотрела на Ричарда.

Неделя шла, у Додо внутри все томилось и извивалось. Когда Джеймс вышел из себя и почти ударил Себастьяна, извивание это стянулось в узел, но помочь другу она никак не могла. Тогда она подбежала к нему, чтобы поддержать, но он совсем перестал на нее смотреть. Додо ушла домой с ощущением, что лучше бы ей было и вовсе не появляться на свет.

Весь день она снова и снова проигрывала в голове все произошедшее за неделю. И каждый раз находила в своей памяти новую деталь, которую до этого упускала. Как, например, Джеймс смотрел на Мариуса и Беллу за несколько минут до ссоры. Как Ричард, обычно такой заносчивый и уверенный, боялся, что Себастьян не увернется. Но чаще всего она думала о выражении лица Тилли. Она узнала в нем хитрость и сразу поняла, что произойдет, когда все уйдут.

Когда солнце село за горизонт Хёртвуда, Додо тихо выскользнула из дома и шагнула в лес. Всю деревню обхватывал ряд деревьев, посаженных за спинами домов. Лес почти сросся с аккуратными газонами, которые каждое субботнее утро старательно выстригал любой отец семейства в Хёртвуде.

Но Додо тогда думала не о деревне. Она думала об опушке на холме, где Себастьян Кейн сидел с Тилли Хитон. Она подкралась и следила за тем, как они целуются во второй раз – про первый она узнает гораздо позже, когда сама Тилли признается во всем однажды после уроков.

Они так ласково обнимали друг друга, что на секунду Додо показалось, будто это она, наблюдая, совершает что-то плохое. Она скрылась среди деревьев, хотя сначала собиралась нарушить их идиллию, сказать Себастьяну, что он должен любить ее. Ведь им суждено быть вместе!

Но вместо этого она просто смотрела. Смотрела, как ее Себастьян гладит Тилли по лицу, словно они были парой уже много лет. Смотрела, с каким трепетом они друг друга целовали, как Тилли приоткрывала глаза, чтобы убедиться: это все взаправду. Смотрела, как к ним подходит Джеймс.

Брат Тилли походил на чудовище – древнее создание из мифов. Он стал циклопом, гигантом, который мог вот-вот откусить голову Себастьяну и скинуть его тело с утеса. Додо еще ни разу в жизни не видела такого страха, как в глазах Себастьяна. Он лежал на спине, когда Джеймс нанес первый удар.

– Отстань от него! – закричала Тилли, но брат ее не слышал.

Кулаки рассекали воздух, словно ракеты, и обрушивались на грудь Себастьяна. Джеймс мог избить его с закрытыми глазами. Его охватила ярость, Себастьян кричал от боли. Сложно сказать, сколько это длилось – может, минуту, может, даже меньше, но в конце никто не мог издать и звука.

Джеймс схватил сестру за руку и утащил за собой. Себастьяну повезло меньше. Он не смог встать. Он был избит и сломлен. У него не осталось сил. Его взгляд нашел Тилли в надежде, что она вернется и повторит все те ласковые вещи, которые говорила ему весь вечер.

Но Тилли привыкла не создавать проблем. Она позволила себя увести – стащить – вниз по холму. Пришлось Додо спасать свою любовь. Внеземная девушка выскользнула из леса и упала на колени перед Себастьяном, как только Хитоны исчезли среди деревьев.

Нескоро она смогла довести его до дома. Первые двадцать минут он едва дышал, не то что шевелился. Додо видела всё и не могла злиться на Себастьяна после всего того, что натворил Джеймс. Поэтому когда Себастьян попытался встать, она положила его руку на свои плечи и помогла идти.

Додо была легкой и тонкой, она не могла нести на себе взрослого парня, но каким-то образом нашла на это силы. Шаг за шагом, максимально медленно, они доплелись до дома при мельнице, на самом дне долины, где Себастьян жил со своими родителями. Он не позволил ей зайти, поэтому Додо оставила его у двери и смотрела, как Себастьян входит в дом, сжимая больные ребра.

Остаток каникул он не появлялся в деревне. Никто не знал, как к драке отнеслись его родители и рассказал ли он им что-то вообще. Только в школе Тилли начала понимать, что все рухнуло. Он отказывался на нее смотреть – и это было самое страшное. Она пыталась поймать его взгляд на уроках, но он отворачивался.

В первый же день после занятий отец Себастьяна пришел поговорить с миссис Эббот. Они перешептывались, стоя у двери, но все понимали, зачем он пришел. Учительница вернулась в класс и сделала короткое объявление, которое все, кто не был в ту пятницу на холме, сочтут совершенно незначительным.

– Джеймс, Тилли и Себастьян, останьтесь сегодня после уроков, – сказала она, и большинство учеников тут же об этом забыли. Ну, может, кто-то из младших и присвистнул, предположив, что старшим достанется, но такую реакцию вызывали почти все подобные объявления, и миссис Эббот удалось всех быстро успокоить.

В конце учебного дня все

Пока все расходились, Джеймс, Тилли и Себастьян остались на своих местах. Затем в классе, рядом с миссис Эббот, появился отец Себастьяна и отец Джеймса и Тилли. Том Хитон был крупным мужчиной, ни на секунду не терявшим чувство собственной важности. Том не боялся никого, но его дети боялись отца. Один лишь его вид затопил всю комнату страхом. Большинство жителей Хёртвуда хоть раз да застывали от ужаса перед Томом Хитоном, и вот настала очередь Себастьяна. Тилли видела, как Себастьян становился все меньше и меньше, сжимался на стуле, пока из-под парты не остались выглядывать одни глаза.

– Дети, ваши папы пришли обсудить один очень щепетильный вопрос, – начала миссис Эббот без свойственной ей язвительности. Словно ей было даже жалко детей.

Первым заговорил мистер Кейн. Он жил в деревне совсем недолго, и Хитоны ни разу не слышали его голос.

– Этот парень избил моего Себастьяна. Повезло, что ребра не сломал. – Решительным он не был – едва ли равный оппонент Тому Хитону. – Я хочу знать, как вы собираетесь это исправить. – Слова были смелыми, но голос – мягкий, почти пищащий. Том рассмеялся.

– Я слышал другой вариант. – Том Хитон не замирал ни на секунду. Он постоянно перекачивался с ноги на ногу, будто животное перед броском или боксер на ринге перед первым ударом. – Джеймс все мне рассказал, как только пришел домой. По его словам, ваш сын сам напросился.

Мистер Кейн был очень похож на своего сына, когда поправил очки на носу и сказал:

– Ничем нельзя напроситься на такое.

– Да неужели? – Хитон будто становился еще больше с каждой минутой. – Я бы сказал, что ты тоже напрашиваешься, раз со мной так разговариваешь.

Единственный человек в Хёртвуде, который был смелее Тома и Грэнвилла Хитона, – это миссис Маржори Эббот, но даже она выглядела неуверенно, вставая между двумя мужчинами, чтобы удержать ситуацию под контролем:

– Так, джентльмены. Ссоры никуда нас не приведут, давайте спросим детей, что случилось.

Притоптывая и качаясь, Хитон отошел в угол. Он явно праздновал победу в первом раунде.

Миссис Эббот подождала, пока он успокоится, а затем заговорила снова:

– Джеймс, расскажи нам, пожалуйста, за что ты избил Себастьяна?

Джеймс попытался надеть такое же уверенное выражение лица, как у отца, но только больше стал похож на испуганного мальчика.

– Я ударил его, потому что он распутник.

– Как ты смеешь говорить подобное о моем сыне! – мистер Кейн снова сделал шаг вперед, но учительница его опередила.

– Если он такой хороший мальчик, спросите, что он делал с моей сестрой! – Джеймс знал, что слово может быть очень опасным оружием. Он тщательно выбирал те, что нанесут бо́льший урон.

– На что ты намекаешь? – голос миссис Эббот дрогнул, словно она не хотела знать ответ.

Джеймс осмелел. Он понимал, что его голос – самый громкий и что Себастьян с Тилли не станут спорить. Он мог сказать все, что захочет, и ему ничего за это не будет, потому что папа был рядом, а папу боялись все.

– Я намекаю, что он заманил ее на вершину холма Хоумстэд и трогал там, где достойный человек не стал бы трогать столь молодую леди. – Он добавил в голос невинности, чтобы ему точно поверили. – Я понял, что уже поздно, а сестры нет дома, и пошел ее искать. Я видел все своими глазами. Она просила его остановиться, а он не слушал.

Тилли не выдержала. Она повернулась к Себастьяну, потому что хотя бы слезы в его глазах были настоящими. Они были такими разными, и ей нельзя было о нем и мечтать. Хитоны не заслужили даже существовать в одной вселенной с такими хорошими людьми, ей хотелось извиниться, но она растеряла весь свой голос.

– Тилли? – тон миссис Эббот совершенно изменился. – Нам нужно знать, что произошло. Твой брат говорит правду?

В тот момент она посмотрела на отца и поняла, что лишь один ответ был правильным. Ложь может ее спасти, а правда все усугубить. Она позволила себе одну жертву – один последний взгляд на Себастьяна – и подтвердила слова брата. Она заслужила эту боль. Наказание было даже слишком мягким, но она будет помнить его всю жизнь и, совсем как Себастьян, будет себя винить.

Все кончилось с одним кивком.

– Наказания заслужил твой пацан, Кейн, – закричал Том Хитон, как только получил желаемый ответ. – Бывают же такие мерзкие дети! Лучше-ка вздуть его хорошо, пока у кого другого руки не дошли.

Он вывел сына из школы с победной улыбкой на лице. Том явно гордился сыном за то, что тот устроил хорьку заслуженную выволочку. На Тилли ему было плевать. Он не видел ее грусть, не думал о том, что с ней, по словам Джеймса, произошло. Он осуществил задуманное, а для Тома Хитона остальное не имело значения.

Себастьян и его семья остались в Хёртвуде, но он больше не виделся с остальными ровесниками вне школы, не болтал с Тилли и даже Додо. Спустя пару недель он получил письмо из армии о том, что его призывают на военную подготовку в Олдершот. К концу года Себастьяна забрали на фронт, и больше его никто не видел.

Его время в Хёртвуде было коротким и трагичным, но его последствия будут чувствоваться еще целое десятилетие. В следующий раз здесь про Кейна услышат только в тот месяц, когда военные сообщат про его смерть в битве на Лисе. То был апрель 1918-го, два письма поступили на деревенскую почту. Одно для Додо, с извинениями, а второе для девочки, которую Себастьян однажды поцеловал.

В письме Тилли значилось всего пять слов. Оно было написано жирными черными буквами на чистой белой бумаге и подтвердило ее страхи. Себастьян винил во всем ее.

Глава 28

Мы с Лавбруком и Беллой прочли весь этот текст, сидя у паба «Голова Герцога», где собрались полицейские, чтобы поесть и отдохнуть. Приехали представители Скотленд-Ярда, и Лавбрук как их подчиненный был обязан предоставить отчет о происходящем. Конечно, мы ничего не сказали им о конверте, пока не дочитали все. Мы прижались к друг другу на скамейке, Белла сидела посередине и держала в руках «памфлет» на двадцать страниц. Она всегда читала быстрее меня, пришлось даже

Когда мы закончили, то переглянулись, не зная, что сказать. Даже инспектора потрясли эти слова, так что можете представить, что испытали мы с Беллой. Оказалось, в тот год прямо рядом с нами кто-то проживал такую боль. А я помнил, только как влюблялся в Беллу. Я до сих пор чувствовал пьянящий восторг, который, пожалуй, и объяснял, почему я совершенно не обращал внимания на других.

– Тилли явно была последней жертвой. И это хорошая новость, – заключил я, не сводя взгляда с текста в руках Беллы.

– Можно попробовать найти печатную машинку, на которой это набрано, – предложил Лавбрук. – Если повезет, то некоторые клавиши у нее прожимались как-то специфически – сильнее или бледнее.

– Не нужно, – сказал я. – Я знаю, кто это написал.

Я встал со скамейки: хотелось подвигаться, вытянуть ноги и подумать о той далекой весне, о том, как события 1917 года связаны с настоящим. Я был уверен только в том, кто именно убил Джеймса и Тилли, но остальное оставалось туманным и неопределенным. Не хотелось верить в собственную правоту, но все сводилось к одному.

– Надо найти Додо. – Белла опередила меня, мы втроем отошли от паба и в последний раз пошли вдоль дороги. Почта не работала по воскресеньям, но боковая дверь в ту часть дома, где жила семья Додо, была распахнута.

– Где Дороти? – спросил я ее маму. Она пряталась в тени дома, словно ожидая нашего прихода.

– Ушла в библиотеку Хёртвуд-хауса. – С момента моего ухода она, очевидно, плакала, потому что даже в темной кухне я видел, насколько красные у нее глаза. – Сказала, что не может сидеть сложа руки после всего того, что видела.

– Спасибо, миссис Лайл, – произнесла Белла, она была бесконечно вежливее меня.

Я кивнул матери Додо и отошел, чтобы она меня не слышала.

– Лавбрук, нужно срочно найти ее. Отправь людей домой к Белле, и обыщите лес. Возможно, она не сказала матери правду.

– Конечно. Будет сделано. – Он побежал к самой большой группе полицейских на противоположной стороне дороги и заговорил с начальником, который тут же отдал несколько приказов.

Я хотел уйти, но понял, что мы упустили важную последнюю деталь.

– Я должен еще кое-что сделать. – Бедная Белла не знала, куда себя деть, но решила пойти за мной, поговорить с Лавбруком. – Инспектор, разрешишь мне осмотреть спальню последней жертвы?

– Да, пожалуй. Если ты не против делать это в моем присутствии. И поделись всеми своими выводами, пожалуйста. О чем-то я догадался по прочитанному, но подозреваю, в моих догадках остались пробелы.

– Все расскажу, как только осмотрю спальню Тилли Хитон. Договорились?

– Справедливо. – Он выглядел очень серьезно, и я порадовался, что он рядом. – У меня тоже есть новости, Мариус. Несколько полицейских из разных городов сообщили Скотленд-Ярду, что посетили адрес: Хай-стрит, дом один. Владельцы признались, что получили письмо от леди Изабеллы Монтегю с запечатанным конвертом внутри, некоторые выполнили ее просьбу и отправили письма по указанному адресу. Судя по датам, убийца отправлял письма пачками с перерывами по два дня.

Ответ Беллы был равен словесному эквиваленту пожатым плечам.

– Это мы и подозревали.

Лавбрук не договорил.

– Из того, что я слышал, – все письма были такими же, как то, что нам показал старик в Уэллингборо. Однако одна леди из Суонси сохранила конверт. – Он замолчал, надеясь, видимо, нас этим впечатлить. – Его прислали прямо из Хёртвуда.

– Что снова подтверждает наши подозрения, – ответила Белла. – Но не объясняет, зачем эти письма вообще потребовались убийце.

– Объясняет, – пробубнил я, собираясь поделиться своей новой теорией, но вспомнил, что есть более горящая проблема. – Но это подождет.

Я жестом велел Лавбруку идти вперед, чтобы тот провел нас мимо полицейских, которые все еще искали улики в доме Тилли. Мы остановились, чтобы снять обувь и надеть тонкие хлопковые перчатки. Оказалось, в наши дни полиция очень щепетильно относится к целостности места преступления. На Белле были синие кожаные ботинки, в тон ее юбке и пиджаку. Они были зашнурованы от щиколотки почти до самого колена, и развязывала она их целую вечность, но в конце концов нас впустили. Признаюсь, мне не терпелось узнать, оправдаются ли мои догадки, так что я быстро – насколько были способны ноги – забежал вверх по широкой лестнице из вестибюля на второй этаж.

Спальня Тилли была там же, где пробыла все наше детство. Над ее огромной, мягкой, как облако, кроватью висела полка с книжками про любовь. Самым большим секретом Тилли всегда были ее дневники, и я не сомневался, что прятала она их очень тщательно.

Все внимательно смотрели на меня, пока я внимательно осматривал комнату. Мебели там было очень мало, лишь комод да кровать, а ни в них, ни под ними я ничего не нашел.

– Мариус, – начала Белла, – если ты расскажешь нам, что ищешь, то, может, мы тебе поможем?

Я не ответил, потому что старался понять, куда бы юная особа могла спрятать свои сокровища. Всю комнату застилал толстый белый ковролин, а сверху лежал ковер под коричневую медвежью шкуру. Я стянул его, но ничего под ним не обнаружил, потом начал осматривать огромный сундук у окна, пока Лавбрук изображал занятость, шаря под кроватью. Стоило сказать друзьям, что именно мы ищем, но вдруг в голове возникла последняя идея, и я принялся осматривать углы. Подойдя к углу диагонально напротив двери, я заметил, что там ковролин чуть растрепан, между ним и стеной имелся небольшой зазор, куда Тилли легко могла бы просунуть пальцы и достать до половиц.

Я стянул ковролин, и Белла решила тыкнуть меня в мою же глупость.

– А! Дневники! – Ее не поразила моя находка. – Чего ты сразу не сказал? Я знала, где она их хранит.

– Приношу свои извинения. Писателям сложно перекричать требовательный голос в голове. Нас порой увлекает героический внутренний рассказчик, и, боюсь, поэтому иногда мы теряем связь с внешним миром. – Признавшись в этом, я вернулся к своей находке и понял, что большой кусок половицы можно приподнять. Между брусками пола лежала стопка дневников, самый ранний датирован 1908 годом. Нет, двадцати блокнотов там не было, одного явно не хватало.

– Ты молодец, что додумался, – сказал вечно довольный Лавбрук.

– Тилли вчера нам сказала, что много лет вела дневник. Из детства я этого не помнил, но я никогда не был с ней близок.

– А я была, – призналась Белла, – но не догадалась, что их стоит почитать. Она всегда так гордилась своими дневниками и показывала лишь в строжайшем секрете. Когда мы приходили в гости, она иногда

Я провел обтянутым перчаткой пальцем по корешкам дневников, чтобы понять, какого не хватает. Никто не удивился, что между дневником за 1916 год и 1918-й был пробел.

– Шеф? – раздался голос с первого этажа, а затем шаги полицейского, который скоро возник в дверном проеме. – Сержанту Росситеру только что позвонили из Хёртвуд-хауса. Нашли Дороти Лайл.

Глава 29

Я рассказал Лавбруку все, что тот не понял по ситуации сам, а затем он уехал навстречу коллегам в единственное настоящее поместье в Хёртвуде. Мы с Беллой пошли в дом Люсинды, чтобы рассказать последние новости, а там на пороге уже собралась толпа из знакомых лиц. Ничего более интересного тут не случалось с самой войны, поэтому даже мое семейство вышло на перекресток узнать все последние перетолки.

Признаюсь честно, чем ближе мы подходили к огромному зданию, которое Хитоны умудрились втиснуть на крошечный участок земли в самом сердце деревни, тем хуже меня слушались ноги. Мы стали свидетелями стольких бессмысленных страданий, но наконец все было кончено.

В саду Люсинды стоял на посту констебль. Я объяснил ему, зачем мы пришли, и он сделал шаг в сторону, позволяя Белле позвонить в дверной звонок. Сложно сказать, что болело в тот момент ожидания сильнее: сердце или голова. Состояние у меня было далекое от прекрасного.

Ричард открыл дверь и молча на нас уставился.

– У нас новости для Синди, – объяснил ему я. Говорить стоило Белле, но она была слишком замученной. Вокруг правды почти не осталось сомнений, и Белла еле сдерживала слезы. Я не знал, сколько она еще так выдержит.

– Люсинда, – тихо начал я, когда мы зашли вслед за Ричардом в гостиную, где Люсинда, свернувшись, сидела в кресле. – Все кончено. Ты в безопасности.

Я не сразу смог рассказать ей полную историю. Люсинда, что неудивительно, тут же разразилась слезами, а Ричард бросился ее успокаивать. Белла вроде бы держала себя в руках, и я решил, что лучше всего с моей стороны будет поставить чай – в этом расследовании чай уже стал моей главной сферой ответственности. Пока чайник вскипал, а я расставлял все необходимое на поднос, в гостиной никто не сдвинулся с места. Откуда-то появился мой пес Перси и уселся на колени Люсинды. Возможно, он оставался сторожить ее на ночь, а меня предупредить забыли.

– Не могу пообещать, что история будет простой, – сказал я, вручив каждому по кружке горячего чая. – Я сам не могу этого осознать, но все улики, которые мы нашли за выходные, указывают на то, что твоих брата и сестру убила Додо.

– Быть не может, – ответил Ричард. Он, как и мы с Беллой, просто не мог принять эту правду.

– Все началось с Себастьяна Кейна, – объяснила Белла. Она была сильнее, чем я думал, и сумела отогнать боль ради нашего грустного предприятия. – Так звали мальчика, который жил в Хёртвуде пару месяцев до того, как их с Мариусом призвали на фронт.

– Да, Люсинда мне про него рассказывала. – Ричард замолчал и посмотрел на измученную девушку в кресле рядом с ним. Возможно, подумал, что не он сейчас должен с нами разговаривать, но Люсинда на нас не смотрела. Она все гладила и гладила Перси, поэтому я решился продолжить:

– Додо была влюблена в Себастьяна, а Тилли украла его сердце. – И вот пришло время сложить воедино все улики против нее, а я не знал, с чего начать. – С самого возвращения домой происходящее тонуло в неопределенности. Каждая зацепка была замаскирована под нечто иное. Я знал, почему убийца она, но не мог облечь это знание в слова.

– Однажды Тилли и Себастьян поцеловались на холме Хоумстэд. Джеймс застукал их и беспощадно избил парня. Когда эта история дошла до родителей, Джеймс и Тилли все отрицали, а потом Себастьян отправился на войну, съедаемый ненавистью. На фронте он написал Тилли письмо, виня во всем ее. Додо тоже получила от него письмо и, видимо, сочла его месть своим долгом.

Этот простой пересказ даже Ричарда лишил дара речи, но Люсинда меня удивила – подняла глаза от собаки и задала вопрос:

– Откуда ты это все знаешь? Я едва помню, что тогда случилось, хотя Тилли сама вроде бы мне все рассказывала.

Белла положила ладонь на мою руку, будто намекая, что настала ее очередь рассказывать. Я был совсем не против.

– Сегодня на памятнике обнаружили конверт с именем Себастьяна Кейна. Тилли была уверена, что это Себастьян отправлял вам письма и убил Джеймса, но он и правда погиб на войне. Видимо, ненависть и ревность свели Додо с ума. Она винила всю вашу семью за произошедшее, хотя сложно сказать, убила бы она и тебя тоже, Синди.

Ричард, казалось, решал в голове замысловатую головоломку и поэтому молчал.

– Что было в конверте? – Люсинда переложила ноги на другую сторону, и Перси пришлось перелечь. – Письма Себастьяна?

– Нет, – ответил я. – Это письмо написали недавно, автор указывает, что с тех событий прошло десять лет. Его, что логично, написала Додо. Кто еще из нас так уверенно владел пером? – Тут я понял, что ответом на этот вопрос служит имяМариус Куин, и поспешил продолжить: – Но некоторые описанные там события Додо просто не могла знать. Там есть целая сцена, написанная от лица Тилли, благодаря которой я понял кое-что важное.

Белла молчала, но я чувствовал на себе ее задумчивый взгляд и решимость говорить, поэтому замолчал.

– Помнишь дневники Тилли, Синди? Помнишь, как она зачитывала нам отрывки каждый раз, когда у нее появлялся какой-то важный секрет?

Губы Люсинды растянулись в улыбке, но у той не получилось скрыть грусть.

– Она так ими гордилась. Меня это всегда умиляло.

– Ну вот, видимо, Додо тоже про них узнала. Вчера она осталась в Хитон-мэнор и инсценировала все так, чтобы нам казалось, будто кто-то проник в дом и перерезал Тилли горло. Мы не понимали, зачем твоя сестра спустилась на кухню, кто-то заставил ее это сделать.

На Беллу нахлынула новая волна эмоций, и она замолчала, но когда заговорила снова, была сдержанной и спокойной:

– Убив Тилли, Додо взяла ее дневник за 1917 год и написала пересказ событий того периода, когда здесь жил Себастьян. Воссоздав историю без пробелов, она затем пробралась через лес и повесила конверт на памятнике, пока сержант Росситер отошел. Скоро полиция найдет последний дневник, и думаю, будет легко доказать, что текст из конверта совпадет с печатной машинкой в доме Тилли. Додо даже догадалась выбросить орудие убийства у забора, словно убийца выронил

– Но этого было мало, – добавил я. – Она понимала, что полиция не поверит в ее спектакль. Ведь даже бумага, на которой были написаны письма с угрозами, была взята из Хёртвуд-хауса. Додо работает там в библиотеке и легко могла ее достать.

– Нет… В письмах не было никаких опознавательных признаков, только текст, – поправила меня Люсинда. Ей не потребовалось формулировать из этого вопрос, у меня уже был готов ответ.

– Я не про письмадля вас. Я про письма, которые она разослала на случайные адреса по всей стране. Это была ужасно запутанная задумка, но если вкратце: Додо отправила письма незнакомцам, в которых просила за небольшое вознаграждение отправить вам троим приложенный к письму запечатанный конверт. Сначала мы подумали, что таким образом она пыталась скрыть, что письма написаны в Хёртвуде, но утром мне в голову пришла другая мысль.

– Какая? – Белла, видимо, так увлеклась моим рассказом, что позабыла, кому именно в этой ситуации надлежало задавать вопросы.

– Возможно, вся эта схема была придумана, потому что Додо понимала – после того как придет первое письмо, она не сможет писать их дальше, не привлекая к себе внимания. А так она разослала их заранее другим людям, конверты продолжали прибывать в ваши почтовые ящики и уводить от нее подозрения после того, как сюда приехала полиция и началось расследование.

У Беллы нашлось уточнение:

– Мы, конечно, рассматривали Додо как подозреваемую, когда поняли, что кто-то использовал именную бумагу Хёртвуда, но быстро откинули этот вариант. Она была такой хорошей. Кто мог подумать, что наша милая, добрая подруга способна на такое?

Ричард резко выпрямился, будто только что включившись в разговор:

– Была хорошей? – Он пару секунд просто пялился на нас, а затем пояснил: – Ты сказала, она «была» хорошей. Вы говорите о ней только в прошедшем времени…

Мы с напарницей меланхолично переглянулись, и я попытался ответить.

– Потому что Додо… – Не могу передать, насколько тяжело мне было произнести эти три почти бессмысленных слова.

К счастью, чудесный человек рядом со мной на диване нашел в себе силы разделить со мной эту ношу:

– Полицейские только что получили звонок от моего отца. Этим утром Додо нашли мертвой в библиотеке. Мы думаем, она покончила с собой.

Глава 30

В глазах Люсинды выступили новые слезы. Возможно, в них была боль за брата и сестру, но мне показалось, было в них кое-кто еще. Думаю, она расплакалась от облегчения – страх, с которым она жила с момента прибытия первого письма, наконец-то отступил.

– Утром, когда я прочитал историю Себастьяна, – начал я, почувствовав, что мы можем продолжить, – я сразу заметил, что она какая-то странная. Текст с потрохами выдавал убийцу. Я все понял, когда полиция нашла Додо. Ее последнее «письмо» было написано не чтобы нас напугать или запутать. Это была предсмертная записка. Додо знала, что наказания не избежать, и хотела донести до нас, почему она на такое пошла.

Люсинда медленно вдохнула и на пару секунд задержала дыхание.

– Меня не удивляет, что люди ненавидят нашу семью. Я всегда чувствовала, что даже Додо меня недолюбливает. Жаль только, что Тилли и Джеймсу пришлось умереть ради мерзкой фантазии этой злопамятной девчонки.

Перси попытался лечь на спину, чтобы Люсинда могла почесать его животик, но что-то пошло не по плану. Пес свалился с ее колен на пол, а затем раздраженно ушел, будто Люсинда была виновата в его неудаче. Я не смог сдержать улыбку: это забавное создание всегда умудрялось меня смешить. Он не знал, насколько грустные вещи мы обсуждали, поэтому просто уселся в луче солнца греться, и я позавидовал его невинности.

– Тилли и Джеймс не заслужили умирать за прошлое, – продолжила Люсинда, – как бы они ни поступили с Себастьяном. – Она замотала головой и повернулась к парню, за которого чуть не вышла замуж.

– Стихи! – вдруг гавкнул он, привлекая внимание любопытного Перси. – Анонимные стихи, которые пришли мне по почте! Их явно написала Додо. Это же логично!

– Логично? – удивился я, потому что не собирался врать ради него. – Она была влюблена в Себастьяна, с чего ей писать стихи тебе?

– Ты же сам сказал: она ненавидела Хитонов. Убила Тилли и Джеймса, сделала бы то же самое с Люсиндой. Она писала мне, чтобы нас разлучить, зная, что это разобьет моей прелестной невесте сердце! – Он подошел к ней и упал на колени. – Милая, ты веришь мне? Веришь, что я тебе не врал?

Люсинда не могла пока ничему радоваться, поэтому просто опустила на него взгляд заплаканных глаз.

– Конечно, верю. Прости, что в тебе сомневалась.

Он наклонился и расцеловал ее руки, хотя лично меня эта теория совершенно не убедила, показалось даже, что он пользуется ее трагедией себе на благо. Мы с Беллой замерли, ожидая, когда это счастливое воссоединение закончится.

– Я не понимаю одного, – наконец произнес я, потому что их нежные объятия сильно затянулись.

– Чего? – Ричард отвернулся от своей невесты (при хорошем раскладе) и посмотрел на нас.

– Сегодня утром я разговаривал с Додо. Мы уже знали, что Тилли убита, и Додо тогда сказала мне, что слышала, как Тилли спускалась, а затем возвращалась в спальню, разговаривая сама с собой. Если Додо убийца, то зачем она это упомянула?

Мы вчетвером задумались над этим моментом, но ответить смог только Перси. И, нет, его зевок не подарил нам никаких внезапных открытий или деталей дела.

– Более того, – продолжил я, – эти слова Додо навели меня на мысль, что она ходила в спальню Тилли за дневником.

Белла сначала растерялась, а затем нашла объяснение:

– Да, все это дело такое запутанное. Письма, конверт с историей Себастьяна, стихи. Это все плоды очень больного разума. Так трагично.

В этом наши мнения сходились. Мы замолчали, попивая чай, и я выглянул в окно, где вдоль дома Люсинды маршировал взад-вперед сержант Росситер. Он был зол и напуган. Выглядел даже как-то дико.

– А что, если это все же был кто-то другой? – спросил я, потому что больше не мог держать эту мысль в себе, Ричард застонал. – Послушайте всего секунду! Вдруг кто-то все устроил так, чтобы виноватой казалась Додо? Убийца мог прокрасться через лес к Хитон-мэнору, аккуратно разбить окно, обмотав руку тканью, затем подняться и запугать Тилли. Что, если Додо слышала не шепот Тилли, а как убийца заставлял ее спуститься на кухню? Тихо убив Тилли там, он вернулся в спальню, забрал дневник, а затем выкинул нож и сбежал через лес.

Люсинда снова приняла позу эмбриона в кресле, и я понял, что не стоило делиться с ней этой догадкой.

– Может,

Я не хотел тянуть волынку и продолжать, но Белла меня не остановила, и я не остановился:

– В расследованиях часто бывают пробелы. Порой читаешь закрытое дело, а в нем осталось несколько необъяснимых загадок – как дневник, например.

– А что с дневником? – спросила моя напарница так, будто этот вопрос был заготовленной частью шутки.

– Ну, если Додо выкрала дневник, чтобы дописать историю, то когда она успела это сделать? Всю ночь печатала и не спала?

Ричард аккуратно прикоснулся к растрепанным волосам, как бы проверяя, не делись ли они куда с головы.

– Ну, видимо, да.

Росситер становился все более и более нервным. Я подошел к окну, чтобы понаблюдать за ним, и продолжил перечислять несостыковки.

– По расчетам инспектора, Додо убила Тилли между двумя и четырьмя часами.

– К чему ты ведешь? – голос у Беллы был и заинтересованный, и скептический.

– Ну, дел у нее было много. Ей требовалось найти дневник, затем машинку в чужом доме. Нужно было прочитать весь дневник, отыскать то, что Тилли написала о Себастьяне, сплести историю, а затем осторожно вылезти в лес и подобраться к памятнику. И, очевидно, до рассвета, где-то до пяти тридцати, думаю, чтобы ее точно не поймали. Я относительно быстрый писатель, особенно если решил, о чем писать, но не уверен, что успел бы столько напечатать за такой короткий срок.

Даже Люсинда заинтересовалась, а Перси перекатился на спинку на случай, если я захочу согнуться и почесать его.

К его огромному разочарованию, случай такой не представился.

– Ты прав, времени на все было мало. – Глаза Беллы снова блестели от восторга, и я понял, что она со мной согласна.

– Да, странно, – подтвердила Люсинда, и мы опять ненадолго утонули в глубоких раздумьях, пытаясь развеять эти сомнения.

К сожалению, у меня возникло только больше вопросов.

– Еще, чтобы план сработал, Додо должна была точно знать, есть ли в доме Тилли работающая машинка. – Сержант замер, и я вернулся к нашему диалогу. – Синди, ты знаешь, были ли она у Тилли?

Она на мгновение задумалась.

– В детстве точно была. Тилли, правда, ею не пользовалась, поэтому я давно ее не видела.

Все это было крайне странно, так что я пожал плечами и признал поражение.

– А к чему сейчас строить догадки? Полиция скоро во всем разберется. Главное, что убийца остановлен.

Эти слова вернули ненадолго гармонию в комнату, но я не все сказал и остановить себя не мог:

– Есть еще кое-что. Текст из конверта выставлял Додо очевидной убийцей, но утром она ни в чем не призналась.

– И? – снова задала мне вопрос Белла, ее глаз почему-то начал дергаться.

– Утром во время нашего разговора она ведь уже оставила свой «манифест» на памятнике и знала, что пути назад нет. Она могла во всем сознаться, но не стала. Додо убедительно продолжала играть роль. Я лично с ней разговаривал и никогда бы не поверил, что ее эмоции были притворными.

– Наверное, когда дело дошло до правды, она испугалась. – Ричард ласкал ладонь возлюбленной, рисуя большим пальцем крошечные круги. – Одно дело надеяться, что ты сможешь гордо предстать перед судом и ответить за свои преступления, но совсем другое – оказаться рядом с полицией, нервы сдают, и ты решаешь, что лучше убьешь себя в тихой и красивой библиотеке, чем ответишь за все.

– Ох, возможно, ты прав. – Я попробовал сделать глоток чая, но понял, что кружа пустая. – Синди, а у тебя есть машинка?

Всеми любимая девушка, секунду назад казавшаяся растерянной и грустной, резко изменилась в лице. В ее взгляде появилась жесткость. Она стала собранной, включилась в беседу.

– Не… Ну, возможно, у папы где-то была, но, по-моему, я ее недавно выкинула.

– Да, скорее всего. – Я замолчал, наслаждаясь этим разворотом. – А еще, скорее всего, ты унаследуешь каждый пенни семьи Хитон после смерти брата и сестры.

Ричард, сидевший на полу напротив Люсинды, выглядел совсем растерянно, но в разговор не вмешивался.

– Мариус, за что ты со мной так жесток? – Ее обычно мелодичный голос вдруг стал писклявым. – Ты ищешь дыры в раскрытом деле. Во всем виновата Додо. Поэтому она себя и убила.

Я услышал в саду голоса, но на диване было очень удобно, и я не стал вставать.

– Ты была первым доверенным лицом Тилли и одна из немногих людей знала, что тогда случилось между ней и Себастьяном. Возможно, ты была даже единственной, кому она рассказала про его последнее письмо.

Мне нужна была передышка, но столько всего еще требовалось сказать, что слова сами сыпались:

– Когда ты разорвала помолвку и оказалась на дне, то решила сплести план, который поможет получить все, что принадлежит тебе по праву. Отправила письма с угрозами не только брату и сестре, но и себе, чтобы никто ничего не заподозрил. Придумала историю, в которой крайней оказалась Додо, отправлявшая – по твоему мнению – стихи Ричарду, хотя это могла быть любая женщина, ведь он жизнь свою положил на повсеместный флирт.

Она подскочила на ноги, а я продолжал наслаждаться мягким диваном.

– Нет, это была Додо. Поэтому она себя и убила. Не смогла жить с этой виной!

Я отставал ровно на пять секунд. Жизнь – штука непредсказуемая, но я все-таки расстроился, когда в нужный момент дверь не распахнулась, и мне пришлось чем-то заполнить гнетущее молчание.

– Тут ты ошибаешься, Синди. – Я посмотрел на Беллу, вдруг она захочет что-то добавить, но вдруг мы услышали шаги. Дверь в гостиную наконец-то распахнулась, а из нее выглянула стоящая в коридоре Дороти Лайл.

Глава 31

Две женщины смотрели друг на друга – убийца и ее потенциальная жертва. И, признаюсь, еще совсем недавно я точно не знал, кто из них кто, но теперь сомнений не оставалось.

Перси сидел у эркера, но солнце скрылось за облаком, а пес не понимал, почему все вдруг начали кричать.

– Все не так! – Люсинда отчаянно замотала головой, смотря в пол. – Вы все напутали. Убийца – Додо. Она писала письма на именной бумаге Хёртвуд-хауса. Как бы я смогла это провернуть?

Мы все повернулись к Додо. Мне было жаль, что ей придется оправдываться… а ну и что мне с Беллой пришлось врать о ее смерти, пока не пришел Лавбрук.

– Бумага… – начала она, но ее тихий голосок стих, и я уже подумал, что больше она не заговорит. – Я брала бумагу из библиотеки. Носила ее в школу, потому что им иногда не хватало. Но я

Я встал, чтобы продолжить:

– В ту школу, в которой ты три раза в неделю подрабатываешь, да, Синди? – клянусь, звучало не чересчур самодовольно. Может быть, слегка самодовольно, но не прям.

Люсинда с каждым словом нервничала все сильнее.

– Но она же была влюблена в Себастьяна. Она винила Тилли и Джеймса за все. Я ни при чем…

Уверенность вернулась к Додо, она шагнула в комнату, инспектор – вслед за ней.

– Я не знала всей истории. Неделю мы были лучшими друзьями, а уже на следующей он вдруг перестал со мной разговаривать. Я думала, что чем-то его обидела. Я даже не знала, что Тилли запомнила его имя. Я вообще не знала, что между ними было, пока инспектор Лавбрук мне не объяснил.

Убийца – настоящая убийца – переводила взгляд с одного человека на другого, пока не нашла глазами того единственного, кого еще оставалась надежда убедить.

– Ричард, они врут. Ты должен мне верить.

Ричард Фэрбенкс никогда не был самым решительным из людей, поэтому не знал, что и думать. Я продолжил перечислять улики, чтобы его убедить:

– Последний конверт должен был подставить Додо. Во многом текст оставался близок к правде, которую нам рассказала Тилли, но кое-где имелись выдуманные детали, чтобы объяснить, почему именно выбранный Люсиндой «крайний» захотел отомстить вашей семье. Там не было одного – причины, по которой Додо угрожала бы тебе, Люсинда. Стоило мне это понять, как стало ясно – текст подставной. В нашем кругу друзей столько произошло… Вчера за ужином Белла была права, все в итоге сводилось либо к любви, либо к деньгам. – Я повернулся к подозреваемой, та уже рыдала по совершенно другой причине. – В твоем случае, Люсинда, мотив очевиден.

Она зашагала к окну, чтобы увеличить расстояние между собой и полицейским, маячащим в дверном проходе. Это было так внезапно, что Перси испугался и стремглав ускакал прятаться от нее за диваном.

– Бред какой-то! Я бы не стала убивать своих родных ради денег! У меня всего в жизни хватает и без подобных кровопролитий!

– Да, тюрьма у тебя уютная. – Я вспомнил про двух убитых друзей и не смог сдержать гнева. – Ты сама сказала мне, что не можешь уехать из Хёртвуда, потому что все деньги достались Тилли и Джеймсу. А у тебя есть лишь дом и небольшие отчисления. Когда сорвалась помолвка, ты придумала этот план, чтобы заполучить фамильное наследство.

У меня получилось наконец ее задеть, и она, не сдержавшись, огрызнулась:

– Мой отец работал ради этих денег ничуть не меньше брата! А дяде Тому, просто потому что он старший, досталось все, кроме этого чудовищного дома. Это совершенно несправедливо! – Люсинда осознала, как прозвучала ее фраза, и тут же приложила устное дополнение: – Но это не делает меня убийцей.

Настала очередь Беллы вступить в разговор, а я снова сел на ужасно мягкий диван. Тут стоит вам напомнить, что диван-то был очень мягкий и хорошо поддерживал спину, когда сидишь, но для сна он совершенно не подходил.

– Ты сама себе противоречишь, Синди. – Белла сделала пару шагов к ней. – Зря ты так усложнила все, пытаясь подставить Додо, – особенно зря ты придумала письма. Додо Лайл – дочь почтальонши. Ей не пришлось бы выдумывать адреса по всей стране и надеяться, что они существуют. Ее семья владеет несколькими адресными книгами, она просто могла заглянуть в них.

– И Додо никогда не была влюблена в Себастьяна, – добавил я, загоняя последние гвозди в заслуженный гроб для убийцы. – В семнадцать мы были ближайшими друзьями, и никакой актерский талант не помог бы ей тогда скрыть от меня, насколько она влюблена в Ричарда.

Лишь один человек из присутствующих не нахмурился, сам Ричард. Даже в такой момент он умудрился польститься.

Люсинда дышала судорожно и очень громко, она переводила взгляд с одного присутствующего на другого.

– Все сказали?

– Нет! – хором ответили мы с Беллой. Она жестом разрешила мне говорить. – Ты совершила много ошибок, как бы все ни утверждали, что ты идеальна. Ты не самый гениальный убийца в истории, и писатель из тебя вышел ужаснейший. – Если вы меня хоть чуть-чуть знаете, то понимаете, насколько это обидное оскорбление. – Твоя версия истории Себастьяна словно вырвана из желтой газетенки или детского рассказа. Я читал тексты Додо и могу с уверенностью сказать, что она бы справилась в разы лучше.

– Что-то еще? – спросил Лавбрук.

Я перевел взгляд на Беллу и понял, что она хотела поделиться еще несколькими наблюдениями:

– Ты разбросала по всему дому Тилли стекло, чтобы казалось, будто убийца разбил окно изнутри дома, но Додо хватило бы ума выйти и разбить его с улицы. А, и еще ты зачем-то выбросила орудие убийства в сад соседей Тилли, а у Додо не было бы причин забирать нож с кухни.

Если вам когда-нибудь выпадет шанс унизить убийцу и указать ему на все ошибки, то советую этот шанс не упускать. Я не стал.

– Ты заколола брата в сердце, а сестре перерезала горло. Я всегда чувствовал, что с тобой что-то не так, Люсинда.

Ее красивые глаза злобно сверкнули.

– Ты просто одержим мною! – Лавбрук уже позвал сержанта, чтобы ее арестовать, а Люсинда продолжала верещать: – Вы, может, этого и не знали, ваша светлость, но каждый раз, целуя тебя, он думал обо мне! – Это было проявление отчаяния и вряд ли помогло бы в суде.

Беллу это не покоробило.

– Хватит врать! Это тебе не поможет. Тилли рассказывала про свои дневники только тебе и мне. Они были ее главным секретом. А я уж точно никого не убивала. – Белла выпрямилась и заговорила со всей убежденностью, на которую в тот момент была способна. – Люсинда Хитон нравится всем, но Мариус прав. Что-то с тобой всегда было не так.

– Как ты смеешь так обо мне говорить!

– Вы арестованы. – Еще ни разу за всю неделю сержант Росситер не выглядел таким счастливым, как в тот момент, когда надевал на запястья Люсинды наручники. – Хватит кричать и дергаться, а то я с удовольствием затяну наручники поплотнее. – Я думал, он вот-вот утащит ее прочь, но он дал мне возможность сказать напоследок кое-что еще.

– Кажется, я понял, что именно с тобой не так, Синди. – Я щелкнул пальцами, приветствуя это осознание. – Ты просто худшая из Хитонов.

Глава 32

Когда арестованную увели в место «поудобнее», герцогиня пригласила Беллу и меня к себе, в свою огромную чайную в Хёртвуд-хаусе с видом на лес.

Мне никогда не было до конца ясно, зачем в доме отдельная комната для чаепития, разве

Комната была длинной и очень светлой, одну ее стену украшали картины, а другая состояла целиком из окна. Там было не столь старомодно все обставлено, как в остальном доме, мебель была функциональная, столики низкие. Общая простота помещения, однако, подрывалась пестрым ширазским ковром, который устилал всю комнату, и чучелом бурого медведя в углу, который, по семейной легенде, когда-то был питомцем дедушки герцога.

– Я слышала о вашем выдающемся поступке, – произнесла царственная мама Беллы, когда мы наконец уселись с очередной кружкой чая. Мне к тому моменту больше требовался туалет, но герцогине этого не скажешь.

Я планировал сказать что-нибудь скромное, уступить лавры моим напарникам, но в двери раздался голос, и мы повернулись посмотреть на новоприбывших.

– Чаепитие, а нас никто не пригласил? Н-да уж! – Один из лакеев вкатил в комнату герцога. И под «вкатил» я имею в виду, что он ввез его на инвалидном кресле, а не подталкивал лежачего плашмя с боку на бок.

– Как здорово видеть тебя вне спальни, папа, – сказала ему Белла, пока дворецкий Пулман наливал чай в еще одну кружку. – Тут явно будет приятнее играть в карты, чем в твоей пещере.

– Пещера – подходящее слово. – Он довольно улыбнулся своей любимой старшей дочке. – Твои уговоры сработали, но я сразу знал, что когда-нибудь сдамся.

– Ваша милость, – начал я, – у нас тут настоящий праздник.

Он осмотрелся, а только потом ответил:

– Ты прав. И знаете, внешний мир не настолько плох, как я запомнил.

– Мариус слишком хорошо воспитан, чтобы тебя поправить, дорогой, – пояснила герцогиня. – Но сдается мне, он говорил о триумфальном расследовании, а не о тебе.

Мама Беллы пересела в кресло рядом с мужем.

– Я сразу понял, ангел мой. – Комнату заполнил его глубокий голос. – Но стоит дать ребятам вроде Мариуса Куина поблажку, и их эго раздуется до невероятных масштабов. Кому как ни тебе это знать. Ты ведь держишь под контролем меня.

– Без комментариев, – ответила герцогиня. – Скажу только, что, по-моему, Белла и Мариус проделали замечательную работу по поимке убийцы.

– На эту тему я уже слышал несколько сплетен, – признался герцог, и я вдруг понял, что, скорее всего, сам сержант Росситер был источником этих слухов и всегда поставлял герцогу самую свежую информацию.

Белле было непривычно смотреть на столь непринужденное общение родителей.

Герцогиня вытянула руку и коснулась рукава дочери.

– Боюсь даже представить, что случилось бы с деревней, если бы это чудовище заполучило поместье Хитон. Тилли и Джеймс были идеальными наследниками, потому что ничего лишнего не придумывали, а эта особа… имела много разных амбиций. Мало ли что она придумала бы, могла снести все семейные дома и понастроить здесь кучу уродливых многоквартирок.

– Я бы не удивилась. – Белла свела брови. Видимо, постепенно находила в себе смирение с мыслью, что Люсинда Хитон не была таким уж хорошим человеком.

Я собирался сделать глоток чая, но герцогиня меня удивила:

– Хорошо, что ты вернулся, Мариус. Сегодня ты доказал, на что способен. Думаю, тебя теперь будут обсуждать еще много месяцев.

– Спасибо, ваша милость. Я очень это ценю. – Стоило мне поднести кружку к губам, она заговорила снова.

– Не стоит нам вас задерживать. За окном весенний, солнечный день, и молодежи лучше идти наслаждаться жизнью.

– Да, мама, конечно. – В Беллу было встроено природное понимание, когда ее присутствие больше не требуется, поэтому она встала еще до того, как герцогиня закончила говорить.

Я нехотя поставил чашку на стол и тоже встал.

– Вы правы, ваша милость. Белла приглашала меня прогуляться в лесу, будет подло с моей стороны ее разочаровывать.

– Чудесно! – Герцог бросил на жену вопросительный взгляд. Она же просто ждала, пока мы уйдем.

Я не понял, что произошло.

– До свидания, – сказал я, на случай если никто не захочет объясняться. Никто и не захотел, но, когда мы вышли, я услышал, как за спиной начался оживленный разговор. О чем, я, к сожалению, уже не узнал.

– Ну, это было… быстро, – сказал я.

– Не обращай внимания, – прошептала Белла и повела меня по лабиринтам коридоров своего дома. – Они не разговаривали уже несколько месяцев. Мама думала, что откажется его посещать и тем самым вынудит выйти из комнаты, но идея возымела противоположный эффект. Отец заявил, что с удовольствием насладится тишиной и спокойствием. Кажется, однако, твое присутствие разрешило нашу патовую ситуацию.

– Ох, – ответил я. – Теперь они оба меня не одобряют…

Белла приподняла брови.

– Это уже неважно, – посмеялась надо мной она, а я был и не против.

Мы дошли до высоченных деревянных дверей. Они хорошо бы смотрелись в фасаде какой-нибудь старой церкви, а зная историю поместья Монтегю, было вполне возможно, что примерно из такого места они их и раздобыли.

– У меня остались вопросы, – произнесла Белла, спеша в деревню и обгоняя меня на полшага. В землях поместья раскинулся обширный лес, в котором мы детьми проводили очень много времени.

– Надеюсь, я смогу на них ответить.

Она продолжила, когда мы уже зашли в лес:

– Я понимаю важность дневника Тилли, но не понимаю, зачем Люсинда его украла, если и так знала, что тогда случилось между Себастьяном и Тилли.

– Очень хороший вопрос.

Она радостно выдохнула.

– Я стараюсь.

– Серьезно. Эта загадка мучила меня дольше остальных. Сначала я решил, что это было ради текста, который она подкинула на памятник. В ту ночь с ней был Ричард, и он услышал бы, что она всю ночь стучит по клавишам. Значит, она написала все заранее, а потом избавилась от машинки. Но в конце концов я понял, пусть у нее и была вся необходимая информация для этой выдуманной истории, дневник она украла, чтобы его уничтожить.

– Ах, ну конечно, – прозвучало так, словно мы были совсем глупенькими, раз сразу не поняли… Хотя, возможно, так и было. – В итоге дневники бы все равно нашли и заметили разницу между тем, что написала Тилли и выдумала Люсинда.

В этот момент позади нас раздался голос:

– Мариус! Леди Изабелла! Подождите, я хотел…

– Скорее, Лавбрук! – крикнула ему Белла. – Мариус заполняет пробелы в деле!

Инспектор бегал быстро и скоро догнал нас.

– Про дневник спросила? – уточнил он у Беллы, будто они обсуждали эту тему раньше.

– Да, и она украла его, чтобы текст в дневнике не противоречил истории, которую написала сама.

– Ах, ну да! Это же очевидно! – Он вежливо выждал секунду, а затем спросил: – А кого тогда видел в кустах Люсинды почтальон Нэд? Я думал, может,

– Вообще-то нет, – сказал я, а потом понял, что мог поправить его мягче. – Идея-то хорошая, но…

Тут настала очередь Беллы всех нас впечатлить и спасти меня от позорного бубнежа:

– Это был Нэд, да ведь?

– Склоняюсь к этому.

Она радостно захлопала в ладоши.

– Он всегда был влюблен в Люсинду. Наверное, испугался, что она его видела, поэтому решил действовать на опережение и доложить нам, чтобы не попасть под подозрение.

– Все так, – поздравил ее я. – А в пятницу, когда его заметил я, он подошел к ее дому, потому что Люсинда испарилась из паба одна. Он тогда был на поминках Джеймса и оделся во все черное.

Белла сочувственно вздохнула.

– Бедняжка Нэд. Уверена, у него не было злого умысла. Он странно себя вел с тех пор, как пришло первое письмо. Наверное, испугался, что его во всем обвинят, а он просто наблюдал за своей возлюбленной в окно гостиной.

Лавбрук вдруг помрачнел.

– Главное, чтобы только в окно гостиной. Полиции не очень нравятся подобные забавы.

Лавбрук был человеком чести, и мне это в нем нравилось. Я хотел сказать это вслух, но он снова заговорил:

– Признаюсь, я попался в ловушку Люсинды. Когда мы читали ее историю, я клюнул на подставного убийцу. Я ведь знал, что Дороти Лайл работает в поместье и про именную бумагу. Вчера я допрашивал Додо, и она действительно упомянула, что относила бумагу в школу, но после истории Люсинды решил, что это ложь.

– Я все еще не понимаю, зачем Люсинда придумала настолько запутанный план. – Белла остановилась у дуба с очень широким стволом. – Уверена, что были способы попроще присвоить все семейные средства и сбежать из деревни.

– Не думаю, что убийцы мыслят так же, как и мы, обычные люди, – поделился мыслями инспектор. – Без определенноймании величияне убедить себя, что получится избежать наказания.

– Уверена, что ты прав, инспектор, – Белла сжала его плечо. А у меня оставалось еще одно признание.

– Я не понимаю одного, – говоря, я обвел взглядом раскинувшийся перед нами вид. – Полагаю, чтобы попасть в дом сестры, Люсинда вчера вышла через лес. Но это такой риск, особенно для человека, который вел себя очень осторожно…

Белла разгадала эту загадку за меня.

– Думаю, ею двигала та же мотивация, что и заставила писать письма. Она знала, что ради защиты за ней будут пристально наблюдать. Оставалось либо все бросить, либо придерживаться плана и надеяться, что все получится.

– Вот именно. – Лавбрук задумался и продолжительно присвистнул. – Чтобы убийство Джеймса не прошло всуе, ей все равно требовалось убить сестру. По ее плану, ради второго убийства в любом случае пришлось бы пойти на риск. И ей повезло.

– Не скажи, – произнесла Белла с полуулыбкой.

Мне хотелось думать, что мы втроем могли решить любую загадку. Может, нам стоило задуматься на тему голода или мира во всем мире, но тогда было достаточно и двойного убийства в крошечной деревне.

Сложно все же было поверить, что Люсинда убила брата и сестру. Мой старый друг Джеймс не был идеален, но все равно не заслуживал умирать таким молодым. А смерть Тилли разбила мне сердце. Она была неплохим человеком, особенно в сравнении с ее отцом, дядей и (самое неприятное) сестрой. Она так винила себя за то, что случилось с Себастьяном… На такое был способен только человек с совестью более развитой, чем у остальных ее родственников.

– Одного мы, наверное, никогда не узнаем, – начал я после недолгого молчания, – что именно подтолкнуло ее к убийству. Вряд ли она планировала все это годами. Что же сделало из нее убийцу?

– Может, расставание с Ричардом? – предположила Белла. – Может, она рассчитывала, что он заберет ее отсюда, а он вдруг, как она и подозревала, оказался ненадежным, так что жизнь в Хёртвуде стала просто невыносима?

– А может, она всегда завидовала брату и сестре. Представьте, каково это – родиться в богатом роду и остаться без единого пенни? У Джеймса и Тилли было все, но они ничего с этим не делали, а у Люсинды была лишь одна ее золотая клетка.

– Да, – согласился я, – это многое объясняет. А может, дело было в чем-то мелочном. Может, ее расстраивало, что на самом деле ее сад не самый красивый. Вот и сошла с ума.

Я находил в этой догадке мрачный юмор, а вот Белла – нет.

– Как грустно, что двое людей умерли из-за чего-то столь бессмысленного.

Мы могли в тот момент полностью провалиться в меланхолию, но Лавбрук нас поймал.

– Для меня было честью снова с вами поработать, но мне стоит вернуться в дом. – Он, хмурясь, обернулся: – Я поспешил обратно, потому что сюда выдвинулся главный инспектор Дэррингтон. Остается надеяться, что он похвалит меня за решенное дело в рекордные сроки, а не отчитает за то, что я влез в расследование. Пожелайте удачи. – Он кивнул нам обоим по очереди, а потом побежал в сторону леса.

– Такой он приятный, – тихо промурлыкала Белла. – Надо спросить, как его зовут.

Это меня рассмешило.

– Я думал о том же. Мы стали хорошими друзьями, а он для нас до сих пор инспектор Лавбрук.

– Может, у него какое-то глупое имя. Арчибальд или Алоишес!

– Или Спартак, – внезапно сказал я. – Боже, надеюсь, его зовут инспектор Спартак Лавбрук.

Я рассчитывал, что она рассмеется, но Белла продолжала молча стоять рядом и вглядываться в кроны деревьев над нами.

– Мариус, смотри!

Я поднял глаза и вдруг осознал, что мы стоим прямо под домиком на дереве, который построили детьми. Ну,мы, может, и преувеличение, самое сложное досталось работникам Хёртвуда. И справились они отлично. Спустя двадцать лет домик все стоял на месте. Мне захотелось забраться наверх и посмотреть, насколько он сохранился.

– После вас, мадам, – сказал я, жестом приглашая ее на веревочную лестницу.

Белла оцепенела.

– Хочешь, чтобы я полезла первой и проверила, не порвется ли она?

– Именно так. Раскусила. – Я притворился, что расстроился, а затем полез первый.

Было высоко, я даже удивился, что в детстве мы не боялись туда лезть. Я так и не забыл вид, который открывался из незастекленного окна самого домика. За деревьями выглядывало поместье – и вид был такой чудесный, что меня посетила мысль – а могли ли первые строители поместья выбрать такое расположение, чтобы смотреть на здание именно отсюда?

Меня пленила красота, и я совсем позабыл о том, что здесь случилось. Десять лет прошло с той самой записки, в которой я попросил Беллу прийти в этот самый домик, а потом не стал звать

– Я и забыла, какой он крошечный, – произнесла Белла, просунув голову в дверь. – Я здесь очень давно не была.

Опустилась тишина, по небу бежали облака, а мы любовались поместьем. Белла, может, и думала о нашей последней встрече здесь, но ничего на этот счет не говорила. На ее губах играла красивая улыбка, я старался придумать, что сказать и при этом не испортить ей настроение.

Ничего не вышло, заговорила Белла:

– Я рада, что ты вернулся, Мариус.

– И я рад. – Мы могли сказать друг другу гораздо более важные вещи, но, пожалуй, и этого было достаточно.

Мы стояли в тишине, любуясь разрезающими облака лучами солнца и играми ветра в деревьях Хёртвуда. Она больше не была моей невестой, я не был ее возлюбленным, но впервые с нашего воссоединения я вдруг подумал, что мы вполне можем быть просто друзьями.

Глава 33

Меня угостили обедом в поместье – ну, на кухне, и половина работников, конечно, засыпали меня вопросами и яро осуждали убийцу, – а затем я сразу отправился домой. Не в Лондон, а в деревенский дом, где меня тоже ждали на важный разговор.

На скамейке у паба, там, где я впервые спустя много лет увидел ее впервые, сидела моя подруга детства. Заметив, что я бегу с холма, она подскочила на ноги.

– Мариус, столько всего произошло, что я даже не успела тебя поблагодарить.

– Не нужно меня благодарить, Додо. Я рад, что смог помочь. И всегда готов за тебя заступиться, ты этого заслуживаешь.

– Думаешь? – спросила она и перевела взгляд на памятник. – Но я хочу ухватиться за твое предложение.

– Мое предложение?

Ее и без того розоватые щеки залились густым румянцем.

– Посмотреть мои тексты. Я перечитала свои старые тетради и думаю, что-то стоящее там есть. – Она снова смутилась, теребя подол платья. – Ну, неплохое… У меня есть пара идей для… – Додо замолчала и сделала глубокий вдох, – для романа.

– Прекрасные новости! Я так рад, что ты снова пишешь. Уверен, книга получится гениальная.

Под мышкой она держала папку, которую распирало от бумаг. Додо неуверенно протянула ее мне, будто еще сомневаясь, что стоит с кем-то делиться своим творчеством.

– Не терпится взяться за чтение! – сказал я, но не успел договорить, как ее руки обвили мою шею. Мое пребывание в Хёртвуде началось и закончилось с объятий.

Додо отстранилась и, не дав мне шанса ничего добавить, убежала. Я смотрел ей вслед и вдруг понял, что мы так и не выяснили, кто писал Ричарду стихи. Подозреваю, что все эти годы она тайно его любила и выражала эту любовь единственным доступным для нее способом. Ну или за Ричардом увивалась целая очередь поклонниц. Что тоже меня не удивит, если честно.

Еще у паба сидели два старика, которые никогда не постесняются высказать свое мнение.

– Эй, Мариус! – крикнул Джеб Пэйтон. – Слышал, ты нашел убийцу.

– Сделал все, что было в моих силах.

– Может, тогда и руки дойдут до твоей книжки. Мне ее на Рождество подарили, – добавил его друг. Все-таки Белла и правда купила мою дебютную книгу всем, кого знала.

– Она лучше всего, что понаписал Кармайн Фортескью, гарантирую. – Я подмигнул им и пошел в сторону дома, пока вдруг не заметил, что у дома убийцы несет караул сержант Росситер.

– Добрый день, Куин, – сказал он мне, хмурясь, три самых приятных слова за все наше знакомство.

– Добрый, сержант. Вы прекрасно поработали.

Он сухо кивнул:

– Делал все возможное, чтобы спасти покой.

Больше он ничего говорить не собирался, поэтому отвернулся. Я знал его всю жизнь, и, по-моему, мы совершили огромный прогресс. Возможно, однажды мы даже перейдем на ты.

Летящей походкой и с улыбкой на губах я продолжил путь в дом детства.

В прошлые свои появления здесь я даже не успел испытать никаких важных чувств. Мне то приходилось усмирять собаку, то искать тело, и возможности окунуться в воспоминания, которые рождал этот простой приветливый дом, у меня не было.

Я не вспоминал про то Рождество, когда, одетый в костюм, кажется, гнома, папа пытался занести в гостиную подарки через окно, но не влезал, потому что костюм был слишком пузатым. Не вспоминал про стоящую на пороге матушку в лучшем воскресном платье в тот день, когда нас всей семьей пригласили в Хёртвуд-хаус на знакомство с герцогом и герцогиней. По моей вине мы опоздали, и мама очень расстраивалась, что больше их в гости не приглашали.

Воспоминания мелькали одно за другим, но чаще всего возвращалось одно конкретное: отец с мамой стоят на морозе и провожают меня на фронт. В тот день я в последний раз видел отца.

Я, почти физически ощущая присутствие отца, подошел к двери и собирался звонить. Вот он машет мне на прощание, совсем как десять лет назад. В горле появился комок, дверь распахнулась, а за ней стоял не отец, а его брат Стэн.

– Мариус, я уже знаю про твой подвиг! – В доме пахло мускатным орехом, корицей и свежей выпечкой. – Разгадал неразгадываемую загадку. А эта девчонка Хитон получит по заслугам, я не сомневаюсь. – Он пританцовывал от счастья. Удивительно, что еще не пел. – Мы так тобой гордимся.

– Спасибо, Стэн. Я это очень ценю.

Видимо, что-то во мне в те выходные было особенно располагающее к объятиям, потому что настала очередь моего дяди. Даже Перси (которого я до похода к королевской семье проводил домой) вел себя чуть менее печально, чем обычно, и махал хвостом. Оказалось, его уже покормили и выгуляли, так что, возможно, он был и правда просто рад меня видеть. Я погладил собаку, заглянул в крошечную гостиную поздороваться с тетей и пошел на второй этаж сделать то, что должен был сделать, как только приехал в Хёртвуд.

Узкая лестница на второй этаж утыкалась в кабинет отца. Там на полках вдоль каждой стены рядами стояли папки со времен его работы нотариусом. Каждое дело, над которым он работал с местными – от арендаторов Хитонов, которых те выгоняли из домов, до самого герцога Хёртвуда, – было аккуратно спрятано в серую картонную папку. Я осмотрел разбросанные листы бумаги на столе и стопки правовых документов у двери и вдруг осознал, как мало знал о Теренсе Куине.

Тут я услышал шаги за спиной, обернулся и увидел, что в дверях стояла мама.

– Он бы так тобой сегодня гордился, – сказала она и

– Мы можем о нем поговорить, если хочешь. Не знаю, почему мы вдруг перестали его упоминать. Он мой отец, я до сих пор думаю о нем каждый день.

Она протянула ко мне руку и положила ладонь на спину.

– Я знаю, мой милый мальчик. Я каждую секунду задаюсь вопросом, куда он мог исчезнуть. – Голос ее оставался спокойным, но на глазах заблестели слезы. – И я кое-что решила.

Она не повернулась лицом ко мне, а продолжала читать имена с папок на полках. Я хотел сказать ей, что она может довериться мне, но боялся – заговорю и спугну окончательно.

– Мне давно следовало тебе это сказать. А сейчас все уже неважно.

Я не понимал, чего она хочет, но смена тона меня напугала.

– Мама, я не понимаю.

– Не понимаешь, конечно. Как ты можешь это понять? Я ведь вела себя так, будто ты до сих пор ребенок. Это была ошибка, и я хочу ее исправить. – Она замолчала, часы пробили трижды. – Незадолго до исчезновения твой отец работал на Хитонов. Он этого очень не хотел, но они не оставили ему выбора.

– Не волнуйся. Я знаю. Герцогиня мне вчера все рассказала. Сначала я расстроился, но понял, что ситуация явно была безвыходная…

– Ты меня не слышишь, сынок. – Я не узнавал ее голос. Мягкий тон вдруг сменился холодом. – Сомневаюсь, что герцог с герцогиней знают, во что вляпался твой отец.

Ей пришлось сделать глубокий вдох и еще раз осмотреться, прежде чем она смогла продолжить:

– Хитоны заставили его представлять какого-то друга. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет, как только Теренс подготовил резюме дела для защиты. Друга звали Люсьен Пайк, и он не был очередным рядовым преступником. Он был жестоким. Но работал на сильных мира сего, которым было невыгодно отпускать его в тюрьму. Тут твой отец им и потребовался.

– Но папа был обычным деревенским поверенным. Зачем он им потребовался?

– Нет, сынок,обычнымон не был. Еще до твоего рождения, пока мы жили в Лондоне, он заработал себе имя на уголовных делах. Начальство считало его волшебником, но ужасы той работы его вымотали, он устал спасать плохих людей от тюрьмы и сажать туда невинных, так что мы решили уехать из города.

Мне стало сложно внимательно слушать ее, пришлось присесть на край стола. Я не знал, почему этого всего мне никогда не рассказывали, но был вопрос и поважнее:

– Мам, почему ты рассказываешь мне все это сейчас?

Она сглотнула, я видел, как сжалось ее горло.

– Потому что я хочу, чтобы ты его нашел. – Она подошла ближе и положила ладони на мои. – Хочу, чтобы ты узнал, что случилось с твоим отцом.

Послание от автора

Спасибо, что прочитали «Роковую ошибку мистера Куина». Надеюсь, вас было не оторвать от этой гонки за убийцей, в которой Мариусу и Белле удалось сорвать со злодея маску. Если теперь вам хочется присоединиться к другим читателям и получить бесплатный доступ к романам и самым свежим новостям, то подписывайтесь на мой читательский клуб!

benedictbrown.net/benedict-brown-readers-club

Если история вам понравилась и у вас есть возможность написать на нее отзыв, то буду очень благодарен. Даже короткая заметка может вдохновить на первое чтение.

Я двадцать лет мечтал быть писателем, царапая истории в стол, так что последние несколько лет были исполнением этой мечты. Больше всего я обожаю получать от вас обратную связь и узнавать о своих книгах что-то новое, так что смело пишите мне на сайт.

Еще раз спасибо, что стали частью моей истории – Мариуса, Беллу и меня ждет еще очень много приключений.

Бенедикт

О книге

Новая серия книг дарит шанс что-то сделать по-другому. Я люблю всех своих персонажей, но книги Мариуса позволили мне рассказать истории, которые не подошли бы другим моим сериям. Это примерно тридцатая написанная мною детективная история за последние четыре года, так что поэкспериментировать было весело. Надеюсь, эксперимент вам понравится.

Было очень интересно пробовать менять форму – как здесь в главах из 1917 года или в записках лорда Эддингтона, я рад, что первым моим читателям эти элементы понравились. Мне показался удачным ход позволить детективам первыми догадаться об убийце, а потом вписать читателя в ход событий, а не выдавать улику за уликой.

В этой книге вы найдете многое от меня и моей семьи. История группы подростков, которые все в друг друга поперевлюблялись, вдохновлена личным постыдным прошлым, а в особенности одной поездкой в Дорсет с классом английской литературы. Мне было примерно семнадцать. Нас было шесть мальчиков и шесть девочек, каждый был в кого-то влюблен, многие не в тех, в кого следовало, а девочкам в основном тема любви вообще была неинтересна. Мы жили в бывшей тюрьме для несовершеннолетних посреди красивейших видов края, много пили и признавались друг другу в безответных чувствах. То время было апогеем подростковости, и, надеюсь, этой книгой я смог увековечить его. Хотя вряд ли.

А совсем недавно моя мама на свой восьмидесятый день рождения, который мы праздновали в Хинвик-хаусе, подарила гостям сорокапятиминутную речь, которая растянулась бы и на час, если б я ее не прервал. Она рассказывала о своей семье и о детстве, которое провела в Южном Уэльсе, а именно в шахтерской долине Ронда. Речь была очень вдохновляющая, хотя я считаю свои стендапы более интересными. Семья Дэй, валлийцы, в этой книге – это отсылка к моим бабушке и дедушке, которые тоже были пекарями. Мне даже удалось втиснуть в эту книгу одну семейную историю.

Моя бабуля, Гвэн, ушла из школы в тринадцать лет, чтобы работать в пекарне, но была одной из самых умных женщин, которых я знал. Ей было девяносто, а она все читала сложные, огромные романы, перемежая их любовными книгами Джоанны Троллоп. Она была лучшим поваром на планете, никто не сможет вкуснее приготовить яблочный пирог, жаркое и валлийский кейк. Но вот водить машину она не умела.

Однажды братья решили научить ее, отвезли на холм в местечке, которое называется Магзалли, и бросили с семейным трехколесным грузовиком. Подозреваю, что они пояснили ей, какая педаль за что отвечает, но одна она совершенно не справилась. И это мягко говоря, потому что она умудрилась опрокинуть грузовик набок. Но и это не самое интересное! Моя крошечная бабуля смогла вылезти из грузовика сама, поднять

Деревня Хёртвуд вдохновлена настоящим местом. У меня есть друг Эллиот, и как-то он пригласил нас в окруженную лесом деревню Пизлейк в Суррее. У местного паба обычно всегда припаркованы двадцать или даже больше велосипедов. Сомневаюсь, что в двадцатых было так же, но сейчас Пизлейк чем-то манит. Туда, как и в Хёртвуд, нужно ехать именно по узкой, длинной дороге. Ты там словно спрятан среди поместий, домиков, полей и лесов.

Я не копировал план Пизлейка один к одному, но иногда придуманные мною точки – автобусная остановка или памятник войне – находились в Пизлейке именно там, где я случайно поместил их в Хёртвуде. Я присвоил некоторые его ландшафтные особенности, холм, например, который в реальном мире называется Холмбери, – но все переименовывал, чтобы потом не отбиваться от злых писем местных, в которых они обвиняют меня в куче ошибок. Пизлейк – лучшее место, если вам хочется насладиться красивой деревенькой, да и Шир, в котором снимают сотни уютных английских фильмов, всего в двух милях. Крайне рекомендую вам поужинать в отеле «Хёртвуд», а моей дочери Амели очень понравилось ездить вниз и вверх по холмам на заднем сиденье велосипеда Эллиота.

Я живу далеко от родной страны, поэтому по-особенному ценю скромные (хоть и не всегда) британские деревеньки. Еще со Средних веков поселения в Испании строились узкими сообществами, а люди жили близко и все вместе, чаще в зданиях ленточной застройки. Британские поселения почти все далеко друг от друга, все живут как бы сами по себе, а в Испании соседи – это семья, и меня поражает, как наша архитектура отражает наши ценности. Есть такое выражение: «Для англичанина дом – это его крепость», и крепость эта может быть и в крошечном домике, и в пышном поместье. Конечно, мое главное новшество – огромное поместье на холме.

Не столь далеко от настоящего Хёртвуда стоит красивейший Уоттон-хаус, но его я использовал в качестве модели в моем самом детективном романе –A Corpse in the Country[18]. В этот раз в качестве вдохновения я использовал историю Харлакстор-мэнор в Линкольншире. На здание с обложки этого романа он не похож (оно иллюстрирует дом Тилли), поэтому настоятельно рекомендую посмотреть его фото в интернете.

Харлакстор интересен тем, что построен по устаревшей моде. В нем сочетаются несколько исторических архитектурных стилей, чем здание иллюстрирует термин поэта Джона Бетчемана – «яковетинский», которым он называл дома, сочетающие в себе елизаветинский и якобицкий стили. Еще один пример «возрождения Возрождения» в архитектуре, который в начале прошлого века был популярен, – это замок Хайклер, прославившийся в сериале «Аббатство Даунтаун».

Изначально в шестой главе я прописал диалог Беллы и Мариуса, в котором они обсуждают первого владельца Хёртвуд-хауса, но потом глава раздулась до такой длины, что я решил смухлевать и вставить эту часть сюда.

«– Додо работала в библиотеке и нашла дневник моего давнего предка, который расширял старое поместье. Оказалось, он построил его именно здесь, потому что хотел жить подальше от людей. Монтегю Монтегю…

– Прости, – не удержался я и перебил, – но я с таким именем тоже не хотел бы ни с кем общаться.

Она продолжила, не обращая на мои слова внимания:

– У Монти Монтегю не было ни жены, ни детей. Его единственной мечтой было отстроить огромный дом на все доступные деньги и жить в нем одному (за исключением прислуги в четырнадцать человек).

Я не мог отвести глаз от ее дома.

– У него получилось?

– Получилось. Поместье достроили в одна тысяча восемьсот пятьдесят что-то там, а он умер спустя три года, – пересказывая судьбу своего эксцентричного предка, Белла улыбалась все шире и шире с каждым словом. – Знаешь, что самое смешное? Монти делал все, чтобы поместье не отошло родственникам, он их всех ненавидел. Но у него ничего не получилось, все равно все имущество перешло к ближайшему родственнику мужского пола.

– Представь, – сказал я серьезно, – если б у него все получилось, ты бы сейчас была… – У меня не получалось выдавить последнее слово. Ладно, я притворился, что не получалось. – Бедной.

– Это не самое страшное, – с улыбкой ответила она».

Спасибо, Белла и Мариус.

Прототипа Монтегю Монтегю звали Грегори Грегори, а все остальное чистейшая правда. Он был настоящим мизантропом и хотел избавиться от родственников – хотя присутствие четырнадцати слуг его не смущало. Он не мог лишить близких наследства, потому что поместье было привязано к титулу и по закону должно передаваться следующему родственнику мужского пола. Эта история так же вдохновила меня на одну из книг лорда Эддингтона –The Christmas Bell Mystery,которую я написал после этой, но вышла она на несколько месяцев раньше.

Грегори Грегори был помешан на перестройке унаследованного поместья. Он нанял двух самых популярных архитекторов того времени, сам много продумывал интерьеры, ездил по Европе, скупал мебель и строительные материалы, а закончив – как и сказала Белла, – умер спустя всего три года.

Мы с семьей живем в съемной квартире и лишь мечтаем о том, что обзаведемся собственной недвижимостью более своевременно.

Историческая справка

Главы в этом романе и так достаточно длинные и без моей любимой воды. Короче, вы и так знаете, что ждет вас дальше, так что давайте без промедлений…

В этот раз я с шоком узнал, что треугольные сэндвичи – самую британскую закуску и незаменимую часть чаепития – придумали в Америке. Первое вхождение этого слова в корпус оксфордского словаря – это статья из Нью-Йорка 1893 года, а поиск в британском архиве газет дает самую раннюю публикацию в 1920-х, в одной из них обсуждается одно событие в Шотландии: «Наслаждались новинкой, привезенной из Америки, – треугольным сэндвичем». Ну, думаю, эта апроприация – наш своеобразный ответ фильму «Ю-571»[19].

Кстати, говоря на тему исторических неточностей, у моего первого исторического романа местом действия был Суррей 1926 года, и в нем полиция приехала в поместье лорда Эддингтона без всяких проблем. Однако с тех пор я наткнулся на интересную строчку, объясняющую работу участка констеблей в Нортгемптоншире – где как раз работал инспектор Лавбрук, когда впервые появился в моей истории, – и оказалось, что у них не было служебного транспорта до 1930 года. А тогда на весь округ выделили всего две машины и четыре мотоцикла. Они стояли в стратегически важных участках, например в Уэллингборо, куда Белла, Мариус и Лавбрук ездили к приятному художнику, был один мотоцикл.

Сцена в отеле «Рассел» была написана для предыдущей книги серии. Когда Белла увидела Мариуса лежащим на тротуаре, она подняла

Но я хотел упомянуть отель не просто потому, что это одно из самых роскошных мест в Лондоне. Меня всегда интересовала его связь с «Титаником». Как нам поясняет умница Белла, архитектор отеля – гениальный Чарльз Фицрой-Долл – также спроектировал столовую на «Титанике», которая, как говорят, один в один повторяла зал ресторана в отеле «Рассел». Там же в ресторане есть бронзовая статуя дракона «Счастливчик Джордж», его копии не посчастливилось оказаться на дне океана.

Фицрой-Долл спроектировал здание-близнеца «Рассела» – отель «Империал», там же на Рассел-сквер. Красивейшее здание в стиле ар-нуво, возможно, было еще более роскошным, чем его первая постройка. Там были удивительный зимний сад и одни из лучших турецких саун в Европе. Сегодня от этого волшебного места осталась лишь вывеска на улице, указывающая в сторону снесенных саун. Отель снесли в 1967 году и на его месте построили одно из самых уродливых зданий в Лондоне, и оно, к сожалению, все еще стоит. Меня такое очень злит. Почему шестидесятым досталась лучшая музыка и худшая архитектура? Семидесятым и восьмидесятым тоже не повезло… Я вижу в этом некую связь.

Читая про Харлакстон-мэнор, который вдохновил внешний вид Хёртвуд-хауса, я наткнулся на историю жизни удивительной женщины, которая купила его в 1930-х. Ее звали Вайолет дер Элст, она родилась в семье угольщика и прачки, но сама основала успешный косметический бизнес, где изобрели первую пену для бритья, которую можно использовать без помазка. Своим богатством она спонсировала кампанию по отмене смертной казни в Британии и за год до смерти в 1966-м увидела, как ее идея добилась успеха. Она также была писательницей, опубликовала роман и сборник рассказов про привидения. Она появилась в качестве героини в фильме 2005 года про палача Альберта Пирпоинта[20]. К сожалению, к моменту смерти, ей тогда перевалило за восемьдесят, она растратила все свое богатство на бесполезные судебные тяжбы и скончалась в доме для умалишенных (как их тогда называли).

В первых десяти моих романах про 1920-е поднимается тема Первой мировой, а в книгах Мариуса – эта тема чуть ли не центральная. С тех пор как я начал про него писать, я начал больше читать о войне. Очень многое о жизни солдат можно найти в архивах Имперского военного музея и в Национальном архиве. Я узнал, что 1917-й – когда разгорались худшие из битв – был ужасно холодным годом, и армии на континенте приходилось неописуемо тяжело. Год начался с одной из самых холодных зим двадцатого века, по всей Британии и Ирландии сновали метели до самого апреля. Так что событиям весны юности Мариуса и его друзей предшествовала очень морозная погода, а затем началось чуть ли не самое влажное лето в истории.

Битва на Лисе, где погиб Себастьян, прославилась также смертью Манфреда фон Рихтгофена, больше известного как Красный барон. Рихтгофен родился в семье аристократов – отсюда и прозвище, – а затем стал известным миру как один из самых талантливых летчиков в истории. Самолеты он свои красил в красный… отсюда и прозвище. По некоторым данным, он сбил семьдесят три самолета, хотя реальная цифра может быть гораздо-гораздо выше. Он был вторым в рейтинге по количеству сбитых самолетов во времена войны, прямо следом за полковником Рене Фонком, который до сих пор остается асом номер один. Когда 21 апреля 1918 года по самолету ударил заряд австралийского зенитчика, Рихтгофена, недавно пережившего одну аварию, подвела старая травма. Впервые я услышал про Красного барона из художественного пересказа его жизни в фильме «Бигглз», тогда мне было двенадцать, и я заинтересовался реальным прототипом этого героя.

Я много читал про лиц, которые отказывались нести военную службу, и пункты призывников, решавшие, кого принимать в армию, а кого нет. Шесть миллионов человек были призваны, шестнадцать тысяч человек отказались идти на фронт, исключая тех, кто служил на тыловых должностях. Многие отказывались по религиозным причинам, особенно это касалось крайне убежденных пацифистов – квакеров. Около трети отказавшихся от службы отправлялись в тюрьму, а после освобождения могли быть приговорены к следующему сроку по обвинению в дезертирстве. Вокруг этого выбора было много осуждения, что объясняет такие низкие цифры «отказавшихся».

Самый знаменитый пример – «Шестнадцать из Ричмонда». Это была группа лиц, которых взяли в осаду в замке Ричмонда и отправили во Францию против воли. Они были абсолютистами и утверждали, что даже тыловая работа шла против их верования. По прибытии на континент у них потребовали выбор: подчиниться или быть расстрелянными, все выбрали последнее. Месяц они ждали исполнения приговора, а казнь должна была состояться перед несколькими сотнями солдат. Судья приговорил их к смерти, затем замер на мгновение и сказал, что приговор заменен на десять лет каторги.

Говорили, что сам премьер-министр приказал не казнить отказавшихся служить, но многим все равно пришлось пережить за свои убеждения тягости. Ко Второй мировой отношение к таким людям изменилось, и лишь три процента из шестидесяти тысяч отказавшихся служить были приговорены к тюрьме. Все это я узнал ради одной сцены с Себастьяном, которую потом пришлось удалить. Упс.

В каждом отдельном городе такие пункты решали, была ли причина отказа от службы искренней или мотивирована трусостью. Во главе обычно сидел влиятельный житель города, как братья Хитоны например (ха-ха!), они также должны были учитывать здоровье, возраст и некоторые другие особенности каждого отказавшегося. Потенциальных солдат не призывали, если они требовались для поддержания важного бизнеса, но не имелось никаких антикоррупционных гарантий, особенно когда во второй половине войны нужно было все больше и больше солдат. Сначала в 1916 году призвали женатых мужчин, затем в конце 1917-го призывной возраст подняли до пятидесяти и опустили до семнадцати, поэтому Себастьян и Мариус отправились воевать, как только окончили школу.

Я часто натыкаюсь на интересные детали, которые не пригождаются в романе. Например, я изучал, как в двадцатых выглядели инвалидные кресла, и вдруг узнал, что уже у королевы Виктории было кресло с замысловатым дизайном и ручным управлением. А еще я нашел описание жестокого преступления, тогда деменцию считали психиатрическим расстройством, и преступника с этим диагнозом признали виновным.

Оказалось, что можно залезть в адресную книгу Лондона за 1852 год онлайн, правда, зачем мне это потребовалось, я уже не помню. Еще я узнал, к своему величайшему удивлению, что и в Первой, и во Второй мировых войнах были велосипедные сражения. Ну и последний случайный факт: в 1917-м развернулся йоркширский капитанский вопрос, когда во главу

Фамилию Ричард получил от актера Дугласа Фэрбенкса-младшего. Отец Дугласа тоже был актером – отсюда и имя, но у сына получилось прославиться по-настоящему. В статье о нем в Википедии написано «актер, продюсер, морской офицер». Он играл в фильмах «Пленник Зенды» и «Ганга Дин», а затем стал настоящим героем войны. Он проходил подготовку с британскими коммандос, получил военные медали в четырех странах, включая американский Легион Почета, за идею создать диверсионные полки и путать врага во время атаки союзных войск в Северной Африке. Я как-то не воздаю ему по заслугам, но поверьте, военная карьера у него была впечатляющая. Он был влюблен в Соединенное Королевство и, отслужив, осел в Мэйфере, влился в лондонскую светскую жизнь и даже получил награду рыцаря-командора почетного ордена Британской империи.

И говоря об актерах, когда мне потребовалось убить кого-то так, чтобы он не успел издать и звука… То есть, когда мне потребовалось убить кого-то в книге так, чтобы он не успел издать и звука, я пошел изучать эту тему и получил письмо от всеми любимого диктора аудиокниг мистера Джорджа «Актера» Бладжена. Я чисто в качестве шутки спросил у него, знает ли он, возможно ли перерезать человеку горло так быстро, чтобы тот не успел закричать, а он ответил…

«Да, конечно! Мы как-то обсуждали этот вопрос с координатором трюков на недавнем моем фильме (там мне как раз перерезали горло), и я спросил, стоит ли мне кричать. К слову, горло мне там резали относительно большим ножом и быстро, в общем, если убийца успеет отсечь легкие от трахеи чуть ниже голосовых связок, то ты не успеешь издать и писка! Круто, да?»

Вот бы все мои вопросы закрывались так быстро. Гораздо дольше я, конечно, изучал собак королевы Виктории. Совершенно ненужное, к слову, занятие. Хотя мне хотелось узнать, с какими питомцами ее фотографировали, вот я и узнал несколько интересных фактов.

У королевы Виктории были собаки с рождения и до самой смерти – тогда она попросила, чтобы к ней принесли ее шпица Тури. Породы она держала разные – а еще пони, попугаев, ослика и даже двух тибетских козлов, которые потом стали предками целого стада. Самый интересный подарок был преподнесен ей капитаном Джоном Хартом-Данном. Это был первый привезенный в Британию пекинес, которого назвали Лути. Когда в Китае во время второй опиумной войны началось мародерство, солдат украл собаку у императора Сяньфэна из летнего дворца около Пекина. Отсюда и прозвище[21].

Мне нравится читать про старые машины и искать фотографии самых красивых из них. Трехлитровая «Инвикта» Мариуса – настоящая красотка, а вот старенький «Санбим» Беллы на самом деле довольно скромная машина для богатого герцога. Но мне нужно было точно знать две вещи. 1) Нужны ли модели ключи? 2) Заводились ли они с рукоятки или с нажимной кнопки?

Машины начали заводиться ключами еще с 1910 года, чтобы защитить владельцев от угона, а к двадцатым замочные скважины добавили и на двери. Однако только в сороковых годах «Крайслере» придумали заводить машину при вставке ключа в зажигание. С тех пор потом еще долго машину открывали одним ключом, а заводили другим. Теперь я это знаю.

Дальше, символ всего британского – телефонная будка. Такие «учреждения» появились в 1921 году. Первая была цементной, считалась уродством, поэтому муниципальные власти допускали строительство, только если у каждой будки добавляли соломенную крышу. Тех самых первых будок в стране осталось четырнадцать, но знаменитая красная будка была придумана спустя только три года, в 1924-м. Население так сильно ненавидело первые будки, что Королевской комиссии искусств пришлось устраивать конкурс на лучший вариант дизайна. Выиграл проект архитектора сэра Джайлза Гилберта Скотта, который до этого проектировал несколько оксфордских зданий, например еще одно знаковое британское здание – электростанцию в Баттерси. Вы можете его увидеть на обложке альбома Animals группы Pink Floyd 1977 года, а я смотрю на него каждый раз, когда еду из родительского дома в Лондон.

Ну и давайте закончим небольшим развлечением. Стихи и музыка к «Заберите меня с мрачных улиц» были написаны Дж. Артурсом и А. Дж. Лоуренсом. Боюсь, это все, что я могу вам про нее сказать. Я не смог найти в сети ни одной записи, так что, когда Джорджу придется записывать аудиоверсию, мне придется сочинять мелодию. «Откуда у вас эта шляпа?» была написана в 1888-м Джосефом Дж. Салливаном, американским артистом водевиля. Меня это удивило, потому что в Британии эта песня у всех ассоциируется с певцами лондонского Ист-Энда. Хотя существует вероятность – как и с любой песней Викторианской эпохи, – что песню все же написал кто-то другой. Мелодия привязчивая, а стихи смешные – и что еще надо? Мне, Перси и жителям Хёртвуда – ничего.

Спасибо, что прочли (или прослушали) эту книгу. Надеюсь, вы поняли хоть что-то из этой справки.

Список персонажей

Люсинда Хитон– талантливая и приятная молодая леди, одноклассница Беллы и Мариуса, а теперь мишень убийцы.

Миссис Эббот– учительница в деревне Хёртвуд.

Джеймс Хитон– кузен Люсинды, грубый и жестокий.

Тилли Хитон– кузина Люсинды, тихая и пессимистичная.

Ричард Фэрбенкс– бывший жених Люсинды. И пластмассовый гений, как оказалось.

Дороти «Додо» Лайл– школьная подруга Мариуса, не от мира сего и немножко хиппи (до того как хиппи были придуманы).

Нэд Лайл– брат Додо, почтальон, медленный, скромный и мягкий.

Миссис Лайл– их мама и почтальонша.

Фредерик Монтегю, герцог Хёртвуда– относительно жизнерадостный отец Беллы.

Сержант Мелдон– бывший коллега Лавбрука из Нортхэмшира.

Мистер Эйнтри– пожилой художник из Уэллингборо.

Сильвия Монтегю, герцогиня Хёртвуда– холодная мать Беллы.

Сержант Росситер– единственный полицейский деревни Хёртвуд.

Джеб Пэйтон– старик, который сидит весь день у паба.

Себастьян Кейн– одноклассник Мариуса и его друзей в 1917 году, которого в том же году призвали на фронт.

Старые знакомые

Мариус Куин– солдат Первой мировой войны с разбитым сердцем, ставший писателем детективных романов, переживает творческий кризис.

Бертранд Прайс-Льюис– издатель и друг Мариуса.

Леди Изабелла Монтегю– подруга детства Мариуса, дочь герцога Хёртвуда.

Гилберт Бэйнс– парень Беллы, весьма непривлекательный банкир.

Дядя Стэн– брат пропавшего отца Мариуса, Теренса. Когда-то бы пекарем и, возможно, скоро вернется к этому ремеслу.

Тетушка Элль (Элеанор)– его смышленая жена, которая после детской болезни прикована к инвалидному креслу.

Мама Мариуса– говорит само за себя, но пора бы мне дать ей

Детектив Лавбрук– просто приятный малый (и по совместительству друг из полиции Беллы и Мариуса).

Спасибо за выбор книг нашего издательства! Будем рады вашему отзыву.

Примечания

Действие в книге происходит после Первой мировой войны. –Прим. ред.

Вэст-Энд – район Лондона, западная часть его центра, где находится большая часть театральных и концертных залов. Лондонский «Бродвей».– Здесь и далее прим. пер.

В первой книге про Мариуса Куина, «Снежная ловушка мистера Куина», герой встретился с Изабеллой, именно лежа на земле.

A Killerin the Wings – дебютный роман Мариуса называется так же, как и 11-я книга в другой детективной серии Бенедикта Брауна про лорда Эддингтона.

Телефоны-«подсвечники» были распространенной моделью домашнего телефона в двадцатые годы. Такое название они заслужили тем, что трубка располагалась на тонкой вертикальной подставке, похожей на подсвечник под столовую свечу.

Йоркширский капитанский вопрос – это конфликт, который случился в 1927 году среди членов клуба крикета. Некоторые сочли, что капитаном клуба должен стать профессиональный игрок в крикет, а не любитель-аристократ, как это было ранее. Вопрос вышел за рамки клуба, взбудоражил общественность и обрел некую сенсационность.

Уайт-хэйвен – большая угольная шахта с большой и сложной системой коридоров. В 1910 году в шахте произошел взрыв, унесший жизни 136 шахтеров.

Разносчица чая (в оригинале tea lady) – женская должность на предприятиях или в офисах. Женщины разводили чай и возили чашки на специальной тележке по кабинетам, раздавая его. Во времена войны они ассоциировались с женским теплом и заботой, поддерживали моральный дух.

Bright Young People – реальная группа лондонских молодых аристократов в 1920-х годах, которые устраивали празднества такого масштаба и кутежа, что даже получили прозвище золотая, или буквально яркая молодежь.

Who's Who – альманах-сборник, в котором в те годы поименно перечислялись аристократы и их важные данные – адрес, титул, занятия.

Скон – традиционная британская выпечка из песочного теста, которую часто подают со взбитыми сливками и джемами.

Палм-хаус – купольная оранжерея в ботаническом саду Лондона.

Where Did You Get That Hat? – песня авторства артиста водевиля Джозефа Дж. Салливана, впервые исполненная в 1888 году.

Норфолкский пиджак – мужская куртка с поясом, вертикальными складками (обычно двумя спереди и сзади) и накладными карманами. Изначально предназначалась для охоты и активного отдыха, потому что не ограничивала свободу движений, позднее вошла в повседневную и спортивную моду.

Севиль-роу – знаменитая улица в Лондоне, где еще с XIX века располагались самые престижные мужские швейные дома.

Knees Up Mother Brown – настоящая песня, популярная в пабах в XIX веке. Композиция танцевальная, с указаниями для танцоров, например «колени вверх».

Гарольд Ллойд – актер немого кино, каскадер и комик.

Айвор Новелло – актер, певец и композитор оперетт и песен из Уэльса, был очень популярен в те годы.

«Труп в деревне».

«Ю-571» – историческая военная драма 2000 года, снятая американцами, которую британцы считают недостоверной. По сюжету фильма, военную операцию совершают американские войска, хотя на самом деле это была британская миссия.

Фильм «Последний палач», где роль Пирпоинта исполнил британский актер Тимоти Сполл.

Loot – «лут» – добыча, награбленное(англ.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге