Бонни Макбёрд

Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса

Пролог

Бонни Макбёрд

Искусство в крови. Новое дело Шерлока Холмса

BONNIE MACBIRD

Art in The Blood

Литературно-художественное издание

* * *

Алану посвящается

Во время олимпийского лета 2012 года, изучая в библиотеке «Велкам» труды Викторианской эпохи в области медицины, я случайно сделала поразительное открытие, оказавшее значительное влияние на мою жизнь. Я заказала несколько довольно старых книг, и мне принесли небольшую подборку старинных томов, отдельные страницы которых были настолько хрупкими, что их скрепляли тонкие льняные ленты.

Развязав папку с самой большой работой – трактатом об употреблении кокаина, – я обнаружила под ним пачку сложенных пополам пожелтевших листков.

Я осторожно разворачивала найденные страницы и раскладывала их перед собой. Почерк казался странно знакомым. Видела ли я его раньше? На титульном листе заказанной книги выцветшими чернилами было написано имя первого владельца: доктор Джон Х. Ватсон.

А на ветхих листках оказалось неопубликованное приключение его друга Шерлока Холмса, описанное всё тем же доктором Ватсоном. Но почему же рассказ уже давно не напечатали вместе с другими? Возможно, причина кроется в том, что эта история, более длинная и, пожалуй, более подробная, чем большинство других историй о приключениях Шерлока Холмса, раскрывает уязвимую черту в характере его друга, которая могла бы поставить под угрозу репутацию Холмса, если бы ее опубликовали во времена, когда он активно занимался своей деятельностью. Или, прочитав рассказ, Холмс просто запретил его публикацию.

Существовал и третий вариант: доктор Ватсон по рассеянности сложил рукопись и по неизвестным причинам привязал ее к задней обложке этой книги. Затем он либо забыл о своих заметках, либо потерял книгу. И вот я хочу поделиться с вами этой историей, но со следующей оговоркой.

Со временем, из-за влажности и выцветания чернил, некоторые части текста оказались утраченными, и я решила восстановить эти фрагменты. Поэтому, если вы заметите стилистические ошибки или исторические неточности, спишите их на мою неспособность заполнить неразборчивые места.

Надеюсь, вы разделяете мой энтузиазм. Как недавно сказал себе и всем коллегам – обожателям творчества Конан Дойла Николас Мейер, первооткрыватель «7% раствора», «Вест-Эндского ужаса» и «Дрессировщика канареек», «мы никогда не сможем насытиться!».

Возможно, есть и другие истории, которые еще предстоит найти. Давайте продолжим поиски. А пока устраивайтесь у камина и насладитесь этим приключением.

Часть первая. Из мрака

У меня есть честолюбивая цель – умереть от истощения, а не от скуки.

Томас Карлайл

Глава 1.Возгорание

Мой дорогой друг Шерлок Холмс однажды сказал: «Искусство в крови может принимать самые странные формы». Так было и с ним. В своих рассказах о приключениях, которые выпали на нашу долю, я не раз упоминал его игру на скрипке и мастерские перевоплощения, но у его артистизма, полагаю, были и более серьезные последствия: он стал фундаментом выдающегося успеха Холмса в качестве детектива номер один в мире.

Я не хотел распространяться об артистической натуре Холмса, чтобы не выдавать его слабую сторону, что могло бы подвергнуть его опасности. Расплачиваясь за свои провидческие способности, люди искусства часто страдают крайней чувствительностью и резкими перепадами настроения. Философский кризис или просто скука бездействия погружали Холмса в парализующий мрак, из которого даже мне не удавалось вывести его.

В таком состоянии я и застал своего друга в конце ноября 1888 года.

Окутанный снегом Лондон еще не оправился от серии жутких убийств Потрошителя. Хотя именно сейчас насильственные преступления меня интересовали мало. Ранее в этом году я женился на Мэри Морстен. Наше уютное гнездышко находилось на некотором расстоянии от квартиры на Бейкер-стрит, которую мы с Холмсом делили до того.

Однажды поздним вечером, когда я, довольный жизнью, читал у камина, запыхавшийся посыльный принес записку. В ней говорилось:

«Доктор Ватсон, он поджег 221Б! Приезжайте немедленно!

Миссис Хадсон».

Через несколько секунд я уже мчался в кэбе в сторону Бейкер-стрит. На каждом повороте за угол я чувствовал, как колеса проскальзывают в налипшем снегу и кэб опасно кренится. И все-таки я постучал по крыше:

– Кэбмен, быстрее, пожалуйста! – крикнул я.

Нас буквально вынесло на Бейкер-стрит, и я увидел пожарную машину и нескольких пожарных, выходивших из нашего дома. Выскочив из кэба, я бросился к двери.

– Пожар! – закричал я. – Все живы?

Молодой пожарный обратил на меня удивленный взгляд сияющих глаз на почерневшем от дыма лице.

– Да потушили уже. С хозяйкой все в порядке. А вот насчет джентльмена не уверен.

Оттолкнув своего подчиненного в сторону, капитан пожарной команды занял его место.

– Вы знаете человека, который здесь живет? – спросил он.

– Да, довольно хорошо. Я его друг. – Капитан с любопытством посмотрел на меня. – И его врач.

– Тогда отправляйтесь наверх и присмотрите за ним. Что-то здесь нечисто. Это был не пожар.

Слава Богу, Холмс жив! Протиснувшись мимо них, я вошел в прихожую и тут же заметил крайне расстроенную миссис Хадсон. Никогда раньше я не видел эту милую даму в таком состоянии.

– Доктор! О, доктор! – воскликнула она. – Как хорошо, что вы пришли! Последние дни и так все было ужасно, а теперь вот это! – В ее ярко-голубых глазах блестели слезы.

– Как он там?

– От пожара он не пострадал, да. Но творится нечто ужасное… С тех пор, как он побывал в тюрьме! У него синяки. Он не хочет говорить и отказывается есть.

– В тюрьме?! Как он попал в… Нет, подождите, расскажете позже.

Проскочив семнадцать знакомых ступенек, я перевел дух у двери в нашу гостиную и громко постучал. Ответа не последовало.

– Входите же! – крикнула снизу миссис Хадсон. – Ну же, идите!

Я распахнул дверь.

На меня обрушился шквал холодного воздуха с запахом дыма и гари. В знакомой комнате недавно выпавший снег приглушал звуки экипажей и шагов на улице почти до полной тишины. В одном углу валялась почерневшая и мокрая корзина для бумаг, рядом на полу – обгоревший листок бумаги. Еще пострадал небольшой участок шторы, и теперь он тоже был мокрым.

А потом я увидел его…

С растрепанными волосами, пепельно-серым от недосыпа и недоедания лицом, откровенно говоря, он выглядел так, будто был при смерти. В поношенном фиолетовом халате, Холмс лежал, дрожа, на диване. Старенькое красное одеяло сбилось в комок у него в ногах. Быстрым движением он натянул его на себя, закрывая лицо.

В комнате пахло еще не выветрившейся едкой гарью вперемешку с застарелым запахом табачного

Я подошел к окну и закрыл его, тут же закашлявшись от зловония. Холмс не пошевелился.

По его позе и прерывистому дыханию я сразу понял, что он что-то принял, какое-то опьяняющее или стимулирующее средство. Меня захлестнула волна негодования, которая быстро сменилась чувством вины. С тех пор, как в последний раз я видел своего друга или разговаривал с ним, прошло уже несколько недель, в течение которых я наслаждался семейной жизнью. Вообще-то не так давно Холмс предлагал, чтобы мы вместе сходили на концерт, но, наряду с семейными светскими визитами, я был занят тяжелобольным пациентом и забыл ответить ему.

– Итак, Холмс, – начал я, – этот пожар. Расскажите мне о нем.

Ответа не последовало.

– Насколько мне известно, вас ненадолго заключили в тюрьму. По какой причине? И почему вы не сообщили мне?

Молчание.

– Холмс, я настаиваю, объясните же, наконец, что происходит! Да, я женился, но вы отлично знаете, что всегда можете позвать меня, если что-то вроде… когда… если вы… – Я умолк. Тишина. Меня охватило дурное предчувствие.

Я снял пальто и привычно повесил его на нашу вешалку, затем вернулся и встал около дивана.

– Мне нужно разобраться, что это был за пожар, – тихо сказал я.

Тонкая рука высунулась из-под потертого одеяла и неопределенно махнула.

– Несчастный случай.

В мгновение ока я схватил его руку и выдернул на свет. Как и говорила миссис Хадсон, ее покрывали синяки, на фоне которых выделялся один значительный порез. На внутренней стороне я увидел нечто более тревожное – следы от уколов. Кокаин.

– Господи! Холмс! Дайте я осмотрю вас. Почему вы оказались в тюрьме и что там произошло?

С неожиданной силой он вырвал руку и завернулся в одеяло. Снова тишина. Затем до меня донеслось:

– Ватсон, со мной все в порядке. Уйдите!

Я помедлил. Его поведение выходило за рамки плохого настроения, свидетелем которого время от времени мне нередко приходилось бывать в прошлом. Возникшее у меня чувство тревоги постепенно набирало силу.

Усевшись в кресло лицом к дивану, я поклялся, что никуда не уйду. На каминной полке тикали часы, минуты превратились в час, и мое беспокойство росло.

Через некоторое время миссис Хадсон принесла бутерброды, на которые Холмс не обратил никакого внимания. Она принялась вытирать шваброй воду, оставшуюся после тушения пожара, но он настойчиво попросил ее уйти.

Я вышел с ней на лестничную площадку и прикрыл за нами дверь.

– Почему он оказался в тюрьме?

– Не знаю, доктор, – ответила она. – Это как-то связано с делом Потрошителя. А мистера Холмса обвинили в фальсификации улик.

– Почему же вы сразу не сообщили мне? Или его брату? – В то время я мало знал о значительном влиянии на государственные дела Майкрофта, старшего брата Холмса, но интуитивно чувствовал, что тот мог бы помочь.

– Мистер Холмс никому ничего не сказал, он просто исчез! Не уверена, что всю ту неделю его брат знал об этом. Конечно, затем его сразу отпустили, но ущерб был нанесен.

Гораздо позже я узнал подробности того ужасного дела и дурного судебного разбирательства, через которое пришлось пройти моему другу. Однако я поклялся сохранить эти подробности в тайне и оставлю их на изучение историкам. Достаточно упомянуть, что мой друг пролил значительный свет на это дело, но некоторые лица в самых высоких кругах правительства сочли его выводы крайне нежелательными.

Но это совсем другая история. Я вернулся на свой дежурный пост около дивана, на котором лежал Холмс. Проходили часы, а я не мог ни разбудить его, ни разговорить, ни заставить поесть. Он оставался неподвижным и пребывал, как я понял, в опасной депрессии.

Утро перешло в полдень. Я поставил на журнальный столик рядом с ним чашку свежего чая и вдруг увидел незамеченное ранее смятое письмо. Стараясь не шуметь, я отогнул нижнюю половину листа и прочитал подпись: «Майкрофт Холмс».

Я расправил письмо и прочитал: «Приезжай немедленно. Дело Э.П. требует твоего безотлагательного и пристального внимания». Сложив листок, я убрал его в карман.

– Холмс, – обратился я к своему другу, – я взял на себя смелость…

– Сожгите это письмо, – раздался из укрытия под одеялом пронзительный голос.

– Здесь слишком сыро, – в шутку возразил я. – Кто это Э.П.? Ваш брат пишет…

– Я же сказал, сожгите!

Снова погрузившись в себя, он больше не произнес ни звука, оставаясь совершенно неподвижным. Поскольку вечер близился к концу, я решил подежурить у дивана моего друга всю ночь. Поест Холмс – или упадет в обморок, – я буду рядом как его друг и его врач и окажу помощь. Мои намерения, несомненно, были достойными, но вскоре я просто заснул.

Проснувшись рано утром следующего дня, я обнаружил, что накрыт таким же красным одеялом, и вспомнил, что оно из бывшей моей комнаты. Миссис Хадсон стояла надо мной с чайным подносом, на краю которого лежало другое письмо – продолговатый розовый прямоугольник.

– Из Парижа, мистер Холмс! – сказала она, помахав перед ним письмом. Ответа не последовало.

Взглянув на Холмса и несъеденную вчерашнюю еду, она покачала головой и с беспокойством посмотрела на меня.

– Доктор, уже четыре дня, – прошептала она. – Сделайте же что-нибудь! – Она поставила поднос рядом со мной.

Помятая фигура на диване отмахнулась от нее худой рукой.

– Оставьте нас, миссис Хадсон! – раздраженно крикнул он. – Ватсон, дайте мне письмо.

Миссис Хадсон удалилась, бросив на меня ободряющий взгляд.

Я схватил с подноса письмо и убрал его подальше.

– Сначала надо поесть, – потребовал я.

С недовольным видом он вылез из своего кокона и сунул в рот печенье, поглядывая на меня, как сердитый ребенок.

Я взял письмо в руки и понюхал его. Наградой мне был запах необычно приятного парфюма, с нотками ванили и чего-то еще.

– Ах! – произнес я, изображая удовольствие, но Холмсу тут же удалось выхватить послание, и он немедленно выплюнул печенье. Тщательно осмотрев конверт, он разорвал его, извлек письмо и быстро прочитал письмо.

– Ха! Что вы скажете об этом письме, Ватсон? – Его проницательные серые глаза затеняла усталость, и тем не менее в их глубине загорелся пока совсем слабый огонек любопытства. Хороший знак.

Забирая у него письмо, я заметил, что он бросил неуверенный взгляд на чайник. Я налил чашку чая и, добавив немного бренди, протянул ему.

– Пейте, – велел я.

На конверте из прекрасной бумаги, надписанном ярко-розовыми чернилами, стоял парижский почтовый штемпель со вчерашней датой. Также я заметил изящный почерк.

– Оно написано на французском, – заявил я, возвращая письмо. – И даже если это не так, его все равно трудно читать. Вот.

В нетерпении он схватил письмо и объявил:

– Писала определенно женщина. Аромат, а-ах… цветочный, янтарный, с нотками ванили. Полагаю, это «Джики»,

Холмс подвинулся поближе к камину, где освещение было получше, и принялся читать с театральностью, которой я иногда наслаждаюсь, а иногда просто терплю ее. Свободное владение французским облегчало ему перевод.

– «Уважаемый мистер Холмс, – пишет она, – ваша репутация и недавнее признание ваших заслуг со стороны правительства моей страны побудили меня обратиться к вам с этой необычной просьбой. Я прошу вашей помощи в сугубо личном деле. Я выступаю с концертами в Париже, и поэтому у вас, пожалуй, есть основания считать меня представительницей низшей «касты», – каста, странный выбор слова для певицы, – и все равно прошу рассмотреть мою просьбу и пойти мне навстречу». Гм, не могу читать дальше: чернила очень бледные!

Холмс поднес письмо к газовой лампе над нашим камином. Я заметил, что его рука дрожала, и весь он выглядел неуверенным. Я встал у него за спиной, чтобы дочитать письмо через его плечо.

– Она продолжает: «Я пишу по делу величайшей срочности, оно касается человека, занимающего в вашей стране высокое положение, отца моего сына…» Здесь леди вычеркнула имя, но я понял, что это… Какого дьявола?

Поднеся исписанный листок ближе к свету, Холмс озадаченно нахмурился. С письмом происходило нечто любопытное. Чернила на бумаге быстро выцветали, что заметил даже я, стоя позади него.

Холмс вскрикнул и тут же сунул письмо под подушку на диване. Мы подождали несколько секунд, затем он вытащил листок. Совершенно пустой.

– Проклятье! – выругался Холмс.

– Надо же, исчезающие чернила! – воскликнул я, но тут же замолчал под его косым взглядом. – Отец ее сына? Вы разобрали имя этой важной персоны?

– Разумеется, разобрал. – Холмс буквально замер на месте. – Граф Пеллингем.

Я в изумлении откинулся на спинку кресла. Пеллингем – один из богатейших пэров Англии. Его щедрость и огромная власть в Палате лордов, не говоря уж о его репутации щедрого мецената и коллекционера произведений искусства, сделали его имя почти нарицательным.

И вот французская певичка из кабаре заявляет о своей связи с этой известной персоной.

– Холмс, каковы шансы, что заявление этой леди – правда?

– На первый взгляд, оно может показаться нелепым. Но, возможно… – Он перешел к своему захламленному столу и поместил листок под яркую лампу.

– Но почему исчезающие чернила?

– Не хотела, чтобы письмо с именем этого джентльмена попало в чужие руки. Говорят, у графа большие связи. Но, по-моему, она рассказала нам не все… – И он принялся рассматривать письмо через увеличительное стекло. – Какие любопытные царапины! – Он понюхал страницу. – Проклятые духи! Сквозь них я улавливаю едва заметный запах… Подождите! – Он перебрал несколько стеклянных бутылочек из своей коллекции химических реактивов. Достав одну, он принялся наносить на страницу маленькими мазками жидкость из нее, бормоча под нос, когда так делал. – Должно быть что-то еще.

Я знал, что за работой его лучше не беспокоить, и вернулся к газете, которую читал. Вскоре торжествующий крик вырвал меня из дремотной задумчивости.

– Ха! Все как я и предполагал, Ватсон. Письмо, которое исчезло, было только частью послания. Я обнаружил под ним второе, написанное невидимыми чернилами. Действительно умно – двойное применение стеганографии!

– Но как?!

– На странице были небольшие царапины, не совпадавшие с текстом, который мы видели. И слабый запах картошки. Леди использовала другие чернила, они проявляются только под воздействием реагента, в данном случае йода.

– Холмс, вы меня поражаете. Что там написано?

«Дорогой мистер Холмс, пишу Вам, всецело охваченная паникой и ужасом. Из осторожности, я не хочу, чтобы письмо с именем отца мальчика сохранилось. Если Вы так проницательны, как о Вас говорят, Вы обнаружите второе письмо. Тогда я пойму, что Вы именно тот человек, который поможет мне.

Я пишу Вам, потому что мой маленький сын Эмиль, десяти лет от роду, исчез из поместья неназванного. Боюсь, его похитили или что-то похуже. До недавнего времени Эмиль жил с этим человеком и его женой в сложных условиях, о которых я хотела бы сообщить вам лично.

Мне разрешали видеться с ним только раз в год, на Рождество. Для этого совершенно тайного свидания я приезжала в Лондон и должна была неуклонно следовать переданным мне указаниям.

Неделю назад я получила письмо, в котором говорилось, что наше свидание, которое должно было состояться через три недели, теперь отменяется и я не увижу своего мальчика ни в это Рождество, ни еще когда-либо. Мне приказали принять это известие под страхом смерти. Я сразу же отправила телеграмму, и на другой день, на улице, на меня напал какой-то хулиган, повалил на землю и предупредил, чтобы я держалась подальше.

И это, мистер Холмс, еще не всё. Боюсь, что вокруг меня затягивается странная сеть. Могу ли я навестить вас в Лондоне на следующей неделе? Во имя гуманности и справедливости, умоляю Вас взяться за мое дело. Пожалуйста, отправьте мне свой ответ телеграфом, за подписью мистера Хью Баррингтона, продюсера „Лондонского варьете“.

Искренне Ваша, Эммелин „Шери“ Ла Виктуар».

Сжимая в зубах холодную трубку, Холмс молчал, размышляя. В его усталых чертах появился намек на оживление.

– Ватсон, что вы думаете об этой «странной сети»?

– Понятия не имею. Она творческий человек. Может, немного сгустила краски? – предположил я.

– А по-моему, нет. Ее письмо демонстрирует живой ум и тщательное планирование.

Внезапно он решительно постучал трубкой по странице и, взглянув на часы, поднялся. Его глаза горели.

– Мы как раз успеваем на последний паром из Дувра. Собирайтесь, Ватсон, менее чем через полтора часа мы отправляемся на континент. – Он подошел к двери и крикнул вниз:

– Миссис Хадсон!

– Но леди пишет, что сама приедет сюда на следующей неделе.

– На следующей неделе ее, возможно, уже не будет в живых. Как бы эта молодая женщина ни была обеспокоена, похоже, она недооценивает опасность, которой противостоит. Объясню по дороге.

С этими словами он снова бросился к двери и крикнул:

– Миссис Хадсон! Наши дорожные саквояжи!

– Холмс! – воскликнул я. – Холмс! Вы забываете! Мой саквояж в другом месте. У меня дома!

Но он уже вышел из комнаты и исчез в своей спальне. Я задавался вопросом, работал ли его мозг вообще, если он упустил из виду такую очевидную деталь. Достаточно ли он здоров для…?

Вскочив с кресла, я откинул с дивана одеяло. Под одной из подушек я нашел спрятанный кокаин и шприц для подкожных инъекций. Мое сердце упало.

В дверях появился Холмс.

– Пожалуйста, передайте мои извинения миссис Ватсон и возьмите свои вещи…

Увидев у меня

– Холмс! Вы же пообещали мне, что с этим покончено.

Тень стыда скользнула по его лицу с гордым профилем.

– Я… Ватсон, боюсь, вы мне нужны. – Последовала небольшая пауза. – Я имею в виду, в этой поездке. Я могу надеяться, что сейчас вы не заняты?

Слова повисли в воздухе. В дверном проеме вырисовывался его худощавый силуэт: Холмс был готов и почти дрожал от возбуждения, хотя, возможно, и от наркотика. Я посмотрел на шприц, который все еще держал в руке. Ну как отпустить его одного в таком состоянии?!

– Холмс, вы должны пообещать…

– Больше никакого кокаина.

– Нет, на этот раз я серьезно. Я не смогу помочь вам, если вы сами себе не поможете.

Он кивнул один раз.

Я положил шприц обратно в футляр и убрал его вместе с кокаином в карман.

– Тогда вам повезло. Завтра Мэри уезжает за город навестить свою мать.

Холмс захлопал в ладоши как ребенок.

– Отлично, Ватсон, просто отлично! – воскликнул он. – «Чатем» отправляется в Дувр с вокзала Виктория через 45 минут. – Захватите револьвер! – С этими словами он снова исчез. Я помедлил. – И бутерброды! – донеслось сверху. Я улыбнулся. Холмс вернулся. И я тоже, не знаю уж, хорошо это или плохо.

Глава 2.В дороге

Заехав домой за вещами, я едва успел добраться до вокзала Виктория и вскочить в поезд, отбывающий в Дувр.

Человек, сидевший напротив меня в нашем купе на двоих, больше не был похож на того, кто всего лишь несколько часов назад изнывал на Бейкер-стрит, в доме 221Б. Чисто выбритый и даже элегантный в своем дорожном черно-сером костюме, переполненный вдохновением Холмс производил впечатление во всех мыслимых отношениях.

Его стремительное преображение, несомненно, произошло всецело благодаря нашему новому делу, и никак не было связано с моей помощью, что, признаюсь, даже немного задевало меня. Однако я выбросил эти мысли из головы, решив довольствоваться тем, что мой друг снова приходит в себя, какова бы ни была тому причина.

С глазами, горящими от возбуждения, которое, как я надеялся, не перерастет в маниакальное, он принялся необычайно многословно объяснять нашу ситуацию.

– Двойное письмо представляет собой определенный интерес, как вы считаете, Ватсон? Ей пришлось назвать настоящее имя джентльмена, но принятые меры предосторожности очевидно означают, что она боится его. И меня заинтриговало именно второе сообщение.

– Похоже на то. Но откуда она знала, что вы обнаружите его?

– Разумеется, тому способствовала моя репутация.

– Холмс, значит, я не зря писал «Этюд в багровых тонах»[2] и мое произведение оказалось в некотором смысле полезным?

– Вы забываете, что меня знают во Франции. Учитывая интерес леди к химии, я бы счел выбранный ею способ скрыть второе сообщение своего рода лакмусовой бумажкой.

В замешательстве я принялся чистить апельсин маленьким перочинным ножом.

– Признаю, трюк с двойными чернилами – умный ход. Но как насчет самого дела? Леди хотела приехать к вам. Зачем же тогда эта наша поспешная поездка в Париж?

Холмс озорно улыбнулся.

– Ватсон, разве вам никогда не хотелось отправиться в Париж? Покинуть мрачный Лондон ради Города Света[3]? Вы же не станете возражать против небольшого отпуска? Кстати, наверняка еще не видели любопытное строительство довольно грандиозной конструкции под названием La Tour Eiffel[4], которое сейчас идет там полным ходом.

– Говорят, мерзость большая. И вы, Холмс, ведь путешествуете не для отдыха. Почему вы решили, что этой леди угрожает серьезная опасность?

– На мой взгляд, Ватсон, нападение на улице – это только верхушка айсберга. Меня беспокоит ее связь с графом. Мой брат считает, что этого человека окружает хорошо скрываемое темное облако насилия.

Внезапно меня озарило.

– Я понял, кто этот Э.П. из записки Майкрофта! Но Пеллингем известен только как уважаемый филантроп иnoblesse oblige[5].

– Так гласит история. Вы слышали о его коллекции произведений искусства?

– Да, насколько я помню, ее начал собирать еще его отец.

– Она легендарна, но в настоящее время ее держат в тайне. Вы в курсе, что на протяжении уже многих лет коллекцию никто не видел?

– Холмс, боюсь, я не разбираюсь в этих вопросах.

– Майкрофт подозревает графа в получения своих сокровищ не слишком щепетильным способом. В частности, есть совсем свежий случай.

– Зачем человеку его положения рисковать репутацией – чтобы его заклеймили вором из-за каких-то украденных картин?

– Положение графа даже трудно себе представить. Благодаря своим связям он стал почти неуязвимым. Ватсон, он отталкивает от себя подозрения, как хорошо прорезиненный макинтош – воду; разумеется, вы понимаете, о чем я. А произведение искусства, о котором идет речь, – это скульптура, а не картина. И не просто абы какая скульптура, а марсельская Ника. Слышали о ней?

– Гм… греческая статуя, обнаруженная в этом году! Вроде с ней связано еще убийство…

– Точнее, четыре убийства. Статуя Ники считается самой грандиозной находкой со времен мраморов Элгина[6] и, говорят, по красоте превосходит Крылатую Победу[7]. Невероятное произведение искусства в отличном состоянии. Оно бесценно. – Я предложил Холмсу дольку апельсина; он отмахнулся и с энтузиазмом продолжил свой рассказ: – На ее находку и владение претендуют не менее трех государств. В процессе ее неоднозначной передачи Лувру несколько месяцев назад она исчезла в Марселе. Во время кражи четыре человека были убиты особо жестоким способом. Правительства Греции, Франции и Великобритании бросили все силы на выявление местонахождения скульптуры и раскрытие убийств, но безрезультатно.

– Три страны? И почему они все претендуют на эту Нику?

– Ее нашел один из четырех убитых мужчин, подданный Великобритании, работавший на раскопках в Греции, которые финансировались Францией.

– Понятно. И поэтомуваспопросили…

– Майкрофт, а также французское правительство действительно просили меня расследовать это дело, но до сих пор я отказывался.

– Почему?

Холмс вздохнул.

– Алчный аристократ и неудачная кража произведений искусства не представляли для меня достаточный интерес до того момента, когда я получил письмо от мадемуазель Ла Виктуар. С Пеллингемом может оказаться не все так просто. Майкрофт занимается проверкой слухов о деловых и личных преступлениях в поместье графа, которые заслуживают пристального внимания. Но даже он вынужден действовать крайне осторожно из-за огромной власти Пеллингема. Для продолжения расследования ему требуется больше данных.

– Больше?

– Макинтош, Ватсон, макинтош. Майкрофту нужно оправдать расследование, а мадемуазель Эммелин Ла Виктуар вполне может стать своего родаentrée[8] в мир графа.

Мы ненадолго замолчали; я глядел в окно на проносившиеся мимо сельские пейзажи, тускнеющие в угасающем свете. Над головой темнело затянутое тучами небо. Вдалеке сверкнула молния. Для нашей предстоящей переправы ничего хорошего погода не предвещала. Я снова повернулся к Холмсу.

– Остается открытым вопрос о ребенке. И нападение на саму леди.

– Верно.

– Судя по ее письму, она

– Согласен. Ее просьба скрыть мой ответ, подписавшись чужим именем, указывает на возможную слежку. Боюсь, что мы можем опоздать.

– Но кто такая эта Эммелин Ла Виктуар?

– Ватсон, вы никогда не слышали о певице Шери Чериз?

– Признаюсь, нет. Холмс, вы же отлично знаете, для отдыха я предпочитаю бридж и чтение у камина в тишине.

– Ха! Что за вежливая отговорка! Вы отличный стрелок, имеете пристрастие к азартным играм, обожаете дешевые бульварные романы, а также склонны…

– Холмс!

М-да, мой друг знал меня слишком хорошо.

– В Париже Шери Чериз сейчас на пике славы. Если верить слухам, онаchanteuse extraordinaire[9] и выступает то в «Ша Нуар»[10], то в «Мулен-де-ла-Галетт». Каждый вечер оба эти заведения битком набиты посетителями, которых своим появлением на сцене она повергает чуть ли не в экстаз.

– «Ша Нуар»? Черное кресло?

– Кот, Ватсон, черный кот, весьма авторитетное приватное заведение. В прошлом году, во время работы на французов, я дважды посетил его. Отличная музыка, публика и даже произведения искусства в качестве украшения стен.

– Но я по-прежнему не понимаю связи.

– Успокойтесь, мой добрый доктор, все прояснится. А теперь отдыхайте, впереди у нас много работы. Возможно, уже сегодня вечером мы услышим, как поет эта леди.

– Она хотя бы красива? – задумчиво вздохнул я.

Холмс улыбнулся.

– И эти слова я слышу от женатого мужчины! Вряд ли вы будете разочарованы, Ватсон. Когда француженка – не красавица, она все же произведение искусства. А когда она красива, никто того же пола не превзойдет ее. – С этими словами он низко надвинул шляпу на глаза, устроился поудобнее и быстро заснул.

Часть вторая. Город света

Искусство рождается из наблюдения и исследования природы.

Цицерон

Глава 3.Мы встречаемся с нашей клиенткой

Нам пришлось провести ночь в Дувре, разделив на двоих тесный номер отеля, битком набитого застрявшими путешественниками, которых задержал бушевавший шторм. Холмс ненадолго выходил в снежную бурю – отправить несколько телеграмм, в том числе и для мадемуазель Ла Виктуар. Теперь наша клиентка ожидала нас в одиннадцать утра у себя на квартире.

Покинув Северный вокзал, мы пошли по заснеженным улицам, мимо рядов деревьев, увешанных хрустальными сосульками, направляясь к холмам Монмартра, где находилось любимое бистро Холмса «Франк Бувер». Там мы решили скоротать час, остававшийся до назначенной встречи. Стояло еще совсем раннее утро, и мне ужасно хотелось кофе и даже, наверное, с булочкой, но Холмс заказал нам обоим провансальский буйабес, который оказался сытным и ароматным густым рыбным супом, типичным для кухни Марселя, и, по-видимому, в этом заведении его подавали в любое время суток. На мой вкус, буйабес, пожалуй, был несколько радикальным вариантом завтрака, но я с удовлетворением отметил, с каким удовольствием съел его Холмс.

Я сделал мысленную заметку возвращаться со своим другом в Париж всякий раз, когда замечу, что его худощавое тело становится опасно изможденным. Лично я никогда не сталкивался с такой проблемой, но в свои тридцать пять лет уже понял, что мне стоит предпринимать разумные меры предосторожности в противоположном направлении.

Мы пробирались по извилистым, обсаженным деревьями улицам к дому, в котором жила мадемуазель Ла Виктуар. В этой части Монмартра царила почти сельская тишина, несколько неожиданная, если вспомнить о знаменитой ночной жизни упомянутого района. Время от времени между старыми домами попадались пустые, укрытые снегом, участки с палисадниками. Позади них, сразу за прилегающими улицами, возвышались ветряные мельницы.

Подойдя к элегантному трехэтажному зданию с изящными решетками на окнах, мы позвонили и вскоре уже стояли на третьем этаже перед дверью, выкрашенной в необычный темно-зеленый цвет. Богато украшенный медный молоток приглашал воспользоваться им. Мы постучали.

Дверь открыла одна из самых красивых женщин, каких только мне доводилось видеть. Шери Чериз, урожденная Эммелин Ла Виктуар, стояла перед нами в бархатном домашнем платье того же темно-зеленого цвета, идеально подчеркивавшего ее удивительно зеленые глаза и каштановые волосы. Поражала не только ее физическая красота, но и редкое качество, казалось, струившееся от этой леди, – искра интеллекта в сочетании с женственным очарованием, от которого у меня чуть не перехватило дыхание.

Однако глубокие тени под яркими глазами и явная бледность говорили о печали и тревоге. Она окинула нас обоих взглядом, мгновенно впитавшим каждую мельчайшую деталь.

– Месье Холмс! – улыбнулась она моему спутнику. – Я так рада! – Она повернулась ко мне с теплой улыбкой. Я вспыхнул, краснея, без всякой причины. – А вы, наверное, доктор Ватсон, самый замечательный друг мистера Холмса? – Я протянул ей руку для рукопожатия, но вместо этого она расцеловала меня, а затем Холмса в обе щеки на французский манер.

От нее исходил тот же восхитительный аромат, что и от ее письма, – духов «Джики», как определил их Холмс, – и требовалось немалое самообладание, чтобы удержаться от широкой улыбки. Но мы пришли к ней по серьезному делу.

– Мадемуазель, мы к вашим услугам, – сказал я.

– Мадам, – поправила она. –Merci[11]. Спасибо, что приехали и так быстро. – Ее прелестный французский акцент только добавлял ей очарования.

Вскоре мы сидели перед маленьким камином в гостиной ее роскошной квартиры, оформленной во французском стиле в золотисто-кремовых тонах, с высокими потолками, светлым восточным ковром и мягкой мебелью с шелковой обивкой в тонкую полоску. На этом нейтральном фоне ярко выделялись несколько букетов свежих цветов, дорогих в это время года, и разбросанные повсюду радужные шелковые шарфы. Наша клиентка обладала утонченным вкусом.

Извинившись за отсутствие слуг, леди сама принесла нам по чашке горячего кофе.

– Мой муж скоро вернется, – сказала она. – И горничная, с продуктами.

Холмс вздохнул.

Мадемуазель Ла Виктуар внимательно посмотрела на него.

– Это правда, я упоминала о муже.

– Вы не замужем, – заявил Холмс.

– Да нет же… – начала леди.

Холмс хмыкнул и резко встал.

– Ватсон, идемте. Боюсь, наше путешествие оказалось пустой тратой времени.

Леди вскочила вслед за ним.

– Месье Холмс, нет! Умоляю вас!

– Мадемуазель, вы не замужем. Если вам нужна моя помощь, я не требую ничего иного, но только полной откровенности. Не тратьте мое время впустую.

Она помолчала, размышляя. Я неохотно встал. Холмс потянулся за своим головным убором.

– Сядьте, пожалуйста, – наконец, проговорила она и села сама. – Вы правы. И мое дело не терпит отлагательств. Но как вы узнали?

Я сел, Холмс остался стоять.

– Вы утверждали, что у вас есть муж, и его имя упоминается в нескольких статьях о вас. И все же его никогда не видели и не знают, как он выглядит. Мои расспросы показали, что никто не знаком с ним. И теперь в вашей квартире я замечаю много

– Да, это мой. Хотите закурить, мистер Холмс? Я не возражаю.

– Благодарю, но нет! Детали, которые я упомянул, – всего лишь незначительные признаки, но доказательством является кольцо на вашей левой руке. Фальшивое, как я полагаю: оно не только плохого дизайна, но и немного велико вам. Если учесть пристальное внимание к выбору цвета и покроя вашего наряда, а также к убранству этой комнаты, такая оплошность указывает на то, что ваш брак – фикция, которая, скорее всего, предназначена для лишения душевного спокойствия ваших поклонников-мужчин. И своей цели она достигает, делая вас совершенно неприступной.

Его объяснения казались такими очевидными, однако сам я не заметил ни одного из этих фактов.

Мадемуазель Ла Виктуар с легкой улыбкой хранила молчание.

– Что ж, все это достаточно очевидно, а ваши замечания доказывают, что вы более наблюдательны, чем многие другие.

Холмс фыркнул.

– Я еще не закончил…

– Холмс… – предупреждающе начал я.

– Моя теория, хотя она и бездоказательна, заключается в том, что вы никому не доверяете. К такому выводу я пришел в результате своего первого впечатления от встречи с вами.

– Я просто оцениваю ваши возможности, – сказала она.

– Нет. Вы уже оценили их. Отправив письмо.

– Тогда как вы пришли к такому личному заявлению после пяти минут общения и осмотра моей гостиной?

– Холмс! – снова взмолился я. Мы забирались в опасную область.

Он проигнорировал меня, подавшись вперед, и взгляд его серых глаз сцепился с ее взглядом.

– Вы творческий человек, с большим талантом, судя по вашей репутации, а значит, вспыльчивы, переменчивы… и подвержены полетам фантазии, а также приступам отчаяния. Ваш музыкальный талант, в сочетании с изысканным чувством цвета и утонченным вкусом, проявляется как в вашем интерьере, так и в вашей одежде, и свидетельствует об остро чувствующей, хорошо развитой артистической натуре. Вы маскируете свою сильную от природы эмоциональность четкими и интеллигентными манерами. Но это не просто маска; ваше критическое мышление позволило вам самостоятельно сделать успешную карьеру, несмотря на слабые стороны характера. Тем не менее вы обманываете себя; в глубине души и по своей природе вы движимы эмоциями.

– Я артистка, а мы, артисты, эмоциональны. Ничего нового!

– Но я еще не дошел до сути моих выводов, – возразил Холмс.

Я со стуком поставил чашку обратно на блюдце.

– У вас невероятно вкусный кофе. Нельзя ли еще чашечку? – попросил я.

Они оба оставили мой вопрос без внимания.

– И к чему вы клоните? – спросила леди.

– У вас незаконнорожденный сын от графа. Хотя я пока не знаю подробностей, вы наверняка были тогда совсем молоды. Скорее всего, первая любовь. Сколько вам было лет?

Мадемуазель Ла Виктуар притихла. Я не мог прочитать ее состояние, но температура в комнате упала.

– Восемнадцать.

– Понятно, значит, я прав.

–Peut-être[12]. Продолжайте.

– Поскольку вы не замужем за графом, его предательство, очевидно, должно было ранить такую чувствительную молодую особу, как вы, довольно глубоко. Уверен, с того времени вы не доверяете мужчинам и тем не менее жаждете мужского внимания каждой частичкой своей романтической души.

У нашей клиентки вырвался тихий вздох.

Слова Холмса повисли в комнате, как крошечные сосульки. Иногда он даже не подозревал, как они могут ранить. Однако мадемуазель Ла Виктуар быстро взяла себя в руки.

– Браво, мистер Холмс, – сказала она с улыбкой. – Все так, как если бы вы обладали личными знаниями об этом предмете.

– У меня не было предварительной информации…

– Ах,non[13]! Я понимаю, вы сделали выводы, опираясь на свой опыт.

На его лице промелькнуло удивление.

– Вряд ли. Но теперь давайте перейдем к текущему вопросу и рассмотрим факты вашего дела.

– Да уж, давайте, – согласилась леди.

Они немного успокоились и теперь глядели друг на друга со сдержанным восхищением, как могли бы смотреть боксеры-чемпионы перед боем. А я вдруг заметил, что нервно сижу на самом краешке стула. Прочистив горло и устроившись поудобнее, я постарался немного расслабиться и рискнул предложить:

– Кто-нибудь желает сигарету?

– Нет, – одновременно ответили они.

Первым начал Холмс.

– Ваш сын. Сколько ему, девять? Десять?

– Десять.

– Как вы обнаружили, что он пропал?En français… plus facile pour vous?[14] – спросил Холмс более дружелюбным тоном.

– Ах,non. Я предпочитаю английский.

– Как пожелаете.

Мадемуазель Ла Виктуар глубоко вздохнула и поправила свое зеленое платье.

– Каждое Рождество я вижусь сmon petit[15] Эмилем в Лондоне, в отеле «Браунс». На встречу его приводит один и тот же человек, «посредник». Мы с Эмилем вместе обедаем в прекрасной чайной комнате отеля, и я дарю ему подарки. Расспрашиваю, как прошел год, стараюсь узнать его получше. Для меня это драгоценное время, и его слишком мало. В этом году встречу отменили. Я написала письмо и отправила телеграмму. Но ни разу не получила ответа. Наконец, посредник сообщил, что Эмиль находится со своим дядей на побережье и какое-то время с ним нельзя будет видеться.

– Но вы не поверили этой истории.

– У него нет дяди.

– Эти рождественские встречи проходили каждый год с момента его рождения?

– Да. Так мне удалось договориться с его отцом, графом.

– С Гарольдом Бошампом-Кеем, нынешним графом Пеллингемом? – уточнил Холмс.

– Да.

– Начните, пожалуйста, с самого начала. Опишите мальчика.

– Эмилю десять. Маленький для своего возраста. Стройный.

– Насколько маленький?

– Примерно такого роста, – ответила мадемуазель Ла Виктуар, держа руку примерно в четырех футах от земли. – Светлые волосы, как у его отца, и мои зеленые глаза. Довольно красивый ребенок и тихий. Любит музыку и чтение.

– А кем мальчик считаетвас?

– Другом семьи, не родственницей.

– В Лондон мальчика сопровождает граф?

– Эмиля, – подсказал я. – Его зовут Эмиль.

–Non!Я не видела Гарольда… в смысле графа… с тех пор, как…

Тут ее голос дрогнул. Она выглядела глубоко взволнованной. Я почувствовал, как Холмс подавил вздох нетерпения.

– Тогда кто привозит Эмиля в отель «Браунс»?

– Померой, камердинер графа. У него французское происхождение, и он очень добрый. Он понимает, что такое материнская любовь. – Внезапно маска, скрывавшая ее чувства, дала трещину, и леди несколько раз судорожно вздохнула, чтобы не разрыдаться. Я протянул ей свой носовой платок. Она грациозно взяла его и поднесла к глазам. Холмс оставался невозмутимым. Я не сомневался в искренности ее чувств. Хотя она и пыталась изо всех сил держать себя в руках.

– Я должна объяснить. Десять лет назад, здесь, в Париже, я была бедной певичкой. Те три дня любви… мы говорили о браке. Я не знала, что

– Да, да, конечно. Двигаемся вперед во времени. Итак, в деле замешан камердинер по имени Померой? Что случилось в этом году? – поторопил ее Холмс.

– Холмс! – снова укоризненно предостерег я. Леди явно переживала сильное потрясение.

– Прошу вас, продолжайте, – настойчиво произнес он, лишь немного смягчив тон. – Что вы сделали, когда узнали, что ваша рождественская встреча отменяется?

– Я написала, требуя объяснений.

Холмс нетерпеливо замахал руками:

– И…?

– В ответном письме меня предупредили, чтобы я не настаивала на встрече, иначе я никогда больше не увижу Эмиля.

– Граф написал?

– Нет. С тех пор, как мы заключили наше соглашение, у меня не было никаких контактов с графом – ни лично, ни в письмах. Письмо было от его человека, Помероя.

– И никаких дальнейших объяснений или иных контактов?

– Я отправила третью телеграмму, но ответа не получила.

– Что помешало вам лично поехать в поместье графа и выяснить все на месте? – резко спросил Холмс. – Дайте мне сигарету, которую вы предлагали.

Леди открыла свой портсигар. Холмс похлопал себя по карманам в поисках спичек. Я достал спички и дал ему прикурить.

– Все эти события произошли совсем недавно, месье Холмс, – ответила она. – Первоначальная договоренность заключалась в том, что я не предпринимаю никаких других попыток увидеться с Эмилем, кроме этой единственной встречи на Рождество. Таковы были условия.

– Но другая сторона нарушила это соглашение, – отрезал Холмс. – Вам не приходило в голову, что ваш сын может быть мертв?

– Он не умер! – Мадемуазель Ла Виктуар встала, сверкая глазами. – Он не умер. Не знаю, откуда мне это известно, месье Холмс, и вы можете анализировать или насмехаться, если хотите. Но каким-то образом, как мать, я знаю, мой сын жив. Вы должны мне помочь! Вы нужны мне, чтобы действовать.

– Мадемуазель! Мы еще не закончили.

– Холмс, вы расстраиваете леди своими грубыми вопросами. Похоже, мы не выслушали еще и половины этой истории.

– В том-то и дело. Я не смогу помочь вам, если буду знать только половину, а не всю историю целиком, – заметил Холмс. – Сядьте, пожалуйста, и давайте продолжим.

Она села, собираясь с мыслями.

– Кто еще в поместье графа знает, что Эмиль – ваш сын?

– Леди Пеллингем знает.

Холмс удивленно откинулся назад.

– Жена графа, та американская наследница! Она знает всю историю целиком? Что это ребенок графа?

– Да.

– И она приняла в свой дом незаконнорожденного отпрыска мужа?

– Более того. Она стала Эмилю матерью. Она нежно любит его, и он отвечает на ее чувства взаимностью. Эмиль правда считает эту женщину мамой! – Тут она замолчала, и ее голос сорвался на рыдание.

– Для вас, наверное, это невыносимо, – посочувствовал я.

– Продолжайте, – сказал Холмс.

– Сначала было тяжело, – призналась она. – Очень тяжело. Но позже я поняла, что пусть лучше так. Леди Пеллингем – добрая женщина. Она потеряла ребенка при родах, почти в то же время, когда родился Эмиль. Моим малышом тайно заменили их мертвого ребенка, и весь остальной мир считает, что он их сын. Эмиль унаследует поместье и станет следующим графом Пеллингемом. Поэтому, понимаете…

– Понимаю, – снова резко сказал Холмс. – Удачное во многих отношениях соглашение.

Леди напряглась.

– Вы считаете меня корыстолюбивой…

– Нет, нет, он имел в виду другое! – вскочил я со стула, но Холмс опередил меня.

– Я считаю вас практичной.

– Да, практичной. На момент усыновления моего мальчика я была всего лишь бедной артисткой и не могла предложить Эмилю ни образования, ни других преимуществ. А жизнь с мамой-артисткой привела бы малыша в мир, полный опасностей и дурных влияний. Представьте жизнь ребенка за кулисами…

– Да, да, конечно. Мадемуазель Ла Виктуар, вы написали, что на вас напали, – сказал Холмс, – именно по этой причине мы здесь. Расскажите, пожалуйста, подробнее.

– Это произошло ровно через день после моей последней телеграммы. На улице ко мне подошел хулиган. Он грубо толкнул меня, размахивая оружием – необычным ножом.

– Опишите нож.

– Очень странный. По виду он напоминал половник с острым, как лезвие, краем, – рассказала наша клиентка. – Я отстранилась и, поскользнувшись на льду, упала.

– Он ранил вас?

– Больше напугал, чем ранил. От падения я получила лишь небольшой ушиб. Но было кое-что еще…

– Что? Постарайтесь вспомнить как можно точнее.

– Когда я упала, тот мужчина помог мне подняться.

Холмс в волнении подался вперед.

– Он говорил с вами? Его точные слова?

– После того, как он помог мне подняться, он приставил свое странное оружие к моему горлу и сказал, чтобы я вела себя осторожнее.

– Так и сказал? И никакого упоминания о графе?

– Нет, ничего конкретного. Он сказал: «Оставь в покое. Или кто-то может умереть».

– Его акцент. Английский? Американский? Греческий?

– Французский, – ответила она. – Хотя я не уверена. Низкий голос.

– Что-нибудь в этом человеке, его одежде, голосе, ноже показалось вам знакомым?

– Вовсе нет. Шляпа с широкими полями отбрасывала тень на лицо мужчины. К тому же были сумерки и шел сильный снег. Я не разглядела его.

– Вы знаете кого-нибудь, кто работает кожевником?

– Кожевником? Вы имеете в виду, выделывает кожи? Э-э… нет. Никого. Но почему вы спрашивает?

– Нож. Вы описали сухой скребок кожевника. Инструмент, который применяется в этой отрасли.

– Мистер Холмс, в любом случае, я не люблю, когда мне угрожают.

– Даже не сомневаюсь. Однако я склонен считать его слова не угрозой, а дружеским предупреждением.

– Нет же! – воскликнула она.

–Attendez[16]. Думаю, опасность действительно существует. И скорее всего, в большей степени для вашего сына, чем для вас. Однако не исключаю, что ваши попытки разыскать его могут подвергнуть опасности вас обоих. – Мадемуазель Ла Виктуар сидела неподвижно и слушала. – В интересах безопасности прошу вас не выходить на улицу одной. Ничего не предпринимайте, но позвольте доктору Ватсону и мне беспрепятственно заниматься поисками вашего сына. Теперь еще один вопрос. Вы чувствовали что-нибудь неладное до этого происшествия? К примеру, во время предыдущих встреч с сыном?

– Вы должны понять меня, месье Холмс, – ответила певица. – Я люблю своего мальчика. На протяжении многих лет я видела здорового и счастливого ребенка, у которого все есть в достатке. Я никогда не оставила бы ситуацию без внимания, если бы что-то было не так. Он всегда выглядел так, будто граф и его жена относились к нему доброжелательно и великодушно.

Холмс оставался бесстрастным. В небольшом коридоре, ведущем в соседнюю комнату, громко скрипнул стул. Мгновенно насторожившись, Холмс тут же вскочил на ноги. Я присоединился к нему.

– Кто еще находится в квартире? – спросил он.

Мадемуазель Ла Виктуар поднялась.

– Никого. Горничная с продуктами вернулась. А теперь, если позволите…

– Ее имя?

– Бернис. Да в чем дело? – Холмс не ответил. Мадемуазель Ла Виктуар подошла к входной двери и открыла ее, недвусмысленно давая нам понять, что пора

– Мы с удовольствием придем, – заверил я ее. – Спасибо за кофе и ваше любезное гостеприимство. – Я подошел и поцеловал ей руку. Обернувшись, я увидел, что мой спутник уже надел пальто и снимал с вешалки шарф.

Через несколько мгновений мы оказались на улице. Начинался снег.

– Ватсон, что вы думаете о нашей клиентке?

– Она чрезвычайно красивая.

– Осторожная.

– Очаровательная!

– Сложная. Что-то скрывает.

– Я был рад услышать, что в доме графа с мальчиком обращались хорошо. Вы не верите ее словам?

Холмс фыркнул и зашагал быстрее.

– Пока мы не можем быть уверены, что дома с Эмилем обращались хорошо. Нередко дети рано учатся самостоятельно справляться со своими проблемами.

– Но мадемуазель Ла Виктуар, безусловно, заметила бы, – возразил я.

– Необязательно. Даже мать может не заметить эти признаки.

Я был ошеломлен этим комментарием. Как я часто делал в прошлом, я снова ненадолго задумался о собственной судьбе Холмса. Я ничего не знал о его детстве. Неужели он говорил о себе и его мать не заметила признаков проблем в его жизни? И каких именно?

С нами поравнялась крепкая женщина с охапкой продуктов. Холмс бодро окликнул ее с безупречным акцентом:

–Bonsoir[17], Бернис!

–Bonsoir, monsieur[18], – певуче ответила она, но, увидев незнакомцев, поспешила дальше.

Холмс посмотрел на меня.Кто еще находился в квартире?

Глава 4.В Лувре

Пока мы находились в гостях у мадемуазель Ла Виктуар, снег с дождем сменился настоящим легким снегопадом. До вечернего представления оставалось несколько часов, поэтому, поймав кэб, мы направились в небольшой отель недалеко от церкви Мадлен. К моему удивлению, Холмс предложил затем посетить Лувр. Я умолял его отдохнуть, но нервная энергия моего друга восстановилась, и он указал, что непродолжительное и неторопливое ознакомление с некоторыми из величайших мировых художественных сокровищ будет лучшим отдыхом, чем сон. В то время эта мысль казалось мне вполне разумной.

Я должен был догадаться о другой – невысказанной – причине, каковая часто являлась отличительной чертой моих путешествий с Холмсом. Оставив багаж в отеле, мы поймали другой кэб.

Холмс направил кэбмена немного в сторону от нашего пути, по живописному маршруту через Париж, сначала на восток, к площади Этуаль. Обогнув великолепную Триумфальную арку, мы проследовали дальше по Елисейским полям, двигаясь мимо впечатляющего Дворца промышленности. Когда мы прибыли на площадь Согласия, Холмс указал мне на Луксорский обелиск, а затем велел ехать на юг, к реке. Там, справа от нас, в снежном воздухе смутно вырисовывался незавершенный призрак Эйфелевой башни. Она до смешного напоминала сооружение, какое Жюль Верн мог бы сконструировать в качестве лестницы на Луну.

– Жуть какая! – прокомментировал я. Холмс улыбнулся. Интересно, как долго парижане будут терпеть это чудовище?

Войдя в Лувр, мы начали с экскурсии по галереям южного крыла. Холмс удивлял меня своим обширным знанием коллекции и тем удовольствием, которое он явно получал, подробно рассказывая мне о ней. Я был счастлив видеть, как обновляются его и разум, и дух, поскольку мало что, кроме работы и его скрипки, могло доставить облегчение его беспокойному, подвижному уму.

Возможно, я ошибался, и эта поездка в Париж стала именно тем тонизирующим средством, которое требовалось ему для выздоровления.

Мы быстро прошли несколько больших залов и остановились передохнуть перед одним необычным портретом. Картина изображала несколько эксцентричного по виду джентльмена, с растрепанными седыми волосами и насмешливым выражением лица, одетого в богемном стиле восьмидесятилетней или около того давности – широкий меховой воротник, ярко-красный шарф. Холмс остановился перед портретом, очевидно захваченный им.

– Холмс, этот странный человек на картине – ваш друг? – высказал я вслух возникший вопрос.

– Вряд ли. Этот человек – художник Изабе[19], известный своими небольшими портретами, – давно ушел из жизни, а картину музей приобрел недавно, и я читал о ней.

Немного странное выражение лица и одежда джентльмена на картине явно бросались в глаза.

– Выглядит слегка сумасшедшим! – заметил я. – Или готовым приступить к какому-то сомнительному развлечению.

Холмс в изумлении повернулся ко мне.

– Пожалуй. С художником никогда не знаешь наверняка.

Я прочитал имя под портретом. Он был написан Орасом Верне[20], братом бабушки Холмса! Мой друг мало говорил о своем детстве, но однажды упомянул об этом родстве.

– Так художник – ваш двоюродный дедушка! – воскликнул я. – Портрет – необычный для него жанр, да? Разве он не был более известен благодаря историческим, а позже военным и восточным сюжетам? – поинтересовался я, гордясь тем, что могу продемонстрировать познания хотя бы в одном очень маленьком разделе изобразительного искусства.

Холмс посмотрел на меня с некоторым удивлением и, улыбнувшись, вернулся к изучению картины.

Для лучшего понимания моего друга я взял себе на заметку ознакомиться с историей семьи Верне. Орас Верне появился на свет при необычных обстоятельствах: он родился в самом Лувре в июне 1789 года, в то время как его отец-художник (прадед Холмса), Карл Верне[21], прятался там во время разгула Французской революции во всей ее жестокости.

Сестру Карла, арестованную за связь со знатью, с криком утащили на гильотину. И Карл больше никогда не рисовал, но его сын Орас стал известным художником. Отбросив атрибуты классицизма, он проложил собственный путь художника-отступника от гораздо более естественного стиля к тематике, в основном, солдат и Востока.

В то время как другая ветвь семьи Холмса была представлена английскими сельскими сквайрами, людьми более традиционного нрава (хотя и в этом я не был уверен до конца), я всегда чувствовал, с тех пор как узнал о французских корнях Холмса, что именно они отчасти объясняют его теорию «искусства в крови».

У Холмса, холодной рассуждающей машины, действительно имелась глубоко эмоциональная сторона. И некоторые из скачков мысли, которые приходили ему в голову – после сбора фактов, конечно, – демонстрировали наличие воображения, которое можно было назвать только художественным.

Когда мы вышли из этой галереи в следующую, Холмс придвинулся ко мне и прошептал:

– Вы заметили человека, который следует за нами?

Я вздрогнул и начал поворачиваться.

– Не выдавайте нас! Продолжайте идти.

– Холмс, я тоже хочу увидеть его!

Вскоре мы вошли в зал с экспозицией рисунков Энгра[22]. Этюды женщин и детей, выполненные пером и чернилами, наверное, были приятными, но я не мог сосредоточиться на них. Я оглянулся. Был ли там кто-то, сразу скрывшийся за дверью в соседнюю галерею? Или Холмсу, с его подорванным здоровьем, наш преследователь померещился?

Кто мог знать, что мы будем здесь, или имел хотя бы малейшую причину следовать за нами? Скорее всего, просто еще один турист. О чем я только

– Джентльмен с большим зонтиком очень даже неплохо ведет слежку. – Холмс незаметно кивнул в сторону галереи, из которой мы только что вышли.

– Холмс, я ничего не понимаю. Посетители музея оставляют свои зонтики в гардеробе.

– Вот именно.

Я снова огляделся. Ни одного человека с зонтиком. Небольшая струйка беспокойства в сочетании с раздражением начала растекаться по мне.

– Может, по чашечке кофе?

– Следуйте за мной, Ватсон, и мы оторвемся от этого парня. – Он перешел на быстрый шаг.

– Смешно, – пробормотал я и поспешил за ним. В чем смысл этих таинственных игр?

Через десять минут, запыхавшись после рыси по лабиринту галерей и залов, больших и малых, по маршруту, который, казалось, был хорошо знаком моему спутнику, он решил, что нам удалось потерять нашу тень.

– Ладно, наш преследователь наверняка присоединился к одной из туристических групп американок, – заметил я, – где и найдет себе подходящую жену, что позволит ему отказаться от преступной деятельности!

Холмс пропустил мою реплику мимо ушей, и вскоре мы подошли к широкой лестнице, у начала которой стояла поразительная статуя – фигура женщины без головы, с распростертыми за спиной крыльями, готовая шагнуть вперед.

– Узрите Крылатую Победу с острова Самотраки, или Нику Самофракийскую! – объявил Холмс. – Один из лучших в мире образцов эллинистического искусства, если несамыйлучший.

Но наш вымышленный преследователь прочно завладел моим воображением.

– Наверное, сейчас они очаровывают его своими проницательными замечаниями из области искусства, – пошутил я. – Одна из них привлечет его внимание. Они вместе переедут в Филадельфию, откроют небольшой магазин зонтов, где…

– Я же сказал, мы оторвались от него, – огрызнулся мой спутник.

– Холмс, я вам скажу еще больше: его никогда и не было! – раздраженно ответил я. Но он не обратил внимания на мои слова, погрузившись в созерцание статуи.

– Ватсон, вы только посмотрите. Разве она не великолепна? Обратите внимание, какая живая поза, спиральная структура, как передан эффект мокрой одежды… словно она на носу корабля. Этот стиль пришел с острова Родос, и, вероятно, скульптура увековечивает древнюю победу человека над морем. Говорят, марсельская Ника, о которой я рассказывал вам в поезде, очень похожа на нее, что вполне могло бы сделать ту статую действительно самой желанной!

Он не сводил со скульптуры восхищенного взгляда, не знаю, чем больше очарованный – ее чертами или самой идеей. Полагаю, она была прекрасна и, безусловно, производила впечатление на грани драматизма. А еще у нее не было головы. Где голова-то? Я вздохнул, внезапно почувствовав усталость.

Холмс бросил на меня испепеляющий взгляд.

– Здесь можно попить чаю? – поинтересовался я. – Пожалуй, французская булочка оживила бы меня.

– Ватсон, откуда в вас столько мещанства? Вы же стоите перед одним из лучших произведений искусства в западном пантеоне… – Замолчав на полуслове, он вытащил карманные часы. – Отлично! Время пришло! У меня назначена встреча с куратором скульптуры: нам надо кое-что обсудить по украденной статуе Ники. Вроде, в их распоряжении есть редкая фотография. Идемте, нам нельзя опаздывать.

– Что? Вас же не интересует украденная статуя.

– Выполняю просьбу брата, не более того. Ну, и любопытство, конечно.

Холмс всегда отличался целесообразностью, поэтому я усомнился в его объяснении, но постарался сдержать раздражение.

– Когда вы успели назначить эту встречу?

– Элементарно, Ватсон! – отрезал он. – Отправил телеграмму из Дувра.

Как типично для Холмса – скрывать свои намерения даже от меня!

– Холмс, здесь уйма произведений искусства, которыми я не в состоянии проникнуться с первого раза. – Мое раздражение усиливалось. – И я очень хочу выпить чашку чая. Немедленно.

Таким образом, договорившись с Холмсом встретиться у входа с улицы Риволи через три четверти часа, я оказался в галерее один. Он предупредил меня, чтобы я проявлял осторожность и оставался на виду у других посетителей.

Я счел это предупреждение бессмысленным. Кто мог следить за нами в Лувре? Никто, кроме эксперта по искусству, с которым он сейчас встречался, не знал о нашем присутствии здесь. Я задавался вопросом, не остаточный ли эффект кокаина, усугубленный чрезмерной художественной стимуляцией, заставил воображение моего друга работать сверхурочно.

Пытаясь отыскать дорогу в буфет, я окончательно потерял ее и блуждал добрых пятнадцать минут, все больше уставая и раздражаясь. Наконец отзывчивый охранник показал мне короткий путь – по служебной лестнице, которой обычно пользовались сотрудники музея.

Я вышел на плохо освещенную винтовую лестницу и начал спускаться. Оглядываясь назад, я понимаю, что повел себя безрассудно. Но мне еще лишь предстояло осознать, насколько опасно наше расследование.

Когда я миновал следующую лестничную площадку, дверь этажом выше с тихим щелчком открылась. Я забыл о существовании таинственного преследователя и только через секунду-другую понял, что позади меня не слышно шагов.

Неужели кто-то вышел на лестничную площадку наверху и остался стоять около двери? Странно, подумал я и начал поворачиваться, чтобы посмотреть, что там происходит, как меня внезапно сильно ударил по ногам довольно высокий человек, закутанный в серую накидку, в низко надвинутой шляпе… и с зонтиком в руках! Я покатился по мраморной лестнице, словно детская игрушка, брошенная в порыве досады.

Врезавшись с глухим стуком в перила, ограждающие следующую лестничную площадку, я остался лежать там, едва дыша. При каждом движении грудной клетки сознание пронзала резкая боль, заставлявшая меня стонать. Дверь на площадке выше со щелчком закрылась, и я провалился в черноту.

Когда я очнулся, то обнаружил, что лежу на кушетке и надо мной смутно виднеется страшно озабоченное лицо моего друга, Шерлока Холмса.

– Ватсон! Ватсон! – звал он, похлопывая меня по руку, чтобы привести в сознание.

Наконец мое зрение прояснилось, и я рассмотрел обстановку. Позади Холмса стояли два охранника. Мы находились в чьем-то кабинете. Я несколько раз моргнул.

– Холмс, я в порядке, – с трудом выдавил я. – Немножко упал.

– Вас столкнули с крутой лестницы, – поправил он меня.

– Ну, в общем-то, да.

– Но напавшего вы не видели?

– Все произошло слишком быстро, – ответил я, пытаясь сесть. – Я только мельком заметил шляпу. И зонтик.

Холмс хмыкнул.

– Согласен, я вам не верил, – смущенно признался я.

Холмс резко отпустил мою руку и повернулся к охранникам.

– Я обязан спросить вас еще раз! Кто выходил на эту лестницу? – обратился он к одному из них, и я узнал охранника, показавшего мне короткий путь в буфет.

– Ни один человек, – проскулил охранник, оправдываясь. – Я уходить. Я ничего не видеть.

– Никто? – Холмс уставился на него. – Идиот! – едва слышно пробормотал он и повернулся ко мне. – Ватсон, вы достаточно здоровы, чтобы идти? Вас необходимо отвезти в отель и, возможно, показать врачу.

Я резко сел и тут же почувствовал приступ тошноты и острую боль в ногах, ребрах и затылке. Но, оценив свое состояние критически, я пришел к выводу, что ничего не сломано, и, скорее всего, я отделался только

– Врач не нужен, но я бы не отказался от чашки чая. И, пожалуй, небольшого отдыха перед сегодняшним вечером.

Холмс с облегчением улыбнулся.

– Ватсон, вы молодец! – сказал он.

Глава 5.Les Oeufs[23]

После короткого отдыха в отеле головная боль утихла, и теперь только немного ныли ребра. Мы переоделись в вечерние костюмы, ненадолго задержались перекусить блюдом под названиемoeufs mayonnaise[24] и, взяв кэб, поехали на Монмартр.

Недавно выпавший снег слегка припорошил Париж, и теперь город искрился, освещенный золотистыми газовыми фонарями, что придавало ему мистический вид.

– Вы, несомненно, поняли, что это дело сложнее, чем могло показаться вначале. – Выражение лица моего друга говорило о том, что этот факт совсем не огорчает его.

– Кто, по-вашему, столкнул меня с лестницы?

– Ха! Без сомнения, наш «воображаемый» преследователь, – с улыбкой ответил он.

– Да, но кто знал, что мы будем в Париже, кроме нашей клиентки и этого эксперта в Лувре?

– Эти двое и Майкрофт в придачу дают множество вариантов, – нетерпеливо заметил Холмс. – Я склонен думать, что это был «не-Бернис» – человек из квартиры мадемуазель Ла Виктуар.

– У вас есть версии?

– Четыре. Нет, пять. И, думаю, главный подозреваемый появится уже сегодня вечером.

Трудно было не заметить удовольствия, которое доставляла моему спутнику возросшая опасность нашего положения. В его глазах горел азарт погони.

Я нащупал в кармане револьвер, холодный и успокаивающий. Вопреки моим лучшим инстинктам, я чувствовал, что мало-помалу тоже заражаюсь, как нежелательной лихорадкой, трепетом приключений.

Глава 6.«Ша Нуар»

Наш кэб постепенно удалялся от Парижских бульваров, по мере того как мы забирались в лабиринт узких и крутых улочек, приближаясь к Монмартру, обители колоритной богемы и центру мира искусства в Париже. Ветхие дома, окруженные деревьями и виноградными лозами, имели вид сумасшедшей деревни.

До относительно недавнего времени этот район находился на самой окраине Парижа. Интересно, здешние ветряные мельницы все еще используют для помола зерна?

Мулен-де-ла-Галетт[25], определенно, не использовали. Теперь она служила маяком для одного из самых известных в мире ночных клубов, местом бурных вечеров, где парижане и посетители-иностранцы собирались, чтобы послушать, как красивые женщины в захватывающих нарядах поют о любви, отчаянии и намекают на более интимные вещи, лишь слегка завуалировав их.

Странные клоуны устраивали там дикие представления, которые обезоруживали и шокировали, а ряды стройных танцовщиц исполняли знаменитый канкан, на долю секунды приоткрывающий взгляду нечто большее, чем могли бы вынести приличия. Нет, я никогда не видел все эти выступления.

Но я не терял надежды.

Мы миновали Мулен-де-ла-Галетт, и мое внимание захватили предвестники развлечения богатых – красочные афиши с развевающимися юбками, яркими цветами и гирляндами электрических огней, поблескивающие в холодном вечернем свете.

Конечно, мы были далеки от Лондона во всех отношениях. Я улыбнулся при мысли об оставшейся дома Мэри, представив, что она сказала бы об этом фееричном месте. Все свелось бы к ее «Я буду просто наслаждаться открыточным видом».

Наш кэб остановился на бульваре Клиши, у дома 68. Хорошо заметная вывеска объявила, что мы достигли места назначения. Само заведение выглядело как загородный дом, втиснутый между двумя большими зданиями, которые наклонились друг к другу, как чересчур заботливые родственники. Это и было знаменитое кабаре «Ша Нуар», или «Черный Кот».

Сделав глубокий вдох, я приказал себе быть начеку и первым делом огляделся, когда мы вышли из кэба, но в людском потоке на оживленной улице никто не выделялся.

Сдав верхнюю одежду, головные уборы и трости светловолосой кокетке, которая подмигнула мне и одарила улыбкой, я нехотя отметил, что прибывающая толпа увлекает меня по узкому коридору, а затем вверх по крутой лестнице с французскими политическими карикатурами на стенах. Я, конечно, понимаю, что французское чувство юмора – это не то же самое, что мое собственное, но меня поразили горький подтекст, «похоронная» тематика, презрение и гнев, завуалированные забавными карикатурами.

Контраст между приглашающей улыбкой хозяйки и саркастическими политическими комментариями вызывал не меньшее беспокойство, чем склонность на удивление разношерстной толпы к… ну, назовем этотолкаться.

А потом я вдруг увидел главный зал.

Моим первым впечатлением был полный хаос – шум, дым, разношерстная толпа парижан всех сословий, набившихся как селедки в бочку. Кроме картин и афиш, стены были богато украшены карнизами, фонарями, причудливыми скульптурами. С потолка свисало огромное чучело какого-то обитателя морей. Морская свинья? Гигантский сом? Я не мог сказать наверняка.

Толпа представляла собой толкущуюся и смеющуюся массу. Шум угнетал. В одном углу за столиком сидели несколько швейцарских гвардейцев. Позже я узнал, что «Ша Нуар» было чем-то вроде места паломничества для этих странных наемников в их необычной сине-желтой полосатой форме, оставшейся неизменной со времен эпохи Возрождения. Буйный взрыв хохота раздался за их столиком.

Разумеется, я слышал о кабаре «Ша Нуар», но мне и в голову никогда не приходило, что однажды я окажусь здесь. Все заведение выглядело как один сплошной сумасшедший дом.

Мы с Холмсом пробирались сквозь плотную толпу к паре свободных мест. Какой-то бородатый негодяй в вельветовом костюме внезапно врезался в меня, расплескав свой бокал вина на мой жилет.

– Прошу прощения! – сказал я. Мужчина остановился как вкопанный, и пронзительный взгляд его темных глаз застыл на моем лице.

–Anglais[26]! – он буквально выплюнул это слово, и вязкий комок его плевка едва не попал на мой начищенный ботинок. –Va te faire foutre, espèce de salaud! On ne veut pas de toi ici![27] – Он повернулся и исчез в толпе.

Я бросил на Холмса вопросительный взгляд, и он, взяв меня за руку, провел к нашим местам. Я промокнул вино носовым платком, чувствуя, как от оскорбления пылает мое лицо.

– Садитесь, – сказал Холмс, когда мы втиснулись на два свободных места с краю длинной мягкой скамьи у дальней стены. – Вижу, это ваша первая встреча с опасной формой антианглийских настроений, которые разрослись здесь за последние годы.

– Наверное, все еще не могут простить нам Азенкур[28], – ответил я с задетым достоинством.

– Вы не понимаете французов, – заметил он.

– Никто не понимает французов! – возразил я. Холмс ухмыльнулся.

Действительно, у этой толпы был свой привкус, как и у самого места, которое оставалось непроницаемым для моих чувств. Оглядевшись вокруг, я вдруг понял, что мы находимся в эпицентре некоего культурного движения, но от меня ускользала его значимость… или его значение. Я чувствовал себя немного похожим на чучело, висящее над нами, – наблюдателем, отчужденным и совершенно неуместным.

Мое внимание привлекла декоративная круглая рама, обрамляющая большой полупрозрачный экран на стене в глубине сцены. Заметив мое недоумение, Холмс объяснил:

– Это знаменитый Театр д’Омбр, или, по-другому, Театр Теней. Во время

– Вы уже видели его? – поинтересовался я.

– Несколько раз. Ага! Вот он, наш герой дня. – Он кивком указал на высокого красивого мужчину в хорошо сшитом костюме европейского покроя, с бойкими щегольскими усиками, легко скользившего сквозь толпу. Француз, судя по элегантной одежде и смуглой привлекательной внешности. – Все, как я и ожидал, – заметил Холмс.

Джентльмен посмотрел в нашу сторону, и Холмс кивнул в знак приветствия. Мне показалось, что на мгновение по лицу молодого человека проскользнуло раздражение, но оно тут же сменилось очаровательной улыбкой. Он с усмешкой поклонился нам и занял свое место.

– Старый знакомый? – поинтересовался я.

– В некотором роде, – ответил Холмс. – А вам он случайно не знаком?

Я изучающе посмотрел на этого человека, но не узнал его.

– Кто он такой? – спросил я.

Прежде чем Холмс успел ответить, официантка поставила перед нами два графина с водой и два изогнутых стакана со странной зеленой жидкостью, занимавшей меньше половины каждого из них. На стаканах лежало по дырчатому ножу, с куском сахара сверху. Холмс расплатился и с улыбкой повернулся ко мне, показывая, что я должен налить воду на сахар.

– Мы обсудим это позже. А теперь оцените напиток; он довольно оригинальный. Но не больше одного глотка, Ватсон; сегодня вечером вы нужны мне с ясной головой.

Абсент! Он сошел с ума? Я наблюдал, как Холмс добавил воду, и при перемешивании жидкость приобрела жутковатое свечение. Такую субстанцию можно было бы представить сочащейся откуда-нибудь из-под моря в романе Жюля Верна. Разумеется, я читал об этом веществе. Знаменитая смесь была сильнодействующим депрессантом, известным своими галлюциногенными эффектами.

– Нет, Холмс, спасибо. – Я отодвинул свой стакан.

Сделав глоток, он тоже отодвинул свой.

– Мудрый выбор, – сказал он. – Однажды я провел целый день в заведении по соседству, отгоняя грезы, навеянные абсентом. – Он пожал плечами. – Один раз стоит попробовать… во имя науки, конечно.

Я снова бросил взгляд в сторону «старого знакомого» Холмса. Он сидел у двери, поглощенный разговором с молодой парой, девушка смотрела на него с откровенным обожанием. По его жестам и восхищенному выражению ее лица я понял, что он обладает тем особым французским шармом, который трудно не заметить и невозможно подделать. Интересно, что связывало с ним Холмса?

В стороне я увидел еще одну небольшую группу, также наблюдавшую за французом. Четверо мужчин, трое довольно высоких, атлетического телосложения, и один небольшого роста, совсем худой. Было в них что-то странное. Кроме того, все они, будто священнослужители, носили полностью черную одежду, и от них почему-то веяло опасностью. Толпа вокруг смеялась и оживленно жестикулировала, но они оставались неестественно неподвижными, а их напитки – нетронутыми. Маленький человечек, явно командовавший остальными, напомнил мне свернувшегося калачиком кота, выжидавшего у мышиной норки.

Я хотел указать на них Холмсу, но он встал и, взяв наши напитки, пошел через зал к бару. Француз, не отрываясь от беседы, внимательно наблюдал за ним. Группа из четырех человек проследила его взгляд и тоже увидела Холмса. Выражение лица маленького человечка на миг изменилось и совсем не понравилось мне. Казалось, он узнал Холмса и даже больше. В переполненном зале, заполненном разгоряченной толпой, меня вдруг пробрал озноб.

Холмс вернулся с графином красного вина и двумя свежими бокалами.

– Холмс, вон те четверо мужчин, похоже, очень заинтересовались вашим присутствием здесь.

– Американцы. Да, я заметил.

Его реакция не должна была меня испугать, и все-таки испугала.

– Вы же говорите про странно одетых джентльменов в черном? – улыбнулся он. – Не совсем Гранд Тур[29], конечно. Но их больше интересует наш французский друг, а не я.

– И все же они, кажется, узнали вас. Вернее, узнал тот, маленький.

– Прискорбно, – ответил Холмс. – Это может слегка изменить наши планы. – Он на мгновение задумался. – Если возникнут проблемы или я подам вам сигнал, проводите нашу клиентку отсюда в безопасное место – в любое место, кроме ее квартиры. Вы поняли меня?

– Разумеется, я понял вас, – раздраженно ответил я. – А что, по-вашему, может произойти?

Но прежде, чем он успел ответить, наш разговор заглушила громкая музыка маленького оркестра.

По залу пронесся шелест предвкушения, и на сцену вышла наша клиентка.

Часть третья. Линии проведены

Искусство, как и мораль, состоит в том, чтобы где-то провести линию.

Г. К. Честертон

Глава 7.Напали!

Если сегодня днем она была прекрасна, то теперь превратилась в богиню! Вся в красном, мадемуазель Ла Виктуар в образе Шери Чериз просто сияла, ниспадающие огненно-рыжие локоны были собраны в небрежный пучок на макушке, что очень подходило ей по стилю, а ее восхитительная грудь обещала наличие страстного сердца под белоснежной кожей. Она двигалась по сцене, словно плыла по воздуху, будоража воображение своей озорной улыбкой. Непревзойденная исполнительница, какой, несомненно, она была, затмила все проявления ее тяжелой ситуации.

– Ватсон, вы разинули рот, – шепнул мне Холмс. Вполне возможно. Но, за исключением Холмса, все остальные реагировали так же.

По залу прокатилась волна единодушного крика: «Шери!». Наша клиентка, мадемуазель Эммелин Ла Виктуар, безусловно, была звездой.

Оглядываясь назад, я понял, что все это время ожидал какого-то непристойного представления в стиле мюзик-холла, с шуршащими юбками и мелодией, которую не пели, а почти выкрикивали. Но как только заиграла музыка и артистка запела, голос, исходивший от этого прелестного создания, нельзя было назвать иначе, чем ангельским, такой он был парящий и чистый. От нее исходило сладостное томление, разрывавшее сердце.

Почти час я сидел как завороженный.

Когда она закончила песню о редкой тропической птице, преодолевшей много миль ради своего возлюбленного (а может, это была собака, я не уверен), я повернулся к своему другу… и обнаружил, что место, где минуту назад сидел Холмс, теперь занято грубым на вид простолюдином, нос которого полыхал красным от выпитого.

Проклятье, куда он подевался? Оглядев зал, я заметил, что его знакомый француз тоже пропал без вести, как и люди в черном. Мне стало не по себе, и я поднялся. Холмса нигде не было видно. Как я ненавижу его скрытность!

В этот момент из-за кулис донеслись крики, затем оглушительный грохот. Наша клиентка замерла, и музыка смолкла. Дальше события развивались настолько стремительно, что я едва могу пересказать их.

На фоне светящегося экрана Театра д’Омбр маленькие куклы были затенены искаженными силуэтами двух мужчин, сцепившихся в нешуточной схватке. Борющиеся фигуры бились о промасленный холст.

Брызги какой-то темной жидкости широкой дугой разлетелись по экрану. Толпа ахнула. Послышался громкий звук

Я вскочил и стал пробираться сквозь толпу к мадемуазель Ла Виктуар. Какой-то мужчина вылетел через дыру в экране и приземлился на сцене, у ее ног. Из огнестрельной раны в его груди на несколько футов вверх бил фонтан алой артериальной крови. Мадемуазель пронзительно закричала.

Толпа подскочила как один человек и бросилась прочь от сцены. Бурлящая людская масса на несколько мгновений загородила нашу клиентку от моего взгляда. Прилагая все усилия, я продолжал проталкиваться против человеческого потока. Добравшись наконец до рабочего сцены, лежащего на деревянном настиле, я сразу понял, что его рана смертельна. Я огляделся, но мадемуазель Ла Виктуар исчезла. Оставив умирающего на руках коллеги, я бросился за кулисы.

Хаос! В темном помещении, освещенном ярким лучом белого света, направленного на обратную сторону экрана, борющиеся фигуры колотили друг друга посреди больших деревянных рам на колесах.

Свет прожектора ослеплял.

– Мадемуазель! – крикнул я, прикрывая рукой глаза.

Ничего, кроме криков. Рядом со мной на пол упал керосиновый фонарь, и я отскочил в сторону. Раздался небольшой взрыв. Комната погрузилась во тьму, а у моих ног вспыхнуло пламя. Крики стали громче, когда несколько работников бросились тушить пожар.

И тут я услышал голос мадемуазель Ла Виктуар:

– Жан!

Двустворчатая дверь за сценой распахнулась во внутренний дворик, тускло освещенный единственным уличным фонарем. И дерущиеся переместились туда. Вымощенная булыжником земля поблескивала черным льдом, и на его слишком гладкой поверхности сцепившиеся в драке люди поскальзывались и балансировали, падая с резкими криками боли.

Я узнал таинственного знакомого Холмса и двоих мужчин в черном, которых видел в зале. Вытащив револьвер, я бросился к ним.

В круг света из-за кулис выбежала мадемуазель Ла Виктуар. Со всего размаху она обрушила большую вазу на одного из мужчин в черном. Ваза скользнула по его плечу. Развернувшись, он хмыкнул и схватил нашу клиентку за запястье. Она закричала.

Головорез, чья лысая голова поблескивала в свете фонаря, приставив к ее боку нож, прижал женщину к стене соседнего здания, в то время как высокий француз продолжал сражаться с его напарником.

– Сука! – прорычал лысый негодяй, поднося нож к ее лицу. – Да за такое я порежу тебя на ремешки – мало не покажется!

Американец? Я прицелился, но четкого выстрела не получалось. Сунув пистолет в карман, я бросился вперед как раз в тот момент, когда француз уложил своего рыжеволосого противника и тоже поспешил леди на помощь. Мы оба подскочили к мужчине с ножом, и, будто по сценарию, француз выбил оружие из руки негодяя, а я нанес ему удар прямо по почкам. Лысый в черном упал на землю, а его нож улетел в темноту.

Двое были ранены. Но за столом-то сидели четверо.

– Жан! – воскликнула мадемуазель Ла Виктуар, бросаясь в объятия француза.

–Allez-y![30] – крикнул он, отталкивая ее. –Бегите!

Она помедлила. В это мгновение напавший на нее лысый, словно Лазарь, поднялся с земли и в мгновение ока отбросил меня на стену. Между нами завязалась драка, а в это время второй, собравшись с силами, напал на француза.

Вчетвером мы скользили, будто пьяные, по льду, едва удерживаясь на ногах. Мой револьвер выпал из кармана и отлетел в темноту.

Пока я боролся со своим противником, третий мужчина схватил мадемуазель Ла Виктуар и отвесил ей сильную пощечину.

Разъяренный, я попытался вырваться, но противник не упустил свой шанс. Я отвлекся буквально на секунду, и он перехватил инициативу и принялся душить меня сзади. Я начал задыхаться.

Именно тогда четвертый – маленький человечек в черном, которого я еще раньше определил как командира, – вышел на свет. Мои шансы ухудшились. Подбежав ко мне, он с силой ударил меня в живот. У меня подогнулись колени.

Он вытащил длинный стилет, сверкнувший в тусклом свете, как смертоносная сосулька. Душивший меня мужчина изменил хватку и запрокинул мою голову назад, удерживая за волосы. Человечек медленно поднес стилет к моему горлу и принялся поглаживать кожу плоской стороной ножа.

Странный жест, будто у хирурга, очищающего кожу карболкой, перед тем как сделать разрез. Время замедлилось.

Глаза-бусинки делали его бледное лицо странно похожим на крысиное.

– Опасный умирает первым, – сказал он. Острие ножа прокололо кожу. По шее потекла теплая струйка крови, и мне показалось, что это конец. Я закрыл глаза.

Но француз одержал победу, и внезапно Крыса отлетел в сторону!

Улучив момент, я дернул своего душителя, и он потерял равновесие. Я смутно осознавал, что где-то рядом сражается француз, но сбросить противника у меня не хватало сил, а его удушающий захват стал только сильнее. Я упал на колени, почти теряя сознание.

Мы были в меньшинстве.

Крыса поднялся на ноги и снова бросился в атаку. Но резкий треск чего-то твердого по костям заставил маленького человечка споткнуться передо мной с пронзительным воплем ярости. Словно цирковой акробат, он ловко удержался на ногах, избежав падения, и тут же развернулся лицом к напавшему на него.

В свете уличного фонаря он увидел высокую фигуру в пальто, размахивающую тростью. Это был Шерлок Холмс!

Наши шансы сразу улучшились.

Я ударил своего противника локтем в живот. Он ослабил хватку и отшатнулся назад. Я развернулся к нему; сцепившись, мы заскользили по льду и, наконец, упали на землю.

– Ватсон, пистолет! – долетел до меня сквозь шум схватки голос Холмса.

– Потерял! – крикнул я. – Где же вы были?

Мельком я заметил Крысу, который теперь сражался с французом, а двое других наступали на мадемуазель Ла Виктуар.

– Занята! – крикнул Холмс, бросаясь ей на помощь.

Краем глаза я видел, как он дерется с двумя противниками, держа трость обеими руками перед собой, как тренированный боец-одиночник, каким он, собственно, и был. Он взмахнул тростью над головой, а затем обрушил на мужчин перед ним серию быстрых ударов.

Мой противник набросился на меня сверху, и пока мы боролись, я слышал глухие удары, щедро раздаваемые Холмсом, и крики тех, кому эти удары доставались.

Резким апперкотом я сбил с ног бандита, напавшего на меня, и обернулся посмотреть, не нужна ли помощь Холмсу. Один его противник уже лежал на земле, а поскольку мадемуазель Ла Виктуар пряталась за спиной Холмса, он аккуратно свалил ударом по ногам и второго противника.

Затем, взяв леди за руку, он потащил ее в темноту.

«Куда?» – промелькнула у меня мысль.

В другой части маленького дворика Крыса, наступавший на француза, тоже заметил исчезновение Холмса и актрисы, но не последовал за ними. Вместо этого он выругался и с разворота нанес удар моему рослому союзнику. Вскрикнув, француз упал, и Крыса прыгнул на него.

Не раздумывая, я

Француз лежал неподвижно. Я был предоставлен себе!

Крыса мельком взглянул на моего таинственного союзника. Мертв? Он рявкнул короткую команду, и трое его соратников – двое сбитые Холмсом и третий, пытавшийся им помочь встать на ноги, – замерли и посмотрел на него. Затем все четверо исчезли в темноте.

Я помедлил, ожидая нового нападения. Тишина.

С земли донесся вздох.

– Уф!Enfin, c’est fini![31] – пробормотал француз. Он встал, чуть заметно морщась, и принялся отряхивать свой элегантный костюм.

Я тяжело дышал, совершенно измученный. Да что вообще здесь такое произошло?

Я пощупал шею; из раны все еще сочилась кровь. Прижав к порезу носовой платок, я посмотрел на француза. Он держался за плечо, и по его лицу было видно, что он испытывает сильную боль.

– С вами все в порядке? Я врач.

Он бросил на меня взгляд, которого я не понял. Чувство вины? Смущение? И тут же дерзкая усмешка.

– Мне никогда не было лучше, чем сейчас, – заявил он, выпрямляясь и стряхивая с себя боль, как человек стряхивает в жаркий день капли пота. Я впервые обратил внимание на его рост. Он был по меньшей мере на два дюйма выше Холмса и фунтов на пятьдесят тяжелее, что вряд ли типично для француза. А француз ли он на самом деле? Оглядевшись, он небрежным жестом подобрал цилиндр, потерянный в ходе сражения, и немного косо водрузил его на место.

Мои сомнения рассеялись; он определенно был французом.

– Жан Видок, – представился он. – А вы, должно быть, доктор Ватсон.

– Откуда вам известно мое имя?

– Хорошо деретесь, доктор, – сказал он, все еще улыбаясь. – Рана серьезная? – Хотя его слова звучали дружелюбно, в них чувствовалась скрытая насмешка.

– Нет, благодарю вас, – сухо ответил я.

Я огляделся по сторонам: ни мадемуазель Ла Виктуар, ни Холмса.

Француз тоже обратил на это внимание.

–Merde![32] Где Холмс спрятал ее?

– Откуда вы знаете нас?

В этот момент Холмс вышел на свет, один, с моими пальто и шляпой в руках.

– Хорошая работа, Ватсон, – сказал он. – Доктор, ваша шея!

– Все в порядке. – Я отнял носовой платок. Рана еще немного кровоточила, совсем чуть-чуть. И я снова зажал ее платком.

– А если…? – В его голосе послышалось беспокойство.

– Все будет хорошо. Небольшая царапина.

– Вам повезло, – с облегчением заметил Холмс.

По мере того, как мое дыхание восстанавливалось, меня начал пробирать озноб. Я был измучен и сбит с толку. Холмс и француз явно знали друг друга, а больше я ничего не понял. Взяв у Холмса пальто и шляпу, я надел их и достал из карманов перчатки.

– Где Шери? – требовательно спросил француз.

– Не так-то просто поймать кэб в такое время, – с улыбкой ответил Холмс. – Сейчас мадемуазель Ла Виктуар на пути в безопасное место.

– Вы ушли, чтобы поймать кэб? – спросил я.

– Вкакоебезопасное место? – снова потребовал ответа Видок.

– К одному другу, которому я доверяю, – ответил Холмс, изучающе глядя на нашего товарища по бою. – Вижу, Видок, плечо вам все-таки задели. Не ожидали такого мастерства от человечка со стилетом, да? Очевидно, профессионал.

– Блестящая дедукция, – усмехнулся француз.

– И ваша большая удача, что здесь оказались мы, – невозмутимо парировал Холмс. Он взял меня за руку. – Теперьмыпозаботимся о леди. – Он улыбнулся Видоку. – А вы можете заняться своим более неотложным делом. И покажите ваше плечо доктору.

Я услышал, как француз презрительно фыркнул, когда мы уже повернулись, чтобы уйти.

– Я знаю всех ее друзей! – крикнул нам вдогонку человек по имени Жан Видок.

– И вот это очень плохо, – чуть слышно проговорил Холмс, когда тот уже не слышал нас.

Глава 8.Скользкий склон

Холмс буквально тащил меня по обледенелым улицам. Холмистая местность и скользкие от мороза булыжники затрудняли передвижение, а днем еще прошел дождь. Я изо всех сил старался не отставать от своего длинноногого товарища. Куда именно мы направлялись?

Он остановился на перекрестке с улицей Лепик, и я воспользовался моментом.

– Дайте немного отдышаться. И объясните же, что происходит!

– Не сейчас, Ватсон, нам надо добраться раньше Видока.

– Добраться куда? Кто этот человек и откуда вы его знаете?

– Он детектив, утверждает, что приходится правнуком знаменитому Эжену Видоку, который в начале века основал «Сюрте»[33]. Идемте!

– Точно! Он еще стал прообразом Жана Вальжана из «Отверженных».

– Нам сейчас как раз не хватает урока литературы! – отрезал Холмс и стал подниматься вверх по склону еще быстрее.

– Но с ним же что-то было не так, да? – Я едва поспевал за ним, и от быстрой ходьбы у меня началась одышка.

– Тот Видок был не только законником, но и преступником – фальсификатором и убийцей, это и стало для него ловушкой. Быстрее! Женившись, вы потеряли форму!

– Но этот Жан Видок, сегодня вечером, он его родственник?

– Нет. В архивах нет никаких записей о его потомках. Вы можете идти быстрее или мне бросить вас, как умирающего на льдине эскимоса?

Мы с трудом поднялись на холм. Вокруг покосившиеся здания всех размеров наклонялись под такими углами, что чуть ли не падали; они напоминали поддерживавших друг друга пьяниц, которые возвращались из паба. Между домами теснились фруктовые деревья и небольшие огороды, а справа от нас виднелись жуткие тени кладбища. Улицы становились все круче и коварнее; наше дыхание вырывалось белыми клубами.

– Откуда вы знаете этого человека? – не сдавался я, едва переводя дух.

– В прошлом году мы вместе работали над одним делом в Ницце. Он достаточно умен, но доверять ему не стоит.

– У него, определенно, есть свой стиль, – отметил я.

– Блестяще, Ватсон. Еще он довольно ревниво относится ко мне. Пожалуйста, поторопитесь.

Он свернул с улицы Лепик, откуда начинался следующий подъем. Я схватил его за рукав, пытаясь притормозить, и мы оба чуть не упали, поскользнувшись на обледенелой земле. Скорее всего, от усталости, я вдруг рассмеялся.

– Ватсон, да что с вами такое!

– Не успеваю за вами! – ответил я, останавливаясь. – Подождите! Теперь я вспоминаю… Этот Видок… Я читал… Разве не ему поручено вернуть украденную в Марселе статую Ники? О которой вы рассказывали мне?

– Да, ему. Все газеты писали об этом.

– И какое отношение он имеет к нашей клиентке?

– Не пройдет и часа, мы все узнаем. Как шея?

Я отнял от ранки носовой платок.

– Кровотечение прекратилось.

– Идемте же!

Мы продолжили подниматься на холм, холодный воздух обжигал легкие. Картина немного прояснилась.

– В Марселе убили четырех человек, – рассуждал я. – Стилетом, я так полагаю. А сегодня вечером этот коротышка с крысиным

– Блестяще, Ватсон. Разумеется, его рук дело.

– Но вас вызвали, как вы сказали, по делу Ники…

– Да, и я отказался.

Холмс повернулся, чтобы идти дальше.

– Но выопределеннозанимаетесь этим делом? Мне кажется…

– Я же сказал, нет.

Ведь договорился же Холмс о консультации с экспертом по Нике в Лувре! Мое разочарование его скрытностью взяло верх, и я остановился как вкопанный.

– Если хотите, чтобы наше сотрудничество продолжалось, вы должны рассказать мне, что происходит! – крикнул я. Звук эхом разнесся по пустой улице.

Окно над нами открылось, и в нескольких футах от нас полились помои. Мы оба инстинктивно отскочили.

–Fermez les gueules![34] – крикнул кто-то над нами и захлопнул окно. Теперь рассмеялся Холмс. Он схватил меня за руку и потащил вверх по крутому подъему. Мы прибавили шагу.

– Ладно. Не исключаю, что эти дела связаны, – признал он.

– Прекрасно, – выдохнул я, – но вы говорили, что мисс Ла Виктуар отправилась в безопасное место. Разве нельзя вернуться к этому делу утром?

– Нет.

– Почему нет? Отпустите мою руку.

– Я должен поговорить с мадемуазель Ла Виктуар сегодня вечером. Там скоро появится Видок и вмешается.

– Холмс, этот человек в самом деле спас мне жизнь. Он не может быть таким уж плохим.

Холмс вздохнул.

– Я хорошо знаю Видока. Сейчас больше всего на свете он хочет, чтобы мы вернулись в Лондон. Боится, что я перехвачу его дело.

– А вы, похоже, беспокоитесь, что он перехватит ваше, – вырвалось у меня. – Идите вперед. Какой адрес?

– На углу поверните направо и пройдите еще два квартала, улица Коленкур, 21.

– Встретимся там.

– Отлично! Да, и еще, Ватсон, мой дорогой друг, именно Видок столкнул вас с лестницы в Лувре. Возможно, вы и сами захотите поговорить с ним.

Холмс слишком хорошо знал меня. Я перешел на бег.

Глава 9.L’Artiste en Danger[35]

Вскоре мы добрались до роскошного здания с изящным портиком и богато украшенной решеткой, на углу элегантных улиц Турлак и Коленкур. Когда в прихожей квартиры на четвертом этаже горничная принимала наши пальто и шляпы, я заметил бархатный плащ мадемуазель Ла Виктуар, цилиндр и накидку Видока, висевшие на соседних крючках.

Соперник Холмса добрался раньше нас. Во мне бурлило желание посчитаться с этим Видоком. Но дело, разумеется, прежде всего.

Нас провели в гостиную и оставили одних. Вокруг, в ярко освещенной комнате, находились самые странные диковинки, какие только можно вообразить, – настоящий цирк чудес: костюмы, трапеция, разрисованные задники, ванна, японские гравюры, театральные светильники, кальян и многое другое… а также мольберт художника, холст и краски, занявшие целый угол.

Алиса в кроличьей норе чувствовала себя менее неуместно, чем я в этом окружении в тот момент.

В комнате никого не было, и в большом камине, сдвинутом немного в сторону, ревел огонь. Мы стояли около камина, ожидая, что кто-нибудь выйдет к нам.

– Мадемуазель? – громко позвал Холмс.

Вместо этого в комнату неуверенной походкой вошел маленький человечек, похожий на карлика, странно одетый в шелковую пижаму и китайскую шляпу. Он был восхитительно уродлив и в то же время очарователен – пухлые губы, большие темные глаза и пенсне. Он определенно обладал утонченным чувством собственного достоинства, несмотря на то что был сильно пьян.

– Добро пожаловать, друзья!Bienvenue![36] – сказал он по-английски с сильным французским акцентом. – Мы ждем вас, месье Холмс!

– Месье Тулуз-Лотрек[37], – сказал Холмс, шагнув вперед и наклоняясь, чтобы пожать коротышке руку. Сам всемирно известный художник! –Bonsoir[38]. Мне необходимо поговорить с мадемуазель.

Маленький человечек с воодушевлением пожал Холмсу руку.

– Скоро выйдет. Она принимает ванну. Я читал о ваших подвигах, месье Холмс и доктор Ватсон! Смотрите, я великий англофил!

– Месье Лотрек, у меня срочное дело, – настаивал Холмс.

Но Лотрек уже отвернулся от него и теперь энергично пожимал руку мне. Затем он погладил рукав моего костюма.

– Ах, прекрасный английский пошив, – пробормотал он и, подмигнув, добавил: – Как видите, мой английский безупречен! Или почти безупречен.

Он энергично обнял нас и расцеловал на французский манер в обе щеки. Исходивший от него запах алкоголя сбивал с ног.

– Месье, где леди? – снова спросил Холмс.

– И нельзя ли поговорить с месье Видоком? – добавил я.

– Сначала вы должны освежиться, – ответил Лотрек и, щелкнув пальцами, подозвал горничную. Та мгновенно появилась снова. – Мари!Tremblements de terre pour tout le monde![39] – Он улыбнулся нам. – Рецепт коктейля «Землетрясение»[40] придумал я: коньяк с абсентом. Вам понравится. Земля на самом деле затрясется. – Затем, подмигнув Холмсу, добавил: – Надо немного подождать. Леди уже заканчивает принимать ванну. Она всегда так делает после представления.

«Всегда,– подумал я. – Откуда он знает?» Словно отвечая на мой вопрос, художник повернулся ко мне.

– Мадемуазель работать моя модель. Ванна. Кабаре.

– А Видок? – напомнил я.

Лотрек пожал плечами.

– Наверное, помогать мыть спина? – Он подмигнул мне, а затем повернулся к Холмсу, который не смог скрыть удивления. – О! Месье ревнует, – отметил он.

Холмс фыркнул.

– Нет, конечно! Она моя клиентка. Мне нужно поговорить с ней, вот и все.

Маленький человечек подошел ближе, глядя на моего друга снизу вверх свойственным художнику проницательным взглядом, мало чем отличающимся от проницательного взгляда самого Холмса. Он сочувственно пожал плечами, а затем улыбнулся.

– Все любить мадемуазель Шери. – Он покосился на Холмса. – Но, пожалуйста, сядьте. Она придет.

Благодарный за возможность отдохнуть, я уселся на красный бархатный диван с множеством шелковых подушек. С Видоком я еще успею разобраться.

Холмс подошел к камину и встал около него, энергично потирая руки у огня. Он был взволнован и пытался это скрыть. Проявление личного интереса к клиентке, даже такой красивой, как эта леди, выходило за рамки его обычного поведения. Несмотря на все свои холодные рассуждения, иногда он бывал весьма эмоциональным человеком. В неверном свете камина я видел его лицо, бледное от напряжения и усталости.

– Сядьте, Холмс, – попросил я. Он оставил мою просьбу без внимания.

Лотрек продолжал рассматривать его.

– Скулы очень сильные, и эти глаза… определенно что-то есть. Вы, месье Холмс, должны позировать для портрет, – подвел он итог. Холмс ничего не ответил, погруженный в созерцание пламени. – Вы одержимый человек, я смогу передать это в рисунок! – настаивал Лотрек, не отводя взгляда от Холмса. – Да, определенно смогу. Какие у вас призраки?

Вздрогнув, Холмс отвлекся от своих размышлений.

– Я не верю в призраки!

Вошла горничная с напитками, за ней следовал высокий серьезный мужчина в обычном костюме. Он представился как доктор Анри Бурж, друг Лотрека. Холмс отказался от алкоголя, почти невежливо кивнул Буржу и вернулся к своим размышлениям. Однако мне его имя оказалось знакомым: Анри Бурж был подающим надежды молодым врачом,

Ответ на свой вопрос я получил почти сразу.

Мужчина повернулся к Лотреку, который уже успел в два больших глотка выпить половину своего коктейля.

–Mon vieux[41], нельзя упустить возможность нарисовать наших уважаемых гостей, – сказал доктор Бурж, осторожно вынимая из руки художника бокал и заменяя его блокнотом и карандашом. Он подвел Лотрека к другому дивану и усадил его там, а сам быстрым движением незаметно вылил остатки напитка в цветочный горшок.

Волнение Холмса усиливалось, и он принялся расхаживать взад и вперед перед камином. Я подошел к нему и, взяв за руку, прошептал:

– Холмс, прошу вас, сядьте! – Он яростно замотал головой и, отойдя к окну, продолжил расхаживать там.

– Доктор Ватсон? Приятно встретить коллегу. Можно вас на пару слов? – обратился ко мне Анри Бурж с другого конца комнаты. Я отошел от Холмса к нему.

Мы обменялись любезностями, и я похвалил его статью. Во время паузы в разговоре мы присматривали за Холмсом и Лотреком. Холмс наконец нехотя сел, но все еще оставался в движении, его колено подпрыгивало, будто он страдал от пляски святого Вита. Чувствуя за него одновременно беспокойство и неловкость, я надеялся, что мадемуазель Ла Виктуар скоро придет.

Доктор Бурж тоже не сводил глаз с Холмса.

– Вы здесь живете? – спросил я, намереваясь отвлечь его.

Бурж кивнул.

– Временами. Мы с Анри – друзья с детства. Он великий художник. Талант, который горит слишком ярко. Я считаю своей миссией удерживать его от излишеств.

Мы оба улыбнулись, хорошо понимая друг друга.

– Мне знаком этот темперамент, – заметил я.

– Вижу, – ответил он, изучающе глядя на Холмса. – Кокаин?

Я замешкался, но врача не обманешь. Поэтому кивнул.

– И работа.

– Разумеется. Без работы для них мучение, – согласился Бурж. Минуту мы стояли молча.

Мадемуазель Ла Виктуар буквально влетела в комнату. В расшитом радужным бисером зеленом греческом платье, выгодно подчеркивавшем цвет ее лица и красивую фигуру, она выглядела потрясающе и свежо.

Следом за ней вошел Видок. При виде него у меня в жилах забурлила кровь.

– Мадемуазель, – сухо проговорил Холмс, поднимаясь, чтобы поприветствовать ее.

– Мистер Холмс, я так благодарна за вашу помощь сегодня вечером, – сказала она, легко преодолевая его неловкость и целуя его в щеки. Он смущенно покраснел. – Вам и доктору Ватсону, обоим. – Она послала мне воздушный поцелуй.

Видок ухмыльнулся ее жесту, и я заметил, что он тоже выглядел свежим и жизнерадостным в своем сшитом на заказ вечернем наряде, который едва ли пострадал в нашей ожесточенной битве. Да, он спас мне жизнь, но и я тоже спас ему жизнь. И он столкнул меня с лестницы. Я направился прямо к нему.

– Сэр, вы вели себя неподобающе для джентльмена, – объявил я. – Не хотите ничего сказать мне?

Он рассмеялся и взглянул на Холмса.

– Ага, значит, меня раскрыли. – Затем, обращаясь ко мне, он добавил: – Ваш друг может подтвердить, я редко бываю джентльменом, – с усмешкой произнес он. – Но иногда становлюсь союзником.

– Даю вам последний шанс! – Ответа не последовало. – Прошу простить меня, мадемуазель, – обратился я к нашей клиентке, – но он не оставил мне выбора.

Ни секунды ни медля, я повернулся к Видоку и сильно ударил его правой в челюсть. Он упал, как камень.

–Mon Dieu![42] – воскликнула леди.

Видок таращился на меня с пола, потирая подбородок.

–Alors![43] – проговорил он.

– Это за Лувр, – пояснил я, встряхивая руку.

– Что случилось в Лувре? – поинтересовалась мадемуазель Ла Виктуар.

Ей никто не ответил. Холмс улыбнулся Видоку, глядя на него сверху вниз, а тот пожал плечами, усмехаясь с беззаботным очарованием нам в ответ.

– Небольшое разногласие, – выдал он. Затем, обращаясь ко мне: – Я только надеялся отпугнуть вас. Но вы оказались более, как бы это сказать, выносливы, чем я ожидал. Теперь мы квиты. Помогите мне подняться. – Он протянул мне руку.

Мои манеры покинули меня. Я подошел к буфету и налил себе стакан воды, вернее того, что я считал водой. Сделав большой глоток, я поперхнулся. Джин! Бурж налил и вручил мне стакан воды.

– Мне он тоже никогда не нравился, – шепнул он, подмигнув. – Лотрек считает, что он… как бы это сказать, прохвост?

Мадемуазель Ла Виктуар проскользнула к Холмсу.

– Месье Холмс! – прощебетала она с очаровательным акцентом по-английски. – Простите, что заставила вас ждать, и это после того, как вы столь любезно спасли меня сегодня вечером. Признаюсь, я потрясена.

Холмс подвел ее к небольшому дивану и бережно усадил, но сам остался стоять. Видок пробрался вслед за ними и устроился довольно близко рядом с леди, положив руку, словно защищая, на спинку позади нее. От его прикосновения она слегка отпрянула.

– Месье Видок, – сказал Холмс с заметным раздражением, – я хотел бы поговорить с мадемуазель наедине.

Видок не пошевелился.

– У нас с Шери полное понимание. Я останусь, чтобы защищать ее интересы.

– Интересы мадемуазель и мои собственные – найти и вернуть ее сына Эмиля, – заявил Холмс. – А вы, насколько мне известно, занимаетесь марсельской Никой, ведь так? И в конце этого дела вас ждет довольно большая награда?

Видок ничего не сказал, но отвел взгляд. Холмс повернулся к мадемуазель Ла Виктуар.

– Мадемуазель, что, по-вашему, произошло сегодня вечером?

Казалось, его вопрос удивил милую леди.

–Mais, évidemment…[44] те люди, они явились в «Ша Нуар» убить меня…

– Правда? Вам так сказал этот джентльмен?

Она пожала плечами.

– Конечно, правда, – вмешался Видок.

– Тогда почему, скажите на милость, напавшие не последовали за вами, мадемуазель, за вашим кэбом, а вместо этого остались, продолжая сражаться с нами?

Во взгляде мадемуазель Ла Виктуар читалось сомнение.

– Позвольте мне ответить, – продолжил Холмс. – Потому что они явились туда, чтобы убить Видока, а вы просто стояли у них на пути.

Она повернулась к своему возлюбленному.

– Жан! Но почему они хотели убить тебя?

– У вас нет доказательств, – пожав плечами, возразил тот, обращаясь к Холмсу.

– Они профессиональные наемные убийцы и, вероятно, получили заказ на убийство. Между прочим, тем же оружием, которое применялось и в Марселе, – объяснил Холмс. – Видок, как они могли охотиться не за вами, есливыединственный, кто занимается расследованием кражи статуи? – Он снова повернулся к мадемуазель Ла Виктуар. – Мадемуазель, позвольте полюбопытствовать, месье Видок подробно расспрашивал вас о привычках вашего знакомого, графа Пеллингема?

– Конечно, расспрашивал! Он отец Эмиля, – снова вмешался Видок. С этими словами он поцеловал нашу клиентку в щеку. – Все, что угодно, лишь бы найти твоего дорогого сына.

– Тогда вас не смутит и следующий вопрос, – жизнерадостно произнес Холмс, игнорируя жест Видока. – Мадемуазель, вам известно, что граф – главный подозреваемый в краже Ники?

Мадемуазель Ла

– Нет. – Она повернулась к Видоку. – Жан, ты был очень любопытен.

–Cherie, ma petite![45] – воскликнул Видок. – У меня к тебе вполне искренние чувства!

Но певица встала, установив между ними небольшое расстояние.

– Что это значит, мистер Холмс?

Холмс повернулся к Видоку.

– Однако сегодня эти искренние чувства не помешали вам подвергнуть леди опасности, – холодно заявил он.

– Смешно! – фыркнул Видок. – Откуда я мог знать про сегодняшнее нападение?

– Вы заметили их в зале, как и я, – ответил Холмс. – Я видел вас.

– Но тогда и у меня есть к вам вопрос, – парировал Видок. – Если вы занимаетесь делом мадемуазель, а не марсельской Никой, к чему тогда ваш утренний визит в Лувр и к куратору отдела греческого искусства?

– Люблю великое искусство, – спокойно ответил Холмс. – И не более того.

Мадемуазель Ла Виктуар неуверенно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Видок протянул руки к своей возлюбленной.

– Ты же не веришь в эту чушь? – спросил он с широчайшей из улыбок. –Ma petite[46], кому ты веришь?

Она помедлила, а затем, к моему великому удивлению, бросилась в его объятия.

– Я верю тебе, Жан, – страстно прошептала она. Он обнял ее, и они оба повернулись к нам лицом.

Холмс фыркнул.

– Мадемуазель, прошу вас только об одном. Вы вызвали меня сюда. Позвольте мне поговорить с вами наедине, прежде чем ваши чувства возьмут верх над логикой.

– Она не станет слушать вас, – вмешался Видок.

Мадемуазель Ла Виктуар повернулась к Видоку и взглядом заставила его замолчать.

– Жан, не заставляй меня выбирать. Я верю тебе. Но я буду говорить с мистером Холмсом, наедине. Пожалуйста, оставь нас.

Видок помолчал. Что-то проскользнуло между двумя мужчинами; затем, пожав плечами, он снова превратился в само непринужденное французское обаяние.

– Разумеется, – усмехнулся он и, повернувшись к леди, добавил: – Если понадоблюсь, я буду в соседней комнате. – Он неторопливо вышел.

– И возьмите с собой месье Лотрека! – крикнул ему Холмс.

Обернувшись, я увидел, что маленький человечек сидел неподалеку на горе подушек и на протяжении всего разговора делал зарисовки Холмса. Бурж оценивающе следил за его работой.

– Может, еще выпьем? – спросил Лотрек, следуя за Видоком в соседнюю комнату. Доктор Бурж, кивнув мне, последовал за ним.

Поведение Холмса сразу изменилось. Он сел рядом с мадемуазель Ла Виктуар и неожиданно, словно успокаивая, погладил ее по руке.

– Мадемуазель, – начал он гораздо более ласковым голосом, в котором все равно звучали нотки безотлагательности, – чувства месье Видока могут быть, а могут и не быть искренними. Вы и сами знаете его репутацию. Могу заверить вас, когда дело коснется марсельской Ники, он отложит свои чувства к вам в сторону, поскольку именно она, а не ваш сын – его главный интерес. Вы знаете об этой знаменитой статуе?

– Я знаю о ней.

– Вот и хорошо! Умоляю, давайте же продолжим разговор, чтобы я смог помочь вам найти Эмиля. Те мужчины, что напали сегодня… кто-нибудь из них показался вам знакомым? Возможно, кто-то из них был похож на человека, который пристал к вам на улице.

–Non[47]. Уверена, его среди них не было.

– Так я и думал. А Жан Видок? Какие у вас к нему чувства?

Здесь леди ненадолго замолчала. И у меня сложилось впечатление, что между ее искренностью и нами опустился некий занавес, окутав ее, как вуалью.

– Я… мы… признаюсь, мы сблизились.

– И довольно тесно сблизились, – категорично заявил Холмс. – И все же он не совсем в вашем вкусе.

Она вздрогнула.

– Как вы поняли это?

– Право, мадемуазель, это очевидно.

Чувствуя себя неловко, она села по-другому.

– Прошу, не думайте обо мне плохо. Я артистка, и многие считают, что мой род занятий предполагает распущенный образ жизни как нечто само собой разумеющееся. Но это далеко не так.

– Доверие и близость – для вас это разные темы, – сказал Холмс. – Мне кажется, что вы используете этого джентльмена, если я могу называть его так, для ваших собственных целей. – Его слова прозвучали скорее как утверждение, чем вопрос.

Мимолетное удивление промелькнуло по ее лицу и тут же исчезло.

– Когда именно начались ваши отношения с месье Видоком? – прямо спросил Холмс.

– Месяц назад или около того. И я на самом деле люблю его.

– Значит, не месяцы, – хмыкнул Холмс. – Но за сколько до нападения на вас?

– Не помню. Может, недели за три. Я обратилась к нему, чтобы он помог мне найти Эмиля, – заявила она. – Жан спугнул напавшего на меня! Как и сегодня вечером! Я обязана ему жизнью.

– Как я уже ранее подчеркнул, человек на улице просто предупредил вас, – отрезал Холмс. – Мадемуазель, зачем же тогда вы написалимнеписьмо с просьбой о помощи… если у вас под рукой есть мужчина, которого вы любите?

В ее глазах стояли слезы.

– Честно, – ответила она, – я не знаю. Есть что-то в Жане… в месье Видоке… чего я не понимаю. Меня влечет к нему, и мы… и все же…

Холмс оставался неподвижен, не сводя взгляда проницательных серых глаз с леди.

– И все же вы не уверены в его намерениях. Ваши инстинкты тонко отточены, мадемуазель. – Он сделал паузу и улыбнулся. – В награду за возвращение марсельской Ники во Францию ему, скорее всего, пожалуют дворянский титул.

– Я не понимаю, какая здесь связь…

– Все вы прекрасно понимаете, мадемуазель. Наверняка вам известно, что ваш бывший любовник, граф, является одним из самых значительных в мире коллекционеров произведений искусства. Вам никогда не приходило в голову, что он может быть замешан в деле Ники, о котором пишут во всех газетах? Информация, которую вы предоставите о нем, может оказаться весьма ценной для детектива, расследующего это дело.

Леди встала.

–Oui[48], мистер Холмс, все правильно. Согласна, возможно, Жан Видок хочет каким-то образом использовать меня, чтобы добраться до графа. Хотя… тут я вряд ли могу оказаться полезной ему. У меня не было никаких контактов с графом в течение многих лет. Я попросила Жана помочь найти Эмиля, и он проводит расследование здесь, в Париже. Поэтому, наверное, можно сказать, что я использую месье Видока точно так же, как он, по-вашему, использует меня.

– Но он не оправдал ваши надежды. И вы наняли меня… как запасной вариант, я полагаю, – с легкой горечью заметил Холмс.

– Я сделаю все, что в моих силах, и найду Эмиля, – заверила безутешная леди. – Это моя единственная цель, и больше меня ничто не волнует. Полагаю, вы здесь только по этой причине, поскольку, скорее всего, отказались от дела Ники, и ваш брат нанял месье Видока.

Это заявление поразило Холмса.

– Как вы узнали, что Видока нанял мой брат? – спросил он. Казалось, даже Холмс узнал об этом факте только сейчас.

– Случайно

– Понятно. Я ваш второй выбор в поисках Эмиля, а Видок – второй выбор британского правительства в поисках статуи. – Холмс разразился лающим смехом. – Довольно забавно получается.

Леди в ярости приблизилась к Холмсу и ударила его по лицу. Он удивленно отпрянул назад.

– Вы смеетесь, мистер Холмс, а мой сын пропал! Два самых известных в мире детектива предложили помощь, но, по-моему, ни один из вас не заботится должным образом о поисках моего мальчика, но только о куске античного камня. Эмилю десять лет. Где бы он ни находился, если жив, то он очень напуган. Или еще хуже. Меня не волнует ни ваше соперничество с Жаном Видоком, ни греческая статуя, какой бы ценной она ни была. Неужели вы не можете работать вместе? Вы поможете мне или нет?

Холмс подошел к ней и с нежностью взял ее руки в свои.

– Приношу извинения, мадемуазель. Я к вашим услугам. И найду Эмиля. Именно поэтому я здесь.

Леди задумалась над его словами.

– Мадемуазель, мистер Холмс – человек слова, – заверил я ее, выступая вперед. – Как и я. Мы обязательно найдем вашего сына.

– Я верю вам обоим, – ответила она. – Не знаю почему, но верю. Пожалуйста, простите мои сомнения.

– Забыто, – подвел итог Холмс. – У меня есть основания полагать, что Эмиль все еще находится в Англии. Кто бы его ни похитил, он, вероятно, связан с графом и держит ухо востро. Утром мы втроем отправимся в Лондон. Сейчас четыре часа. Сначала необходимо немного отдохнуть.

– Поезд в Кале уходит с Северного вокзала в 11 часов утра, – сказала она, кутаясь в шаль.

– Мы будем в нем, – ответил Холмс.

– И мы отправляемсявчетвером.

– Посмотрим, – раздраженно хмыкнул Холмс.

Глава 10.История мадемуазель Ла Виктуар

Мы поспали несколько часов в квартире Лотрека, устроившись на двух из нескольких разнообразных шезлонгов. По четким и уверенным действиям горничной, разместившей нас и обеспечившей подушками и одеялами, стало ясно, что мы далеко не первые искатели приключений, которые отдыхают в этомсалонечудес. Но усталость быстро взяла верх над новизной.

Утром нам подали кофе и круассаны. Затем, несмотря на ее объявленное доверие к Холмсу, наша клиентка еще раз высказала настойчивое пожелание, чтобы Видок поехал с нами в Лондон. В отличие от вчерашнего вечера, Холмс легко согласился.

Я тепло попрощался с доктором Буржем, забрал наши вещи из отеля и в кэбе, когда мы ехали на Северный вокзал, спросил его, почему он так легко уступил.

– Держи друзей рядом, а врагов еще ближе, – усмехнулся Холмс. – Он все равно приехал бы туда вслед за нами. А так он будет у нас на глазах.

Вскоре мы уже мчались в Лондон в поезде «Чатем», в частном вагоне первого класса.

Мимо проносились покрытые инеем сельские пейзажи. Когда Видок задремал, прислонившись к окну купе, Холмс расспросил нашу клиентку о графе.

– Мадемуазель, расскажите об обстоятельствах, связанных с вашими краткими отношениями с графом. Любая деталь может оказаться важной, поэтому ничего не опускайте. Вам было восемнадцать, так? И где вы работали?

Леди помедлила и еще больше укутала плечи мягким шерстяным дорожным одеялом. И, когда она принялась рассказывать о своих первых шагах в Париже, на ее лице появилось мечтательное выражение.

– Я приехала из Прованса, из маленькой деревушки Эз. У меня было рекомендательное письмо, и я начала работать моделью сначала в Школе изящных искусств, а вскоре и у ряда частных художников в Латинском квартале, где познакомилась с Дега, Ренуаром, а позже и с Лотреком.

Сердце у меня лежало к музыке, и я надеялась стать певицей, – с улыбкой рассказывала она. – Однажды меня пригласили спеть на одном изsoirées[49] небольшой группы писателей, которая называласьLes Hydropathes[50]. С тех пор я стала петь в нескольких кабаре, продолжая работать моделью художника.

Так постепенно мы узнали, что однажды вечером, в одном из этих маленьких кабаре, мадемуазель Ла Виктуар заметил лорд Пеллингем. Красивый граф кутил по всей Европе инкогнито, маскируя свой алкогольный вояж под поездку за произведениями искусства и скрывая его ото всех, в том числе и от коллег по Палате лордов и членов своей семьи.

Я не стал высказывать вслух мысль, что молодая певица, пожалуй, была самым значительным из его «приобретений».

После ее выступления на сцене у них с графом, которого она знала как «графа Уилфорда», случилась непродолжительная связь, продлившаяся три безумно счастливых дня и ночи, проведенных в «Гранд-отеле дю Лувр». Там он пил вино, обедал и ухаживал за юной девушкой таким образом, который, казалось, предопределял их светлое будущее.

Молоденькая певица пребывала на седьмом небе от счастья. Она считала, что ее развлекает один из королевских отпрысков, но на третье утро, когда «граф Уилфорд» отсыпался после бурной ночи с шампанским, в их номер доставили на серебряном подносе послание.

Ее любовник спал, и, охваченная любопытством, она открыла письмо. В срочном деловом сообщении говорилось о кризисе, который переживало одно из крупнейших владений джентльмена – шелковая фабрика рядом с его фамильным поместьем в Ланкашире. В письме подробно описывались некоторые волнения среди рабочих и серьезные финансовые проблемы. Но это было еще не все. Также оно раскрыло подробности его личной жизни, заставившие ее буквально замереть на месте.

«Граф Уилфорд» действительно был пэром, но звали его «лорд Пеллингем», урожденный Гарольд Бошамп-Кей, коллекционер произведений искусства, важная фигура в Палате Лордов, и, что самое шокирующее… женатый.

Его американская жена Аннабель заболела, и его просили как можно скорее вернуться домой, в Ланкашир.

Прочитав письмо, девушка поняла, что возлагала ложные надежды на женатого мужчину, к тому же известного, аккуратно положила письмо в конверт, тихо собрала свои вещи и исчезла в предрассветном тумане Парижа.

Четыре дня она бродила по Монмартру, опустошенная этим обманом, и злилась на себя, поскольку оставила должность певицы в кабаре, лелея классическую и печально-романтическую надежду почти каждой бедной красивой молодой женщины по всему миру – что ее спасет особа королевских кровей и перенесет в совершенно иную уготованную ей судьбой жизнь. Такую довольно наивную мечту в восемнадцать лет можно понять и простить.

В последующие дни она ничего не слышала о Пеллингеме и старалась выбросить его из головы.

Ее взяли в другое кабаре, и таланты и ошеломляющая красота вернули ее в центр внимания. Однако через месяц она поняла, что беременна, но скрыла этот факт, создав моду на радужные струящиеся шелковые шарфы, которые скрыли ее ставшие пышными формы. Именно в это время она получила прозвище«la Déesse des Mille Couleurs»,или«Богиня тысячи цветов». С тех пор такие шарфы

Узнав о беременности, мадемуазель Ла Виктуар написала лорду Пеллингему, но ответа не получила. Она написала второй и третий раз с тем же результатом. Девять месяцев спустя, на Монмартре, в доме своей подруги, она родила мальчика, которого назвала Эмилем. Роды прошли нелегко, но малыш рос здоровым, красивым и хорошо развивался.

В этот момент, Холмс, терпеливо слушавший ее историю, с живым интересом подался вперед.

– Как именно происходила передача Эмиля графу? – спросил он.

– Через две недели после рождения Эмиля ко мне пришел человек по имени Померой, – ответила леди, и ее взгляд застыл от нахлынувших воспоминаний.

– Опишите его.

– Смуглый и, как бы это сказать… коренастый. Англичанин с французскими корнями, он говорил со мной по-французски. Он представился доверенным лицом лорда Пеллингема и сказал, что хочет сделать мне предложение. Ах, я так сожалею…

– Опишите предложение дословно.

– Лорд Пеллингем согласился усыновить Эмиля и воспитывать его в поместье как своего сына, вместе со своей женой-американкой Аннабель. У нашего сына было бы все, что можно пожелать, а после смерти лорда Пеллингема он унаследовал бы поместье. Но были определенные условия.

– Естественно. Какие?

– Мне нельзя никому рассказывать об этой сделке. Я должна была сделать вид, что новорожденный умер, и подписать бумагу, юридический документ. Денег мне не заплатят, но лорд Пеллингем, благодаря своим связям в Париже, откроет для меня двери на самые престижные сцены, чтобы я могла петь и выступать по всей Европе.

– И он сдержал свое обещание?

– Мне нравится думать, что в этом не было необходимости.

– Разумеется, не было; ваш талант не подлежит сомнению, – заметил я.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла, и она продолжила рассказ. Как она ранее упоминала, ей разрешали видеться с Эмилем один раз в год, на Рождество, в Лондоне, на очень специфических и неизменных условиях.

Холмс потребовал от нее подробностей.

Каждый год эта рождественская встреча проходила в чайной комнате отеля «Браунс», и, когда я слушал, как она описывает свой прискорбно короткий час, проведенный с ребенком, из года в год, на протяжении многих лет, у меня разрывалось сердце. Ее представили только как друга семьи. Каждый год она дарила мальчику небольшой подарок, обычно красивую, дорогую игрушку ручной работы: в один год – игрушечный театр, а позже резную деревянную лошадку, которая очаровала малыша и стала его любимой игрушкой.

Казалось, Эмиль проявлял теплые чувства к родной матери и ее подаркам, и она поклялась, что между ними существует связь, хотя и невысказанная. В соответствии с договоренностью мальчику нельзя было рассказывать об их настоящем родстве.

Холмс слушал ее рассказ, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. Теперь он открыл глаза и с любопытством посмотрел на мадемуазель Ла Виктуар.

– Вы кажетесь умной. Что побудило вас доверить сына человеку, который так жестоко обманул вас? – поинтересовался он.

– Инстинкт, – чуть помедлив, ответила мадемуазель Ла Виктуар. – Я чувствовала… не знаю почему… так будет лучше для Эмиля. И поначалу, конечно, так и казалось. Эмиль рос счастливым ребенком…

– Почему в прошедшем времени?

– Я… не знаю.

– В прошлое Рождество в поведении ребенка не было и намека на беспокойство? Все что угодно, что могло бы насторожить? – спросил Холмс.

– Нет, – озадаченно ответила мадемуазель Ла Виктуар.

– Подумайте! Может, мальчик стал замкнутым, мрачным? Или его поведение изменилось как-то по-другому?

– Я не заметила ничего плохого. За исключением… того, что, уходя, он оглянулся на меня. И в его глазах я увидела слезы. Никогда раньше слез не было.

Холмс резко выдохнул.

– И, тем не менее, вы ничего не предприняли?

Ее глаза тоже заблестели.

– Я подумала, что, возможно, он скучал по мне.

Холмс ничего не сказал, но я чуть ли не физически чувствовал, как в его голове вращаются шестеренки. Он отвернулся и теперь смотрел в окно. Природа южной Англии проносилась мимо нас, слившись в одно ледяное бело-голубое пятно. Снег превратился в снег с дождем, и даже в нашем отапливаемом купе от окон тянуло холодом.

Видок проснулся и ненадолго вышел из купе. Холмс немедленно воспользовался моментом и, наклонившись вперед, заговорил тихим, серьезным тоном.

– И последнее, чисто в качестве предположения. Вы продолжаете верить, что ваш сын жив?

– Даже не сомневаюсь, – без колебаний ответила она. – Уверена в этом так же, как и в данном вами слове, мистер Холмс. – Она помолчала. – Понимаю, вы считаете, что я совершила ужасную ошибку. Но мне не найти Эмиля одной. Мне нужна ваша помощь, мистер Холмс.

– Именно поэтому мы к вашим услугам, Ватсон и я.

– А теперь у меня к вам вопрос. Вы не до конца объяснили. Почему Лондон?

– Не уверен, что он находится в самом городе, – ответил Холмс. – Но, думаю, он в Англии. У кого бы ни находился Эмиль, этот человек хочет обеспечить его безопасность. Устроить такое в чужой стране было бы слишком трудно. Что касается Лондона, то в этом городе довольно много кожевников. Не исключаю, что Эмиля спрятали у друзей и сделали так именно потому, что ему угрожает опасность. Мы должны действовать крайне осторожно, чтобы вывести его из-под угрозы.

– Понятно. Но кто или почему?

– Еще многое предстоит выяснить. Я действительно считаю опасность реальной. И у меня есть к вам одна просьба.

– Все, что может помочь, – ответила она.

Холмс посмотрел на нее своим особенным пронизывающим взглядом.

– Не позволяйте своим чувствам к Жану Видоку стоять у нас на пути, – сказал он, внимательно наблюдая за ней.

Лицо мадемуазель Ла Виктуар превратилось в идеальную маску. Как артистка, она обладала сверхъестественной способностью казаться открытой в один момент и совершенно закрытой в следующий.

– Разумеется, – наконец, произнесла она. А потом улыбнулась. И в купе сразу стало теплее.

Часть четвертая. За кулисами

Художник должен быть в своей работе, как Бог есть в творении, невидимый и всемогущий; его можно почувствовать везде, но никогда нельзя увидеть.

Гюстав Флобер

Глава 11.Несоблюдение правил на Бейкер-стрит

Мы вернулись в дом 221Б и обнаружили, что после недавней огненной авантюры Холмса миссис Хадсон провела ремонт гостиной. Приятно снова оказаться в знакомых комнатах, где даже мебель восстановлена, какой она была во времена моего проживания там.

Все свидетельства разгрома, вызванного наркотическим состоянием Холмса, были уничтожены, в его бумагах и химическом оборудовании наведен порядок, комната проветрена и вымыта. В камине весело потрескивал огонь, а на столе нашего прибытия ожидали чай, бренди и булочки.

Там же лежала записка от Мэри. Здоровье ее матери требовало, чтобы она задержалась у нее дольше, поэтому я был свободен, по крайней мере на какое-то время, и мог продолжать наше с Холмсом расследование. «Моя единственная просьба, дорогой

С огромным облегчением я занес наши саквояжи, повесил на вешалку пальто и налил чашку чая. Однако Холмс удивил меня, предложив мою бывшую спальню Видоку и мадемуазель Ла Виктуар как его гостям на время поисков Эмиля в Лондоне.

С тех пор как я женился, эта комната использовалась как своего рода лаборатория и «свалка» для вещей Холмса – оборудования, документов и исследовательских проектов. Миссис Хадсон и мальчик-посыльный без промедления перенесли их в подвал.

– Холмс, я вас не узнаю, – дерзнул я высказать свое мнение, когда мадемуазель Ла Виктуар и Видок поднялись наверх отдохнуть с дороги. – И более чем немного неприлично.

– Ватсон, вы же знаете, как мало я забочусь о приличиях. Так я смогу наилучшим образом обеспечить безопасность мадемуазель.

– Значит, дело в ее благополучии, – заметил я. – И вас не влечет к этой леди? Хотя бы чуть-чуть.

– Ватсон, ничуть! – фыркнул Холмс. – В противном случае стал бы я селить ее так уютно с любовником прямо у себя под носом? – Он выдержал паузу и озорно усмехнулся. – Вы, что ж, хотели на время вернуться в свою прежнюю комнату?

На самом деле я не просто хотел – с нетерпением ждал этого.

– Нет, – ответил я более резко, чем намеревался.

Тем не менее я задержался у него, приводя в порядок заметки, и провел приятный день в обществе своего товарища, а тот занимался телеграммами, визитами бойцов своей нерегулярной части[51] и что-то читал. Однако по мере того, как наши французские гости приходили и уходили, квартира все больше благоухала ароматами мягких, спелых сыров и наполнялась цветами, будто бывшую мою комнату аннексировала сама Франция. Позже, ничего не объяснив, Холмс ушел по делам, и, пока я ждал его возвращения, мое раздражение выросло до невыносимого. Я собрал вещи, намереваясь уйти.

В этот момент в комнату неторопливо вошел Холмс и со вздохом плюхнулся на диван. В глаза бросалась бледность его лица, вызванная крайней усталостью.

– Холмс, чем вы занимались? – поинтересовался я.

Он закатил глаза, как бы указывая взглядом на своих гостей в моей комнате наверху.

– Позже, Ватсон.

– Отдохните немного, – сказал я. – Это предписание врача. А мне пора идти.

– Прошу, останьтесь на ужин.

– Увидимся утром. – И с этими словами я ушел.

Заглянув по дороге в паб, я немного перекусил и отправился в свою квартиру поспать. Раздраженный и измученный, я упал на постель и сразу провалился в сон без сновидений. Как мне показалось, всего через несколько минут меня разбудила громкая трель дверного звонка. Я взглянул на часы.

Было едва шесть утра, и наша экономка еще не проснулась. Поэтому, накинув поверх ночной рубашки халат, я сам неохотно потащился к двери.

Передо мной предстал незнакомый старый бродяга с частично выбитыми и гнилыми зубами, съежившийся на пороге, как злобная крыса. Судя по одежде, моряк.

– В чем дело, приятель? – не слишком дружелюбно рявкнул я.

– Одевайтесь, Ватсон, – раздался голос Холмса из глубины этого привидения. – Нам велено немедленно явиться к Майкрофту.

Глава 12.Подвесной мост

Жизнь с Холмсом всегда казалась мне немного похожей на прогулку по подвесному мосту, который держится на веревках над пропастью в джунглях. Адреналин, может, и бодрит, но никогда не знаешь, что скрывается под мостом, и постоянно рискуешь потерять точку опоры.

Проспав ночь у себя дома, в своей постели, я восстановил душевное равновесие, но вскоре бурная скачка в кэбе через весь город стерла его без следа. Мы мчались к клубу «Диоген», своеобразному логову еще более своеобразного старшего брата Холмса – Майкрофта.

Зачем такая спешка? К чему такая маскировка? Почему Майкрофт вызвал нас обоих? Пока Холмс снимал вставную челюсть и парик, резиновые накладки с лица и оттирал со щек коричневато-красную краску и грязь, он успел объяснить следующее:

– Прошлой ночью… вернее, сегодня рано утром… я был в доках, с небольшим предложением дружбы, как старый моряк, который не может оставаться в стороне от любимого дела. – С этими словами он вытащил из складок рваной одежды потрепанную флягу.

– И что вы там узнали? – поинтересовался я. – Немного краски оставили под левым ухом.

Холмс продолжил счищать грим и грязь.

– Все просто. Недавно пришли три корабля, и наша пропавшая статуя может находиться на любом из них. Однако один корабль охраняют, похоже, тщательнее, чем другие, но мне удалось, с немалым трудом, мельком взглянуть на его груз. Я совершенно уверен, это наша Ника.

– Ого! – произнес я, стараясь осмыслить полученные сведения. Я еще не выпил свой утренний кофе, и мои мысли немного путались. Пока наш кэб грохотал по улицам, Холмс завершил свое превращение, переодевшись в свою обычную одежду.

– Но как же мадемуазель Ла Виктуар? По-моему, вас больше интересовала помощь леди, чем поиски украденной статуи.

– Сегодняшнее утреннее задание было всего лишь небольшим одолжением, о котором попросил мой брат, – с ноткой негодования парировал Холмс. – Я ознакомлю Видока с фактами, как удобно мне.

– Ну,тогдавсе складывается, – сказал я. Очевидно, между ними существовало сильнейшее чувство соперничества. Я подозревал, что на самом деле Холмс отправился в ночную разведку с явной целью обойти французского коллегу.

– Предпринятые мною действия, вероятно, и есть причина, по которой Майкрофт вызывает нас так рано утром.

– Но как он узнал, что вы преуспели?

Холмс оставил мой вопрос без ответа.

Глава 13.Майкрофт

Мы ждали Майкрофта, старшего брата Холмса, в комнате для посетителей джентльменского клуба «Диоген», членом которого он состоял. Богато отделанное старинными панелями из орехового дерева помещение устилали плюшевые восточные ковры с зелено-золотистым узором. Из полукруглого окна с выступом открывался вид на Пэлл-Мэлл. Стеллажи с книгами и множеством красивых старинных глобусов заключали окно в квадратные скобки. Здесь мы находились далеко от других людей, и нам позволялось свободно говорить. Устав этого своеобразного клуба обязывал своих членов при нахождении в общих комнатах указанного заведения хранить молчание.

Заказав официанту кофе, я удобно устроился в кресле у камина и, пытаясь расслабиться, закурил свою утреннюю сигарету. Мой спутник непрестанно расхаживал перед высоким окном.

– Да сядьте же вы, наконец, Холмс! – взмолился я. Он проигнорировал мою просьбу, продолжая мерить комнату шагами.

Я вдруг осознал, что в дверях бесшумно, как кошка, появился рослый мужчина и замер на пороге, с надменным видом наблюдая за нами. Майкрофт, более высокий и гораздо более мускулистый, чем его брат, был на семь лет старше его. В безупречном костюме и ботинках, начищенных до зеркального блеска, он излучал безошибочную солидность. Словно линкор, он величественно

– Ты добился успеха, – сказал он. Это было утверждение, а не вопрос.

– Да, Ника в Лондоне, – небрежно заметил Холмс.

– Приехала из Ливерпуля, – добавил Майкрофт. – Странно.

– Согласен, и неудобно для них, если она направляется туда, куда мы предполагаем. Вероятно, на то у них есть свои причины. Она отправляется завтра. Кстати, хорошо охраняется.

– Даже не сомневаюсь, – сказал Майкрофт. – Она уже четверым стоила жизни. Сядь.

Не обращая внимания на его слова, Холмс продолжил расхаживать по комнате.

– Не стоит недооценивать охранников, нанятых для ее защиты, – проговорил он. – Мои американские друзья из Нью-Йорка подтвердили их связь с мафией.

– Да, я знаю, они ведут себя чудовищно. Как и коллекционер, который привел в движение весь механизм, – заметил Майкрофт. – Поэтому я и поручаю это дело тебе, Шерлок. Вы с доктором Ватсоном отправитесь полуденным поездом в Ланкашир. И будете в поместье Пеллингема, когда туда прибудет статуя, а это может случиться уже завтра поздно вечером, и, хотя граф очень скрытен в отношении своей тайной коллекции, в данном случае он направил вам личное приглашение засвидетельствовать ее установку, которая произойдет в вашем присутствии.

Майкрофт взял со столика рядом с креслом длинное тонкое письмо на превосходной бумаге и протянул его Холмсу. Я мог бы поклясться, что при этом он улыбается, но в его улыбке не было ни капли тепла.

Холмс перестал мерить комнату шагами и молча стоял у окна, не обращая внимания на письмо. Он стоял спиной к свету, и я не мог разглядеть выражения его лица, но его тон был ледяным:

– Майкрофт, я выполнил твою просьбу. А что ты узнал об Эмиле?

– На данный момент мальчик в безопасности, в Лондоне. Я нашел дом, где он спрятан, и, должен добавить, находится у друзей. И план игры меняется. Пусть теперь Видок занимается Эмилем. Я скоро сообщу ему эту информацию. Авыпереводитесь на дело Ники.

– Майкрофт! Скажи мне, где находится Эмиль. Это было условием нашей сделки.

– Разве тебе не интересно поступившее предложение? По-моему, очень даже интересно. – Он снова помахал письмом.

Холмс не сдавался.

Майкрофт кивнул.

– Ладно, тогда пряник. – Вздохнув, он положил письмо на прежнее место. – Сядь же, наконец.

Если речь зашла о прянике, значит, наверняка был и кнут. Мне не нравился тон этой дискуссии. В конце концов Холмс сел.

– Я прекрасно понимаю, младший брат, что кража произведений искусства не входит в сферу твоих интересов, – примирительно сказал Майкрофт. – Тяжелая участь пропавших без вести или подвергшихся насилию детей апеллирует к твоим, э-э… ко всем нашим чувствам. Но, пока вы будете в Ланкашире заниматься моим делом, вам также предстоит расследовать убийство трех детей, которые исчезли с фабрики графа. Все трое были сиротами, и, полагаю, их отправили трудиться туда незаконно. Эта фабрика находится в отдаленном районе, и местные власти уделяют ей недостаточно внимания. Деньги просто передаются из рук в руки.

Холмс оставался безучастным. Майкрофт вздохнул, изучающе глядя на брата.

– Вам обоим необходимо понять: граф был и остается вне нашей досягаемости, – продолжил Майкрофт. – Если мы поймаем его на краже произведения искусства международного уровня – и сопутствующих ей убийствах, – только тогда откроется дверь для полного расследования его дел, включая судьбу этих трех мальчиков и его собственного пропавшего ребенка. До тех пор его защищают друзья-парламентарии. И если мы открыто вернем маленького Эмиля до этого времени…

Холмс молчал, сжав кулаки.

– Ты понял? – спросил Майкрофт.

– Разумеется, – ответил Холмс. – А леди Пеллингем? Какая информация у вас есть на нее?

– Ее роль, если таковая вообще была, неизвестна. Это еще одна из ваших задач. Для обеспечения безопасности ребенка необходимо разобраться в ситуации в Ланкашире. Скоро сюда придут Видок и леди, – продолжил Майкрофт, – и я сообщу им адрес, где спрятан Эмиль, а также обеспечу защиту на время его вызволения. Вполне возможно, что после ареста графа леди вернется во Францию уже вместе с сыном, и тогда их безопасностью будет заниматься «Сюрте».

Холмс смотрел в окно, будто и не слушая.

– Брат, тебе также предстоит выяснить, почему его спрятали и от кого, – настойчиво продолжал Майкрофт. – Да, и спасибо тебе за подсказку про оружие – нож, которым пользуются кожевники. И если тебе так хочется знать, Эмиль находится в Бермондси, в доме Чарльза и Мэриэль Иглтон. Мистер Иглтон – кожевник. Миссис Иглтон – сестра Помероя, камердинера графа, бывшего тем самым посредником, который приводил мальчика на встречу с его матерью-француженкой.

– Так почему вы не отправите полицию прямо сейчас? – не удержался я. Оба посмотрели на меня, во взгляде Майкрофта читалось снисхождение.

– Шахматная доска, доктор Ватсон. Прежде всего, полиции пришлось бы вернуть Эмиля отцу. А там мальчик, возможно, снова оказался бы в опасности. Не забывайте, что его спрятали у друзей, потому что его нахождение дома стало небезопасным. И, во-вторых, на помощь должен прийти Видок. Крайне важно ненадолго отвлечь его от статуи, иначе он потребует вернуть ее Франции. – Он снова повернулся к Холмсу. – Довольствуйся этим. Что касается Видока и этой мадемуазель Ла Виктуар, мои источники сообщают, что они любовники.

– Она не доверяет ему, – сухо заметил Холмс. – И твой план опасен для нее и мальчика. Видоку ребенок менее важен, чем его награда за статую.

Майкрофт пристально посмотрел на Холмса.

– Возможно. Но есть еще одна проблема. Ты позволил себе чувства к этой леди. Серьезная ошибка, младший брат.

– Не говори глупости, Майкрофт, – огрызнулся Холмс. – Уж ты-то знаешь меня.

– А вот спросим у доктора Ватсона, было такое, верно, доктор?

Майкрофт повернулся ко мне.

– Нет, я бы так не сказал, – пробормотал я, заикаясь.

Майкрофт окинул меня оценивающим взглядом.

– И тем не менее, это правда, – подытожил он, поворачиваясь к брату и заставляя его отвести взгляд. Но мой друг выдержал его напор. Майкрофт пожал плечами. – Она замечательная артистка и умная, – продолжил он. – И я понимаю твою минутную слабость. Но учти, твоим соперником является Видок, красавец и известный ловелас, и, похоже, он уже завоевал ее сердце. Для француза, он не столько двуличен, сколько… сложен. Если она ему тоже нравится, он, скорее всего, попытается устроить так, что и волки будут сыты, и овцы целы, – добавил он с усмешкой.

Холмс резко отвернулся от брата.

– Ватсон, у вас есть сигарета? – рявкнул он. Я достал сигарету и чиркнул спичкой, давая ему прикурить. На мгновение мне показалось, что его рука дрожала. Он стоял, повернувшись к брату спиной.

Майкрофт холодно смотрел на нас. На его бесстрастном лице наконец появилась едва

Холмс глубоко затянулся, затем снова принял безразличный вид.

– У меня нет никакого личного интереса к этой леди, кроме того, что она доверила мне свою безопасность. Француз может вести себя беспечно. И если между мадемуазель Ла Виктуар и опасностью будет только Видок, мальчик остается беззащитным, – растягивая слова, произнес Холмс.

– Я не допущу, чтобы их коснулась какая-либо опасность, – пообещал Майкрофт. – Даю слово.

В комнате повисло молчание. Холмс курил. Майкрофт налил себе немного бренди и сделал глоток. Было девять утра. Где мой кофе?

– Теперь перейдем к конкретным деталям. Мой план – свершившийся факт, и в нем задействованы ваши самые сильные стороны, – сказал Майкрофт. – Граф переписывался с неким Фрицем Прендергастом из Британского музея, ведущим экспертом по Нике и всем связанным с ней произведениям искусства. Перехватив их переписку, я более двух лет вбивалдлинный тонкий клин– расставлял эту ловушку, ты знаешь мои методы. – Он сделал еще глоток бренди. – Граф попался в расставленные силки, пригласив этого человека на очень приватный просмотр пополнения своей коллекции, и теперь ждет не дождется, чтобы разделить свой восторг с единственным экспертом, кто действительно способен оценить и насладиться его удачной сделкой. – С этими словами Майкрофт постучал по конверту на столике. – Даже самый скрытный и одержимый человек нуждается в благодарном зрителе.Это-то,Шерлок, ты прекрасно понимаешь, – добавил Майкрофт, снова улыбаясь мне. Холмс хмыкнул. – Однако граф и Прендергаст никогда не встречались, и ты, дорогой брат, будешь изображать этого человека, когда сегодня вечером вы с Ватсоном прибудете в поместье. Вас ожидает пышный ужин и экскурсия, в ходе которой вам покажут его редкую коллекцию.

Я вздрогнул, охваченный тревогой.

– Я не могу! Я же не актер!

– Конечно, не актер, все верно, но, доктор, отбросьте страх! – подбодрил меня Майкрофт. – Фриц Прендергаст прикован к инвалидному креслу, и его постоянно сопровождает личный врач. Вам придется взять только новое имя. Ваша личность останется прежней.

– Это абсурдно! – взорвался Холмс. – Даже если я соглашусь, как ты представляешь себе расследование сидя в инвалидном кресле?! Нельзя было придумать неинвалида?!

– Нельзя. Фриц Прендергаст – совершенно реальный человек, и он некоторое время переписывался с графом, хотя они никогда и не встречались лично, – возразил Майкрофт. – Парализован ниже пояса в результате несчастного случая в возрасте двадцати лет. Он даже по внешности вполне подходит для твоего перевоплощения в него. Смотри.

Из папки, лежавшей на столике, Майкрофт достал фотографию и показал ее нам. Со снимка смотрел худощавый, аскетичного вида мужчина в маленьких золотых очках. С длинными бакенбардами и проницательным выражением лица, он выглядел на несколько лет старше Холмса.

Сходствоявнобыло. Умно!

Холмс взглянул на фотографию и отложил ее.

– Как вы устроили… Где сейчас настоящий Прендергаст? – спросил он.

Не могу утверждать наверняка, но мне показалось, что на мгновение я увидел замешательство Майкрофта, которое, впрочем, тут же исчезло.

– На данный момент он находится в Вене, без связи с внешним миром.

– И чем он занимается?

– Проходит восстановительную терапию в частной клинике. Насколько мне известно, после рецидива кокаиновой зависимости.

Холмс напрягся. Он не спеша затянулся сигаретой. Я почувствовал укол тревоги.

– Как удобно, – заметил он.

– Очень, – согласился Майкрофт.

– Этот рецидив, – сказал Холмс. – Как он случился?

– Кто знает, как такое случается, – философски проговорил Майкрофт, пристально глядя на брата. Я не понимал, что произошло между ними, но, прежде чем успел прийти к какому-либо выводу, Холмс вскочил на ноги так быстро, что уронил приставной столик. Его трясло от негодования.

– Будь ты проклят, Майкрофт! Идемте, Ватсон.

Я встал, удивленный такой бурной реакцией.

– Доктор Ватсон, – обратился ко мне Майкрофт, – можно вас на пару слов, прежде чем вы уйдете?

Я остановился, оказавшись между ними. Холмс нетерпеливо позвонил, чтобы нам принесли пальто.

– Доктор, – сказал Майкрофт, – мой брат знает, а вы, возможно, нет, о значительных усилиях, которые мне пришлось предпринять в последнее время, спасая его от тюрьмы.

– От тюрьмы! – непроизвольно вырвалось у меня. – Дело Потрошителя? Разве те обвинения не были признаны ложными и сняты?

– Обвинения были сфальсифицированы, – фыркнул Холмс, – и ты прекрасно это знаешь, но позволил, чтобы меня продержали там целую неделю!

– Политика никогда не была твоей сильной стороной, Шерлок, – вздохнул Майкрофт. – Тебе повезло, что во время этой нашей встречи ты на свободе, – добавил он. – И это только потому, что высокопоставленный человек, которому ты перешел дорожку, нуждается в твоих услугах по этому делу. Для тебя это шанс вернуть его расположение; шанс, который ты не должен упустить.

– Кто этот человек? – резко спросил Холмс.

– Надеюсь, ты уже сделал вывод, и я не буду называть его имени. В стране он занимает один из самых высоких постов. Ты, пожалуй, не знаешь, но он затаил особую личную обиду на Пеллингема. И все же, благодаря своим связям в высших кругах, граф оставался недосягаемым.

– И почему я должен доверять тебе? – поинтересовался Холмс.

– Потому, дорогой брат, что у тебя нет выбора, – заметил Майкрофт и повернулся ко мне. Его лицо выражало сильную озабоченность. – Доктор, полагаю, вы продолжаете заботиться о здоровье моего брата? Похоже, у него налицо признаки некоторой усталости. И последствий недавнего употребления кокаина, так? – Я застыл, не желая выдавать состояние друга. Но, как и его брат, Майкрофт легко читал меня. – Ага, вижу, что прав. Доктор, если это неназванное лицо узнает об отказе моего брата, не сомневаюсь, что найдется причина для отправки его обратно в тюрьму, на каторжные работы на долгий срок, откуда даже я не смогу вызволить его. – Холмс замер на месте. Я почувствовал приступ тошноты. Майкрофт едва заметно улыбнулся. – Так, по-вашему, как лучше поступить моему брату?

Когда мы выходили из клуба «Диоген», солнце скрылось за снежными тучами, и потемневшее небо полностью соответствовало настроению моего друга. У меня под мышкой была зажата толстая папка с бумагами и письмом, которое показывал Майкрофт, теперь обернутая вощеной тканью для защиты от мокрого снега. Впереди нас ждало долгое путешествие на поезде и много часов проработки и запоминания важной информации из этой папки.

Я никогда не видел Холмса в более мрачном настроении.

С бурлящим клубком мыслей, он не отрывал взгляд от тротуара, являя собой воплощение сдерживаемой ярости. Когда мы покинули площадь Ватерлоо и добрались до Пэлл-Мэлл, он рассеянно шагнул прямо на оживленную проезжую часть, как раз в тот момент, когда рядом загрохотали колеса стремительно движущегося экипажа.

– Холмс! – крикнул я, хватая его за руку и буквально выдергивая обратно на тротуар. Кучер проорал в нашу сторону проклятье, и экипаж благополучно пронесся мимо.

Холмс пришел в себя, и мы молча продолжили наш путь. Отношения между братьями, которые я увидел

На Пэлл-Мэлл мы встретили Видока и мадемуазель Ла Виктуар, направлявшихся в «Диоген». В дорогом пальто и с ярким галстуком, самоуверенный француз с важным видом шествовал в нашу сторону, держа леди под руку. В отделанном черным сутажом темно-бордовом шерстяном платье с меховыми манжетами, она выглядела элегантно. Ее лицо скрывала вуаль.

Увидев нас, Видок нахмурился, но мадемуазель Ла Виктуар остановилась и, приподняв грациозным жестом вуаль, выжидательно улыбнулась Холмсу.

– Месье Холмс, я так понимаю, мы должны встретиться с вашим братом, который знает, где Эмиль. Но разве вы не присоединитесь к нам?

Я мельком взглянул на своего друга и обнаружил, что все следы его мрачного настроения исчезли. Непревзойденный актер, Холмс, казалось, обладал полным контролем над выражением своего лица. Улыбнувшись мадемуазель Ла Виктуар, он выразил сожаление, и галантно поцеловал ей руку.

– Увы, это невозможно. Но у моего брата есть хорошие новости. Вы очень скоро встретитесь с сыном. Вынужден принести свои извинения, – добавил он, – я обещал вам, что лично найду Эмиля, но меня отозвали.

– Отозвали? – судорожно вздохнула она. – Но…

За ее спиной, оставленный всеми без внимания, француз торжествующе усмехнулся Холмсу. Он обнял леди за талию, словно защищая. Его жест будто говорил, кому она принадлежит.

–Attendez[52], мадемуазель. Новость-то хорошая: Эмиль в безопасности и находится здесь, в Лондоне. Подробности вы узнаете от моего брата. Он предоставит месье Видоку необходимую информацию, чтобы вернуть Эмиля под ваше попечение. – Холмс повернулся к Видоку. – В чем, собственно, как я понимаю, и заключается ваша цель – помочь мадемуазель? – добавил он. Видок ничего не ответил.

– Значит, вы бросаете нас, мистер Холмс? – спросила мадемуазель Ла Виктуар, вглядываясь в его лицо в поисках объяснения.

– Моя дорогая леди, я не бросаю. У меня срочное дело, и мне необходимо уехать сегодня днем. Еще раз прошу вас, пожалуйста, поймите, что это к лучшему. Я обеспечу успех, только тесно сотрудничая со своим братом. И я намерен вскоре вернуться. Если вас что-то не устроит, – и он бросил взгляд на Видока, – будьте уверены, я вмешаюсь и вовремя помогу вам.

– Но у нас может не быть такой роскоши, как время, – едва слышно произнесла она. Слезы негодования навернулись у нее на глаза. Я был почти готов настоять на том, чтобы мы остались в Лондоне, несмотря на опасность для Холмса.

– Вы находитесь в замечательных руках человека, который… по-настоящему любит вас, – ответил Холмс с почти незаметной иронией.

Видок отступил назад, внимательно наблюдая за Холмсом.

– Какое срочное дело отвлекает вас от леди, которой вы обещали помочь? – поинтересовался он.

Холмс выдержал паузу.

– Боюсь, я не могу вам этого сказать, – заметил он. – Но не теряйте времени, Видок. Это опасный мир. Чем скорее мадемуазель вернет сына, тем в большей безопасности он будет. А теперь не смею вас более задерживать: вам нужно узнать, что хочет сообщить мой брат. Желаю вам хорошего дня.

Глава 14.Вооружившись ложью

Мы с Холмсом добрались до вокзала Юстон за пять минут до отправления поезда и сразу прошли в купе первого класса, предоставленное Майкрофтом, чтобы Холмс мог спокойно поработать со своими текстами по искусству, а я – изучить краткую биографическую справку о «докторе Ричарде Лореле с Харли-стрит».

Я на минутку заскочил за вещами домой, где все домашние мелочи моей жены: корзинка с вязанием, чайные чашки с цветами и салфетки на спинках и подлокотниках кресел, которые успешно собирали пыль в угасающем послеполуденном свете, – кричали мне, что я сумасшедший, раз снова отскакиваю от нормальной жизни в дебри своей прежней жизни с Шерлоком Холмсом.

Но я чувствовал себя странно счастливым.

Времени поужинать не было. Немного запыхавшись, я погрузился в относительный комфорт нашего роскошного купе, мечтая о графине воды, а еще лучше чего-нибудь покрепче. От этих мыслей меня отвлек резкий стук в стекло двери.

Открыв ее, я увидел разносчика с подносом, на котором стояли вода, бутерброды, печенье и фрукты.

– Любезно предоставлено мистером Майкрофтом Холмсом, – объявил молодой человек, когда я забирал у него поднос. – О да, и еще кое-что, что может вам понадобиться. – Он вытащил из-за спины необычное инвалидное кресло, искусно сконструированное и элегантно украшенное простеньким цветочным орнаментом, который казался почти японским, и полностью обитое красными бархатными подушечками. С помощью хитроумного механизма кресло складывалось, как гармошка, и без труда поместилось даже в нашем маленьком купе.

– Гм, если бы всемирно известному искусствоведу понадобилось такое устройство, – хмыкнул Холмс, как только молодой человек удалился, – полагаю, оно было бы именно таким.

– Ваш брат мало что оставляет на волю случая, – высказал я вслух свою мысль.

– Эта скверная штука будет мешать расследованию.

– Майкрофт, похоже, неплохо справляется, даже не покидая свой кабинет, – заметил я. Его брат был известен своим малоподвижным образом жизни.

– У моего брата на побегушках, в буквальном смысле, есть армия, а иногда и флот. У меня будете только вы, дорогой Ватсон.

– Значит, если понадобится, я стану вашими глазами и ушами, – заверил я его.

Холмс вскинул брови, но промолчал. Он принялся развязывать папку, которую вручил нам Майкрофт.

– Что именно вы надеетесь найти? – поинтересовался я.

– Пока не знаю. Для Майкрофта, очевидно, Нику. – Он помахал письмом, прикрепленным к стопке бумаг, предназначенных для него. – Когда ее привезут, я должен телеграфировать его людям в Соммерсби, деревне в двадцати милях к югу от поместья графа. Тогда они явятся и произведут арест.

– В двадцати милях? Почему бы не задействовать кого-нибудь поближе, например местных представителей закона?

– Есть подозрение, что они являются соучастниками, – объяснил Холмс. – Известны случаи, когда в таких отдаленных местечках представители закона – от констебля и вплоть до местного судьи – попадали под финансовое влияние крупных землевладельцев своего региона. В последние годы это происходит реже, но на севере и вдоль шотландской границы…

– Да, на севере все по-другому, – согласился я.

– К примеру, им могут платить за то, чтобы они смотрели в другую сторону, – пояснил он, уже просматривая первые страницы, словно ястреб в поисках мышей.

– А по нашему делу чего вы ожидаете?

– Необходимо выяснить, почему Эмиля спрятали, его прошлое и, по возможности, будущее. Только после этого мы сможем сказать нашей клиентке, что делать дальше. Если ребенок подвергался или подвергается опасности либо жестокому обращению, – а я этого не исключаю, – мы должны искоренить и нейтрализовать эту опасность.

– Если графа

Но Холмс уже погрузился с головой в чтение. Через несколько секунд он поднял глаза, осознав, что мой вопрос повис в воздухе без ответа.

– Он наверняка предстанет перед судом. И в намерения Майкрофта входит обвинить графа в ряде нарушений, включая жестокое обращение и незаконный детский труд на его фабрике. Я прочитал здесь, что на протяжении последних лет его состояние стремительно сокращается; возможно, это и послужило сигналом к действию. Понесет ли он наказание, это другой вопрос. Вы, кажется, начали понимать, как это работает.

Я вздрогнул. Если Холмса можно было без труда отправить в тюрьму, то из этого следовало, что манипулировать законом гораздо легче, чем я думал. Признаю, это открытие потрясло меня до глубины души. В свои тридцать пять лет я нередко обнаруживал, что мой идеализм вступает в противоречие с реальностью. Пройдет еще много лет, прежде чем это изменится.

Холмс, вероятно, сказал бы, что я никогда до конца не отказывался от оптимизма в отношении человеческого поведения.

– Ватсон, существуют и другие факторы. Говорят, у графа обширная область влияния. Мы мало знаем о его характере. Если он считает мадемуазель Ла Виктуар врагом, то она и, возможно, Эмиль будут в опасности, пока он жив. Также не стоит сбрасывать со счетов леди Пеллингем. Об этой женщине и ее роли в нашем деле мало что известно. Фактов, которыми мы располагаем, совсем немного.

– Я тоже думал о леди Пеллингем. Что вам известно о ней на данный момент?

– О ней у меня фактически нет информации, помимо того, что она американка, ее приданое было большим и пришло с текстильных фабрик ее отца-промышленника из Нью-Джерси; это приданое спасло графа от банкротства; она удивительно красива и во время своего недолгого проживания в Лондоне ввела моду на шелковые платья парижского дизайна; к сожалению, после первого выкидыша оказалась бесплодной, – без иронии ответил Холмс.

– Да уж! – заметил я.

– И мне ничего не известно о ее характере, а от него может многое зависеть.

– Ну, мы знаем, что она, кажется, любит Эмиля как сына. По крайней мере, со слов мадемуазель Ла Виктуар. Это говорит о добром сердце.

– Совершенно неясно, правда ли это. У леди Пеллингем есть причины невзлюбить мальчика, если она почувствует, что его присутствие в поместье угрожает ей. На данный момент у нас недостаточно данных для полного понимания ситуации. А теперь, Ватсон, позвольте, я продолжу изучение материалов.

Он снова вернулся к перелистыванию бумаг, предоставленных Майкрофтом.

С волнением я обратился к своим бумагам – досье на «доктора Лорела» – и с огромным облегчением обнаружил, что его история и внешность очень похожи на мои собственные, за исключением только имени. Этот факт укрепил мою уверенность, что у меня получится сыграть отведенную мне роль.

Час спустя я закрыл папку, гордый своим достижением. Эта гордость длилась недолго; за то же время мой собеседник успел закончить изучение материалов по графу и его собственной «персоне» – Фрицу Прендергасту – и перешел к более толстой подборке документов по греческой скульптуре. Он быстро пролистывал страницы одну за другой.

Среди многих умений Холмса была способность запоминать большие объемы фактов, сохранять и систематизировать их, как если бы он был человеком-энциклопедией. Многие из этих фактов были странными и непонятными, включая, к примеру, подробности о сигарах и пепле от сигар, о военной форме и наградах, о типах грязи и земли, о разговорных интонациях и региональных акцентах, парфюмерных и косметических средствах и многое другое, о чем я в то время не знал.

Его проработка материалов по греческой скульптуре и легенде о Нике продолжалась в таком темпе, что он справился со своим заданием всего через час после того, как я выполнил свое. Отложив бумаги в сторону, Холмс угрюмо уставился в окно.

– Полагаю, теперь вы хорошо знакомы с Прендергастом и его предметом научных интересов? – спросил я.

– Разумеется. Он является экспертом по греческой скульптуре, и особенно по легендарной Нике.

– А как насчет самого человека? Мой доктор Лорел, несомненно, должен знать своего пациента.

– Не так уж много. Неженатый. Не член клуба. Друзей мало. Очевидно, несколько язвительный, когда отвлекается от любимой темы.

– Это не должно быть проблемой.

Мы замолчали. Поезд с грохотом несся вперед. Снаружи угасающий свет окрашивал заснеженные сельские пейзажи в голубой цвет.

– Что стало причиной его паралича? Здесь не объясняется, – я указал на свою тонкую папку. – Как ваш врач, я бы знал.

– Выпал из экипажа в возрасте двадцати лет во время загородной прогулки с молодой леди. Впоследствии никаких видимых романтических связей не было. Сейчас ему сорок четыре года.

– На десять лет старше вас. Можно еще раз взглянуть на фотографию?

На ней Прендергаст устало и в то же время надменно смотрел поверх очков в золотой оправе. Я обратил внимание на наполеоновский жест «рука в жилете», придававший ему властный вид.

– Выглядит настоящим педантом, – заметил я. – Франкофил? Классическая поза Наполеона.

– Педантичность в его характере есть, но во втором пункте вы ошибаетесь, Ватсон, – улыбнулся Холмс. – Он подражает не Наполеону. Этот жест пришел из древнегреческой культуры, где произносить речь держа руку вне своей мантии считалось дурным тоном. Он просто отражает предмет своей страсти.

– Гмм. Тонко подмечено. Совсем изможденный. Похоже, следствие кокаина, – вздохнул я. – Холмс, вы не притронулись к своему бутерброду. – Улыбка резко исчезла с его лица, и он снова погрузился в изучение бумаг. – Как удобно, что с Прендергастом нелегко связаться, – добавил я, откровенно провоцируя его. У меня все никак не шла из головы резкая реакция Холмса на известие о заключении Прендергаста в частную клинику в Вене. Неужели Майкрофт действительно зашел так далеко, что организовал и это?

– Уверен, вам интересно узнать о шелковой промышленности, – сообщил Холмс, меняя тему.

– Не очень.

– Ну, мне тоже, но теперь я должен ознакомиться с подробностями провального бизнеса графа. Можно я продолжу, если не возражаете?

Холмс вернулся к изучению материалов, а я отвернулся к окну. Равнина с широким белым небом над головой постепенно переходила в холмы с полями, окаймленными заснеженными живыми изгородями. По мере того, как мы забирались на север, все больше приближаясь к Озерному краю и границе с Шотландией, местность становилась несколько более холмистой. Повсюду высились голые старые дубы; их черные ветви гротескно изгибались на фоне осязаемой белизны воздуха.

Холмс продолжал читать, и выражение его лица становилось все тревожнее. Наконец, он вздохнул и, отложив бумаги в сторону, уставился в темноту, отвернув от меня лицо. Если бы я не знал своего друга, я бы сказал, что он прячет слезы.

– Холмс, в чем дело?

Он

– Наше дело темнее, чем я предполагал. Взгляните. – Он протянул мне три фотографии.

Я никогда не забуду эти изображения. Трое детей, все мертвые, их маленькие тела скрючены в неестественных позах, одно – в углу стойла на конюшне, два других – на открытой местности, частично заваленные мусором и листьями. Желчь подступила к моему горлу.

– Боже милостивый, Холмс! Что это?

– Нарушения трудового законодательства на фабриках графа связаны с незаконным детским трудом. Мальчики, включая и этих троих, очевидно, попадали туда из детского дома. Эти пропали без вести, и впоследствии их тела обнаружили такими, какими вы видите их на фотографиях. Есть еще четвертый исчезнувший ребенок, которого пока не нашли.

– И кто сделал эти фотографии? – спросил я.

– Неизвестно. Их прислали Майкрофту анонимно – отправили из деревни примерно в сорока милях дальше по дороге.

– Дети выглядят так, будто от них… избавились. Почти как от мусора! – Мне едва удалось произнести эти слова.

Лицо Холмса посуровело. Я часто думал, что, хотя внешне он казался холодной, рассуждающей машиной, в глубине души он был совсем не таким. Скорее всего, Холмсу были присущи довольно сильные чувства, но при этом он умел отделять эмоции, когда того требовала ситуация.

Ужасная судьба этих детей, похоже, придала моему другу сил. Из саквояжа он извлек набор театрального грима и разложил все необходимое на сиденье рядом с собой. Мало-помалу он незаметно стал физически превращаться в Прендергаста, искусствоведаcélèbre[53].

Менее чем через час его нельзя было узнать. Виртуозная маскировка включала даже такие детали, как яркий платок, кончик которого теперь торчал из нагрудного кармана, и ботинки с новенькими подошвами. Волосы на висках побелели и были зачесаны по-другому, а зубы слегка пожелтели. Нацепив на нос золотые очки, Холмс завершил перевоплощение, незаметно изменив позу и выражение лица.

Передо мной был уже не Шерлок Холмс, а совершенно другой человек.

– Поразительно, Холмс! – с восхищением воскликнул я, пытаясь избавиться от тревожных образов, застрявших в моем сознании. – Одно из лучших ваших перевоплощений.

Снаружи опустились тени, и бело-голубой снег, проносившийся мимо нашего теперь уже холодного купе, казалось, поднимался в воздух в виде идеального миазма – ядовитого испарения, леденящего душу тумана. Я непроизвольно содрогнулся.

– Спокойно, Ватсон, – сказал Холмс. Я повернулся к нему, и он, наклонившись в мою сторону, тихо проговорил: – Там, куда мы направляемся, обитает великое зло; вы чувствуете это, и вы правы. Будьте все время настороже.

Я нащупал револьвер в кармане своего твидового пальто.

– Я готов, Холмс, – сказал я.

Он откинулся на спинку сиденья и со странной улыбкой снова превратился в Прендергаста.

– Здóрово… доктор Лорел, – сказал он гнусавым голосом.

Наш поезд мчался все дальше и дальше в опустившуюся темноту.

Часть пятая. В брюхе кита

Художники, которые стремятся к совершенству во всем, – это те, кто не может достичь его ни в чем.

Эжен Делакруа

Глава 15.Прибытие

Наше прибытие в «Клайтон», великолепное поместье Пеллингема, прошло гладко. В этом событии не было ничего необычного, если можно считать обычным посещение огромного графского поместья в Ланкашире. В то время как Холмс не раз вращался в подобных кругах, я обладал гораздо меньшим опытом общения с землевладельцами.

Согласно плану, в Ланкашире мы должны были пересесть на небольшой местный поезд, который доставил бы нас в Пенвик, ближайшую к «Клайтону» станцию. Однако из-за недавнего снегопада этот пункт плана оказался невыполнимым. По-видимому, в поместье стало известно об этом, поскольку, когда мы высадились в Ланкашире, нас встретили лакеи в белых перчатках и проводили в старинный, но красивый экипаж, удобно обустроенный внутри, с бархатными подушками и одеялами для защиты ног от холода. Инвалидное кресло Прендергаста умело пристегнули ремнями сзади, и мы галопом пустились в дорогу, которая, как выяснилось, заняла в сумерках целый час.

В северных районах Британии погода более суровая, и я порадовался, что надел в поездку теплое пальто и шерстяной шарф.

О Ланкашире я имел довольно слабое представление. Вдоль его западной границы тянулись скалистые песчаные пляжи, и регион находился во власти тумана и холодных океанских ветров. Наш путь пролегал мимо рабочих поселков, угольных шахт и нескольких фабрик, выбрасывающих в ледяной воздух отходы своей деятельности. Окружающие их унылые бедные поселения постепенно сменились безлюдными холмами, усеянными редкими деревьями.

По мере продвижения деревьев становилось больше, пока в конце концов они не образовали густой лес, создающий атмосферу неподвластной времени средневековой Англии. Темный дым фабрик превратился в тонкий туман, который просачивался между черными деревьями, пока наш экипаж продвигался к поместью графа.

Наконец деревья закончились, и мы оказались у подножия голого холма с темными сине-белыми заснеженными склонами, на которых в теплое время года, вероятно, росла только трава. На его вершине возвышалось величественное здание – «Клайтон». Роскошный по размерам, с золотистыми, светящимися в ночи окнами, особняк объединял в себе черты готики, стиля Тюдоров и Викторианской эпохи. Он излучал богатство, историю и своеобразный вкус.

Когда в темноте мы подъехали к особняку по длинной, обсаженной вязами аллее, я сильно удивился, увидев, что в такой поздний час и только для приезжего искусствоведа у парадного входа выстроились, приветствуя нас, слуги. Одетые лишь в форму, которую они носили в помещении, лакеи и горничные стояли, дрожа на холоде и переговариваясь между собой.

– Граф, должно быть, очень высокого мнения о вас, – прошептал я Холмсу.

– Ватсон, я не предупредил вас, – ответил Холмс, тоже понизив голос, – Прендергаст – барон, отсюда и доверие графа к человеку своего круга. Полагаю, наличие титула сыграло не последнюю роль.

– Барон! – воскликнул я.

– Награжден титулом четыре года назад за заслуги перед Империей в области культуры, – пояснил Холмс. – К сожалению, даже будучи моим личным врачом, вы должны обращаться ко мне «милорд».

– Хорошо, что предупредили, – заметил я. – Вы, что, забыли об этом?

– Разумеется, не забыл, – усмехнулся Холмс. – Но зачем терзать вас больше, чем необходимо, раньше времени?

– Как это раздражает! – возмутился я. – И главным образом потому, что вам нравится такое поведение.

– У каждого свои маленькие удовольствия. Кстати, между некоторыми слугами есть тайные романтические отношения. Я насчитал целых две пары. Хотя нет, эти, пожалуй, уже расстались.

– Но как…

– Элементарно, Ватсон. Видите ту белокурую горничную с кудряшками и темноволосого камердинера, через два человека от нее? Он сунул ей записку, перед тем как встать на свое место, и она… ха!

Экипаж остановился. Молодой человек в ливрее и с услужливым выражением на лице бросился к двери. Он приветствовал нас глубоким поклоном:

– Добро пожаловать, милорд. И доктор Лорел. Джеффри,

С помощью нескольких лакеев, поднявших по ступенькам инвалидное кресло с Холмсом, мы добрались до внушительных дубовых дверей. Там нас встретил высокий элегантный дворецкий, который представился как Мейсон.

– Добро пожаловать в «Клайтон», милорд, – произнес он, слегка наклонив голову.

Мейсон одновременно вызывал уважение и пугал. Я чувствовал, как его изучающий взгляд незаметно скользил по нашим лицам, одежде, жестам, и в то же время казалось, что ничего такого он не делал. Хорошо, что моя фальшивая персона очень похожа на мою настоящую. А значит, с моей одеждой было все в порядке, вплоть до ботинок.

Холмс и его брат тщательно продумали, во что будет одет и обут Прендергаст, и я был глубоко благодарен им за это. Как любил говорить Холмс, для внимательного наблюдателя одежда является надежным сигналом классовой принадлежности, профессии и отношения. Представителям высших слоев общества и их слугам она просто «кричала» свои послания.

Затем я вкатил Холмса через внушительный вход в просторный холл, который относился к старой части особняка и вел в большой зал. Там ощущение истории поражало, как секира. Построенный в Средние века, где-то в конце 1400-х годов, зал был огромным, с деревянными балками, опирающимися на низкие каменные стены. Вымощенный плитами пол местами был неровным, хотя в хорошо протоптанных местах, по которым ходили не одну сотню лет, казался идеально отполированным ногами. Пространство над головой пересекали пять консольных балок, концы которых завершались резными ангелами, наблюдавшими за происходящим внизу с ангельским удивлением.

В помещении стоял едва уловимый запах сырости, и, хотя каждый дюйм был начищен до блеска, огонь, горевший на протяжении сотен лет в огромном камине в одном конце зала, и множество обедов и балов, заполненных немытыми телами, создавали странную призрачную атмосферу.

– Этой части дома более четырехсот лет, – объявил Мейсон. – Сейчас залом пользуются редко, за исключением многолюдных собраний. Джеффри проводит вас в ваши комнаты в новом крыле. Там вы сможете немного перекусить после долгой дороги, а также переодеться и отдохнуть. Через час, в Большом обеденном зале, подадут ужин, тогда Джеффри вернется и проводит вас.

– О, Тициан! – воскликнул Холмс, когда я катил его кресло, следуя за Мейсоном в новое крыло. – Остановите здесь! – Он принялся рассматривать картину с жадным интересом. – Великолепный образец. Похож на «Портрет молодого человека с перчатками», который приобрели французы, после того как наш несчастный Карл I потерял голову, только этот лучше. Написан, скорее всего, несколько лет спустя. Мало портретов кисти Тициана дошли до наших дней. Я ожидал, что коллекция графа будет потрясающей, – заметил он. – Кстати, где он?

– Сейчас его светлость отдыхают. Вы встретитесь с ними за обедом, – не вдаваясь в подробности, сообщил дворецкий. – И эту картину приобрел их отец, покойный граф, – сухо добавил Мейсон, тоже глядя на полотно с восхищением. – Коллекция, которую вы увидите в старой части дома, и кое-что в более позднем крыле, собрана их отцом. Нынешний граф держит свои приобретения под замком в Палладиум-холле.

Мне показалось, что в его голосе прозвучали едва заметные нотки негодования, и я сразу задался вопросом почему.

– Милорд, вы станете первым человеком, кто, не являясь членом семьи, увидит его коллекцию целиком.

– Для меня это большая честь! – воскликнул Холмс высоким гнусавым голосом, выбранным им для Прендергаста. – С огромным нетерпением жду не дождусь этого удовольствия. А теперь я хотел бы немного отдохнуть перед ужином.

Дворецкий позвонил, вызывая лакея, затем негромко добавил:

– Полагаю, вы подписали соглашение с графом о неразглашении увиденного здесь? Считаю своим долгом спросить вас, милорд. В последнее время у графа и без того много забот.

Меня тут же заинтересовало, уместно ли дворецкому задавать такой вопрос уважаемому гостю, а Холмс не преминул воспользоваться случаем. На его лице мгновенно появилась маска холодного высокомерия.

– Вас это не касается, – ответил он. – А теперь я хочу отдохнуть после дороги.

– Как пожелаете, милорд, – сказал Мейсон.

Через минуту лакей Джеффри проводил нас в наши комнаты, которые оказались смежными, и помог управиться с багажом.

Расположившись около окна, Холмс смотрел в темноту. На фоне голубого заснеженного поля вязы, образующие длинную подъездную аллею, были едва различимы. Мы с Джеффри распаковали дорожные сумки и развесили одежду в каждой из спален.

– Что-нибудь еще, милорд или… сэр? – спросил он.

– Нет, спасибо, – ответил я, страстно желая, чтобы он поскорее ушел.

– Парень, – окликнул его Холмс, – есть одно дело. Мне нужна помощь. Во время путешествия мои хорошие туфли пострадали. Кто из слуг способен лучше всех справиться с этой проблемой?

– Милорд, я могу отполировать ваши туфли, – предложил Джеффри.

– Нет! – вскрикнул Холмс так, что молодой человек чуть не подскочил. – Они сшиты в Италии и очень хорошего качества. Мне нужен специалист, понимающий в тонкостях обращения с кожей. – Молодой человек, растерявшись, нервно озирался по сторонам.

Но Холмс знал, как успокоить слугу. Он подъехал к нему в своем инвалидном кресле.

– Молодой человек, – добродушно сказал он, вкладывая в руку слуги монету, – я был бы очень признателен за вашу помощь. Наверняка в поместье кто-то лучше всех разбирается в коже?

– Камердинер графа, Померой, разбирается, – ответил Джеффри. – Да, это особый навык, милорд. Я пришлю его к вам, как только он освободится.

– Превосходно, – сказал Холмс.

Как только Джеффри ушел, он с торжествующим видом повернулся ко мне.

– Наш подозреваемый сам придет к нам, – усмехнулся он. – Человек, угрожавший нашей клиентке ножом кожевника, несомненно, знает свое дело.

Глава 16.Требуется ремонт

Через несколько минут в дверь робко постучали. На пороге стоял темноволосый бледный молодой человек, одетый в ливрею, плотно сложенный, с честным лицом. Ему было около тридцати, и от него исходила солидная надежность. Слуга представился как Померой. Мы вежливо поздоровались с ним, и Холмс протянул ему одну, очень дорогую туфлю, которую заранее намеренно повредил крючком для шнурования.

Померой взял туфлю в руку и внимательно осмотрел ее.

– Прискорбно, милорд, царапина глубокая. Но я попробую помочь вам.

– Ватсон, заприте дверь, – велел Холмс. – А теперь, мистер Померой, будьте добры, поставьте туфлю на пол. Мы позвали вас сюда совсем по другому делу. – Померой удивленно поднял взгляд. – Дело касается Эмиля, сына графа. Нам известно, что на Рождество вы должны были привести его в отель «Браунс», на встречу с его матерью, мисс Эммелин Ла Виктуар, которую вы, возможно, знаете под именем Шери Чериз, но встречу отменили.

– Я… я… – запинаясь и пятясь к двери, пробормотал молодой человек.

– Нам сказали, что мальчик уже какое-то время находится «в отъезде».

– Я ничего об этом не знаю, сэр! – выдавил из себя камердинер. Его голос повысился до вопля шепотом. – Прошу вас!

– Кто вы? – пробормотал он, заикаясь.

Холмс вздохнул.

– Меня зовут Шерлок Холмс, а это доктор Ватсон. Мы здесь, чтобы помочь вам… и Эмилю, нас прислала мадемуазель Ла Виктуар.Но попробуйте только раскрыть нас!Где сейчас мальчик?

– Эмиль? – тупо переспросил слуга. – Сэр, клянусь, я ничего не знаю.

Поведение Холмса изменилось.

– Проклятие, парень! Где ты был в прошлую среду вечером?!

– Я… я… был здесь! – Померой бросился к двери, но я встал у него на дороге, преградив путь к отступлению.

– И юная леди подтвердит это? – поинтересовался Холмс. Померой побледнел. – Да, та самая горничная со светлыми кудрями?

Ага, значит, той парочкой, о которой говорил Холмс, когда мы приехали, были Померой и эта девушка.

– Нелли! Как вы…? Прошу вас, сэр…

– Полагаю, ты был в Париже, верно? Тебе знакома эта вещь? – С этими словами Холмс достал странное приспособление, «половник с очень острым, вроде лезвия, краем», как его описала мадемуазель Ла Виктуар, и поднес его к лицу Помероя. Сухой скребок кожевника. Должно быть, он купил его в Лондоне, уже тогда планируя эту встречу.

Немного драматично, но желаемый эффект нож произвел.

Померой застонал, и его колени подогнулись. Я подхватил его и в полуобморочном состоянии усадил на стул.

– Ты угрожал мадемуазель Ла Виктуар. Почему? И что ты сделал с ее сыном?

– Я бы никогда не причинил вреда леди, – ответил слуга с глазами, полными слез. – Она… прекрасная женщина. И она любит своего мальчика. Я только хотел предупредить ее.

– Так я и думал. Почему?

– У нее сильный характер. Я боялся, что она попытается разыскать Эмиля. И если бы она так поступила… Я только хотел помочь им обоим. Она так любит его!

– Ты хотел как лучше, – сказал я, похлопывая его по плечу.

– Ватсон, пожалуйста, не вмешивайтесь! – сказал Холмс. – Это ты придумал спрятать мальчика в Лондоне? Другими словами, похитить его?

– Нет! Я бы никогда! Это была идея его матери. – Видя наше замешательство или, по крайней мере, мое, он добавил: – Леди Пеллингем. Она попросила меня помочь.

– Похоже, ты пользуешься большим доверием лорда и леди Пеллингем, – сухо заметил Холмс. – Как получилось, что тебе доверили заботиться об этом ребенке десять лет назад? Тебе же было сколько – восемнадцать или девятнадцать лет?

Померой опустил голову.

– Я спас из силка господскую собаку и выходил ее, – ответил он. Холмс не сводил с него сурового взгляда. – И еще несколько услуг. С тех пор я…

– С этим ясно. Граф или леди Пеллингем знали о твоих ежегодных визитах к настоящей матери мальчика?

Померой побледнел.

– Только его светлость, – ответил он. – Леди говорили, что поездка нужна для покупки одежды для мальчика, рождественских подарков и всякого такого.

– И она позволила, чтобы младенца, а затем и малыша, который едва научился ходить, возили в Лондон за покупками? – недоверчиво уточнил Холмс.

– Э-э… так было позже. А сначала его светлость говорил, что хочет, чтобы каждые полгода мальчика осматривал его лондонский врач.

– Гм… Но зачем прятать его сейчас? – поинтересовался я.

– Мы подходим к этому, Ватсон, – отрезал Холмс. Он повернулся к Померою: – Где ребенок?

На лице камердинера графа одна эмоция сменяла другую. Наконец он заговорил:

– В Лондоне, сэр. В безопасном месте.

– Где именно?

– У моей сестры и ее мужа.

– У Чарльза и Мериэль Иглтонов?

– Да. Но как вы…

– Нож. Кожевника. В Бермондси?

– Да.

– Почему леди Пеллингем попросила спрятать мальчика? – потребовал ответа Холмс, повышая голос.

– Тише! – прошипел я.

– Она… миледи… сказала, что здесь опасно. Мы с Нелли тоже чувствуем это.

– Какого рода опасность? Давай же, приятель, выкладывай подробности! – торопил его Холмс.

– Леди Пеллингем не говорила. А задавать ей вопросы – не мое дело, сэр.

– Безусловно. Но ты кое-что заметил. Опиши, что именно.

Помероя начало трясти. Холмс, наклонившись, стоял над ним, ожидая ответов.

– Нелли заметила первой. Эмиль, ну, в последнее время изменился. Он всегда был жизнерадостным ребенком – разговорчивым, дружелюбным. Любил читать. А в последнее время он перестал улыбаться. И он… замкнулся.

– Граф заметил эту перемену? – спросил Холмс.

– Не уверен, что заметил, сэр, – ответил молодой человек. – Ему и без того хлопот хватает…

В дверь постучали. Померой вскочил со стула, и мы все замерли.

– Милорд? – Это был дворецкий. – Камердинер графа у вас?

– Да, он здесь, – отозвался Холмс своим высоким голосом Прендергаста. – Я позвал его по поводу своих туфель. – Затем вполголоса он добавил, обращаясь к Померою: – Продолжим после обеда. О нашем разговоре никому ни слова, иначе мы выдадим тебя.

Померой тупо кивнул.

– Надеюсь, он оказался вам полезен? – донесся голос Мейсона.

Холмс махнул рукой, отпуская перепуганного камердинера. Померой вытер слезы и, судорожно вздохнув, направился к двери. Поймав его за рукав, я протянул ему испорченную туфлю. Он с благодарностью взял обувь и открыл дверь. Мейсон пристально посмотрел на Помероя.

– Успешно?

– Да, сэр, – ответил Померой. – Я смогу помочь джентльмену, сэр.

Пристально посмотрев на него, дворецкий позволил ему пройти. Сам он задержался у двери в комнату. Увидев, что мы еще не одеты к обеду, он приподнял бровь.

– Мне поручено сопровождать вас на ужин. Вам требуется помощь, чтобы одеться? Я пришлю кого-нибудь из слуг.

– Спасибо, мы справимся, – заверил я его.

– Буду ждать вас в холле. В этом доме легко заблудиться. – С этими словами дворецкий закрыл дверь в комнату.

– Проклятье! – прошептал Холмс. – После ужина надо отделаться от этого коварного дворецкого и продолжить разговор с Помероем. А теперь быстро одевайтесь, и мне надо вам кое-что показать.

– Холмс, он же ждет нас в холле!

– Не забывайте, я «парализован». И для одевания мне требуется больше времени. Но поторопитесь!

– Этот Мейсон… он приклеился к нам, – размышлял я, доставая свой вечерний костюм. – Думаете, он что-то подозревает?

– Скорее всего, нет. Белый галстук, Ватсон, другой. Он прирожденный сторожевой пес, преданный семье превыше всего. Граф уязвим в сфере приобретения предметов искусства. Я буду первым из посторонних, кому их покажут. Он просто осторожничает, вот и все.

– Догадываюсь…

– Вы можете догадываться, а я нет. Поторопитесь же. Наш «бультерьер» ждет.

Я перешел в соседнюю комнату и быстро переоделся. Но Холмс оказался быстрее, и, когда я вернулся к нему, он был одет и готов отправиться в путь. Он жестом пригласил меня взглянуть на большую развернутую на кровати бумагу, которая оказалась подробным планом особняка.

– Откуда у Майкрофта этот план? – Меня удивляла предусмотрительность братьев Холмсов. – Должно быть, в доме ваших родителей ничто нельзя было спрятать!

Холмс не потрудился ответить.

– Действительно, лабиринт, – сказал он, указывая на карту. – Ватсон, смотрите внимательно.

– Как она поможет нам сейчас? Вы не можете разгуливать по дому у всех на виду.

– Не могу, – вздохнул он. – Но вы можете.

Я принялся

Глава 17.В кругу семьи

Через множество закоулков и поворотов дворецкий провел нас в роскошный обеденный зал. Старый дом не был приспособлен к передвижению в инвалидном кресле, поэтому дорога заняла некоторое время.

Когда мы прибыли на место, Мейсон повернулся ко мне и объявил:

– Я позабочусь о лорде Прендергасте, доктор. Вы можете пообедать с прислугой, или, если хотите, я пришлю ужин в вашу комнату.

Значит, он считал меня слугой! Я чувствовал, как у меня сжались челюсти.

– Мейсон, – резко сказал Холмс, – доктор – не слуга, он мой верный друг и коллега, а также имеющий награды ветеран войны. Вы предлагаете немыслимое. Он будет обедать со мной, или мы вообще не будем обедать.

Проглотив удивление, Мейсон грациозно поклонился. В конце концов, Прендергаст был бароном.

– Как пожелаете, милорд. Я сообщу графу. – Он повернулся и быстро приказал одному из слуг поставить приборы для меня.

Обеденный зал был огромным, с панелями из темного дерева и множеством картин по обеим сторонам. Стол, уставленный великолепным фарфором, хрусталем и серебром, мерцающим в свете пламени свечей, по стоимости мог сравниться с особняком средних размеров в Мейфэре[54]. Накрыто было на шесть персон.

Нас пригласили подождать в одном конце зала, где стоял стол с напитками. Слуга налил каждому из нас по бокалу хереса. Холмс обратил внимание на висевший за буфетом большой портрет, вызывающий ощущение тревоги.

– Какой восхитительный Жерико[55]! – взволнованно просипел он. – Напоминает один из портретов, написанных им в сумасшедшем доме. А именно«Портрет клептомана»!

Наливавший напитки слуга вздрогнул, быстро подошел к дворецкому и что-то сказал. Я наклонился к Холмсу и прошептал:

– Вы идете на провокацию! И с какой целью?

– Уверяю вас, все, что я сказал, – правда, – ответил он с лукавой улыбкой. – Такой портрет действительно существует!

Точно настраивая инструменты оркестра, дворецкий с орлиным взглядом ходил вокруг стола, время от времени поглядывая на нас. Вероятно, пересчитывал столовое серебро. Вот уж точно«Портрет клептомана»!

С напитками в руках, мы ждали графа.

Прошло пять минут. Вошли еще слуги и выстроились вдоль стен, обшитых темными панелями. Мрачные портреты за ними печально смотрели в зал. Толстый ковер приглушал шаги. В воздухе, словно мелкая пыль, витал дух богатства многих поколений.

Мне было любопытно встретиться с графом, но я боялся, что вечер затянется. Я подавил зевок.

Боковая дверь в обеденный зал с грохотом распахнулась. Напуганные слуги немедленно перестроились. Невысокий, но мускулистый и хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти, с румяными щеками и открытым дружелюбным лицом, ворвался в комнату с силой небольшого шторма.

– Барон! – крикнул он. Подойдя к Холмсу, он протянул руку с широкой улыбкой, делающей его похожим на восторженного ребенка-переростка. – Добро пожаловать в нашу скромную маленькую обитель, – прогремел он и рассмеялся собственной шутке.

Американец. Без сомнения, отец леди Пеллингем.

– Мистер Стротерс, полагаю, – еле слышно произнес Холмс, с отстраненностью барона, проводившего свои дни в тишине музея. – Мне тоже очень приятно. – Он вяло пожал мужчине руку.

– Все верно, я и есть тот самый Дэниел Дж. Стротерс, из Нью-Йорка и Нью-Джерси. Друзья зовут меня Дэнни. Приехал сюда на свадьбу.

– И решили остаться? – спросил я.

– Дочь настояла. Сделала меня полезным и в этой стране. И пусть я провалюсь на этом месте, если мне здесь не нравится! Зять пытается обучить меня тонкостям жизни. Но, боюсь, эту битву он проиграет. – Холмс вежливо улыбнулся. – Я слышал, вы настоящий знаток искусства, – продолжил Стротерс. – Наверняка, сидя в этом кресле, вы находите уйму времени на учебу. Что с вами приключилось?

Холмс посмотрел на него с усталой терпимостью.

– Несчастный случай. Уже давно. Экипаж. Но я хорошо приспособился.

– С моим другом было так же. Чертовски жаль! Выходит, вас парализовало?

– Ммм, – пробормотал Холмс, отводя взгляд.

Для сглаживания острых углов при общении со Стротерсом требовалось нечто большее, чем художественное образование. Но он не вызывал у меня беспокойства: его прямой взгляд и добродушная улыбка с первых минут сделали общение непринужденным. Холмс же сразу потерял интерес к тому, кто не имел отношения к делу.

– Извините, – сказал американец, словно чувствуя, что переступил черту. Затем он повернулся ко мне. – А вы кто такой, сэр? – с усмешкой поинтересовался он. Если бы не прямолинейность американцев, в них не было бы никакого своеобразия.

Я промедлил лишь долю секунды, и Холмс быстро ответил за меня.

– Доктор Лорел, мой врач и друг.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие Стротерса оказалось сильным и искренним.

– Отлично. Лорел, вы тоже эксперт по искусству? – спросил он с улыбкой.

– Вряд ли, – ответил я.

– Тогда охотник? Спортсмен? – продолжил с надеждой расспрашивать американец. Меня поразило, что в этом душном зале отец леди Пеллингем был таким же неуместным, как и я.

– Я не прочь пострелять.

– Так это ж здóрово! В поместье отличные охотничьи угодья. Как раз сегодня днем я поймал сетью трех птиц! И в такую-то погоду! Представьте себе! Завтра можем поохотиться вместе.

Дела налаживались.

Объявили некоего мистера Фредерика Бодена, и к нам присоединился крепкий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати с небольшим, чья выправка и четкий крой костюма свидетельствовали о военном прошлом.

Его красивое лицо с густыми темными бровями и усами, придававшими ему суровый вид, было привлекательным, если бы не дуэльный шрам на щеке. Мой медицинский взгляд сразу определил, что рана серьезная и давняя, но умело полностью залечена.

Ему предложили выпить, но он отказался странно высоким голосом, который совсем не вязался с мужественной внешностью.

Отъехав в сторону, Холмс втянул Стротерса в одностороннюю беседу о Жерико. Я попытался завязать разговор с другим гостем, что оказалось нелегко: его отношение к пустой болтовне было такое же, как у Холмса. Поэтому я сменил тему на армейскую, проверяя свое предположение о его военной службе. В конце концов Боден упомянул о своем участии в битве при Абу-Клеа[56].

– О, вы были в том знаменитом каре! Замечательный подвиг! – воскликнул я. Тогда британские силы, значительно превосходившие численностью противника, одержали победу, образовав непроницаемое каре. Битва стала знаменитой; должно быть, Бодену довелось своими глазами увидеть захватывающее действие. Но и на эту тему разговорить его не удалось.

– Мы служили, когда требовалось, – холодно ответил он на мое восхищение, затем натянуто улыбнулся, словно размышляя о чем-то своем.

С Боденом что-то было не так: я чувствовал в нем нечто странное, но решил вызвать его на разговор. Он говорил с изысканным акцентом образованного человека из привилегированного общества. Уверенный, что Холмс мог бы гордиться моими выводами, я продолжил:

Он окинул меня пристальным взглядом и, как мне показалось, усилием воли скрыл свои истинные чувства.

– Меня наняли для управления шестью фабриками графа, – ответил он.

Служащий? И все же явно высокородный. Кто он такой и почему его пригласили на обед за один стол с графом?

Как будто прочитав мои мысли, он добавил:

– В качестве одолжения графу, конечно. Моя семья владеет землей в другой части страны.

Второй сын, как я интуитивно догадался, родился в поместье, но без сопутствующего состояния. Такие люди часто проходили военную службу, становились офицерами и сохраняли свои привилегии на протяжении всей службы; по возвращении их ожидали высокопоставленные должности.

– Я так понимаю, что вы добились успеха, – заметил я. – Шелк, который производят на фабриках графа, считается лучшим в стране.

Этот комплимент был ошибкой. Его тон стал ледяным.

– Мистер Стротерс – человек с отличной деловой хваткой. С помощью его успешных стратегий я вернул интересы графа – и шелк не самый важный из них – на исходные позиции. Таким образом, граф может и дальше заниматься покровительством искусству, как его отец и дед.

– Э-э, тогда все замечательно, – пробормотал я.

– Если бы дела обстояли иначе, ни лорда Прендергаста, ни вас здесь не было бы. – Он сделал паузу, будто ожидая благодарности.

Я промолчал по поводу последнего замечания. Интересно, имел ли этот человек отношение к тем таинственным исчезновениям и смертям, связанным с шелковой фабрикой. Я выдержал несколько секунд и рискнул еще раз.

– И сколько фабрик находится под вашим управлением сейчас, мистер Боден? – спросил я.

– Нисколько. Это была всего лишь непродолжительная услуга. Теперь я местный мировой судья.

Странно. Тогда в связи с чем он находится здесь в настоящее время? Меня переполняла решимость получить ответ на этот вопрос. Может, он охотник, компаньон и друг американца, хотя их личности отличались как день и ночь. С другой стороны, в дружеских отношениях такое случается.

– Вы охотитесь, сэр? – поинтересовался я. – Это мое особое увлечение. Мистер Стротерс упомянул, что здешние леса богаты дичью.

– Да, охочусь. В некотором роде. В основном на оленей. В отличие от мистера Стротерса, меня не интересует мелкая дичь, – усмехнулся он, а затем резко отвернулся. – Я передумал, – рявкнул он одному из слуг. – Налей мне хереса.

Хотя в его словах не было ничего предосудительного, я испытал облегчение, когда наш разговор закончился. Этот человек вызывал у меня беспокойство. Не говоря ни слова, он проецировал нечто, не поддававшееся моему точному определению, некое скрытое чувство насилия.

Интересно, заметил ли это Холмс? Казалось, он с головой погрузился в оживленную беседу со Стротерсом, пытаясь объяснить какую-то деталь другого мрачного портрета, висевшего неподалеку. Но когда Боден отошел от меня, чтобы взять бокал, я заметил, что Холмс проводил его пристальным взглядом.

Прошло несколько неловких минут, мы с Боденом продолжали молча слушать лекцию Холмса по искусству, а наши хозяин и хозяйка по-прежнему не появлялись. В некоторых кругах, возможно, и принято ожидать торжественного выхода, сейчас же это граничило с бестактностью.

Наконец двери в обеденный зал широко распахнулись, и в помещении воцарилась тишина. Если бы вдруг раздался звук фанфар, он оказался бы вполне уместным. Из глубины длинного коридора к нам приближался хозяин поместья, двигаясь медленно, с заученным величием. Он был один.

Граф, высокий, хорошо сложенный мужчина, со светлыми русыми волосами и все еще удивительно красивый в свои сорок с небольшим, был одет в дорогой вечерний костюм, который одновременно и соответствовал современной моде, и в то же время напоминал о давно минувших днях. Расшитый вручную жилет дополнял фрак – шедевр лондонских портных.

Благодаря его неторопливому приближению у нас было достаточно времени для наслаждения великолепием, которое он явно надеялся продемонстрировать всем присутствующим.

В его поведении чувствовались высокомерие, некое сочетание властности, снобизма и рассеянной энергии, столь характерных для худших представителей его круга. Лицо графа выражало презрение, а неторопливые движения, казалось, были рассчитаны на то, чтобы вызывать у окружающих раздражение. А может, я просто ужасно проголодался.

Граф вошел в обеденный зал, и слуги заметно напряглись. Стротерс повернулся к зятю:

– А, вот и ты, Гарри, мой мальчик! Наконец-то еда! Давайте же садиться за стол!

– Дэниел, – с холодной вежливостью приветствовал его граф. Затем он обратился к собравшимся, глядя куда-то поверх наших голов. – Леди Пеллингем нездорова. Возможно, она присоединится к нам позже, – произнес он нараспев.

Затем, медленно повернувшись, он обратился к моему другу.

– Лорд Прендергаст. Добро пожаловать в «Клайтон»! Считаю большим удовольствием познакомиться с вами. – Граф отстраненно улыбнулся. По-видимому, так среди пэров теперь выражается энтузиазм. Он сразу же не понравился мне.

Четверо слуг подошли к столу и выдвинули наши стулья, тогда как пятый сопровождал нас к назначенным местам. Кресло Холмса подкатили на почетное место справа от графа. Бодена посадили рядом с ним, Стротерса – напротив, а меня – рядом со Стротерсом. Стул леди Пеллингем, напротив графа, остался пустым.

Граф неторопливо занял свое место за столом. Остальные, один за другим, последовали его примеру. Я колебался, не уверенный в соблюдении протокола.

– Садитесь, Лорел, или что-то не так? – пренебрежительно сказал граф. Он повернулся к Холмсу. – Мы не будем ждать леди Пеллингем. Честно говоря, зная тему, которая нас всех сегодня занимает, она может счесть разговор скучным для себя. Начнем без нее.

Махнув слугам, чтобы подавали блюда, он не отводил взгляда от Холмса.

– Я слышал, вам понравился Тициан, которого приобрел мой отец, – сказал он, и его лицо немного оживилось. – Я тоже приобрел две его работы, еще лучше, чем та.

– Лучше? – воскликнул Холмс. – Мне не терпится увидеть их! И к какому периоду они относятся?

На протяжении всего обеда разговор шел только о художественной коллекции графа и ее великолепии. Еда была роскошной и обильной – черепаховый суп, за которым последовало одно блюдо из морепродуктов, затем второе. Не было необходимости поддерживать беседу; граф и Холмс владели вниманием всех собравшихся за столом, все более оживленно обсуждая то или иное произведение искусства, прерываемые только звоном тяжелого столового серебра и бесшумными движениями слуг.

В качестве четвертого блюда подали устриц, и я взглянул на Холмса. Он испытывал отвращение к этим скользким тварям и теперь изо всех сил старался не показывать этого. Двери снова открылись, и в зал вошла леди Пеллингем.

Все взгляды обратились к ней. Одетая в темно-розовое шелковое платье по последней парижской моде, подчеркивающее ее бледность и белокурую утонченность, красотой леди соперничала с нашей клиенткой, хотя ее красота и была совершенно иного рода. Не такая крепкая, как ее отец, она была фарфоровой куклой с осиной талией и тонкими запястьями, светлыми локонами и деликатными манерами. Она поспешно прошла к столу, ненадолго задержавшись рядом

Граф смерил ее холодным взглядом, но не без некоторого беспокойства.

– Чувствуешь себя лучше? – спросил он, взяв жену за руку.

Она резко отдернула руку. Затем, чтобы скрыть неловкость, улыбнулась мужу.

– Да. Вполне хорошо, спасибо. – И она быстро прошла к своему месту у другого конца стола.

– Моя жена похожа на папоротник, – пошутил граф. – Она мало ест и питается, наверное, только воздухом.

– Она всегда была такой, – со смешком ответил ее отец. – Ешь, Аннабель, а то ветер унесет.

При этих словах щеки леди Пеллингем окрасил бледный румянец, и она повернулась с вымученной улыбкой к Холмсу. Она говорила с американским акцентом, но гораздо более слабым, чем у ее отца.

– Лорд Прендергаст. Доктор Лорел. Добро пожаловать. Прошу простить мое опоздание. Я, конечно, очень рада видеть вас. Муж много рассказывал о ваших обширных знаниях в области искусства, сэр.

Пока продолжался ужин, я заметил две вещи. Леди Пеллингем говорила мало и почти ничего не ела. Она казалась встревоженной. И муж, и отец со вниманием относились к ней, попеременно, с беспокойством, поглядывая в ее сторону или побуждая ее говорить, есть или расслабиться.

Тем не менее Холмсу удалось расспросить ее о семье. Она призналась, что ее мать умерла много лет назад. При этих словах по лицу ее отца пробежала тень скорби, но ее собственное поведение скрывало нечто более сложное. Горе и… возможно, гнев?

– Насколько я знаю, вы с графом являетесь счастливыми родителями мальчика? – спросил Холмс, видимо, желая сменить тему.

Леди Пеллингем со стуком уронила вилку.

– Он сейчас в отъезде, – сказала она, приходя в себя.

– Страдал от хронического кашля, – объяснил граф. – Аннабель устроила, чтобы он провел зиму в более теплом климате, да, дорогая?

– Хммм. От этого парень только слабее станет, – фыркнул Стротерс. – Глупость какая-то!

– Надеюсь, у него не туберкулез? – спросил я.

Граф и его жена гневно посмотрели на меня. Я допустилfaux pas[57]. В этих кругах туберкулез считался болезнью бедных, и все же я знал немало титулованных страдальцев.

– Разумеется, нет, – возразила леди Пеллингем. – О нем хорошо заботились. – Вскоре, извинившись, она встала из-за стола и удалилась, предположительно, в свою комнату.

Я скорее почувствовал, чем заметил разочарование Холмса. Но внешне он продолжал вести себя так, будто ничего не случилось. К концу трапезы ему удалось убедить графа показать свою частную коллекцию, в тот же вечер, сразу после ужина, так как он едва мог дождаться.

К моему удивлению, граф согласился. Казалось, он ждал этого момента с таким же нетерпением, как и Холмс.

Глава 18.Первый взгляд

Когда граф отправился с Холмсом в свой частный музей, устроенный в Палладиум-холле, меня пригласили присоединиться к Бодену и Стротерсу за сигарой и коньяком в курительной комнате. Постепенно наш непродолжительный разговор об оружии и охоте сменился обсуждением всяких производственных вопросов, и меня охватило беспокойство. Каким бы добродушным ни был Стротерс, мне было неприятно находиться в обществе Бодена, а обсуждение проблем производительности и отгрузки товаров порядком наскучило. Извинившись, я под предлогом сильной усталости откланялся.

Радуясь возможности побыть в одиночестве, я решил провести небольшое расследование. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была моя первая ошибка в тот вечер. Я надеялся встретиться с Помероем и, по возможности, продолжить разговор, начатый Холмсом. Подав блюда господам, слуги, вероятно, собрались на кухне и ели свой поздний ужин, рассудил я.

Направляясь на кухню, я воспользовался черной лестницей, которая вела в гораздо менее богато украшенную часть дома с темными панелями и простыми оштукатуренными стенами, тускло освещенную неверным светом газовых рожков, убавленных до минимума. Я добрался до задней двери в кладовую, когда напал на золотую жилу. Нелли и Померой прятались в кладовой, всего в двух футах от меня. Все в слезах, они стояли, заключив друг друга в объятия, и я проскользнул к самой двери, чтобы послушать их разговор. Холмс был прав насчет них.

– Фредди, Фредди, – всхлипывала девушка, – ну почему мы не можем уехать сегодня вечером?

– Успокойся, Нелли. Не позволяй Дикки запугивать тебя. Мне нужен еще один день, и все.

– Но он собирается рассказать им о нас! Я чувствую это!

Померой вздохнул.

– Ничего страшного с нами не случится. А вот за Эмиля и леди я боюсь.

– Оставь это дело, Фредди. Тебя могут отправить в тюрьму!

– Леди напугана не меньше нас! Я должен помочь ей.

Леди Пеллингем напугана? Но кем и почему? Внезапно я с ужасом почувствовал, что за мной наблюдают. Медленно повернувшись, в конце коридора я увидел Мейсона, который не сводил с меня взгляда. Он находился недостаточно близко, чтобы слышать разговор, но определенно видел, что я слушаю.

– Я ищу немного теплого молока. Готовлю вечерние лекарства для лорда Прендергаста, – громко объяснил я свое присутствие, надеясь предупредить молодых людей.

За дверью стало тихо. Мейсон с суровым видом подошел ко мне.

– Вы всегда можете позвонить, чтобы вам принесли все необходимое, – он выдержал короткую паузу, – сэр.

– А, вы их нашли! – раздался пронзительный голос Прендергаста в исполнении Холмса. Джеффри катил инвалидное кресло с искусствоведом по коридору. Очень вовремя. – И, Мейсон, спешу заверить вас, у вашего работодателя изумительная коллекция. Я просто на седьмом небе от счастья! – продолжил мой друг. – С нетерпением жду завтра, когда смогу подробно изучить ее.

– Милорд, – сухо произнес Мейсон с легким поклоном. Затем он повернулся к Джеффри. – Граф, Джеффри?

– Удалились к себе, сэр. Я уведомил камердинера.

– Я должен пойти к графу, – сказал Мейсон. – Но прежде могу я проводить вас в ваши комнаты?

– Граф упомянул, что в парадном зале есть изумительная Виже-Лебрен[58]. Я хотел бы увидеть ее работу перед тем, как удалюсь в свою комнату, – сказал Холмс. – Доктор Лорел привык к моей одержимости искусством. Мы можем сами найти дорогу назад.

– В вашем состоянии трудно ориентироваться в этом доме, милорд. Джеффри, проводи наших гостей со светом. А затем – в их комнаты.

Они ушли, чтобы все подготовить, и Холмс тут же наклонился ко мне.

– Настойчивый дьявол. Но нам повезло, Ватсон. Мне удалось обнаружить у графа достаточно украденных произведений искусства, чтобы открыть целое крыло в Британском музее, не говоря уже о том, чтобы возбудить против него серьезное дело. Коллекция лорда Элгина не идет ни в какое сравнение!

– А как насчет Ники?

– Ее доставят завтра в полдень! Майкрофт получит то, что ему нужно. А мы сможем без помех заняться разгадкой тайны Эмиля и других детей. – Он торжествующе усмехнулся. – Граф помешан на этой теме. Просто одержим.

– Но что теперь? – спросил я, размышляя о том, насколько тонка грань между любительством и одержимостью.

– Надеюсь увидеть детскую. И, если повезет, леди Пеллингем.

Но ни тому,

Мы рассматривали картину, и Холмс задал вопрос:

– А как насчет рисунков? Детские рисунки – моя особая страсть.

– Они, наверное, в детской, милорд.

– Отведи нас туда!

– Простите, сэр, но это строго запрещено. Никто из слуг не имеет права даже ступить на эту территорию, сэр.

Холмс пустил в ход все свое немалое обаяние.

– Джеффри, об этом никто не узнает, а ты сделаешь старого барона счастливым человеком.

– Я не могу, милорд. Сожалею, но не могу.

– А я-то как сожалею, – выказал огорчение Холмс. – Обожаю детское творчество. И детей. Они напоминают о моих собственных счастливых, беззаботных днях детства.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – сказал Джеффри.

– Ты знаешь сына графа? – рискнул Холмс.

– Знаю, сэр. Все мы, конечно, знаем. Очень игривый малыш, жизнерадостный и всегда улыбается.

– Всегда?

– Ну, так было до недавнего времени.

– Что же произошло недавно? – спросил Холмс.

– Никто не знает. Но он не разговаривал почти месяц.

– Правда? И почему же?

Джеффри притих. Через несколько секунд он сказал:

– Я наговорил лишнего, милорд.

Больше мы ничего не смогли от него добиться и вскоре вернулись к дворецкому. Мейсон ждал нас там, где мы его оставили, и у меня внезапно возникло подозрение. Следовал ли он за нами по всему дому?

Я списал свое опасение на усталость. Как же я буду счастлив, когда этот день наконец закончится! Не исключено, что от моего напарника мне передалась какая-то мания.

– Вам понравилась картина Виже-Лебрен, милорд? – поинтересовался он.

– Безмерно, Мейсон! – воскликнул Холмс. – Ее портреты такие живые, что, кажется, еще чуть-чуть – и они заговорят. Сегодня меня ждет крепкий сон, и пусть мне приснится все великолепие, которое я увидел сегодня вечером.

Если бы только его пожелание сбылось! Как выяснится впоследствии, нам обоим предстояло стать свидетелями настолько ужасных событий, что они надолго не изгладятся из памяти. Пройдет еще много времени, прежде чем нам удастся снова хорошо выспаться.

Часть шестая. Тьма сгущается

Наша главная задача – не смотреть на то, что смутно виднеется на расстоянии, а делать то, что явно находится под рукой.

Томас Карлайл

Глава 19.Убийство!

И снова Мейсон неотступно находился рядом, пока я катил кресло с Холмсом к нашим комнатам. Направляясь к парадной лестнице, мы миновали библиотеку, через открытую дверь которой виднелись ряды книг в лоснящихся кожаных переплетах. Неожиданный звук застал нас всех врасплох: может, упала тяжелая книга? Затем из дальнего конца библиотеки, откуда-то от средних стеллажей, донеслись громкие голоса двух человек.

Один голос я узнал: он принадлежал леди Пеллингем, и она почти кричала.

– Твое равнодушие… невыносимо. Несмотря на твою страсть к искусству, ты слеп!

Ей ответил баритон, обладатель которого едва сдерживал раздражение; похоже, он принадлежал графу, но слова звучали неразборчиво.

– Почему ты не хочешь понять? – последовал пронзительный ответ леди.

Мейсон прикрыл двойные двери в библиотеку. Звуки стали приглушенными, хотя граф теперь перешел на крик.

Дворецкий торопливо повел нас прочь, направив по другому коридору к длинной лестнице, ведущей к нашим комнатам на третьем этаже.

– Подождите здесь, я позову пару лакеев; они поднимут кресло с милордом по лестнице. – Наполненный ужасом пронзительный женский крик, странно оборвавшийся, эхом разнесся по коридору.

– Боже! – воскликнул я.

Дворецкий будто клещами впился в мою руку.

– Оставайтесь, где стоите! – почти прокричал он мне в лицо и побежал по коридору.

Холмс немедленно сел прямо.

– Быстрее, Ватсон. Сверните в этот коридор и бегите со мной, как ветер.

– Но…

– Делайте же! Кричали в библиотеке. Я знаю короткий путь! – Без колебаний я покатил кресло с Холмсом, следуя его указаниям. Мы повернули направо, налево, потом снова налево. Вскоре мы оказались перед дверью, которая вела в погруженный в темноту кабинет с несколькими книжными шкафами и парой письменных столов. Открытая дверь в конце этого небольшого помещения вела в библиотеку, где горел яркий свет.

Я вкатил Холмса в кабинет и чуть не поскользнулся на груде сброшенных со стола бумаг.

– Туда! – шепотом скомандовал Холмс. – Ближе к той двери!

Через приоткрытую дверь мы заглянули в библиотеку. В ярком свете газовых светильников в панике суетились слуги, некоторые из них стояли вокруг чего-то. Затем толпа расступилась, и я мельком увидел на полу ярко-розовое платье и рядом с ним бледную руку. Это была леди Пеллингем!

– Мы опоздали! Какой же я был дурак! – с отчаянием прошипел Холмс. – Позаботьтесь о ней, Ватсон!

Но я уже и так проскочил мимо него и вбежал в комнату.

– Я врач, позвольте мне помочь! – крикнул я. – Отойдите!

Группа слуг, окружавших распростертое тело леди Пеллингем, освободила место для меня. Я опустился на колени рядом с ней. Она не дышала. Я поискал пульс на ее запястье, но не нашел его. Я наклонился, чтобы осмотреть ее более внимательно, но прибежавший Стротерс оттолкнул меня и, подняв дочь на руки, крепко прижал ее к себе.

– Аннабель! – мучительно стонал он. – Дитя мое! Как же так!

– Сэр, позвольте мне осмотреть ее! – крикнул я. Но ослепленный горем отец не мог отпустить дочь. Он начал всхлипывать. Я попробовал забрать обмякшее тело молодой женщины из его рук. Мне удалось заставить Стротерса отпустить ее, и я осторожно положил тело на пол.

А потом я увидел ее лицо. Его прекрасные черты были искажены ужасом, глаза выпучены, губы мучительно искривлены, язык высунут. Из верхней части ее груди торчал серебряный нож для вскрытия писем. Его окружали брызги крови, окрасившие лиф ее розового платья.

Зная, что она мертва, я тем не менее предпринял необходимые действия и снова проверил пульс. Его не было. Тогда я вытащил свой носовой платок и дрожащими руками осторожно развернул его на ее лице, закрывая ужасное зрелище. Я поднял глаза. Над нами нависало кольцо испуганных слуг.

– Мне очень жаль, – сказал я, – но я ничего не могу сделать.

Холмс въехал в кресле в библиотеку и, остановившись позади слуг, внимательно осматривал помещение.

Стротерс, рыдая, снова припал к телу дочери.

– Отойдите все от тела! – прорвался сквозь общий ропот высокий тенор Бодена. Все обернулись и увидели судью, стоящего в дверях с графом и Мейсоном, который, очевидно, и привел их. Воцарилась тишина. Мейсон предупредительно поддерживал руку графа.

– Очевидно, произошло убийство, – объявил Боден, легко принимая командование. – Всем – отойти и ничего не

– Да уж! – хмыкнул Холмс, временно выйдя из образа. Боден бросил на него пристальный взгляд.

Граф неуверенно шагнул вперед.

– Аннабель? – прошептал он. – Аннабель?

Слуги расступились, чтобы он хорошо видел тело. Я стоял на коленях рядом с убитой хозяйкой поместья с одной стороны, Стротерс – с другой.

Теперь граф мог как следует рассмотреть свою мертвую жену. Он застонал, и его колени подогнулись. Мейсон и еще один слуга подхватили его, когда он начал падать.

– Доктор! – крикнул Мейсон, стараясь плавно опустить своего хозяина на пол.

Я ничем уже не мог помочь леди и поэтому бросился к графу. Он лежал на толстом ковре без сознания, его глаза трепетали, пульс сильно участился. Шок? Горе? Какова бы ни была причина, он находился в бедственном состоянии.

– Бренди! – крикнул я, ослабляя его воротничок. Бренди принесли немедленно.

– Сейчас же очистите помещение! – скомандовал Боден, затем, уже мягче, обратился к Стротерсу: – Дэниел, прошу вас… не могли бы вы…

Стротерс оторвал взгляд от мертвой дочери, которую снова прижимал к груди. С горестным стоном он осторожно опустил ее на ковер.

– Я сожалею о вашей потере, сэр, – сказал Боден, – но это место преступления. И все должны покинуть его.Незамедлительно.

При поддержке двоих слуг Стротерс вышел из библиотеки, двигаясь как в тумане, еще один слуга выкатил в коридор кресло с Холмсом. Боден подошел к телу и, скинув мой носовой платок, снова открыл жуткое зрелище.

– Печально, – сказал он, – весьма печально.

Он оглядел комнату. Остались только дворецкий, граф и я. Граф уже сидел, в ужасе глядя на искаженное лицо жены. В какой-то момент у него начался приступ тошноты, и я встал между ними, закрывая ему обзор.

– Доктор, помогите лорду Пеллингему покинуть библиотеку, – велел Боден.

– Мистер Боден, – начал я, – возможно, леди умерла не от…

Но Боден в бешенстве перебил меня.

– Если только вы, доктор, не опытный полицейский, предоставьте расследование мне. Делайте, как вам велено! Сейчас же!

Нас всех выставили в соседний коридор, а графа усадили там же в кресло. Проглотив обиду, я продолжил заботиться о нем. Он уже пришел в сознание, но все еще тяжело дышал, судорожно хватая ртом воздух, и стонал. Стротерс сидел напротив и молча плакал.

Холмс держался в стороне от остальных, внимательно наблюдая.

Я ввел графу сильное успокоительное, и его дыхание стало более ровным.

– Аннабель, Аннабель, – бессмысленно повторял он, постепенно замирая.

Молодой лакей, светловолосый и худой, как тростинка, подбежал к двери библиотеки. Мейсон заметил его и окликнул:

– Ричард! Вернись к своим обязанностям!

– Сэр, за мной послал мистер Боден, – задыхаясь от быстрого бега, произнес парень. Я почувствовал, как Холмс немного отъехал в сторону.

Чуть помедлив, Мейсон кивнул в знак согласия.

– Тогда иди, Дикки, – разрешил он. Белобрысый лакей вошел в библиотеку и прикрыл за собой дверь.

Дикки!

Успокоительное, которое я ввел, подействовало, и граф кивнул.

– Ему нужен помощник вынести тело, – сказал я.

Пока Мейсон распоряжался, чтобы двое слуг увели Пеллингема, я повернулся к Холмсу. Он неподвижно сидел в своем кресле, но я не сомневался, что он наверняка был вне себя от сожаления и разочарования.

– Спокойно, – шепнул я.

Дверь распахнулась. На пороге библиотеки появился Боден в сопровождении лакея Дикки.

– Где граф? Я раскрыл это дело.

Мы с Холмсом обменялись удивленными взглядами.

– Я сделал графу укол успокоительного, – ответил я. – И сейчас он у себя в спальне. Боюсь, он проспит до утра.

Боден топнул ногой.

– Мейсон, немедленно приведите сюда камердинера, Помероя, и не дайте ему сбежать. Не исключено, что он попытается!

Мне казалось, что Холмс чувствовал себя так, будто он находился на пожаре, а сделать ничего не мог. Мейсон подал знак нескольким лакеям, а я тем временем подошел к Стротерсу, чтобы проверить его состояние. По лицу старика все еще текли слезы, и он весь дрожал от горя. Он крепко сжал мою руку.

Холмс вдруг подъехал и остановился прямо перед этим несчастным человеком.

– Я… со мной все будет в порядке, – пробормотал Стротерс. – Я… я…

– Сэр, может, вам сделать укол успокоительного? – спросил я.

– Возможно, ему просто нужно выговориться, – мягко заметил Холмс.

Стротерс вздрогнул, затем вытер слезы.

– Ни то, ни другое, но все равно благодарю. Мне нужно… Мне нужно… Чего бы хотела от меня Аннабель?

В этот момент двое рослых слуг втащили перепуганного Помероя и поставили его перед Боденом.

– А вот и злодей, – объявил Боден. – Пусть мистер Стротерс уже сегодня вечером знает, кто убийца его дочери! Померой, настоящим я официально обвиняю тебя в убийстве.

Мы с Холмсом недоверчиво переглянулись.

– Сэр! Я не имею никакого отношения к… – залепетал перепуганный камердинер. Боден шагнул вперед и с силой ударил его наотмашь по лицу.

– Мистер Боден! – пронзительно взвизгнул Прендергаст Холмс. – Обязательно так грубо?

– У меня есть улики. Всего за минуту до убийства этого человека видели входящим в библиотеку с серебряным подносом, на котором лежало письмо и орудие убийства – нож для вскрытия писем. Леди в это время находилась одна, и поднос был обнаружен рядом с телом. – Боден снова сильно ударил Помероя. – Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Камердинер застыл в ужасе.

– Н-неправда, сэр! Я вообще не входил в библиотеку!

– Тебя видели, – рявкнул Боден. Белобрысый лакей по имени Дикки сделал шаг вперед и кивнул, едва заметно ухмыльнувшись. – У тебя были и возможности, и средства. А скоро я узнаю и твой мотив.

Он повернулся к остальным.

– Всем пора удалиться и позволить местным констеблям делать свою работу. Мы немедленно вызовем их и коронера[59]. Мистер Стротерс, справедливость восторжествует, и убийца вашей дорогой дочери будет наказан. Я позабочусь об этом. Мейсон, будьте любезны проследить, чтобы все разошлись по своим комнатам.

Глава 20.Горничная

Через несколько минут мы вернулись к себе и заперли дверь на задвижку. Холмс вскочил с инвалидного кресла, будто его вытолкнули оттуда, и, заламывая руки, принялся раздраженно мерить комнату шагами.

– Я идиот! – стонал он. – Полная катастрофа! Они подставляют Помероя. Мне нужно попасть в библиотеку!

– Холмс! Ваши туфли!

Он остановился, явно сбитый с толку. Затем тут же снял их.

– Спасибо, Ватсон. – Не хватало еще, чтобы на подошве башмаков парализованного человека появились следы износа! До ареста графа необходимо играть роль. Он продолжил расхаживать в одних носках.

– Эх! Мне бы еще раз взглянуть на тело!

– Холмс, мы не можем так рисковать, – остановил я его.

– Еще б полминуты, и мы бы знали, кто убийца!

– Вы считаете, что это не граф?

– Факты! Как же нам не хватает фактов! Если это был граф, то улики должны быть неопровержимыми!

Он раздраженно зарычал. Затем, тяжело опустившись в кресло у небольшого камина, он сидел, уставившись на тусклый

Мой друг был измотан, и я тоже.

– Холмс, давайте ложиться спать. Сейчас мы ничего не можем сделать.

– Ватсон, ночь еще не закончилась. Союз Помероя с леди Пеллингем, вероятно, заметили. Какие бы силы ни объединились против нее, – ее убийца или нет, – теперь они замыслили вывести из игры и его.

Раздался стук в дверь, и мы оба подпрыгнули от неожиданности.

– Кто там? – спросил я. Холмс быстро перебрался в инвалидное кресло.

На пороге стояла Нелли, миниатюрная белокурая горничная, которую Холмс приметил, еще когда мы только приехали. Она была напугана и бледна от ужаса, и дорожки от слез еще не высохли на ее щеках. Я впустил ее и снова запер дверь. Она стояла перед нами, дрожа и не в силах говорить. Холмс приблизился к ней и ласково взял за руки.

– Вас прислал сюда мистер Померой, да? И вас зовут Нелли? – ласково спросил он. Девушка молча кивнула. – Я знаю, вы юная леди мистера Помероя. Что я могу сделать для вас?

– Вы м-мистер Холмс? – пролепетала она, заикаясь.

– Ах, он вам и это сказал, – заметил Холмс, бросив на меня разочарованный взгляд, и встал с инвалидного кресла.

– Так в чем дело? – спросил я.

– Фредди… Он этого не делал! – воскликнула она.

– Возможно. Но есть ли у вас доказательства?

– Мой Фредди не мог быть убийцей. Когда леди закричала, он был со мной. Совсем со мной! – Она всхлипнула.

– Кому вы рассказывали?

– Только Джейни, судомойке. Да я и не рассказывала. Она тоже видела его.

– Почему бы вам не рассказать все Мейсону? – поинтересовался Холмс.

– Фредди велел никому не рассказывать о нас. А то мы потеряем работу.

– Любой идиот заметил бы, что вы… ну, неважно… но кто этот Дикки, и зачем он соврал, что ваш молодой человек был в библиотеке?

– Однажды Дикки вообразил, что я ему нравлюсь. Но у нас с Фредди… а потом Фредди донес на него за кражу портвейна, и вот видите… – Она замолчала и зарыдала.

– Само собой, – усмехнулся Холмс. – Понимаю. Успокойтесь. Я прослежу, чтобы правосудие восторжествовало. Завтра я представлю ваши доказательства.

– Сегодня, сэр! Вы должны пойти с ними сегодня! – Ее рыдания стали громче.

Холмс в отчаянии всплеснул руками.

– Ватсон, да сделайте же что-нибудь! – Он отошел и принялся мерить шагами комнату.

Я взял ее за руки и осторожно помог ей встать.

– Ну же, Нелли, не унывайте! – Я погладил ее по руке. – Вы должны понять, что есть специальная правовая процедура. И мистер Холмс очень хорош в своем деле. Он позаботится о том, чтобы вашего жениха реабилитировали.

– Чего?

– Освободили. Я вам обещаю. Но вы должны сохранить нашу тайну.

Она кивнула в знак согласия. Я вытер слезы девушки и позволил ей уйти. Встревоженный, я повернулся к своему другу.

– Холмс, не пора ли раскрыть себя и серьезно заняться расследованием?

– Нет, пока не доставят Нику, – отрезал Холмс. Он повернулся ко мне. – Держу пари, утром, несмотря на этот досадный перерыв, произойдет немало событий.

– Конечно, граф не…

– Не стоит недооценивать одержимость этого человека. Доставкапройдет,как и было запланировано.

– Но как насчет Помероя? Вы верите этой девушке?

– Да. Я точно знаю, что Помероя подставляют, – ответил Холмс.

– Каким образом?

– Серебряный поднос.

– А что с ним не так?

– Его не было в комнате во время убийства.

– Вы пробыли в комнате меньше минуты! Как можно…

Холмс взглядом заставил меня замолчать.

– Поскольку он оказался там позже и в наше отсутствие, значит, его кто-то принес после того, как всех выставили из библиотеки. А туда входил только Дикки. – Я промолчал. Разумеется, он был прав. – Возможно, тогда же они договорились и о показаниях. А теперь, Ватсон, я должен попросить вас кое-что сделать, – сказал он и, помедлив, добавил: – Это опасно.

– Все, что нужно, Холмс! Вы же знаете, я готов.

– Возвращайтесь вниз. Вы должны добраться до тела и осмотреть его.

– Но меня ни за что не подпустят к телу. Вероятно, его уже убрали.

– Все равно вы должны попытаться! Если потребуется, делайте это тайно! Я уверен, колотая рана нанесена посмертно: крови было слишком мало.

– Согласен. И ее лицо! – добавил я.

– Вот именно. Глаза, язык указывают либо на яд…

– …либо на удушение!

– Верно. И я должен узнать наверняка. Мне нужно вернуться в библиотеку. Эх, если бы не это проклятое кресло и вся эта нелепая шарада! – Он в отчаянии стукнул по креслу.

– Холмс, успокойтесь. Я в состоянии стать вашими глазами и ушами. – Я уже собрался выйти из комнаты, но вдруг обернулся с внезапным беспокойством. – Холмс, вы же не будете рисковать и не покинете комнату в мое отсутствие? Иначе вас обязательно поймают.

– Я не идиот! – огрызнулся он. – Извините. Ватсон, я вам обещаю, что и шагу не сделаю за порог этой комнаты. Можете не сомневаться.

– Поклянитесь.

Он покорно вздохнул.

– Клянусь. И прошу вас, проявите предельную осторожность. Скорее всего, убийца все еще находится в доме.

Быстро просмотрев подробный поэтажный план Холмса, я вернулся по черной лестнице в библиотеку. После ареста Помероя большая часть слуг пребывала в потрясении и горе, и в доме встречалось мало людей. Обе двери, ведущие в библиотеку, оказались заперты.

О взломе замка не могло быть и речи. Рядом с останками бедной леди Пеллингем наверняка кто-нибудь постоянно дежурил. А предложение моих услуг ни к чему не приведет, в этом я был уверен. План получался каким-то бессмысленным и совсем не в духе Холмса.

Затем я зашел на кухню, но преуспел только в том, что раздобыл печенье и горячее молоко, которые были моим предлогом. Также я узнал, что коронер, некто Гектор Фило, по совместительству городской врач, был занят тяжелыми родами и заберет тело не раньше, чем утром.

Тело леди Пеллингем теперь лежало в довольно холодной кладовой для мяса, и вход туда охраняли двое слуг. Еще я узнал, что Помероя отправили в тюрьму, а Дикки нигде не могли найти.

Со всеми осторожностями я вернулся в нашу комнату и, проскользнув в дверь, с облегчением закрыл ее за собой.

Глава 21.На выступе

Войдя в комнату, я обнаружил, что в ней темно и очень холодно. Что-то было не так.

– Холмс, – позвал я громким шепотом. Ответа не последовало. Я не мог разглядеть, лежал ли он в постели. Поставив печенье и молоко, я подошел к почти потухшему камину и включил газовую лампу над ним. В комнате никого не было. Окно распахнуто настежь, и занавески трепетали на ветру. В панике я проверил свою комнату; там его тоже не было. Заперев наружную дверь, я подбежал к открытому окну в его комнате.

Снаружи я увидел

– Холмс? – неуверенным шепотом позвал я. Мой голос затерялся в ветре.

Может, он солгал мне и отправился в дом. Но инвалидное кресло стояло в комнате, позади меня. Пошел бы он на такой глупый риск?

Затем я услышал слабый крик.

– Ватсон!

Я вглядывался в темноту, но ничего не мог разглядеть на земле под балконом.

– Холмс? Где вы?

– Прямо под вами!

И тут я заметил его, распластавшегося, как паук, по стене здания, несколькими футами ниже. Он балансировал на водосточной трубе на больших пальцах ног, вцепившись руками в сухой плющ, обильно разросшийся по стенам древнего здания.

– Рискну констатировать факт, я немного застрял, – признался он, криво улыбнувшись мне снизу вверх.

Я протянул ему руку, но не смог дотянуться, и перегнулся через перила еще дальше.

– Осторожнее, Ватсон! Лучше привяжите покрывало узлом к ограждению балкона и бросьте мне конец.

Я сделал, как он сказал, и через несколько минут он был в безопасности, в комнате, заперев за собой дверь на балкон и задернув тяжелые шторы. Топая босыми ногами и потирая руки, он повернулся ко мне.

– Ну надо же! Огонь погас! Ватсон, вы можете исправить это? Я не переживу, если сегодня ночью придется сюда звать еще кого-нибудь.

Не двигаясь, я смотрел на него, и во мне клокотала ярость. Затеяв нелепую игру, он подверг риску себя и все дело.

– Холмс, вы вели себя как идиот, – сказал я. – Зажгите его сами.

Он приплясывал от боли, пока его окоченевшее тело приходило в себя. Если бы он не поставил под угрозу просто все, это выглядело бы забавно. Но его лицо было белым, а тело сотрясала дрожь от относительно долгого пребывания на морозе. В его поведении читалось перевозбуждение, и беспокойство пересилило мой гнев. Я подошел и взял его за руки. Быстрый осмотр пальцев обморожения не выявил. Ему удивительно повезло, да еще как!

Отдернув руки, он закричал:

– Огонь, Ватсон, разведите огонь! Скорей же! – Он сорвал со своей кровати одеяло и со стоном завернулся в него. – Да, я ошибся! И не один раз.

Я развел огонь и отступил в сторону, подпуская его поближе к камину. Он сел, и, пока натягивал теплые носки, я тайком достал из кармана пакетик с успокоительным и подсыпал немного порошка в молоко, которое принес с кухни.

– Вот теплое молоко. Выпейте его.

– Выкладывайте, что вы нашли, – перебил меня Холмс.

Я рассказал ему все, что узнал, а он сидел у огня и дрожал. Он не взял молоко, и я вложил ему кружку в руки.

– Вы послали меня с дурацким поручением. Пейте сейчас же молоко. Ну же, Холмс, вы рисковали обморозиться и упасть, и ради чего? Дайте-ка, я поправлю. – Я наклонился, чтобы пошевелить кочергой растопку.

– Через окна я обнаружил, что тело находится в кладовой для мяса, самой холодной комнате в доме, – рассказал он. – И оно хорошо охраняется. А в библиотеке появились некоторые изменения, как я и подозревал!

– Холмс, я узнал то же самое, и мне нечего добавить. Мы проиграли этот раунд, и на сегодня достаточно. Вы переутомились, и пришло время отдохнуть.

Огонь с растопки перекинулся на поленья, и по комнате начало распространяться тепло. Холмс пересел на край кровати, являя собой воплощение уныния. Его редко когда переигрывали во время расследования, и, разумеется, такое положение дел действовало на него удручающе.

Я подбросил в огонь еще одно полено, чтобы его хватило надолго. Во мне росло беспокойство по поводу его суждений и очевидного перевозбуждения. Возможно, сон изменит ситуацию к лучшему. Я оглянулся на него.

Снотворное, очевидно, подействовало, и он лежал на кровати навзничь, слегка похрапывая. Тут же почувствовав гордость за этот небольшой успех, я перекатил своего друга на середину кровати и накрыл другим одеялом. Я уже повернулся, чтобы уйти, когда что-то привлекло мое внимание.

Он вылил молоко с лекарством в вазу на столике рядом с кроватью.

Я вздохнул и удалился в соседнюю комнату. Мой собственный покой наступал медленно. Меня сильно беспокоили насильственная смерть и наши очевидные неудачи на протяжении сегодняшнего вечера. Женщину убили во время нашего пребывания в ее доме, ребенок по-прежнему числился пропавшим без вести, а невиновного мужчину подставили. Наша изначальная клиентка осталась в Лондоне с сомнительным союзником, и прямо сейчас мы были беспомощны, не в силах что-либо поделать со всем этим.

Но, что еще хуже, у меня возникли сомнения в наших собственных способностях. Мы с Холмсом совершали одну ошибку за другой. Неужели несколько месяцев моего брака так повлияли на ситуацию? Неужели я совсем размяк? Или Холмс недавно так страдал в тюрьме, что каким-то образом повредился умом?

Стараясь успокоить мятущиеся мысли, я заставил себя думать о моей милой Мэри. Наконец, пришел сон. Но ужасное лицо мертвой леди Пеллингем с выпученными глазами преследовало меня и во сне… и будет преследовать еще много ночей.

Глава 22.Ужасная ошибка

В цирке есть такое выражение: «Шоу должно продолжаться». Оно описывает определенное состояние духа, которое в не меньшей степени применимо и к высшим кругам Англии. Для них любое внешнее проявление ряби на воде является признаком слабости.

Поэтому на следующее утро, точно так, как если бы хозяйка дома не была убита прошлой ночью, в просторном зале, заполненном утренней прохладой, был накрыт роскошный завтрак. Мы с Холмсом сидели за столом одни, глядя в окно на бескрайнее снежное поле с черными деревьями вдалеке.

– Ватсон, вы должны поехать в город, – шепотом сказал Холмс. – Придумайте какое-нибудь оправдание. Телеграфируйте Майкрофту, что статуя на подходе и будет доставлена завтра около полудня. Я останусь, если мне позволят, и постараюсь разузнать, что смогу, об убийстве. Тем временем вам необходимо перехватить коронера и завоевать его расположение.

– А что насчет нашей клиентки?

– Будем верить, что в руках Видока она в безопасности; Майкрофт обещал проследить за этим. Эмиль, скорее всего, уже с ней. Но пока я не распутаю ситуацию здесь и не увижу графа за решеткой, мы рискуем, что мальчика выдернут из-под нашей защиты и на законных основаниях вернут в пасть опасности. Теперь, когда леди Пеллингем мертва, он особенно уязвим.

– Значит, графи естьта самая опасность, такова ваша теория?

– Для полной уверенности у меня недостаточно фактов. Поэтому я должен остаться.

– Думаете, убийство связано с ребенком? Или с искусством?

– Пока неясно.

– И Нику, разумеется, при данных обстоятельствах не станут доставлять сюда.

– Держу пари, этот процесс невозможно остановить, – ответил Холмс, но тут вошел лакей с кофе и

– Джентльмены, – обратился он к нам, – прошу прощения за вторжение и за новости, которые я вам принес. В свете недавней трагедии граф не может принимать вас дальше. Он приносит вам извинения и просит вас вернуться в Лондон сегодня утром.

Разочарование Холмса было искренним.

– Конечно, Мейсон, – ответил он. – Я скоро напишу ему, но прошу вас прямо сейчас передать графу наши глубочайшие соболезнования, а также благодарность за его гостеприимство.

Было ли то, что произошло дальше, преднамеренным или случайным, я, наверное, никогда не узнаю. Но в этот момент лакей, наливавший кофе Холмсу, споткнулся, и немного почти кипящей жидкости выплеснулось на ногу Холмса. Не в силах контролировать реакцию, тот подпрыгнул и тут же осознал свою непоправимую ошибку.

Мейсон уставился на Холмса с удивлением, которое быстро переросло в холодную ярость.

– Оставь нас! – рявкнул он лакею, затем повернулся к Холмсу: – Не знаю, что за игру вы затеяли, сэр, но вы самозванец. Если бы не наша нынешняя трагедия, я бы увидел, как вас забрали в тюрьму в течение часа. Но сейчас я должен заниматься другими делами. Вы двое сядете на ближайший поезд в Лондон, или я лично прослежу, чтобы вас арестовали. Поверьте, последствия обязательнобудут.

Через несколько минут нас вывели из особняка, кое-как погрузили на телегу наш собранный на скорую руку багаж и после тряской поездки, во время которой мы с Холмсом сидели молча, высадили на железнодорожной станции в Пенвике. Багаж сбросили на проезжую часть рядом с нами. Мой саквояж раскрылся, и его содержимое вывалилось на замерзшую слякоть.

Когда я начал собирать свои вещи, Холмс вытащил какую-то одежду из своей дорожной сумки и рявкнул:

– Поторопитесь, Ватсон. Оставьте наши вещи на станции, пока я переоденусь; нам срочно надо в тюрьму! Возможно, Померой поможет нам, а мы ему.

С этими словами он нырнул в станционный туалет и появился оттуда через несколько минут: Прендергаст был полностью уничтожен, а его место теперь занимал Холмс. Скорость перевоплощения моего друга поражала. Но размышлять об этом не было времени.

Мы помчались по улице, но, поскольку не знали наверняка, верное ли направление выбрали, остановились, чтобы спросить дорогу у одного прохожего, каковых в такую рань было мало на улице.

Стройный, хорошо одетый, со светлыми волосами, в круглых золотых очках, с серьезным, открытым лицом и с докторской сумкой в руках, молодой человек нашего возраста шел по Хай-стрит, направляясь куда-то явно по делу. Я спросил его, как добраться до тюрьмы, и, к моему удивлению, он ответил, что сам идет туда. Он представился доктором Гектором Фило, городским врачом.

– А ведь вы еще и коронер, верно?

– Да, конечно, – ответил молодой человек. Мы с Холмсом обменялись встревоженными взглядами. Почему его направили в тюрьму, а не в поместье? Меня распирало от вопросов, но Холмс предостерег меня взглядом.

– Мы тоже идем в тюрьму, – сказал Холмс дружелюбным, непринужденным тоном. – Не возражаете, если мы составим вам компанию?

– Буду только рад, – сказал молодой человек. – Каждый визит туда всегда выбивает из колеи.

Тюрьма находилась на некотором расстоянии от станции, и пока мы пробирались по обледенелым улицам, мимо закрытых ставнями магазинов и рынков, которые только-только собирались открываться, Холмс продолжил разговор с доктором Фило. Молодой врач нервничал и становился все более сдержанным. Наконец, чтобы не отвечать на наши вопросы, он сам поинтересовался, как нас зовут, чем мы занимаемся и откуда мы приехали.

К моему великому удивлению, Холмс ответил ему как есть.

– Меня зовут Шерлок Холмс из Лондона, – любезно рассказал он. – Я детектив-консультант. Возможно, вы слышали обо мне.

При этих словах молодой человек остановился как вкопанный.

– Боже мой! – изумленно воскликнул Фило. – Конечно, слышал! Мы с моей женой Энни читали о ваших приключениях! – Он повернулся и с энтузиазмом пожал нам руки. – А вы, наверное, доктор Ватсон! О, у меня слов нет, чтобы выразить вам, как я счастлив видеть вас обоих… ваш научный метод… замечательный способ, которым вы… но… что вы здесь делаете сейчас?

– Позже, – остановил его Холмс. – Так вы говорите, что восхищаетесь моими методами?

– Совершенно определенно! Я хоть в основном и сельский врач, но в этих краяхde facto[60] стал еще и коронером, что противоречит моим предпочтениям. Скажу вам, мистер Холмс, было много случаев, когда я жалел, что не могу обсудить свои выводы относительно причин смерти с кем-нибудь, обладающим таким же колоссальным опытом, как ваш и доктора Ватсона!

– Значит, доктор, вы сталкивались с подозрительными смертями? – спросил Холмс.

– Да, и не раз. Но… ах… мы уже почти пришли. Нам нельзя разговаривать в тюрьме свободно.

– Почему?

– Из-за судьи Бодена. Он… он опасный человек. Судья и присяжные в одном лице. Он провозгласил себя здесь последней инстанцией, и горе тому, кто выступит против него.

– Но есть же определенная процедура! – воскликнул я. – Как это возможно?

Доктор Фило посмотрел на нас обоих с тревогой.

– Мы далеко от Лондона. Видите ли, деньги переходят из рук в руки, и глаза смотрят в другую сторону… Но своими теориями я поделюсь с вами позже. – Он окинул взглядом тюрьму и остановился в нерешительности.

– В чем дело, доктор? – поинтересовался я.

Фило стоял с закрытыми глазами.

– Господи, прости меня! Боюсь, мне придется написать свидетельство о смерти какого-то бедняги, арестованного прошлой ночью, – умер, без сомнения, в тюрьме.

Через Шерлока Холмса будто прошел электрический разряд.

– Внутрь, скорее! – крикнул он и вбежал в тюрьму.

Я понятия не имел о его плане, потому что, даже если Боден не узнает его без грима, он наверняка узнает меня. И, возможно, слух о наших фальшивых личностях уже дошел до судьи. Мы с Фило побежали за Холмсом.

В приемной мы с облегчением узнали, что Боден отправился домой отсыпаться после ночной работы. Перед нами стоял крупный, грузный мужчина с соломенной шевелюрой, густыми навощенными усами и бугристым лицом. Его звали Боттомс, и, будь у него ослиная голова, он не выглядел бы более тупым.

Он сверлил нас подозрительными маленькими глазками, но Фило сообщил ему, что мы его консультанты и приглашены сюда Боденом. Боттомс несколько раз моргнул, обдумывая услышанное, и велел нам записать себя в книгу учета посетителей, где мы с Холмсом назвались псевдонимами. Затем нас троих отвели в сырую камеру, где было так холодно, что изо рта шел пар.

Там, к нашему ужасу, мы обнаружили Помероя. Он лежал на спине на деревянной скамье, неподвижный, как труп. Несмотря на холод, на нем была рубашка с короткими рукавами. Фило бросился к

– Жив, – сказал он, – но совсем плох. У него шок. Доктор, помогите мне осмотреть его спину.

Вдвоем мы осторожно усадили бедного камердинера, и, несмотря на мой военный опыт, даже я почувствовал приступ тошноты.

Рубашка на спине Помероя почернела от крови и была разрезана на полосы, которые впились в ряд глубоких порезов. Мужчину жестоко отстегали кнутом прямо в одежде.

– Что за дерьмо здесь произошло? Он в тюрьме меньше шести часов! – возмутился я, сидя и баюкая голову бедняги, пока Фило готовил инъекцию стимулирующего средства. – Ему вынесли приговор и сразу осуществили наказание, в ту же ночь?

– Вот именно, – ответил Фило. – И он не первый.

Он вонзил иглу шприца в безвольное тело. Несколько секунд молодой человек оставался неподвижным, словно мертвый. Затем Померой глубоко вздохнул и затих.

– Мы потеряли его, – сказал доктор Фило. И мы осторожно уложили его на скамью.

Я был так занят нашим пациентом, что не обращал внимания на Холмса. Он стоял в стороне, мучимый угрызениями совести, и шептал:

– Я такой дурак… Какой же я дурак! Господи, прости меня!

– Холмс, никто не мог предвидеть этого!

– Нас предупреждали. Все сходится. Два человека, которые сговорились спрятать Эмиля, мертвы. Этот Боден – часть более масштабного плана. Идемте! Надо немедленно уходить!

На улице, оказавшись достаточно далеко от тюрьмы, мы быстро пошли кружным путем через город, стараясь избежать слежки. Холмс засыпал доктора вопросами, и Фило ответил на все.

– Да, была серия смертей, здесь, в городе и в окрестностях.

– Среди умерших были дети? – спросил Холмс.

Фило вздрогнул.

– Как вы узнали? С шелковой фабрики в пятнадцати милях отсюда пропали трое детей. Были найдены три тела, но мне не удалось установить причину смерти, кроме того, что все они были избиты и, возможно, подверглись насилию.

– Сколько лет?

– Где-то девять или десять. Никто точно не знает; они были сиротами.

– Когда?

– За последние полгода. Уверен, их незаконно забрали из местного детского дома.

– Откуда вы знаете?

– В этом приюте у меня есть друг, – пристыженно признался Фило. – Сожалею, что смог сделать так мало.

– А здесь, в тюрьме, сколько заключенных было наказано без суда и следствия?

– Точно не скажу. Меня вызывают только как коронера. Но, с тех пор как Боден вступил в должность, подобным образом были убиты четверо, ну, и один повесился. В этом городке многие люди живут в страхе, и считается, что я замешан в этих зверствах. В некотором смысле так и есть, – грустно добавил он. Здесь он сделал паузу и сглотнул.

– И почему так?

Фило со стыдом опустил глаза.

– Моей жене угрожали, и мне тоже…

– Да, разумеется. Но почему вы не телеграфировали о смертях в Лондон? О детях?

– Я трижды телеграфировал в Скотланд-Ярд, но ответа не последовало.

Холмс отнесся к его словам со вниманием.

– И вы отправили фотографии по почте, верно?

Фило пристыженно кивнул.

– Ситуация опасная, я понимаю ваше положение. Но вы нашли своих союзников, и мы вас не подведем. А теперь нам пора. Да и вас ждет срочное дело в «Клайтоне». Будьте там осторожны.

– В «Клайтоне»? – озадаченно спросил Фило. – И что за дело?

Холмс удивленно посмотрел на него.

– Вас не вызвали в поместье?

– Кто-нибудь заболел?

Холмс сделал паузу.

– Ватсон, немедленно следуйте за мной. Наша телеграмма не может ждать. Затем мы должны выяснить, где находитсятотело, и осмотреть его! – Он развернулся на каблуках и побежал обратно к Хай-стрит.

Доктор Фило умоляюще повернулся ко мне.

– Чье тело, доктор Ватсон? Скажите же мне!

– Прошлой ночью была убита леди Пеллингем.

– Боже мой!

– Доктор Фило, причина смерти неясна, – добавил я и быстро рассказал ему подробности, которые заметил относительно ножевой раны и выражения лица убитой женщины. – Мы надеялись осмотреть тело более внимательно, но теперь у нас нет такой возможности.

– Если позволите, это сделаю я, – печально сказал Фило. Он протянул мне свою визитку. – Вот адрес моего дома и приемной. Пожалуйста, навестите меня в ближайшее время, и мы сможем поговорить более свободно. Мне нужно вам еще кое-что рассказать, и еще – мне очень нужна ваша помощь.

Я взял визитку.

– Я обязательно передам ее Холмсу, – заверил я его и поспешил за своим другом.

Мне пришлось пробежаться, чтобы догнать Холмса, который, широко шагая, прошел уже полквартала.

– Холмс! – закричал я, бросаясь за ним.

Он развернулся и рявкнул на меня:

– Тише, доктор! Необязательно, чтобы весь мир знал, что мы здесь.

– Но что дальше? – спросил я, переводя дыхание. – В этом городке и его окрестностях царит беззаконие. Нам не справиться в одиночку!

– Я сообщу Майкрофту и Скотланд-Ярду. На почту, быстро! Я приметил ее по дороге сюда. Нельзя терять время. Бодена наверняка предупредят о нашем появлении. Завтра утром я прикажу людям Майкрофта быть наготове и ждать нашего сигнала, – продолжил он. – А тем временем надо попытаться осмотреть тело и, по возможности, затаиться.

В унылом зимнем солнечном свете мы торопливо шли к почтовому отделению, и вдруг мой взгляд зацепился за то, от чего у меня чуть не остановилось сердце. Перед табачной лавкой слева от меня стоял разносчик газет, продавая утреннюю лондонскую газету.

Заголовок на первой странице буквально кричал:«Кровь на Бейкер-стрит! Шерлок Холмс и Его Любовница Считаются Погибшими!»

Я схватил газету и прочел: «Пропавший без вести и, как предполагают, убитый, знаменитый детектив Шерлок Холмс, по-видимому, жил на месте преступления с компаньонкой, которая, как считают, была француженкой и выступала на сцене. Местный полицейский, которого предупредил о происшествии прохожий, обнаружил в квартире детектива на Бейкер-стрит полный беспорядок, разрушения и много крови. Инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда…»

Я не стал читать дальше, но догнал Холмса у входа в почтовое отделение.

– Читайте! – выдохнул я. Когда он прочитал, его бледное лицо совсем побелело.

– Ватсон, немедленно возвращайтесь в Лондон! Катастрофа на всех фронтах! Наша клиентка, если она еще жива, находится в опасности. Кто знает, удалось ли им найти Эмиля? О, какой же я идиот по всем статьям! Идиот! Поезжайте и поговорите с Лестрейдом. Выясните, что произошло в 221Б, и разыщите мадемуазель Ла Виктуар. Если потребуется, обратитесь за помощью к Майкрофту.

– Но, Холмс! Почему бы вам самому не вернуться в Лондон? Что вы можете сделать здесь?

– Ватсон, я должен позаботиться о детях на фабрике и найти убийцу леди Пеллингем. Как вы не понимаете? Все взаимосвязано. Если Эмиль мертв, то это уже неважно; но, если он жив, он не будет в безопасности, пока я не раскрою здешнюю тайну! Я должен устроить так, чтобы графа забрали, как и было обещано. Все нити тянутся к поместью, разве вы не видите?

– Их слишком много, – возразил я. – Нам нужна

– Ватсон, выбора нет. Я буду проявлять осторожность и прошу вас поступать так же. Смотрите, к станции подошел поезд на Лондон, который отправляется в 10:16. Бегите!

Я протянул Холмсу визитку доктора Фило.

– По крайней мере, здесь есть союзник. Я пошлю телеграмму нашим кодом, позаботьтесь о нем.

– Здóрово! Я телеграфирую вам на Бейкер-стрит. Идите же!

Часть седьмая. Запутанные нити

Жизнь и смерть – это одна нить, одна и та же линия, рассматриваемая с разных сторон.

Лао-цзы

Глава 23.Надвигается ужас

В поезде на Лондон было не слишком много народу, и, когда мы в ярком утреннем свете направились на юг, мне удалось отыскать место у окна в купе первого класса. Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи; ледяные узоры на окне добавляли еще одно зимнее измерение к бескрайнему белому пространству за его пределами. Мой разум был в смятении.

Тяжелое положение нашей клиентки и ее маленького сына сильно давило на меня. Что бы ни произошло в 221Б, оно, безусловно, причинило вред, хотя кому и в какой степени, еще предстояло выяснить. Как я часто поступал в таком случае, я взял с собой медицинскую сумку.

Для решения предстоящей задачи мне понадобится каждая унция силы и сосредоточенности. Я в очередной раз приказал себе отдыхать и отдался в объятия сна. Проснулся я, когда поезд уже подходил к Юстону[61].

Однако, пока я спал, мой друг был неутомимо активен, что стало еще одним примером его легендарной выносливости во время расследования.

Здесь я отступлю от своего обычного повествования и расскажу о действиях Шерлока Холмса в течение следующих часов в точности так, как позже он рассказал о них мне.

Проводив вас на вокзале, Ватсон, я забрал свою дорожную сумку и быстро переоделся в шотландского рабочего, рыжеволосого и бородатого. Если слухи верны и сирот эксплуатировали на ближайшей шелковой фабрике графа, мне требовались доказательства. И если они такие же дети, как те, чьи тела обнаружили и запечатлели на тех ужасных фотографиях, предоставленных нам Майкрофтом, тогда нельзя было терять ни минуты.

События, окружающие этого странного и привилегированного графа, таили в себе не одну загадку, которую предстояло разгадать. Я не мог избавиться от ощущения, что исчезновение Эмиля, пропавшие дети, украденная статуя и два недавних убийства связаны между собой. Все нити тянулись к «Клайтону», но два человека, могущих пролить свет на это дело, – леди Пеллингем и ее посредник Померой – теперь были мертвы. И пока графа не поймали с поличным при получении Ники, он оставался вне досягаемости.

Требовалось больше доказательств, больше фактов. Если наши подозрения о должностных преступлениях на фабрике верны, значит, к посторонним там должны относиться как к крайне нежелательным гостям. Однако, в качестве простоватого голодного «Билла Макферсона», отчаянно нуждавшегося в работе и согласного на свою эксплуатацию, меня охотно допустили к подаче заявления. Вскоре, с кепкой в руке и с достаточно запуганным видом, я ждал собеседования в приемной рядом с кабинетом управляющего.

Сидя на деревянной скамье в пыльной комнатушке, где полагалось ждать посетителям, я мельком разглядел богато обставленный кабинет, когда однажды его дверь открылась. Другая дверь вела в большой цех, и со своего места я отлично видел небольшую часть его разнообразного сложного оборудования.

Множество замечательных механизированных рук, прядущих, разделяющих, наматывающих и переплетающих разноцветные нити, создавало из пота мужчин и женщин, обслуживавших эти машины, роскошную ткань, которая вскоре украсит фигуры состоятельных людей по всему миру.

Но какой ценой человеческих страданий! Я содрогался, наблюдая, как рабы станков спешат кормить своих подопечных, крутить педали, толкать, тянуть, наматывать нити и, откровенно говоря, нянчиться с этими адскими устройствами со скоростью, которая утомила бы спортсмена-чемпиона. Работа требовала отупляющего повторения движений, для которого человеческий мозг никогда не был предназначен.

Мой дорогой Ватсон, я бы предпочел монотонно ходить кругами в Пентонвилльской тюрьме, чем ежедневно трудиться на этой фабрике. Стонущий рев огромного цеха просачивался в маленькое помещение, где я сидел, и от работающих машин ритмично дрожали даже доски пола.

Если детей и привлекали к работе, то с моего места их не было видно. Скорее всего, их прятали. Раньше детей заставляли работать до изнеможения, содержали на холодных чердаках и отказывали в обучении, – с ними обращались почти как с рабами. Теперь такое обращение незаконно. Дети школьного возраста могут трудиться только «неполный рабочий день», а оставшуюся часть дня должны получать школьное образование. Но здесь, в глубинке, под защитой облака неприкосновенности, которое, похоже, плотно окружало графа, возможно было все.

Мне нужно было разыскать детей, если таковые имелись, и расспросить их. Я покинул скамейку, на которой ждал приема, и направился в цех. Несколько минут меня никто не замечал, настолько служение голодным машинам поглощало все внимание мужчин и женщин.

Волосы, убранные назад под кепки или завязанные лентами, одежда, плотно облегающая руки и тело или завернутая так, чтобы предотвратить смертельное затягивание в машину или, не дай Бог, любую задержку в производстве. Несмотря на холод на улице, жар от множества тел, а также от жужжащих и щелкающих машин, делал воздух в цехе одновременно сырым и душным.

Когда я шел по центральному проходу, я видел пепельные лица этих рабов машин. Одна молодая женщина, не старше двадцати лет, бегала взад и вперед вдоль сложного станка, который разматывал скрученную нить на бобины; ее действия были вызваны необходимостью быстрой подачи следующих бобин. Один неверный шаг, и она легко могла запутаться. Пока я наблюдал, она споткнулась и, вскрикнув, быстро восстановила равновесие, а затем снова побежала к другому концу станка.

Рядом с ней трудился старик, запястья которого охватывали кожаные «браслеты»: он снова и снова вплетал нити в жужжащий ткацкий станок. Его лицо превратилось в маску боли, источником которой, без сомнения, были его руки.

Сквозь глухой рев станков прорывались случайные крики бригадира или его помощника. Постоянный шум варьировался по высоте от жужжащего звука пикколо до низкого грохота оборудования, и сложность какофонии могла потревожить любое ухо.

Этакий механический, паровой, сизифов ад.

Как вы знаете, Ватсон, я не враг технологического прогресса, как в теории, так и на практике. Вполне вероятно, что еще при нашей жизни на Бейкер-стрит появится телефон.

И, справедливости ради, не все рабочие выглядели несчастными. Некоторые справлялись с работой с отстраненной легкостью, очевидно, соответствуя как физически, так и морально выполняемым задачам. Пока я шел среди них, случилось так, что я ненадолго отвлекся.

Я, конечно, читал о жаккардовом ткацком станке, но теперь увидел сложную работу этого блестящего изобретения в подробностях. Картонные карточки размером примерно три на десять

Затем каждая карта с помощью своего кода диктовала расположение нитей определенных цветов в основе и ворсе ткани, создавая узоры большой сложности. Прямо у меня на глазах формировалась богатая палитра синих и красных тонов, направляемая механической силой перфокарт.

Я ненадолго задумался над тем, что видел. Если человек использует эту технологию для создания узора, думал я, какие еще действия или процессы можно усилить такой коллекцией карточек с отверстиями в них? Можно ли разбить сложное действие или решение таким образом, чтобы написать код для его воспроизведения? Например, для решения головоломки или математической задачи, которая требует многократных повторений ежеминутно меняющихся вычислений?

Конечно, в моей работе наиболее запутанные ситуации часто распутывались за счет внимания к мельчайшим деталям и их совокупному смыслу. Но если не дедукцию, то нельзя ли с помощью неорганических материалов, приводимых в действие паром, воспроизвести индукцию? Со временем, наверное, можно было бы имитировать даже человеческие мысли и действия.

Очарованный этими идеями, я чуть не прозевал то, за чем пришел. Детский крик привлек мое внимание к одному из закоулков цеха. Там, в стороне от остальных, четверо мальчиков стояли перед рядами больших катушек, деловито занимаясь шелкокручением. Они пропускали длинные нити между бобинами, скручивая их в пригодную для переплетения форму. Один мальчик, плача, стоял в стороне, из его пальца текла кровь.

Коренастый мужчина, работавший неподалеку, повернулся к ребенку и, схватив его за порезанную руку, дернул ее вперед, осмотрел, а затем, усмехаясь, наклонился к мальчику.

– Пытаемся привлечь немного внимания и увильнуть от работы? – с едва сдерживаемым бешенством произнес он, растягивая слова. – Ничего у тебя не выйдет!

Продолжая ворчать, мужчина вытащил из кармана грязный носовой платок. К моему отвращению, он так туго обмотал им порезанный палец, что мальчик снова заплакал. Затем он толкнул ребенка к рядам катушек, где тот приземлился на пол.

– Марш работать, мелкий червяк. И сегодня ты без ужина!

Наблюдая эту отвратительную сцену, я сделал мысленную заметку, что, как только разберусь с Боденом и графом, немедленно сообщу в Лондон об условиях труда на этой фабрике.

– Ты! – раздался пронзительный крик, перекрывший грохочущий рев. – Эй, ты там, Макферсон!

Я выглянул между шумными чудовищами из дерева и металла. Управляющий и клерк, велевший мне подождать за дверью, стояли в дальнем конце прохода и указывали на меня. Я виновато пожал плечами, пытаясь выглядеть потерянным.

Взбешенный управляющий махнул рукой, из-за его спины выскочили двое здоровенных рабочих и бросились ко мне. Время для переговоров было неподходящее. Я развернулся и побежал.

В конце цеха я увидел две двери. Одна была заперта, и, когда мужчины уже приближались, я быстро открыл другую, за которой оказалась небольшая узкая лестница.

Спустившись по крутым деревянным скрипучим ступенькам, я оказался перед дверью, на этот раз запертой с моей стороны. Отодвинув засов, я заскочил внутрь, понимая, что легко могу попасть в ловушку. Но альтернатива представлялась еще менее привлекательной.

Я попал в холодную, сырую кладовую. Вдоль стен лежали огромные тюки шелка-сырца, набитого в холщовые мешки. Захлопнув за собой дверь и, подперев стулом дверную щеколду, я огляделся в поисках другого способа выбраться отсюда. В дальнем конце тускло светилось грязное окошко, и я бросился к нему, взметая клубы пыли, по узкому проходу между сложенными тюками.

Мои преследователи добрались до двери, и до меня доносились их крики и возня. Стул, державший задвижку, стучал.

Намертво закрытое окно не открывалось. Оглядевшись в поисках чего-нибудь, чем можно было бы его выбить, я с удивлением заметил маленького мальчика лет десяти или двенадцати, спрятавшегося в тени. Он сидел на куче обтрепанных одеял, с любопытством и интересом наблюдая за мной.

– Привет, – сказал он. – Можешь освободить меня?

Дверь продолжала дребезжать. Мальчик поднял тощую руку. Он был прикован наручником к кольцу в стене. Рядом с ним виднелись несколько других колец и гнезд из таких же потрепанных одеял и соломы. Из-под одного одеяла выглядывала грязная мягкая игрушка, сделанная из рваного носка.

Детей держали здесь как рабов или, по крайней мере, так казалось. Ватсон, вы знаете, я не сентиментальный человек, но это немыслимо.

Дверь снова содрогнулась, затем я услышал удаляющиеся голоса.

Ребенок таращился на меня снизу вверх.

– Я могу помочь, – смело заявил он. Копна длинных грязных каштановых волос частично скрывала его глаза.

Неважно, говорил он правду или нет, я бы не оставил его тут. Я подошел к нему, доставая маленькую отмычку из своего обычного набора.

– Ты наказан? – спросил я.

– Мы спим здесь. Но сегодня – да, наказан.

– За что? – Он не ответил. В считаные секунды я освободил его.

– Можно мне это? – спросил он, зачарованно наблюдая за моими быстрыми действиями.

Снова послышались голоса и более громкие удары. Затем дверь попробовали открыть ключами.Идиоты.

– Возможно. Позже. Тут есть другой выход?

Его ухмылка удивила меня.

– Может быть.

Треск раскалывающейся двери подсказал мне, что теперь они били чем-то тяжелым, стараясь выломать ее.

– Сейчас не время торговаться.

Мальчик молчал, не сводя с меня глаз.

– Что ты хочешь?

– Эту штуку.

– Отлично. – Я дал ему одну из своих отмычек.

– И… еще.

Дверь снова затрещала под ударами. Меня перехитрил десятилетний ребенок.

– Что?

– Возьми меня с собой, когда будешь уходить.

Я бы и так не оставил его, но кивнул, будто он выиграл. Мальчик быстро отвел меня в угол кладовой. Там он поставил на влажные камни большую коробку и, откинув грязный холст, показал грубую дыру в стене. Протискиваясь сквозь нее вслед за ним, я с трудом вылез через узкий проход наружу, в какой-то закоулок около здания фабрики.

С обоих концов он был перегорожен высокими воротами с колючей проволокой. Мальчик указал на ржавую лестницу, ведущую на крышу. Он вскарабкался наверх, словно обезьянка, и я последовал за ним.

Очевидно, он хорошо знал этот маршрут. Лед на наклонной крыше был ненадежным, но нам удалось преодолеть его, благодаря усилившемуся снегопаду, и мы оказались на краю четырехфутовой[62] пропасти, разделявшей наше здание и следующее. Перед нами было недавно построенное крыло фабрики.

Обернувшись, мальчик улыбнулся мне.

– Прыгнешь?

Я кивнул. Он проворно совершил прыжок с легкостью весеннего зайца и тут же оглянулся на меня.

– Уверен? – ухмыльнулся он, как бы призывая меня рискнуть.

К его большому удивлению, я легко перепрыгнул с крыши на крышу и даже с запасом места.

– Неплохо для старика, – похвалил он.

– Старость – понятие относительное, – ответил я.

Через люк в крыше мы попали в другую большую кладовую, в которой, похоже, хранилась готовая продукция. Вдоль стен стояли высокие штабеля из коробок с тканью.

Мы остановились, чтобы перевести дух и согреть руки, рядом с вентиляционным отверстием, из которого снизу шел поток чуть более теплого воздуха.

Мальчик жестом показал мне следовать за ним, и вскоре мы оказались в очень тесном потайном закутке за грудой коробок, в котором имелись солома, одеяла и небольшой запас продуктов.

Еще я заметил несколько книг и журналов, а также пару огарков свечей.

Но речь не шла о тайном убежище мечтательного ребенка, которому хотелось почитать и поразмышлять в одиночестве. Скорее о логове дикого животного.

Мы сидели, слушая шум и крики, доносившиеся до нас издалека.

– Здесь они нас не найдут, – сказал мальчик. Он вздохнул и вытащил из-под тряпки кусок грязного хлеба, уже покрытый с одной края зеленой плесенью. Осторожно отломив эту часть, он откусил от другой и принялся жадно жевать.

Мы смотрели друг на друга. Он протянул чистый кусок мне. Хлеб был отвратительным, но жест – трогательно щедрым.

Я взял его и улыбнулся.

– Спасибо. – Я притворился, что кусаю хлеб. Его проницательный взгляд ничего не упустил, и мальчик искоса посмотрел на меня. Я откусил по-настоящему.

– Фредди, – представился он. – Мое имя. Ты хочешь знать.

– Сирота? – поинтересовался я.

Он горько усмехнулся.

– Нет, конечно. Сейчас придет моя мама, с чаем и тортом.

«И защитит тебя от твоих мучителей», – подумал я.

– Тебя забрали сюда из приюта «Уиллоус»?

– Кому до этого дело?

Я вздохнул, обдумывая свой следующий шаг. Вдруг я заметил потрепанный, испачканный номер прошлогоднего «Рождественского Ежегодника Битона», краешек которого торчал из-под одеяла. Я сразу узнал его: именно в нем был напечатан первый из ваших – уж, простите меня, Ватсон, – довольно мрачных рассказов о наших приключениях.

– Читаешь? – спросил я.

Проследив за моим взглядом, он полностью прикрыл журнал одеялом.

– Немного, – осторожно сказал он.

– В приюте научили?

– Нет, мама. До приюта. Теперь я спрашиваю. Кто ты такой?

– Фредди, возможно, ты читал обо мне. Меня зовут Шерлок Холмс, – признался я, – и я расследую исчезновение нескольких детей с этой фабрики. Ты случайно ничего не знаешь об этом?

Помолчав, Фредди бросил взгляд туда, где был спрятан журнал. Он хотел поверить и не мог.

– Ты не Шерлок Холмс. Он не такой, как ты.

Разумеется, он был прав. Я все еще находился в образе «Билла Макферсона, разнорабочего». Я снял кепку и парик из рыжих вьющихся волос, открыв собственные темные волосы, затем удалил длинные бакенбарды и усы, и теперь сидел перед ним в своем подлинном виде. У Фредди отвисла челюсть.

– Фигасе! – изумленно выдохнул он. – Ты – это он!

Полагаю, Ватсон, у ваших рассказов есть свои преимущества.

– Так что скажешь о пропавших детях? – спросил я. – Поторопись, Фредди, пора уходить.

Как только шлюзы были открыты, Фредди оказался словоохотливым свидетелем. Исчезли трое детей, последний из которых был его близким другом. Все они попали сюда из приюта, все мальчики в возрасте от десяти до двенадцати лет.

Свидетелей самого похищения не было, за исключением первого ребенка, да и там не все ясно. Но Фредди действительно видел издалека человека, которого он описал как «очень крупного мужчину», стоящего в дверях на главном этаже фабрики. Тот человек появлялся дважды, и примерно в это же время происходили исчезновения детей. В первый раз он указал на Питера, маленького светловолосого ребенка, который исчез первым. Питера забрали прямо из цеха и буквально вынесли на улицу. А когда он заплакал от страха, ему пообещали, что дадут «конфету, если он будет вести себя тихо». Больше беднягу Питера никто не видел.

Именно тогда, Ватсон, я сделал то, о чем очень жалею, – вытащил одну из фотографий, которые принес с собой, и показал ее Фредди. Он побледнел и с проклятием отвернулся, стараясь не заплакать.

– Ты его знаешь? – спросил я.

– Это Питер, – шепотом ответил он. – Славный малыш. У тебя есть еще такие фотографии?

Мне не следовало показывать ему даже эту, Ватсон, да простит меня Бог, и я соврал, что других фотографий у меня нет. Он повернулся ко мне, внезапно придя в ярость.

– Я убью того, кто это сделал, – решительно сказал он.

– Нет, Фредди. Закон восторжествует. Я прослежу, чтобы виновные были наказаны, это я тебе обещаю, – заверил я его. – А теперь мне нужна твоя помощь. – Я снова расспросил его о «большом человеке», но Фредди не сумел описать его по-другому.

– Неужели никто не спрашивал о пропавших мальчиках? – размышлял я вслух.

– Однажды я спросил о моем друге Поли. Поэтому ты и нашел меня прикованным и запертым. Мне пригрозили: «Продолжай спрашивать, и ты следующий».

– Фредди, пора уходить. Сможешь вывести нас наружу?

Он кивнул. Я удивлялся, почему он раньше не сбежал в безопасное место.

– Мне некуда идти, мистер Холмс, – сказал он, будто отвечая на мои мысли.

– Предоставь это мне, – подбодрил я его.

Итак, мы с Фредди отправились в город. На улице стало еще холоднее. Я заметил, что плохонькая одежда мальчика почти не согревала его худое тело, поэтому мы зашли в маленький магазинчик, где я купил ему теплое пальто, шарф, шапку, варежки и носки.

Но мы не могли запросто разгуливать по городу. К этому времени, Ватсон, люди Бодена наверняка уже слышали и о моем спектакле в «Клайтоне», и о нашем визите в тюрьму. Вскоре они услышат о сбежавшем разнорабочем, который пришел устраиваться на фабрику, и свяжут концы с концами.

Прежде чем сеть вокруг меня сомкнется, мне необходимо было добраться до морга и осмотреть тело леди Пеллингем. Но что я мог сделать с мальчиком?

Именно тогда я вспомнил о визитке доктора Фило. Мы направились к небольшому уютному коттеджу на окраине города, в котором располагались и его приемная, и его дом.

Я позвонил в колокольчик. Дверь открыла впечатляющая молодая валькирия, со стянутыми в узел на затылке светлыми волосами, одетая в практичную юбку и фартук медсестры военного времени с пятнами крови. Она стояла перед нами с вопросительным взглядом.

– Ваша ситуация неотложная? – вежливо спросила она, но тоном, не терпящим легкомыслия. – Часы приема доктора закончились, и сейчас он отдыхает.

Фредди заплакал, и женщина сразу смягчилась. Энни Фило, поскольку она была женой доброго доктора, присела перед ним на корточки и заглянула ему в лицо.

– В чем дело, молодой человек? – ласково спросила она. Он протянул руку, как будто был ранен, и, пока она внимательно осматривала ее, подмигнул мне. Маленький пройдоха!

За плечом жены появился доктор Фило.

– Энни, – воскликнул он, – это же мистер Шерлок Холмс, друг доктора Ватсона. Я рассказывал тебе о нем.

Вскоре мы грелись у камина в просторной кухне семейства Фило, накормленные супом, чаем и бренди. Фредди ел, как голодный щенок, издавая чавкающие звуки, пока я

Когда я спросил доктора Фило, что он обнаружил в качестве причины смерти леди Пеллингем, он ответил так:

– В «Клайтон» меня так и не вызвали, – рассказал он. – Поэтому, выдумав предлог, я отправился в морг и поинтересовался, были ли за последние сутки сообщения о смертях. Они не получали никаких тел, кроме старого фермера, который умер от переохлаждения накануне вечером. Это меня удивило, но упорствовать в расспросах было бесполезно. Тогда я отправился на кладбище и, к своему ужасу, обнаружил, что похороны состоялись всего несколько часов назад.

Никто бы не признался в этом, но я видел свежую землю на одном из участков, где был расчищен снег. Когда не вызывают ни коронера, ни гробовщика, можно предположить, что здесь ведется нечестная игра. Мистер Холмс, полагаю, они похоронили леди сегодня в три часа дня!

Получив это известие, я тут же понял, что надо действовать срочно, не думая об отдыхе. Я сказал доктору Фило и его жене, что, как только стемнеет, я отправлюсь на кладбище, выкопаю тело леди Пеллингем и доберусь до правды о ее убийстве. Спасибо, хоть не кремировали!

Доктор Фило полностью понял меня.

– Я пойду с вами, – предложил он. – Земля замерзшая, и вам будет трудно копать.

Жена опустила руку ему на плечо.

– Ты никуда не пойдешь, Гектор. Тебе нужно думать о семье, а если мистера Холмса поймают, его могут даже повесить за такое.

– Но леди! Справедливость должна восторжествовать, – воскликнул он.

– Нет, я никому не позволю сопровождать меня, – вмешался я. – И, если я не вернусь к утру, отправьте моему брату Майкрофту по этому адресу телеграмму с вот этим сообщением.

В этом месте своего повествования Холмс позволил мне вмешаться и на мое замечание ответил:

– Извините, Ватсон, я не мог ждать, когда вы вернетесь. Необходимо было сделать все немедленно и под покровом темноты. И да, это правда: если бы вы были со мной, ситуация могла бы сложиться и по-другому. Но позвольте, я закончу свой рассказ…

Я так и сделал, и Холмс продолжил.

Доктор Фило решил снабдить меня лопатой и киркой, а также непромокаемым макинтошем и ботинками. Когда Фредди задремал у камина, миссис Фило накрыла его одеялом и подошла ко мне.

– Простите меня, – сказала она, – надеюсь, вы понимаете.

– Да, понимаю. Вы беременны.

– Боже мой! – воскликнула она. – Но как вы узнали? Я еще даже Гектору не говорила!

– На столе ревень – там магний, а на подоконнике – не по сезону апельсины. Вас беспокоит по утрам тошнота, – объяснил я.

– Ну, теперь, когда вы объяснили, это очевидно! – сказала она. Как обычно, Ватсон, когда я объясняю свои методы, они кажутся тривиальными.

– Я сохраню вашу тайну, миссис Фило. В любом случае, я бы не позволил вашему мужу отправиться со мной. Это только моя работа. Но я бы очень хотел отдохнуть до темноты. У вас найдется место?

Пока Энни Фило готовила импровизированную постель на диване в кабинете, я стоял у окна и смотрел на улицу. Поднялся ветер, и началась метель. К ночи, похоже, разразится настоящая снежная буря, и я знал, что впереди меня ждет серьезное испытание в самых разных смыслах этого слова. Я беспокоился о том, справлюсь ли с мерзлой землей, и надеялся, что все получится.

Глава 24.Ватсон расследует

Прибыв на Бейкер-стрит, 221Б, я взбежал по лестнице и обнаружил, что дверь распахнута, а в квартире находятся Лестрейд и его люди – спустя несколько часов после того, как его вызвали.

Я в тревоге огляделся вокруг. Очевидно, в наших комнатах произошла жестокая драка. Пока я не увидел «большого количества крови», но мебель была перевернута, бумаги разбросаны, вазы с цветами опрокинуты, их вода добавила влажных пятен на ковер и диван. Одна из штор висела порванной.

– Боже мой, что здесь произошло?! – воскликнул я.

– Рад видеть вас, доктор Ватсон! А мы-то надеялись, это вы нам расскажете, – Лестрейд устало поднялся с дивана и подошел ко мне с видом побежденного. – Мы получили вашу телеграмму и обрадовались ей, поскольку беспокоились за вас двоих, доктор.

– Холмс в безопасности, в Ланкашире, – быстро сказал я, надеясь, что это мое предположение соответствовало реальному положению дел. – Что вы выяснили?

– Доктор, вы принесли хорошие новости. А то я уж боялся, что нам придется разыскивать ваши трупы в Темзе, – вместо ответа признался Лестрейд.

– Когда вы пришли сюда, здесь больше никого не было?

– Внутри никого. Похоже, здесь проживала какая-то женщина и еще двое. Судя по всему, француженка. И даже довольно модная леди. – Он окинул меня взглядом, граничащим с восхищенным подозрением. Но я оставил его без объяснений, поскольку времени было в обрез.

– А снаружи? Что вы нашли? Кто вас вызвал?

– На улице услышали шум и сообщили местному констеблю. Ко времени нашего прибытия все уже разошлись.

– И никаких трупов?

– Ну, был там один. У входа.

– Мужчина? Женщина? Только не ребенок! Говорите же, Лестрейд!

– Уф, извините, долгий день. Я бы описал его как мужчину лет сорока. Одет хорошо. У него нашли визитную карточку мистера брата Холмса, Майкрофта Холмса. Мы считаем, что он мог работать на старшего мистера Холмса. Наводим справки…

– Но кровь! В газете сообщалось о крови!

– Мы ее уже отчистили.

– Зачем? Как я теперь скажу, что здесь произошло?

– Так мы подумали, вас убили. Поэтому, принимая во внимание вашу миссис Хадсон… Добрая леди чуть не лишилась чувств от этого зрелища. К счастью, во время самого нападения ее не было дома.

– Благодарение небесам!

– Но, мы, разумеется, записали и измерили все, что требовалось, доктор. Успокойтесь. Основная лужа крови была вот здесь. – Лестрейд указал на какое-то пятно на выскобленном деревянном полу под окном.

– Вы что-нибудь трогали или передвигали? – потребовал я ответа.

Подошел один из людей Лестрейда.

– Сэр, кровь была еще на лестнице. У двери.

Как я мог не заметить, когда входил в квартиру?

На стене рядом с входной дверью виднелась большая темно-красная отметина. Я осмотрел ее и увидел внутри брызги и собственно пятно. Используя методы Холмса, я сделал вывод, что некто, в результате сильного удара, отлетел на стену и соскользнул по ней, размазывая кровь.

Я почувствовал приступ паники. Была ли это мадемуазель Ла Виктуар? Или ребенок? Нет, пятно на стене было слишком высоко. Значит, либо Видок, либо один из нападавших.

Вернувшись наверх, я внимательно осмотрел гостиную, пытаясь применять методы Холмса. Но, так же как большинство запахов не доступны людям, но очевидны для собаки, уверен, там было много подсказок, которые для меня оказались просто нечитаемыми.

На диване я увидел разрез. Ножи. Может, группа в черном? Я огляделся в поисках следов от пуль,

К счастью, его Страдивари, стоявшая в безопасности в углу, не пострадала. Но химический стол и оборудование были разбиты в щепки.

– Очень боюсь за судьбу наших гостей, – сказал я. – Расскажите, что еще вы обнаружили.

– Во-первых, что за гости? – поинтересовался Лестрейд. – Это может подсказать нам, кто напал на них. В частности, кто эта леди, доктор?

Он посмотрел на меня с улыбкой. Его любопытство к «леди» граничило с дерзостью.

– Клиентка, – решительно сказал я. – Итак, еще раз, что вы обнаружили? – С каждой минутой я все лучше понимал, почему мой друг относился к полиции с таким раздражением.

– Француженка, я так понимаю?

– Лестрейд! Это опасное дело, и здесь находились три человека, включая ребенка! Наша клиентка – и да, она француженка, – ее маленький сын и мужчина, который должен был их защищать.

– Ладно, этот факт объясняет беспорядок, – сказал он. – Здесь было настоящее сражение. В вашей гостиной, похоже, дрались несколько человек. Никаких тел не обнаружено; мы перерыли все сверху донизу. Но кто с кем ушел и при каких обстоятельствах, вот в чем вопрос.

Именно тогда я заметил наручники, свисающие со столба одного из наших книжных стеллажей. Да что за дерьмо здесь случилось?!

Я поднялся наверх, в бывшую мою спальню. Стоило распахнуть дверь, как меня тут же накрыл сильнейший аромат духов «Джики». Разбитая бутылочка валялась на полу, рядом с хрустальным графином, также разбитым. Кровать сломана, будто кто-то в панике спрыгнул с нее. Приставной столик, на котором во время моего проживания лежало много медицинских книг и морских романов, был опрокинут. Дорожную сумку мадемуазель Ла Виктуар сбросили с полки, и из нее высыпалось тончайшее кружевное нижнее белье.

Когда я вошел, дородный молодой офицер рассматривал его, возможно, с большим, чем требовалось, интересом.

– Есть какие-нибудь зацепки? – резко спросил я.

Он в смущении уронил деликатный предмет женского гардероба и покосился на меня.

– Кто вы, сэр? – грозно спросил он.

– Доктор Джон Ватсон, и вы стоите в моей комнате. Вернее, в комнате, которая раньше была моей. – Мое возмущение его действиями временно взяло верх над логикой. Его бровь многозначительно поползла вверх, и он ухмыльнулся с выражением, которое можно было описать только как завистливое восхищение.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Я не хотел проявлять любопытство.

– В этой комнате жили женщина и ее сын. Буду благодарен, если вы вернетесь к своим непосредственным обязанностям, – заметил я.

Я огляделся в поисках крови, но ничего такого не увидел. Однако утешение длилось недолго. Какая-то вещь, лежавшая под бюро, привлекла мое внимание. Я наклонился и поднял ее – игрушечную лошадку со сломанной под странным углом шеей. Ребенок был здесь, и его игрушку раздавили! Мои опасения усилились.

– Надо же, пропустили! – сказал молодой полицейский.

Я вздохнул. Будь здесь Холмс, у него уже сложилась бы вся картина целиком. Возвращаясь вниз, я чувствовал сильное желание действовать, но не знал в каком направлении. Вошла миссис Хадсон с чайным подносом для Лестрейда и его людей. Увидев меня, она чуть не уронила поднос, но все-таки поставила его на обеденный стол и бросилась в мои объятия.

– Ох, доктор Ватсон! Я не вынесу этого! Слишком много всего! – запричитала она.

Я тепло обнял ее. Бедная миссис Хадсон: сначала Холмс с его унынием и пожаром, потом эти странные французские гости, а теперь вот это.

– С вами все в порядке, миссис Хадсон! Слава небесам! – воскликнул я.

– А мистер Холмс? – спросила она, дрожа от волнения.

– В безопасности, в Ланкашире, – заверил я ее. – Мне необходимо выяснить, куда делись или увезены наши клиенты. Вы ничего не слышали?

– Меня здесь не было! – сказала она. – Меня вызвали к сестре в Бристоль, и только приехав туда, я поняла, что это была ложная тревога. Думаю, вызов подстроили, чтобы убрать меня с дороги!

Мне стало гораздо легче, когда я узнал, что миссис Хадсон не подвергалась опасности. Тем не менее, откровенно говоря, я также был в растерянности относительно того, что делать дальше. Ответ неожиданно дала сама добрая леди.

– Идемте со мной, доктор, у меня для вас кое-что есть, – шепнула она.

Я последовал за ней вниз по лестнице, в ее комнаты. Она отперла дверь, и я впервые оказался в личных владениях нашей хозяйки. Яркие обои в цветочек и милый столик у входа, украшенный праздничной зеленью, в сочетании с восхитительным запахом свежих пряников вызвали у меня внезапный приступ ностальгии по дням, проведенным в этой квартире с Холмсом. Миссис Хадсон была нашей квартирной хозяйкой, а не экономкой, но она все равно заботилась о нас, как добрая тетушка могла бы присматривать за парой великовозрастных студентов.

Мои воспоминания быстро улетучились. Наши клиенты находились в опасности. Миссис Хадсон протянула мне письмо от Майкрофта из «Диогена».

– Посыльный принес два часа назад, – сказала она. – Ума не приложу, как он узнал, что вы будете здесь.

Майкрофт знал почти все. Я вскрыл письмо и прочел.

Доктор Ватсон,

Мой брат наверняка прислал Вас из Ланкашира. Не сомневайтесь, Ваша клиентка Эммелин Ла Виктуар, ее сын и Жан Видок находятся в безопасности. Мои люди прибыли на место происшествия, но немного опоздали. Небольшая рана на голове м-ра Видока объясняет обнаруженную Вами кровь. Тем не менее Вам предлагается немедленно присоединиться к ним по указанному ниже адресу, куда их отвел Видок. Любой ценой отговорите леди от поездки с сыном в Ланкашир. Пока мой план не будет выполнен до конца, опасность может подстерегать их обоих.

Майкрофт

Их убежище находилось по адресу, который я хорошо знал.

Я поехал в кэбе сквозь сумерки по Бейкер-стрит и на восток по Оксфорд-стрит, срезая путь на юг через Ганновер-сквер, пока не добрался до «У Веррея», на углу Риджент-стрит. В этом элегантном французском ресторанчике мы с Холмсом однажды обедали после особенно хорошо оплаченного дела.

В ресторане было не слишком многолюдно, так как для леди, которые часто посещали это заведение после прогулок по магазинам, было уже поздно, а для завсегдатаев модной закусочной – слишком рано. Сначала хозяин не хотел признаваться, что укрывает нашу клиентку, но при упоминании Майкрофта Холмса его поведение сразу изменилось.

Он оставил меня у небольшой двери в конце лестничного пролета за кухней. Я постучал. Было слышно, что внутри кто-то двигается, но ответа не последовало.

– Это я, Джон Ватсон, – крикнул я. – Мадемуазель Ла Виктуар, у меня сообщение от мистера Холмса. – Я услышал чей-то сердитый шепот; затем дверь приоткрылась, и мадемуазель Ла Виктуар выглянула наружу.

Убедившись, что это я, она успокоилась и, приоткрыв дверь чуть

–Mon Dieu![63] – воскликнула она. – Доктор Ватсон, где же мистер Шерлок Холмс? Только сообщение? Разве сам он не здесь? – Бросив полный надежды взгляд на лестницу позади меня, она бросилась в мои объятия.

Слава Богу, она не пострадала!

–Ferme la porte![64] – раздался грубый голос у нее за спиной. Когда она закрыла за нами дверь, я заметил Видока, лежащего на спине на небольшой кровати. Его голова была обмотана шелковым шарфом из обширной коллекции, принадлежащей мадемуазель. На шарфе виднелась кровь, и француз был бледен. И тут я впервые увидел ребенка.

Эмиль сидел за столом, ссутулившийся и притихший. Его сходство с матерью было заметным – белая кожа, зеленые глаза и ее нос, а вот светлые кудри, похоже, достались ему от отца.

Его поведение встревожило меня. Он оставался неподвижен и бледен и, когда я посмотрел на него, отвел взгляд, как если бы, делая так, мог стать невидимым. Затем он принялся раскачиваться взад-вперед, тихо напевая. Я видел такое состояние у людей, побежденных на поле боя. Мальчик явно получил травму.

Я посмотрел на его мать. В ее глазах стояли слезы.

– Он не может говорить, – прошептала она.

–Не хочет,– бросил Жан Видок с кровати.

Я помедлил. В конце концов, верх во мне взял врач. Состояние ребенка, какую бы серьезную озабоченность оно ни вызывало, нельзя исправить немедленно. Мадемуазель Ла Виктуар не пострадала, но Видок вполне мог получить сотрясение мозга.

По просьбе леди я осмотрел рану на голове у Видока. Он неохотно позволил мне размотать шарф, и я принялся чистить, зашивать и перевязывать неглубокий, но длинный порез.

– Видок, кто напал на вас? – спросил я. – И чего они хотели?

– Те же самые, что и в Париже. Явились убить Холмса.

– И опять не вас? – усмехнулся я, вытаскивая иглу.

– А-а-а! Осторожно, доктор! – Он поморщился, но, признаю, я исполнял свою работу не с той чуткостью, с какой мог бы. – Топорная работа вашего приятеля. Похоже, его раскусили, когда он проводил расследование в доках, вот и привел злодеев прямо к себе домой.

Я сильно усомнился в его словах. Когда Холмс хотел передвигаться незамеченным, редко кому удавалось увидеть его, особенно в Лондоне, в переулках которого он чувствовал себя как рыба в воде. Даже я не узнал его переодетым в пожилого моряка.

– Да, великий Шерлок Холмс совершает ошибки! – протянул с усмешкой Видок.

При этих словах мадемуазель Ла Виктуар прервала его разглагольствования.

– Жан, ты же говоришь неправду. Ты сам отправился в доки, переодевшись в одежду мистера Холмса! Если учесть, когда произошло нападение, то именно ты привел волков в наше прибежище!

Мы с ней обменялись понимающими взглядами. И я оставил этот инцидент без внимания. Теперь они были в безопасности, по крайней мере на данный момент. Закончив с Видоком, я вернулся к ребенку и опустился перед ним на колени.

– Эмиль? – ласково обратился я к нему. – Я доктор Ватсон. Друг твоей ма… мадемуазель Ла Виктуар, вот ее. Этой леди, которая очень сильно любит тебя. Я пришел, чтобы помочь тебе.

Глаза мальчика сместились и закатились; он не хотел встречаться со мной взглядом. Вместо этого он съежился и тихо застонал. Боже мой, что же произошло с этим малышом? Нужно было осмотреть его, но не сейчас и не здесь. Я поднялся с колен и заметил, что мадемуазель Ла Виктуар собирает вещи.

– Что вы делаете? – спросил я.

– Собираюсь встретиться лицом к лицу с этим монстром. Пусть его отец ответит, глядя мне в глаза, что произошло с моим… с Эмилем, – сказала она. – Поезд в Ланкашир отправляется через сорок пять минут. И мы с Эмилем будем в этом поезде.

О, нет.

Видок вскочил с кровати.

–Mais oui![65] Я еду с тобой, дорогая!

Идиот! Еще бы он не желал поехать в Ланкашир. Статуя должна прибыть туда с минуты на минуту!

Дело было не только в предупреждении Майкрофта, который настаивал, чтобы я отговорил их от этой поездки. Также я боялся реакции ребенка, когда он узнает, что женщина, которую он любил как свою мать, убита. Если в своем нынешнем состоянии ребенок вынужденно столкнется с этим фактом, все может обернуться катастрофой.

– Нет! – как можно решительнее возразил я, развернувшись лицом к Видоку, за спиной которого мадемуазель Ла Виктуар собирала вещи. – Мадемуазель и Эмилю там небезопасно!

– И почему же? – спросил Видок.

Я не был уверен, что уже можно было раскрыть. И в то же время не хотелось рассказывать при Эмиле. Я понизил голос:

– Подумайте о ребенке! Его отправили в Лондон для его же безопасности. Его не похитили. В поместье ему угрожает реальная опасность.

Мадемуазель Ла Виктуар подошла и встала между нами.

– Где сейчас мистер Холмс? – требовательно спросила она.

– Пока мы разговариваем, он присматривает за графом, – ответил я. – Мадемуазель, дело весьма сложное, и лучше доверить его профессионалу. В ближайшее время в поместье будет вызвана полиция.

– А будет ли? Месье Холмс совершил много ошибок,n’est-ce pas?[66] Возможно, это очередная, – бросил Видок, и я понял, что его мысли заняты Никой.

– Прошу вас, – обратился я к леди. – Это непростое дело. В нем замешаны и другие дети.

– Другие дети? – требовательно спросила мадемуазель Ла Виктуар. – Есть другие дети… – Она взглянула на Эмиля и замолчала на полуслове.

– Хуже, мадемуазель, – сказал я. Она выдержала мой взгляд.

– Ясно. Похоже, то, чего я боюсь, правда, и Эмиль никогда не будет в безопасности, если зло не искоренить. Вы же сами утверждаете, что мистер Холмс занимается моим делом? И Видок поедет с нами. А вы, доктор Ватсон? Вы поедете? Я чувствую, что с тремя такими людьми, как вы, мы с Эмилем будем под защитой.

Меня терзали сомнения. Тревожные мысли о Холмсе не давали мне покоя, поэтому я и сам хотел как можно скорее вернуться в Ланкашир.

– В любом случае, – подвела итог леди, – независимо от того, поедете вы или останетесь, я отправляюсь туда ближайшим поездом.

– И я с вами, – добавил Видок.

Набросав короткую записку Майкрофту, я отправился с ними на вокзал Юстон. Через час мы уже сидели в купе первого класса поезда, следующего в Ланкашир. Эмиль мгновенно уснул на руках у матери, и она тоже задремала, склонившись над своим маленьким сыном. Мы с Видоком не спали. Когда поезд отправился в долгий путь на север, в надвигающуюся бурю, я жестом пригласил его выйти в коридор, где мы могли свободно поговорить.

– Видок, мне нужна кое-какая информация, – сказал я, предлагая ему сигарету. Он взял ее и помедлил, ожидая, что я дам ему прикурить. Я проигнорировал его ожидание, и он, пожав плечами, сам зажег сигарету и беспечно

Затем он небрежно прислонился к окну. Его беззаботная улыбка и шелковый шарф на голове придавали ему вид театрального пирата. Сделав несколько затяжек, он посмотрел сквозь дым на меня.

– Что нужно? – спросил он. Боже, как меня раздражал этот человек!

– Расскажите, что произошло в Лондоне в наше отсутствие. Что вы узнали о людях, которые похитили Эмиля? Что заметили в поведении ребенка? Расскажите все, что, по вашему мнению, может помочь нам в Ланкашире.

Он выдержал паузу, с наслаждением втягивая дым. Затем, бросив окурок на пол, начал свой рассказ.

Глава 25.Рассказ Видока

Пока мы с Видоком курили в коридоре перед купе, за обледенелыми окнами поезда сгущались ранние сумерки. Мадемуазель Ла Виктуар и Эмиль дремали в нашем уютном купе, и мы видели их с того места, где стояли, благодаря не до конца задернутой занавеске. Хотя я не могу поручиться за точность изложения нашего французского коллеги, я уверен в своей собственной, поскольку записал его рассказ сразу после нашего разговора. По крайней мере, в общих чертах он похож на правду. Итак, вот что поведал мне Жан Видок.

– Как вам хорошо известно, после той встречи с вами на улице мы с Шери навестили Майкрофта, брата вашего приятеля. Никому из нас его план не понравился; мне приказали оставить поиски Ники (тем самым подтвердив подозрения Шери, что Ника была моим приоритетом, и, разумеется, это не способствовало ее расположению ко мне!). Майкрофт Холмс приказал мне отправиться по адресу в Бермондси, где, как точно установили его люди, находился Эмиль. Мне сообщили, что ваш приятель обнаружил статую в лондонских доках, и Майкрофт уверил меня, что договорился с «Сюрте» и Нику вернут Франции, а меня наградят за заслуги в ее возвращении – в обмен на мое сотрудничество сейчас.

Я полностью отдавал себе отчет, что меня оттесняют в сторону, чтобы вредному брату Майкрофта – нет, я не буду стесняться в выражениях относительно вашего приятеля, – достались все лавры возвращения марсельской Ники, пока я занимался бы своей возлюбленной и ее пропавшим сыном. Признаюсь, это та часть, которая не понравилась мне.

Я, конечно, не застрахован от тонких чувств и болезненных эмоций моей дорогой леди, тем не менее казалось логичным проигнорировать приказы этого назойливого позера Майкрофта Холмса. Наверное, на моем месте вы поступили бы так же – решили сначала выполнить самую неотложную из миссий.

Я рассуждал так: статуя, без сомнения, в ближайшем будущем покидает Лондон, отправляясь в место своего окончательного назначения; в то же время считается, что мальчик находится в безопасности, и вряд ли в ближайшее время его перевезут куда-нибудь еще.

Расставив приоритеты таким образом, я настоял, чтобы сначала мы вернулись в 221Б. Там я попросил Шери собрать наши вещи для «быстрого отъезда в Париж», а сам тем временем съездил бы за мальчиком один, забрал его и вернулся бы буквально через несколько часов. На самом деле мой план заключался в том, что сперва я собирался отправиться в доки, но, естественно, я не стал посвящать ее.

– Ноhélas[67]! Моя дорогая Шери захотела сама отправиться за Эмилем. Причем прямо от «Диогена», и даже наше возвращение в 221Б вызвало у нее жуткое раздражение.

Я подозревал, что у нее был другой план. Я чувствовал, как в ней клокочет ярость, которую, как бы это сказать, не унять простым спасением Эмиля. Он был ее главным приоритетом, и… она хотела знать, что, кто и почему довел его до того положения, в котором он оказался. И если бы ребенку причинили какой-либо вред, я не сомневался, что она не покинет Англию, не отомстив.

Ох уж эти женские эмоции! Они не помогают в нашем деле,n’est-ce pas[68]? Она стояла у двери в квартире вашего приятеля, разъяренная, иррациональная, отказываясь отпускать меня одного. Я сразу понял, что она легко может поставить под угрозу и мою миссию, и спасение своего сына. И принял неожиданное решение.

– Шери, дорогая, подойди сюда! – позвал я ее. – Посмотри в окно. Не следит ли кто-нибудь за нами с улицы? Возможно, чтобы вернуть Эмиля, придется действовать в обход!

Она подошла к окну и посмотрела вниз.

– О Боже! Там действительно кто-то есть! Жан, всего лишь двадцать минут назад я видела этого человека возле «Диогена»! Это не может быть совпадением.

Но… кто это был? Я хитростью заманил ее к окну, чтобы достать кое-что из своей дорожной сумки, и теперь прятал эту вещицу за спиной. Но был ли там кто-тоvraiment[69]?

Убрав вещицу в карман, я подошел к ней и отдернул занавеску. Моя дорогая была права. На другой стороне улицы, стараясь оставаться незамеченным, в тени карниза устроился мужчина. Пока мы рассматривали его, он бросил взгляд на наше окно.Alors![70] Вот он мой шанс! Задернув занавеску, я взял Шери за руку.

– Дорогая, – сказал я, – будет безопаснее, если ты останешься здесь. Так и мне легче увести «хвост», и самому ускользнуть от него, и все это исключительно в интересах Эмиля.

Для нас обоих было бы лучше, если бы она согласилась.

– Никогда! – объявила она. – Я пойду к Эмилю с тобой. Он не уйдет с незнакомцем.

Увы, такой поворот событий не вписывался в мой план. Быстрым движением я вытащил наручники, которые прятал в кармане, и пристегнул мою дорогую леди к столбу большого книжного стеллажа в вашейsalon[71].

На юге Франции у нас есть особый вид ветра, который возникает будто из ниоткуда и такой сильный, что может снести небольшой дом. Он называетсяle mistral[72]. И именно так отреагировал мой нежный цветочек.

Ударом ноги в мое самое уязвимое место, за которым последовал резкий удар ее свободной правой руки, я был опрокинут на пол, и ваза с ее цветами – будь они неладны! – обрушилась мне на голову.

–Salaud![73] – крикнула она, и я не стану утруждать себя переводом. Затем последовал шквал слов и беспорядочных движений. Встав с пола, я поднял стул и осторожно пододвинул его к ней, словно подбираясь к цирковому льву. Она ответила мне ревом.

Я всего лишь хотел, чтобы она удобно отдохнула, пока будет ждать моего возвращения, но она вырвала у меня стул и швырнула его через всю комнату. Он едва не попал в старую скрипку, которая и была, как я полагаю, той самой страдивари. Во всяком случае, стул снес небольшой столик, заставленный химическим оборудованием, и оно вдребезги разбилось о пол. Повсюду разлились какие-то пузырящиеся жидкости. А вонь была – брр!

Потерпев неудачу в ее

– Посиди пока! – крикнул я, перекрывая ее крики. – Я вернусь с твоим сыном!

Мои пальто и шляпа находились в опасной близости от нее, поэтому вместо них я схватил с вешалки первые попавшиеся шляпу и пальто и выбежал за дверь.

На заснеженной улице я огляделся вокруг, но прятавшийся в тени человек, очевидно, сдался и ушел. Это же мог оказаться и не преследователь, а просто прохожий, решивший переждать снег. Но у меня были дела поважнее.

На этом месте его повествования я не выдержал и вмешался.

– Ты ушел, оставив мадемуазель Ла Виктуар одну и в наручниках? С предателями вокруг? – потребовал я ответа. Этот тип был безответственным хамом!

Видок пожал плечами.

– Да ладно вам, доктор Ватсон. Мистер Холмс сам сказал: те, кто нам угрожает, охотятся за статуей и за мной, а не за мадемуазель.

– Но как вы могли быть так уверены!

– Достаточно уверен. В любом случае, за ней никто не пришел. Позвольте, я продолжу? Если, конечно, вы хотите услышать о спасении Эмиля.

Я согласился. Это правда, она не пострадала. Но меня переполняло возмущение бессердечным пренебрежением этого человека к женщине, которую, по его словам, он любит. Несмотря ни на что, я настоял, чтобы он продолжил.

–Mon Dieu!Ваш лондонский воздух просто замораживает! – воскликнул он, продолжая свой рассказ. – Оказавшись на улице, я надел верхнюю одежду, которую все еще держал в руках. В спешке я схватил пальто и довольно красивый цилиндр, – Холмс носил их в Париже. У меня более крупное тело, и пальто оказалось тесным, к тому же для моей следующей миссии оно выглядело слишком шикарно. Нырнув в переулок, я помял шляпу и загнул ее поля, а также немного измазал грязью и цилиндр, и пальто, чтобы их нарядный вид не бросался в глаза.Eh bien[74], мне не хотелось слишком выделяться на верфях.

Довольный проделанной работой, я направился в доки. Адрес я прочитал – вверх ногами – во время моей встречи с Майкрофтом. Это один из моих особых талантов. Что, не такой уж особенный, вы хотите сказать? В любом случае, я легко обнаружил саму Нику, закутанную в несколько слоев холста. В вертикальном положении ее удерживали деревянные опоры. Рядом дежурили несколько охранников.

Я узнал двух мужчин из нашего приключения в «Ша Нуар». Теперь мне оставалось только телеграфировать о местонахождении Ники в Париж, тем самым обеспечив себе заслугу в ее возвращении. Можно утверждать, что французы обнаружили ее с такой же легкостью, как и англичане. Если бы у «Сюрте» были люди в Лондоне, уже к ночи статуя оказалась бы в наших руках.

Уходя, чтобы отправить телеграмму, я почувствовал, что за мной следят, и предпринял меры, отрываясь от слежки. Так и не увидев никого конкретного, я выполнил свою миссию без помех.

Теперь, когда статуя нашлась, я мог заняться Эмилем, поэтому и отправился в мерзкий промышленный район Лондона под названием Бермондси.Mon Dieu[75], какая там вонь!

Сладковатый аромат вашей бисквитной фабрики «Пик Фрин» (почему вы, англичане, так любите это безвкусное, по сравнению с нашей выпечкой, печенье, находится за гранью моего понимания) в сочетании с едкими запахами множества кожевенных заводов делали воздух почти непригодным для дыхания. Я подсмотрел, как от этого зловония спасались другие, и, закрыв шарфом нос, отправился по адресу, данному Майкрофтом.

Там, в темном маленьком домике, затерявшемся за другими, в стороне от главной дороги, я обнаружил свою добычу. Майкрофт рассказал, что Эмиля спрятали у сестры одного из слуг графа. Ее муж – кожевник по профессии – приютил ребенка у них в доме. Было ли это похищением с целью выкупа или спасением ребенка от жестокого обращения в доме графа, еще предстояло выяснить. Кто знает?

В окно я увидел грустного маленького мальчика, который одиноко сидел за столом и баюкал небольшую игрушечную лошадку. Я узнал его по описанию моей любимой. Худенький, с вьющимися светлыми волосами, погруженный в себя… и с тем узнаваемым налетом богатства, который появляется от обилия хорошей еды, отсутствия физического труда или даже, как я полагаю, от отсутствия беспокойства о том, откуда возьмется следующаяsaucisse[76].

Но было в нем что-то вроде… как бы это сказать? – глубокой печали. Никаких физических повреждений я не заметил. И все равно, с ребенком что-то было не так. Он сидел со своей игрушкой, механически раскачиваясь взад-вперед, а на его лице застыл пустой, потерянный взгляд. С ним явно случилось что-то плохое.

Комната была почти пустая. Других игрушек, кроме лошадки, я не заметил, зато хорошо видел пар от его дыхания. В одном углу из нескольких соломенных матрасов была устроена небольшая постель, на которой лежали аккуратно сложенные потертые одеяла. Угли в кухонном камине догорали, и мальчик, похоже, страдал еще и от холода.

Нельзя было терять времени. Я обошел дом снаружи, заглядывая в окна, чтобы выяснить, есть ли там еще кто-нибудь. По-видимому, его оставили одного, хотя надолго ли, я не мог определить. Мне повезло, но нужно было действовать быстро.

Вернувшись на кухню, я легко отпер окно и пролез через него.

– Эмиль? – окликнул я его. – Меня прислала твоя мама. Я отведу тебя к ней. – Я совсем забыл, что, спасаясь от неприятных запахов, закутал лицо шарфом. Это обстоятельство и мой иностранный акцент, должно быть, напугали мальчика. Я должен был это предвидеть.

Ребенок вскрикнул и попятился от меня. Он взял стул и поставил его на моем пути. Еще бы, он же сын своей матери!

Я пытался урезонить его. Он не отвечал мне ни по-английски, ни по-французски и даже не пробовал приблизиться ко мне.

– Эмиль, прошу, идем! – умолял я его. Хотя, в самом деле, зачем ему следовать за незнакомцем, который приводил его в ужас?

Потом я услышал звуки, явно означавшие, что кто-то возвращается через входную дверь, и перестал быть вежливым. Схватив большую холщовую сумку, лежавшую в углу комнаты, я запихнул в нее ребенка.

Calmez-vous[77], доктор Ватсон; я проделал все очень осторожно; я не чудовище! И отнес его обратно на Бейкер-стрит, в квартиру 221Б. Что? Да, в сумке.

Думаете, за все хлопоты мой цветочек встретил меня по возвращении с благодарностью и любовью?Mais non![78] Вы не представляете! Я вошел в вашу гостиную и аккуратно опустил свою тяжелую ношу на пол. Увидев, как сумка шевельнулась, Шери сразу догадалась, что это Эмиль.

Мистраль превратился в мегеру! Мне пришлось показать ей мальчика с противоположного конца комнаты, прежде чем я осмелился подойти и отцепить наручник.

В ту же секунду, когда она стала свободной, я будто исчез с

– Эмиль,mon cheri[79]! – причитала она.

Мальчик ничего не говорил и вдруг попятился в замешательстве. В конце концов, она ведь не была той матерью, которую он знал. Но, безусловно, друг семьи – все-таки лучше, чем незнакомец с лицом, закутанным шарфом.

– Ах, мой малыш. Ты знаешь, кто я,non[80]? – спросила она. Он кивнул в ответ. Он действительно узнал ее, но все еще пребывал в замешательстве. – Ты в безопасности,mon petit[81], иди же ко мне. – Он помедлил, а затем снова бросился в ее объятия под новые потоки слез с обеих сторон.

Она покрывала его поцелуями, осмотрела его на предмет синяков или признаков травм и отвела наверх, сказав, что мальчику требуется принять теплую ванну.

Покинутый таким образом, я обнаружил в буфете неплохую коллекцию бренди, а в коробке на каминной полке – отличные сигары. Поэтому я устроился в кресле – читал вечерние газеты и курил. Так мы провели вечер. Она ни разу не заговорила со мной до тех пор, пока ребенок не заснул, надежно спрятанный в ее спальне.

У вас, англичан, есть, пожалуй, кое-что ценное – ваша английская гостиная, и я дремал у камина, когда она спустилась вниз. Она робко вошла, или так, по крайней мере, мне показалось.

– Жан, я не могу добиться от Эмиля ни слова, – сказала она. – Трудно было вызволять его? В каком состоянии ты нашел его? Кто охранял? Ты столкнулся с какой-нибудь опасностью или, может, получил травму? Что произошло?

Когда женщина задает вопросы в такой манере, бессмысленно давать простые честные ответы.

– Нет. Тихий. Никто. Нет. Я запихнул его в сумку, иначе он никогда бы не пошел со мной.

И поэтому я немного приукрасил. Разве тонкая вышивка на шелковой ткани не красивее, чем кусок простого льна? Я постарался точно описать ребенка и его состояние, возможно, добавив всего лишь несколько деталей. Женщинам нравятся хорошие истории.

И, доктор Ватсон, не смотрите на меня так скептически; история, которую я вам рассказываю, настоящая. Уверяю вас.

Продолжу. Теперь, благодарная, она, казалось, полностью простила меня за то, что ранее я приковал ее наручниками к книжному шкафу. Все ее сильные эмоции померкли перед лицом новой тревоги – что случилось с Эмилем, что заставило его замолчать? Даже ей не удалось вытянуть из него ни слова, и она была вне себя от беспокойства по этому поводу.

– Я убью его, если он причинил мальчику вред, – заявила она.

– Ты имеешь в виду графа? – Я хотел знать наверняка.

– Да. Он либо причинил Эмилю боль, либо проглядел, что случилось с нашим ребенком. Я выясню, что произошло, и он заплатит сполна. Я заставлю его заплатить!

–Calmes-toi[82], Шери. Уверен, со временем Эмиль заговорит, – попробовал я успокоить ее.

– Мы должны немедленно отправиться в Ланкашир. Я докопаюсь до сути!

Наконец-то наши планы совпали! Ланкашир был именно тем местом, где и я хотел бы находиться. Статуя вполне могла отправиться утром туда.

Да, да, разумеется, и чтобы помочь леди. Доктор Ватсон, позвольте мне закончить.

Однако, чтобы убедиться, что статуя действительно покинула Лондон, мне нужно было притормозить Шери, и я сказал:

–Ma Cherie[83], разве не будет лучше, если Эмиль отдохнет ночь здесь? К тому же он спит,n’est-ce pas[84]? А что еще ребенку надо?

Образумившись, она согласилась поехать утром и, даже не поцеловав меня на ночь, удалилась в нашу комнату, где Эмиль спал в нашей постели. Дверь за ней закрылась. Потом дверь открылась, Шери выбросила на лестницу мою ночную рубашку и снова закрыла дверь.

Для моего собственного отдыха оставалась либоsalon[85], либо комната Шерлока Холмса. Я вошел в его комнату и огляделся.Mon Dieu[86]! Такая холодная и пустая, кровать жесткая и узкая, повсюду книги и бумаги, воск от множества горящих по ночам свечей, пепельница, переполненная окурками сигарет, маленький холодный камин и никаких дров поблизости, большая жестяная коробка и странные фотографии преступников на стенах. Да я скорее лягу спать в келье сумасшедшего монаха!

Вернувшись в гостиную, я собрал подушки, мягкое красное одеяло, которое висело на кресле, и очень даже удобно устроился на диване. Сон пришел легко.

В этот момент я не мог сдержаться. Несмотря на необходимость дослушать рассказ до конца, я был взбешен случайным вторжением Видока в наше, или, вернее, в личное святилище Холмса.

– У тебя, парень, совсем нет представления о приличиях? – возмутился я. – Я никогда не отваживался заходить в спальню Холмса, разве что для лечения болезни или травмы, и один раз для поиска… э-э, чего-то, и уж не стал бы рассматривать ее.

– Возможно, вам следует это сделать, – ответил Видок. – Иногда полезно знать, с кем общаешься. Знаете, аскетизм Холмса граничит с мученичеством.

Я не согласился с его выводом, ссылаясь на множество удовольствий, которые Холмс получает от своей скрипки, оперы, музеев и…

– Наркотиков, – добавил Видок.

– Заканчивайте свой рассказ, – сказал я.

И Видок продолжил.

Мне крайне повезло, что я спал в этой комнате, а не наверху, с Шери, поскольку, уверен, в противном случае мы оба были бы мертвы. Ночью я проснулся от внезапного крика. Казалось, он донесся снаружи, с улицы, и совсем рядом. Потом я услышал, как внизу открывают замок. Я мгновенно оказался на ногах и, схватив у камина кочергу, спрятался за дверью. Их было трое, все одеты в черное и в масках, но я узнал в них людей, с которыми мы дрались в «Ша Нуар».

Я сбил одного с ног, но второй и третий причинили мне значительные – как бы это сказать? – проблемы. Услышав шум, один бросился наверх, а затем вернулся с Шери и Эмилем, угрожая им ножом, пока я боролся с третьим вsalon[87].

Я не буду подробно описывать катастрофу, которая последовала за этим, но один из них выкрикнул имя вашего приятеля. Очевидно, все это время они принимали меня за Шерлока Холмса! В конце концов, это же его квартира. А я был в ночной рубашке. Мы оба высокие. Ну, не знаю, я, пожалуй, красивее…

Ладно, продолжаю. Ночные гости дрались профессионально. Мне же мешали теснота, необходимость защищать и ребенка, и его бесстрашную мать, а также то, что я был босиком.

Мне удалось достать их, убив одного, но я получил порез на лбу. Раны на голове сильно кровоточили, и моя собственная кровь, вперемешку с кровью двух других, была повсюду. Прошу прощения за причиненный беспорядок, но, конечно, вы понимаете.

Шери, мальчик и я едва выбрались оттуда живыми. Мы схватили

Мы сбежали в ночь. Сквозь густой туман я увидел, как двое нападавших скрылись в переулке с телом своего товарища.

Недалеко от Бейкер-стрит есть французский ресторан «У Веррея». Он принадлежит моему другу. Шери, Эмиль и я побежали туда и нашли там убежище. У моего друга есть небольшая комната наверху, для гостей. Шери сделала все, что могла, для моей бедной головы; потом они с Эмилем заснули, а я сидел, отогревая замерзшие ноги у маленького очага. Именно там вы и нашли нас, доктор.

Видок докурил сигарету и затушил ее об пол, беззаботно втоптав в ковер. Словно в знак протеста, поезд со стоном остановился.

Мы вошли в купе, где мадемуазель Ла Виктуар и Эмиль продолжали спать, ничего не подозревая. За окнами кружился снег, и больше ничего не было видно. Вскоре пришел билетер и сообщил, что снежная буря сделала невозможным всякое продвижение вперед, и, пока не расчистят пути, мы временно застряли на полпути между Лондоном и Ланкаширом. Вероятно, на несколько часов.

Принесли одеяла и чай. Видок пожал плечами и устроился поудобнее, а я вернулся в коридор, пытаясь унять тревогу сигаретой. Интересно, как-то там Холмс? Если ему нужна моя помощь, пока я никак не могу помочь ему.

Было ли ошибкой ехать в Лондон? Я нашел нашу клиентку и выяснил, кто напал на 221Б, а возможно, и почему. Теперь я мог передать мадемуазель и ее сына под защиту Холмса. Слабое утешение. Я чувствовал, что почти не приблизился к разгадке тайны, окружающей мальчика, и задавался вопросом, правильно ли было привезти его на север сейчас. С этими тревожными мыслями я удалился спать.

Часть восьмая. Смыв черного

Художник должен начинать каждый холст с черного цвета, потому что все вещи в природе темные, кроме тех, на которые падает свет.

Леонардо да Винчи

Глава 26.Человек в подвале

Ранним утром наш поезд снова продолжил путь, и вскоре после рассвета мы добрались до Пенвика. Когда поезд подошел к станции, мы уже проснулись и были готовы к высадке. Однако в нашей маленькой группе возникли разногласия по поводу дальнейших действий по прибытии.

Моей первой заботой было разыскать Холмса. Мадемуазель Ла Виктуар хотела найти безопасное место для Эмиля, а затем отправиться в «Клайтон», чтобы встретиться лицом к лицу со своим бывшим любовником. Видок уже знал с моих слов об убийстве леди Пеллингем и на этот раз согласился со мной. План мадемуазель был небезопасен, и вместе мы убедили ее сначала разыскать Холмса, а затем отправиться в поместье группой, при поддержке людей Майкрофта.

Однако реальные события сильно отличались от этих планов.

Когда мы сошли на платформу, к нам подбежала сильно взволнованная высокая красивая блондинка. Ее сопровождал совсем худенький, видно измученный тяжелой жизнью мальчик с отчаянно-умными глазами.

– Доктор Ватсон, я полагаю? – отдышавшись, спросила женщина. – Я миссис Фило, жена доктора. Прошу, идемте скорее со мной. Ваш друг и мой муж в серьезной опасности! – С этими словами она повернулась к Видоку. – И вы! Вы друг мистера Холмса?

– Иногда он может считать меня таковым, – уклончиво ответил Видок с улыбкой, игнорируя очевидное огорчение этой леди или, возможно, посчитав, что его галльское обаяние прекратит ее истерику. Но его поведение только подлило масла в огонь.

– Нет времени на любезности! – отрезала она. – Так друг или враг? На кон поставлены жизни!

– Мы его друзья, – быстро сказала мадемуазель Ла Виктуар. – Чем мы можем помочь?

– И что случилось? – спросил я.

– Следуйте за мной, расскажу по дороге, – ответила она и бросилась бежать. Распорядившись, чтобы носильщик оставил наш багаж на вокзале, мы с Видоком бросились за ней, но мадемуазель Ла Виктуар остановилась. Растерянный Эмиль стоял как вкопанный. Его трясло.

Мальчик, которым, как я позже узнал, был сиротой Фредди, инстинктивно взял его за руку. Эмиль посмотрел на него, и между ними промелькнуло некоторое понимание.

Впятером мы поспешили за миссис Фило.

Яркое зимнее солнце выглянуло из-за горизонта и наклонилось над городком, иногда ослепляя нас на поворотах, пока мы пробирались сквозь снежные завалы и по обледенелым мощеным улицам. Город был почти безлюден, точно так же, как и утром накануне. Я узнал этот маршрут: мы направлялись в тюрьму.

Боже мой, тюрьма!

– Миссис Фило, прошу, введите нас в курс дела! – Я задыхался от быстрой ходьбы, стараясь не отставать от нее.

– Прошлой ночью, когда мистер Холмс раскопал могилу леди Пеллингем, его арестовали. Он не сдался без доблестной борьбы. Фредди, вот этот мальчик, видел все, что там произошло. Когда мой муж узнал о том, что случилось, он отправился в тюрьму, чтобы попробовать вызволить мистера Холмса. Ни один из них не вернулся. Фредди… он сирота… я объясню позже… последовал к тюрьме за моим мужем. И он слышал крики.

– …жуткие крики, – сказал ребенок. – Не знаю, чьи. Но от них кровь стыла в жилах.

Миссис Фило не нужно было больше убеждать нас. Через несколько минут мы уже приближались к тюрьме, из которой как раз только что вышли, скалясь, сам судья Боден и двое его подручных и задержались у входа. Я жестом приказал всем остановиться и скрыться из виду за углом здания.

Приметив экипаж, за которым можно было спрятаться, я подобрался поближе, откуда мог слышать их разговор.

– Иди отсыпайся, Уэллс. Слишком много развлечений утомляет человека, – ухмыляясь, говорил Боден. Его подчиненный визгливо и заискивающе рассмеялся в ответ. – Потом прибери там все, идет? Но сначала выпей за мой счет пинту, и всякий там кофе, и хороший завтрак тоже съешь. Эта ночь была долгой для всех нас. Карозерс и Джонс даже немного пострадали от этого лондонского выскочки. Проследи, чтобы им оказали помощь.

Нам нужно было немедленно пробраться в тюрьму. Но я заставил себя и всю нашу маленькую группу дождаться, пока люди Бодена уйдут. Тем временем я велел миссис Фило увести мадемуазель Ла Виктуар и детей, а затем вернуться с транспортным средством, которое могло бы перевозить заключенных в любом состоянии.

Другая женщина стала бы настаивать на том, чтобы как можно скорее разыскали ее мужа. Но она понимала, где он находится, и проявила хладнокровную логику, которой я скоро буду

– Может понадобиться медицинская помощь. Я медсестра и приготовлю все необходимое для операции, – сказала она, уходя с мадемуазель Ла Виктуар и мальчиками.

Продолжив наблюдение за тюрьмой, мы с Видоком увидели, как из здания вышли трое мужчин, двое из которых здорово хромали.

– Эти люди – убийцы, – сказал я. – У вас есть пистолет?

В ответ Видок вытащил из кармана французский MAS 1887 – элегантное оружие и не менее смертоносное, чем мой собственный надежный армейский револьвер.

Мы подошли к тюрьме с тыла. Ее задняя дверь, ведущая в переулок, была заперта. Расстроенный, я с силой дернул ее. Глупо, конечно: она громко загремела.

–Ah, non![88] – сказал Видок. – Вы слишком грубо работаете. – Он достал набор отмычек, почти такой же, как у Холмса, и быстро открыл замок. –Eh, voila![89]

Я вбежал в здание, на ходу вытаскивая револьвер. Видок последовал за мной, размахивая своим. По темному коридору мы прошли мимо нескольких пустых камер и оказались в большой комнате в передней части тюрьмы, которая одновременно служила приемной, залом для судебных заседаний и офисом. У стойки регистрации стоял мужчина и сонно заполнял какие-то бумаги. Как и предыдущий тюремщик, с которым мы имели дело в прошлый раз, он был огромным и, похоже, не особо сообразительным. Этот щеголял порезом на лбу и уже набухшим синяком под глазом.

Я поднял револьвер и вошел. Видок сделал так же.

– Где заключенные? – потребовал я ответа. Мужчина в замешательстве посмотрел на нас.

– Вы кто? – спросил он.

Я взвел курок.

– Отвечай немедленно!

– Вы имеете в виду доктора? Он вон там. – Тюремщик испуганно перевел взгляд с Видока на меня и указал на другой коридор.

– А высокий, очень худой мужчина? Лет тридцати пяти. Темные волосы.

При этих словах тюремщик побледнел.

– Гмм… я точно не знаю, прямо сейчас, но доктор… он мог видеть… он, эм… Я все это время был здесь, вот за этим столом. Я клянусь.

К моему удивлению, Видок подскочил к тюремщику и, схватив его за воротник, потащил под дулом пистолета к коридору, на который тот указал.

– Показывай! – рычал Видок. – И ключи захвати.

Мы подошли к небольшой камере, в которой в рубашке с короткими рукавами, подперев голову руками, на исполосованной кнутом скамье одиноко сидел доктор Фило. Он удивленно поднял на нас взгляд полных отчаяния, покрасневших глаз. Когда охранник отпер дверь, он вскочил на ноги. Выглядел он невредимым.

– Доктор Ватсон, слава Богу! Но, боюсь, вы опоздали!

– Что случилось? – спросил я. – Где Холмс?

– Боден арестовал его прошлой ночью на кладбище. Был «судебный процесс», и Боден осудил его за разграбление могил и колдовство.

– Колдовство? Что за чушь? Где он?

– Думаю, внизу. Если еще жив. Его приговорили к восьмидесяти ударам плетью и…

– Где внизу?

– Там есть специальная камера, где Боден приводит свои приговоры в исполнение, – с ужасом на лице ответил Фило.

Мальчонка, пришедший с Энни Фило, слышал крики.

– Веди нас! – заорал я на тюремщика. С пистолетом Видока, приставленным к его шее, тот повел нас по темному коридору к какой-то лестнице в дальней части здания. Когда мы спустились в подвал, температура упала на двадцать градусов, и воздух стал влажным и холодным. Перед глазами плавал образ окровавленного Помероя, умирающего в камере. От холода и страха перед тем, что нам предстояло обнаружить в этой беззаконной адской дыре, у меня началась неудержимая дрожь.

Путь нам преградила запертая дверь. Охранник возился с ключами.

– Они распяли его, – сказал молодой доктор. – Там есть старая дыба, ей больше ста лет, и они привязали его к ней.

Тюремщик все еще возился.

– Видок! – окликнул я. Видок выпрыгнул вперед и вырвал ключи у мужчины, заставив его пошатнуться резким ударом ноги в пах.

– Ваш друг – гордый человек, и храбрый. Он не показал страха и назвал судью трусом и бандитом.

Видок тоже не нашел нужный ключ.

– Да выбейте же дверь! – крикнул я и снова повернулся к Фило: – Что было потом?

– Боден только усмехнулся. Но когда мистер Холмс сказал, что сам судья, опозорив свою семью, умрет на виселице, тот как с цепи сорвался. Он набросился с такой яростью… – Фило опустил голову. – Я не видел все до конца. Меня утащили прочь. Прошло уже больше часа.

Наконец, Видок подобрал ключ. Вбежав в дверь, мы оказались в довольно просторном, жутко холодном помещении, уходящем в кромешную тьму. Похоже, мы попали в другую камеру. Путь нам преграждала стена из решеток, запертых на засов и на ключ. Видок подал знак съежившемуся тюремщику, чтобы тот открыл ее. На этот раз тот проделал все без промедления.

Мы ворвались внутрь, но не могли ничего разглядеть в кромешной тьме.

– Тихо! – сказал я, и все замерли. В наступившей тишине слышался только негромкий звук капающей воды.

– Фонарь! – крикнул я, но Видок опередил меня.

– Свет! Сейчас же! – рявкнул он, схватив тюремщика за шиворот и прижав дуло пистолета к его горлу.

Мужчина сухо кивнул, отыскал в углу фонарь и зажег его. В небольшом круге слабого света мы двинулись дальше вглубь.

– Холмс? – Ответа не последовало. Я повернулся к тюремщику. – Где? – потребовал я ответа.

Тюремщик кивком указал вправо от нас.

– Показывай!

Он не двигался, только стоял, сжимая трясущимися руками фонарь.

– Держите его, – сказал я Видоку и, забрав фонарь, вместе с доктором Фило двинулся дальше в темноту. Я чуть не поскользнулся на мокром полу, а когда посмотрел вниз, то увидел, что стою в луже крови.

– Боже! Холмс! – вскрикнул я. – Холмс?

– Сюда! – позвал Фило.

Я повернулся и поднял фонарь выше. Представшее моим глазам зрелище я не забуду никогда.

Шерлок Холмс, без рубашки, был распластан и привязан к деревянной раме, похожей на гигантский мольберт художника. Тело обращено к дыбе, лицо отвернуто. Верхнюю часть торса, шею, руки и ноги удерживали толстые кожаные ремни, и теперь худощавое тело безвольно свисало с них.

Он не шевелился.

– Холмс! – закричал я, подбегая к нему.

Его спину, черно-красную от крови, покрывали бесчисленные раны. Некоторые глубокие порезы все еще сильно кровоточили. Его дыхание было поверхностным. Рядом на полу валялось орудие истязания, причинившее эти травмы, – плеть, которую называют «кошкой-девятихвосткой».

– Какие же вы, англичане, варвары! – воскликнул Видок.

– Отойдите в сторону! – Фило подошел и обхватил, поддерживая, Холмса, чтобы снять вес с его рук.

– Боже, Холмс, вы слышите меня? – чуть не плача, позвал я его, нащупывая на запястье слабый пульс. Холмс был жив, но в состоянии шока.

– Похоже, больше двадцати ударов, – сказал Фило. – Они утащили меня после пяти. Боден делает перерыв, когда не может привести жертву в чувство. Ему неинтересно, если нет реакции.

– Холмс! Можете говорить? – шептал я.

Я коснулся его лица, мертвенно-бледного и очень холодного. Его веки

– Ватсон… вы… хорошо. – И потерял сознание.

Глава 27.Кровные братья

Через несколько минут Видок, Фило и я вынесли Холмса через главный вход. Перед тюрьмой, как и обещала Энни Фило, ждал экипаж.

В нем были одеяла, несколько грелок для ног и, к моему удивлению, мадемуазель Ла Виктуар. Пока экипаж быстро ехал по заснеженным и покрытым льдом улицам к операционной доктора Фило, они втроем, по моему указанию, растирали руки и ноги Холмса, спасая его от шока и гипотермии, пока я осматривал нашего пациента, пытаясь обнаружить другие травмы.

– Что с ним случилось? – спросила мадемуазель Ла Виктуар.

Видок обнял ее, успокаивая, но она сбросила его руку:

–Pas maintenant[90], – сказала она. – Не сейчас!

В дополнение к рваным ранам я обнаружил несколько порезов и глубоких ушибов. На протяжении всей дороги по обледенелым улицам Холмс лежал неподвижно, как мертвец. Мадемуазель Ла Виктуар не сводила с него глаз.

– Он будет жить? – наконец спросила она.

Я не мог ответить правдиво. Первичный осмотр не выявил переломов костей, и все же ситуация была ужасной. Переохлаждение в сочетании с шоком и потерей крови не предвещало ничего хорошего.

– Доктор? – снова едва слышно обратилась она ко мне. Я взглянул на нее и увидел полные слез глаза. Я был странно тронут ее тревогой, но постарался сразу отвлечься, чтобы самому не поддаться отчаянию. Отстраненность – вот что мне требовалось, чтобы действовать.

– Мы сделаем все возможное, обещаю, – ответил я, отворачиваясь.

Мы внесли Холмса через приемную доктора Фило, которая располагалась во флигеле дома, прошли через небольшое помещение для ожидания пациентов в его медицинский кабинет – большую, хорошо освещенную комнату, подготовленную к нашему приезду. Через приоткрытую дверь была видна кухня.

В камине горел огонь, наготове стояли ведра с теплой водой, а все необходимое для работы лежало на столике рядом с большим столом. Карболовая кислота, бинты, шовный материал и иглы, губки, обезболивающие и стимуляторы – все было разложено с профессиональной точностью. Я узнал технику медицинской сортировки. Выяснилось, что во время Второй Афганской войны[91] миссис Фило все два года служила в качестве медсестры, обученной по методике Флоренс Найтингейл.

В течение следующих нескольких часов доктор Фило, его удивительно компетентная жена и я прилагали все усилия, слившиеся в одну, казалось, бесконечную попытку спасти жизнь Холмса. Мадемуазель Ла Виктуар и Видока изгнали из медицинского кабинета, отправив присматривать за мальчиками.

Шли часы, мы неустанно работали, не щадя своих сил, – делали Холмсу теплые компрессы, стараясь поднять температуру тела. Мы надеялись, что он придет в себя настолько, что сможет пить. Но он оставался без сознания.

За это время Фило рассказал об остальных событиях, приведших к аресту Холмса.

– Когда я сообщил ему о внезапном погребении леди Пеллингем несколькими часами ранее, этот факт сильно заинтересовал его, и он непременно хотел осмотреть тело той же ночью. Несмотря на наши уговоры, он настоял на том, что, как только стемнеет, отправится на кладбище один и выкопает тело. Начиналась сильная метель, и мы пытались его остановить.

– Ваш друг не отступился, – сказала миссис Фило.

Затем Фило рассказал, что Фредди, мальчик, которого Холмс спас с фабрики, взял на себя смелость и побежал за ним в надвигающуюся бурю, чтобы «помочь» своему новообретенному герою. Спрятавшись за надгробным камнем, он стал свидетелем тому, как Боден и четверо мужчин застали Холмса врасплох и безжалостно схватили – по-видимому, не без героической борьбы.

– Но удалось ли ему осмотреть тело леди Пеллингем? – спросил я.

– Думаю, да, – ответил Фило. – Тело леди лежало распростертым на заснеженной земле. Фредди говорил, что мистер Холмс склонился над ней и был так занят, что не слышал, как подобрались Боден и его подручные.

– Холмс! – Я вглядывался в неподвижное бледное лицо. Что он обнаружил? Заберет ли он тайну леди Пеллингем с собой в могилу? Меня охватили одновременно и горе, и ярость. Ну почему он не дождался меня?! Выбросив эту мысль из головы, я вернулся к насущной задаче. – Продолжайте, – попросил я, обращаясь скорее к себе, чем к ним. – Что было дальше?

Фило рассказал вкратце. По словам мальчика, на Холмса напали двое мужчин, но его герой превратился в дикого танцора: он прыгал, отбиваясь лопатой, и легко справился с обоими.

Возможно, это и не было преувеличением. Холмс в значительной мере владел мастерством боксера, боя на палках, а позже, уже будучи детективом, стал мастером барицу.

Затем Боден натравил на него еще двоих, и против четверых у Холмса не было ни единого шанса. Как только они надели на него наручники и уложили на землю, только тогда Боден подошел и приложил собственную руку к скованному человеку, ударив его по лицу.

Фредди бросился обратно к дому доктора Фило и сообщил им о поимке Холмса. Несмотря на мольбы миссис Фило, доктор сразу отправился в полицейский участок.

На этом месте я прервал рассказ доктора. Температура Холмса приближалась к норме, и нам нужно было сменить тактику.

– Помогите перевернуть его, и я пока займусь его спиной, – попросил я. Когда мы занялись очисткой и перевязкой рваных ран нашего пациента, лежавшего без сознания, Фило продолжил свой рассказ с подробностями, которые он видел своими глазами:

– Было около четырех утра, когда я распахнул дверь тюрьмы. И тут же обнаружил, что, несмотря на столь ранний час, вовсю происходит имитация судебного процесса. Холмс был в наручниках и сидел на импровизированной «скамье подсудимых», а Боден, с широкой улыбкой на лице злодея, председательствовал с таким видом, словно находился на празднике, а не на суде. Его приспешники сидели в ряд, образуя что-то вроде жюри присяжных.

– А, доктор, – весело обратился ко мне Боден. – Если бы ты не пришел, я бы сам послал за тобой! Могут потребоваться твои услуги. Будешь свидетелем, как мы вершим правосудие над этим отвратительным самозванцем, расхитителем могил, убийцей и богохульником.

Двое его подручных подошли и буквально толкнули меня на скамейку, усадив лицом к этому фарсу. Они остались рядом, придерживая меня, на случай если я вдруг захочу сбежать. Признаюсь, доктор Ватсон, я был напуган, но, если бы мог, побежал бы звать на помощь.

«Суд», – если его можно так назвать, – длился не более пяти минут. Холмса обвинили в разграблении могил, грандиозном воровстве и, наконец, колдовстве. Тюремщик, выполнявший роль судебного клерка, робко напомнил Бодену, что могут понадобиться дополнительные подробности: вдруг кто-нибудь заинтересуется, какие именно действия осужденного были квалифицированы как колдовство.

Тогда Боден достал из кармана палец, который он отрезал от тела леди Пеллингем! Признаю,

– Боже мой!

– Холмс не пошевелился и ничего не сказал. Он переносил все невероятно стоически.

Я вполне мог представить эту сцену.

– Что было потом?

Фило продолжил на одном дыхании:

– Боден вытащил несколько карт таро, кристаллы, перо и небольшой мешочек с каким-то веществом похожим на пепел. Он положил эти предметы в тот же карман, где уже лежал палец, а пеплом посыпал лицо Холмса. Очевидно, он все спланировал заранее.

– Держу пари, выглядит как сатанинский ритуал, – проговорил Боден, поворачиваясь ко мне. – Доктор Фило, как люди образованные, мы же знаем, что это чистая чушь, не так ли? Но для присутствующих здесь это колдовство. Что скажете, джентльмены? Четверо его приспешников кивнули в знак согласия. «Я сразу догадался, как только увидел его», – сказал один из них. «У него был дьявольский взгляд», – подхватил другой. И они захохотали.

Холмс, руки которого по-прежнему были скованны наручниками за спиной, стоял молча. О чем бы он ни думал, я не мог этого понять. Его глаза потемнели, а лицо стало непроницаемым.

Боден приговорил его к восьмидесяти ударам плетью и пожизненному заключению. Второе было лишним; восемьдесят ударов плетью смертельны. Ваш друг знал это, но, когда его уводили, не проронил ни слова. У Бодена, казалось, появилась свежая идея. Он повернулся ко мне со словами: «На этот раз ты, доктор, будешь наблюдать, как мы приводим приговор в исполнение».

В этот момент Фило взглянул на жену, затем на меня. Ему было стыдно.

– Говорю вам, доктор Ватсон, я был сильно напуган. И Боден понимал, что смотреть, как человека забивают до смерти, и быть не в силах остановить это зверство для меня…

– Вы ничего не могли сделать, – остановил я его.

– Джентльмены! – воскликнула его жена, возвращая нас в настоящее. – Давление упало. Мы теряем пациента!

Холмс оставался смертельно бледным и ни на что не реагировал. Несмотря на наши усилия разбудить его, все попытки оставались тщетными. К такому состоянию могла привести только потеря крови.

– Необходимо ввести ему жидкость! – сказал я, понимая, что в человека, который находится в бессознательном состоянии, насильно жидкость не введешь.

– Может, перелить, – предложила миссис Фило.

Мне тоже приходила мысль о переливании. Но что переливать? На момент описываемых событий процесс переливания крови был мало изучен. Вода и молоко давали почти нулевой результат, и от метода отказались как от небезопасного. Животная кровь тоже ничего не давала.

Вмешалась миссис Фило.

– Перелить кровь от человека к человеку. Я видела, как это работает.

– Где? – удивленно спросил ее муж.

– В Афганистане. Только один раз. Но я ассистировала и знаю, что делать.

– Я тоже, – сказал я. – Три раза. Но все три пациента погибли. Шансы очень малы.

– Даже в этом случае они лучше, чем ничего, – спокойно возразила медсестра. – А мы, доктор, как раз подходим к этой точке.

Она не преувеличивала. Я посмотрел на Холмса. Если мы ничего не сделаем, смерть не заставит долго ждать себя. Миссис Фило отвела меня в сторону и объяснила, что она хотела бы стать донором, но беременна, и ее муж об этом пока не знает. Сам Фило тоже вызвался, но я отклонил его предложение.

Донор также подвергнется риску. Мы будем переливатьмоюкровь. И никаких возражений я не приму.

Рядом со столом немедленно поставили раскладушку, и я лег на нее ничком, пока устанавливали соединение. Напротив меня лежал Холмс, бледный как смерть и неподвижный. Я закрыл глаза, и Фило ввел длинную иглу в мое левое предплечье, соединив ее с резиновой трубкой.

Когда кровь потекла из моей вены, я внезапно вздрогнул и почувствовал прохладу, а также странное «тянущее» ощущение в животе и ногах.

Медсестра Фило стояла рядом с Холмсом и следила за тем, чтобы ничто не мешало притоку крови к его руке; ее муж следил за работой соединения с моей стороны, время от времени изменяя угол и положение соединяющей нас трубки.

Жизненная сила буквально вытекала из моего тела. Я посмотрел на Холмса. Он не шевелился, в глаза бросались несколько порезов на его лице, ярко выделявшихся на фоне бледной кожи. Я не религиозный человек, но, закрыв глаза, я изо всех сил желал, чтобы моя кровь помогла моему другу и не убила его в процессе переливания.

Не знаю, сколько прошло времени; возможно, я потерял сознание. Неподалеку, слева от меня, послышался стон. Я открыл глаза. Холмс!

Взволнованный, я сел, и у меня тут же закружилась голова.

– Не торопитесь, доктор! – Миссис Фило протянула мне бренди и мелко порезанные фрукты. Ее лицо сияло от хороших новостей. – Кажется, у нас получилось!

Вскоре соединение отключили, и мы окружили стол, на котором лежал Холмс.

К нему вернулся румянец, и он неловко пошевелился. Его руки и ноги снова стали теплыми. Усадив нашего пациента, нам удалось влить ему в рот несколько ложек разбавленного бренди, который, впрочем, он тут же, закашлявшись, выплюнул. Но мы не сдавались.

Наконец он открыл глаза и в замешательстве огляделся. Тут же волна боли исказила черты его лица, – сказались последствия ночных травм.

– Ох… – простонал знакомый хрипловатый голос. – Немного морфия не помешало бы.

Теперь он пытался управлять собственным выздоровлением.

Через час, не без нашей помощи, Холмс уже сидел, и нам даже удалось заставить его съесть немного измельченных фруктов и выпить больше жидкости. Он дрожал, что было хорошим знаком, и мы устроили его у огня, закутав в одеяло. Небольшая доза морфия заставила боль отступить.

– Ватсон, – прошептал он, когда супруги Фило ушли на другой конец медицинского кабинета, чтобы привести в порядок инструменты и прочее оборудование, – все случилось так, как мы и подозревали: леди Пеллингем задушили, а не закололи. Для ареста мне не хватает еще одного фрагмента головоломки. – Он сделал паузу, и на его лице отразилась тревога. – Какой сегодня день? Сколько времени я потерял?

– Только одну ночь. Сегодня вторник. Холмс, вы никуда не пойдете. Оставьте лорда Пеллингема людям Майкрофта! Свои доказательства вы представите позже. Сейчас самое важное – чтобы вы поправились. Вы чуть не умерли!

Миссис Фило выбежала из соседней комнаты.

– Их нет! – закричала она.

– Кого? – спросил Холмс.

– Всех четверых – французов и мальчиков. Полагаю, дети ушли первыми. И взрослые, похоже, в спешке последовали за ними! Оставили дверь распахнутой всем ветрам. Они все ушли!

– Но почему? И куда? – размышлял я вслух.

– Проклятье, доктор, как вы могли допустить, чтобы они приехали сюда? В «Клайтон» они отправились! – воскликнул Холмс. – Эмиль собрался к своим родителям. Фредди, без

Внезапно он покачнулся, и его колени подогнулись. Я успел подхватить его, когда он споткнулся.

– Сядьте! – приказал я. Он согласился, и я отступил назад. – Холмс, пусть люди Майкрофта возьмут дело в свои руки! Они наверняка получили мою телеграмму и уже должны быть в поместье.

Миссис Фило усмехнулась.

– Вы телеграфировали им с городского почтамта? С таким же успехом можно было отправить свое послание в бутылке.

– Энни права, – согласился с ней Фило. – Каждое сообщение, отправленное оттуда, проходит через Бодена.

– Значит, люди Майкрофта все еще в двадцати милях отсюда! – воскликнул Холмс. – Дети в опасности. Дайте мне кокаин! Семипроцентный раствор. Сейчас же! Он поставит меня на ноги.

– Ни в коем случае! – воскликнул я и, повернувшись к миссис Фило, добавил: – Вы даже не представляете…

Ее муж, с неуверенным видом, стоял как вкопанный. Но его невозмутимая жена уже готовила инъекцию.

– Очень даже представляем, – сказала она. – Мы видели следы от уколов у него на руке.

Она протянула шприц Холмсу. И, прежде чем я успел остановить его, он выхватил у нее шприц и воткнул иглу себе в руку.

– Нет! – закричал я, но медсестра встала между мной и Холмсом.

Она схватила меня за обе руки, глядя мне прямо в глаза.

– Я видела достаточно, чтобы понять этого человека. Ваш друг отправится в «Клайтон», с кокаином или без него. – Она выдержала паузу. – Так у него больше шансов.

На это мне нечего было возразить. Я посмотрел на Холмса. Он стоял, глубоко вдыхая воздух, закрыв глаза, сжав кулаки, собирая свою удивительную силу, пока по телу растекался проклятый наркотик.

Энни Фило была права. Теперь его уже не остановить.

Глава 28.Крылатая Победа

Через несколько минут наш экипаж мчался по замерзшей сельской местности в «Клайтон». Между тем, доктор Фило поехал в соседний городок, чтобы дать телеграмму людям Майкрофта в Соммерсби, приказывая им немедленно отправиться в «Клайтон». Я очень надеялся, что они получат эту телеграмму и что их не заманили в ловушку где-нибудь еще.

Мы подъехали к поместью, когда темнота уже сгустилась и поднялся холодный ветер. Огромное здание с редкими освещенными окнами возвышалось в темно-фиолетовых сумерках во всем своем готическом великолепии. И только его длинное одноэтажное крыло, по-прежнему скрытое за деревьями, сияло золотистым светом. Палладиум-холл.Коллекция.

Температура в экипаже резко падала, и от пледов, укутывавших наши ноги и спины, было мало толку. Дрожа от холода, я взглянул на Холмса. Энергичный и готовый сражаться дальше, он сидел выпрямившись, а его глаза блестели от возбуждения и действия наркотика.

Какое бы зло ни ожидало нас в «Клайтоне», ему придется встретиться с могущественной силой добра. Но мой друг всего лишь человек, поэтому безумная, искусственно подпитываемая энергия, представлявшая серьезную угрозу для графа, не менее угрожала и самому Холмсу. Мне было страшно подумать о цене, которую придется заплатить за нее.

Он перехватил мой взгляд.

– Со мной все будет в порядке. Проверьте револьвер и держите его наготове, – велел он.

Затем Холмс дал знак кучеру остановиться за зарослями деревьев, и мы вышли из экипажа. Он что-то шепнул кучеру и, хлопнув по лошади, отослал его прочь.

По расчищенным дорожкам мы пошли к погруженному в темноту дому и вскоре оказались в ухоженном французском парке, который располагался за Палладиум-холлом. Обледеневшие верхушки фигурно подстриженных деревьев и кустарников тускло поблескивали в лунном свете.

По мере того, как мы подходили ближе, огни частной художественной Мекки Пеллингема становились ярче, отбрасывая на тусклый сад желтоватую дымку и создавая среди деревьев призрачные тени.

Кто-то откашлялся рядом с нами в темноте. Я вытащил револьвер. В лунном свете, на железной скамье, украшенной изысканным орнаментом, сидел, опустив голову, Видок. Он пожал плечами на французский манер и поднял руку. Его приковали наручниками к скамейке! Оглядев наш маленький отряд, Видок усмехнулся:

– Похоже, вы замечательно поправились, Холмс. Хорошо иметь в друзьях врача,n’est-ce pas?[92]

– Где дети? – потребовал ответа Холмс.

–Hélas[93], мы так и не догнали их, но проследили их досюда. – Он театрально вздохнул, позвякивая наручником. – Леди очень хотела продолжить в одиночку.

– Она задумала убить графа, – сказал Холмс. – Вы только все усложните. Идемте, Ватсон! – Он повернулся и растворился в темноте.

–Ah, non![94] – воскликнул Видок. – Я же замерзну!

– Где ваши отмычки? – спросил я.

Он кивнул в сторону, где на снегу, вне досягаемости для него, лежала небольшая связка отмычек. Леди была умной женщиной.

Немного помедлив, я снял пальто и бросил ему.

–Merde![95] – тихо прозвучало нам вслед, когда мы уже убегали.

Дойдя до заднего входа в великолепный зал, мы заглянули через двойные двери, ведущие в галерею из сада. В дальнем конце стоял Пеллингем, разговаривая с кем-то, кого мы не могли увидеть с террасы. Его одежда была немного в беспорядке, жесты – эмоциональны.

Многочисленные большие скульптуры располагались в центре зала, мешая нашему обзору. В дальнем конце и чуть в стороне стояла огромная статуя, затмевавшая остальные. Временно ее поддерживали деревянные подпорки и опорные тросы. Статуя изображала женщину, держащую факел, устремленный ввысь. Ее развевающиеся одежды облегали фигуру такой совершенной красоты, что даже меня поразила ее ошеломляющая грация.

– Вот она – Богиня Победы! – прошептал Холмс. – Дорогой Ватсон, эта знаменитая скульптура стоила жизни многим людям.

Марсельская Ника!

Запертые двери быстро поддались умелым рукам Холмса. Не замеченные Пеллингемом за основной массой скульптур, мы вошли в вытянутый зал с дальнего конца.

Он продолжал разговаривать со своим невидимым и молчаливым слушателем тихо, но резким тоном. На таком расстоянии, в зале с мраморным полом, слова, обретая эхо, становились неразборчивыми. Я рассматривал большие статуи, стоявшие между графом и тем местом, где находились мы. Скульптуры принадлежали к разным эпохам – без сомнения, оригиналы – и стоили не одно состояние. На стенах, плотно увешанных картинами от пола до потолка, разместилась коллекция, способная соперничать с Лувром.

Даже из нашего затемненного конца длинного зала, по-моему, я узнал Тициана, Рембрандта… и вроде даже Вермеера? Далее – Дега, Ренуар…

– Ватсон! – прошипел Холмс, выводя меня из состояния благоговейного трепета. Он снял пальто и бесшумно опустил его на пол. – Смотрите вперед.

Переходя от статуи к статуе, но оставаясь незамеченным, Холмс начал осторожно продвигаться к другому концу зала. Я последовал его примеру. Преодолев примерно две трети пути, мы остановились за большой многофигурной композицией. Теперь голоса стали отчетливыми.

А потом мы увидели нашу клиентку. Холмс правильно

Эмиля и Фредди нигде не было видно.

Пеллингем слегка отодвинулся, закрывая нам леди.

– Где ты прячешь детей? – потребовала она ответа.

– Я… Каких детей? Эмиля здесь нет. Что ты имеешь в виду?

– Что ты сделал с нашим сыном? Нечто ужасное. Он не разговаривает. Отвечай немедленно!

– Ничего!

– Где он?

– Шери, дорогая моя, если бы я только знал! Я люблю нашего сына. И т-ты это прекрасно знаешь, ведь так?

– Где он? Говори, или я пристрелю тебя сейчас же!

Сделав мне знак оставаться в укрытии, Холмс вышел из тени.

– Мы найдем его, мадемуазель. Опустите пистолет.

Наша прекрасная клиентка стояла в нерешительности; ее рука, державшая пистолет, дрожала.

– Этот человек – лжец. Он всегда лжет! – Она указала на графа.

Холмс медленно подошел к ней и протянул руку.

– Мадемуазель, отдайте оружие мне, – мягко сказал он. – Если вы застрелите графа, вас повесят. Эмиль не может позволить себе потерять обеих матерей.

Помедлив, она опустила пистолет, и Холмс тут же забрал его.

Он повернулся и направил ее пистолет на графа.

– А теперь, сэр, пришло время обсудить убийство вашей жены.

Граф побледнел.

– Преступник заключен в тюрьму…

– Вашего камердинера подставили, возможно, по вашему приказу. Он умер в этой тюрьме, замученный до смерти. Покажите ваши руки, Пеллингем.

Граф замешкался, ничего не понимая.

– Леди Пеллингем не была заколота. Ни камердинером, ни кем-либо другим. Я раскопал ее могилу и осмотрел тело. Ее задушили, и убийца носил кольцо на мизинце правой руки.

– …раскопал ее могилу?

– Повторяю, руки покажите. Или я пристрелю вас.

Лорд Пеллингем неохотно вытянул руки вперед.На мизинце его правой руки было кольцо с печаткой.

– Это не я! – воскликнул граф. – Я любил ее! Такую красивую… и мою…

– Значит, она была частью вашей коллекции? Но она разочаровала вас, верно?

– Нет!

– Сначала с наследником?

– Нет… нет… я любил ее.

– А позже, почему? Любила Эмиля больше, чем вас?

– Нет! Нет! Моя дорогая Аннабель не была совершенством. Но я любил каждое ее несовершенство! Для меня она была как великое произведение искусства. Совершенная в своем несовершенстве, она всегда…

– Хватит болтать! – рявкнул Холмс. Он помолчал, размышляя. – Ну, конечно! Мы восхищаемся в искусстве не совершенством, а кое-чем другим. – Он окинул взглядом окружавшую нас коллекцию. – По своей природе искусство не является точным отражением реальности. Идеальным отражением была бы фотография. Но, каким бы несовершенным произведение искусства ни было, оно превосходит свои недостатки и является более великим по отношению к ним. Именно поэтому им дорожат.

Что? Действие кокаина прекратилось? Неужели мой друг сошел с ума?

– Именно поэтому, – прошептал граф. – Так мало кто понимает. Аннабель была моим особым сокровищем.

– Вы бы не стали уничтожать свое особое сокровище. Несмотря на кольцо, я вам верю, – сказал Холмс. – Вы не убивали свою жену. Она была частью вашей коллекции.

Конечно, кольцо было косвенной уликой. Но если не граф убил свою жену, тогда кто и почему? На этот раз доводы моего друга заставили меня усомниться.

Краем глаза я заметил едва уловимое движение. Обернувшись, я увидел в темноте маленькую фигурку, прятавшуюся за статуей и наблюдавшую за происходящим.

Это был Эмиль!

Оставаясь в тени, я махнул рукой, привлекая внимание Холмса. Он посмотрел в мою сторону, и я одними губами произнес имя Эмиля. Похоже, не разглядев мой сигнал в тусклом свете, где я стоял, Холмс снова повернулся к графу.

– Я ошибался насчет того, что вы убили свою жену, – сказал Холмс, и его голос стал громче. – Да, ошибся, бывает! Но вы, без сомнения,причиниливред своему сыну. И за это вы заплатите!Прямо сейчас!

Он театрально вытянул руку с пистолетом мадемуазель Ла Виктуар, будто собираясь выстрелить в графа.

Какого дьявола?

Эмиль выбежал из тени и прыгнул в объятия отца, подвергая себя опасности.

– Нет, нет! Не трогай папу! – закричал ребенок.

– Эмиль! – воскликнула его мать.

Выдержав паузу, Холмс опустил оружие.

– Таким образом, моя версия подтверждается! – Улыбаясь, он повернулся к нашей клиентке. – Мадемуазель, этот человек не причинил никакого вреда вашему сыну. Вы видите, с какой любовью мальчик относится к нему. Я ошибался по многим пунктам. Граф слаб, и другие люди рядом с ним пострадали из-за этого. Но он не причинил вреда ни жене, ни ребенку.

Граф и его сын в слезах обнимали друг друга.

Звук взводимого курка приковал наше внимание. Боден вышел из-за статуи и, приставив пистолет к голове мадемуазель Ла Виктуар, заломил ей руку за спину.

– Брось пистолет, Холмс, или леди умрет. А теперь отпихни его от себя.

Холмс подчинился, незаметно подав мне знак рукой, которую не видел Боден, чтобы я подождал.

– Здесь еще кто-нибудь прячется? – с хохотом крикнул Боден. В ответ не раздалось ни звука. – Ладно. Расскажи-ка, Шерлок Холмс, как получилось, что ты до сих пор жив?

Холмс промолчал. Боден сильнее выкрутил своей жертве руку, и она вскрикнула.

– Магия, Боден. Ты же сам обвинил меня в колдовстве, помнишь?

– Я, пожалуй, прикончу тебя. Но не сейчас. Пошути еще, и я всажу этой вертлявой девке пулю в живот. Ты знаешь, какой медленной и мучительной будет ее смерть. – Он неторопливо передвинул пистолет к ее животу и ухмыльнулся, глядя на Холмса.

Мадемуазель Ла Виктуар едва слышно выругалась. Ее взгляд встретился со взглядом Холмса. Оба были непоколебимы; леди оказалась сильной женщиной.

– Но сначала вернемся к графу, – продолжил Боден, поворачиваясь к ошеломленному джентльмену. – «Великий детектив» дал мне все необходимое, чтобы я посадилтебяв тюрьму за убийство – и неважно, совершил ты его или нет! Я надеялся вовлечь тебя… разговор затянулся надолго.

– Боден, презренный паразит, ты же работаешь на меня! – возмутился граф.

– Только ты так считаешь, что я работаю на тебя, – ответил Боден. – Теперь ты в моей власти.

– Думаю, Боден, что нет, – вмешался Холмс. – Лондон предупредили о ваших махинациях.

Боден сделал паузу, и его лицо потемнело.

– Мой отец – герцог. Для вас я неприкасаемый.

– Идиот! – сказал граф. – Сделав одолжение твоему отцу, я обеспечил тебе анонимность и новую жизнь!

Боден вздрогнул, и граф продолжил:

– Тебя нужно было убрать подальше от Суссекса. После твоейimbroglio[96] с пастушкой и ее молодым человеком ты стал позором для семьи. Я просто оказал услугу старому другу. Ошибся. – Граф смотрел на Бодена с презрением.

– Ха! Вы называете этоimbroglio! – воскликнул Холмс и повернулся к Бодену. – Ты исчезнувший младший сын герцога Уоллфордского, совершивший двойное убийство Каллена – Катбертсона с применением пыток в 86-м году! Отрезанные пальцы – знакомо, теперь это повторяется здесь! Неудивительно, что твой отец отказался от моих услуг. Он и так

Лицо Бодена превратилось в маску холодной ярости. Все еще прикрываясь мадемуазель Ла Виктуар как щитом, он изменил свою цель на графа и Эмиля.

– Ты высокомерный старый дурак. Попрощайся со своим сыном.

–Non!– закричала мадемуазель Ла Виктуар. – Только не мальчик!

Эмиль стоял, обхватив руками ноги отца. Граф осторожно высвободился из рук ребенка и слегка оттолкнул его.

– Эмиль, отойди в сторону. Здесь опасно. – Мальчик неуверенно остановился, а затем попытался вернуться к отцу.

– Эмиль, нет! – одновременно закричали граф и мать Эмиля. Ребенок замер.

– Да, вот именно, оставайся, где стоишь, – сказал Боден. – Меня интересует твой отец.

Граф выпрямился, чтобы достойно встретить свою смерть.

– Пристрели меня, если должен. Но пощади мальчика. Прошу.

Холмс улыбнулся.

– Эх, Боден, вот и последний фрагмент головоломки встал на свое место! Вам не нравится мелкая дичь. Вы обычный садист, и для вас взрослые – гораздо более интересные жертвы.

Боден повернулся, целясь в Холмса.

– Я уже заставил тебя рыдать, как ребенка, и снова сделаю это, – прорычал Боден. – И на этот раз я завершу свою работу. Кстати, где твой помощник? Он же так заботился о тебе! Мне будет приятно, если ты сдохнешь у него на глазах!

Я бы убил этого человека, даже если бы этот выстрел стал последним в моей жизни. Но четкий выстрел не получался.

– Игра окончена, Боден, – сказал Холмс, поворачиваясь к графу. – Лорд Пеллингем, этот человек пытал и убил вашего камердинера. Что касается вашей жены…

С ревом граф бросился прямо на Бодена.

Оттолкнув мадемуазель Ла Виктуар в сторону, Боден обеими руками прицелился в атакующего графа, как в слона. Холмс прыгнул между ними и выбил пистолет у него из рук. Оба упали на мраморный пол. Пистолет Бодена отлетел в сторону.

– Беги! – крикнула мадемуазель Ла Виктуар Эмилю. Холмс и Боден катались по полу, пытаясь применить друг к другу удушающий захват. Я выскочил из своего укрытия и, подкараулив шанс, воспользовался им. Раздался оглушительный выстрел моего револьвера и визг Бодена. Холмс вырвался, а злодей схватился за свою ногу.

Я попал ему в артерию, и из раны хлестала кровь.

Боден не сводил с нас с Холмсом злобного взгляда.

– Я увижу вас обоих в аду, – прохрипел он и со стоном упал на спину.

Я помог Холмсу подняться.

– Отличная работа, Ватсон, – сказал он.

– Ну-ну, давай-ка, беги скорее к дедушке! – раздался знакомый американский голос.

Все взгляды обратились к двери. Эмиль прибежал прямо в объятия Стротерса, отца леди Пеллингем. Теперь мужчина стоял освещенный со спины у входа в зал.

Стротерс подхватил мальчика и поднял его, будто от радости. Затем, движением, которое я никогда не забуду, сильной рукой вдруг крепко прижал его к груди. Ребенок дико задрыгал ногами и приглушено вскрикнул, не в силах дышать.

– Правильно, иди к дедушке, малыш.

Из-за пояса со спины Стротерс вытащил огромный кольт 45-го калибра.

– А вот и наш герой дня! – объявил Шерлок Холмс.

– Дэниел? – прошептал граф.

– Никому не двигаться, – велел Стротерс. – Бросьте пистолет, доктор. Я знаю, вы хороший стрелок, но я лучше.

Я бросил револьвер и, повинуясь жесту Стротерса, оттолкнул его ногой. Он отлетел от статуи и оказался недалеко от Бодена. Проклятье! Тот лежал неподвижно. Я надеялся, что он уже мертв.

Стротерс стоял в стороне от нас, держа ребенка как щит.

– Я вот уже некоторое время слушаю. А вы умный, мистер Шерлок Холмс, но большую часть вы все-таки упустили. Вам еще весьма далеко до старой доброй американской изобретательности.

Я огляделся. Мадемуазель Ла Виктуар поймала мой взгляд и так же взглядом быстро указала на пол. Ее пистолет лежал в четырех футах от меня, скрытый от глаз Стротерса. Я моргнул ей в знак признательности.

– Вполне возможно, мистер Стротерс, – сказал Холмс. – Я знаю, что именно вы являетесь вдохновителем приобретения этого желанного приза. – Он указал на Нику и усмехнулся. – Этого нелепого куска камня, за которым охотятся три нации, и ни одна не смогла заполучить его себе. А вы справились, верно? Вы привезли ее сюда, и вряд ли кто-нибудь во Франции или Англии узнал бы об этом. Снимаю перед вами шляпу.

От похвалы самодовольство Стротерса расцвело пышным цветом.

– Что ж, вы правильно поняли, – сказал он.

Я подвинулся к пистолету. Одновременно Холмс сделал небольшой шаг в сторону, отвлекая от меня внимание.

– Отпустите ребенка, – сказал он. – Дайте ему отдышаться, а я расскажу остальное. – Стротерс медлил, и Холмс продолжил: – Сэр, вы все равно убьете нас всех. Власть в ваших руках. Разве вы не хотите, чтобы сначала все узнали, как вам это удалось?

Во что играл Холмс? У меня по спине текли струйки пота. Мальчик уже почти не трепыхался, пытаясь вырваться.

– Месье! – крикнула мать мальчика. – Он не может дышать! Пожалуйста, отпустите!

Стротерс раздумывал.

– Ладно, но вам никогда не догадаться. С удовольствием послушаю, как знаменитый детектив выставляет себя дураком. Продолжайте. – Он ослабил хватку, и Эмиль принялся хватать ртом воздух.

Его мать застонала с облегчением.

Вдруг я заметил, что Боден шевельнулся. Он дрожал, но рукой тянулся к ране. Он был жив, и мой револьвер лежал менее чем в четырех футах от него! Холмс, похоже, тоже заметил это.

Граф стоял как вкопанный.

– Стротерс, я кое-что знаю об американских криминальных порядках, – сказал Холмс. – Из сообщений в Марселе, а позже в Париже, я узнал фирменный стиль убийства некоего Маццара, известного мафиози из Нью-Джерси. Я телеграфировал коллеге в Нью-Йорк, и он подтвердил, что ваши промышленные интересы в Нью-Джерси переплетаются с интересами его мафиозной семьи. Однако я ошибался на ваш счет. Думал, вы просто отплачиваете графу за какие-то услуги или, к примеру, действуете по его указке. Но нет, именно вы манипулировали им, так? Вы были вдохновителем. Вы отвлекли его внимание от фабрик, жены, сына и заставили сосредоточиться на том, чего он хотел больше всего на свете. Действительно, очень умно.

Граф судорожно охнул.

– Боже, прости меня, я был дураком дважды!

– И как сказала ваша жена, слепым, – продолжил Холмс, в упор глядя на Стротерса, – что особенно странно для любителя искусства. Этот человек усыпил вашу бдительность!

– Ха, очень неплохо! – рассмеялся Стротерс. – Особенно на этот счет. Да, яявляюсьвдохновителем. Может, мне и не хватает ваших манер и словарного запаса, но берегитесь нас, деревенщин!

Холмс вздохнул и развел руками.

– Вот именно! – согласился он. А я тем временем придвинулся ближе к пистолету. – Замечательный подвиг! С помощью своих веревочек, мистер Стротерс, вы управляли несколькими марионетками. Было довольно приятно, да, охотиться на мелкую дичь? И постепенно приобретать умение одеваться, как подобает английскому сельскому джентльмену? Кстати, ваш новый образ впечатляет. – Я почувствовал в Стротерсе неуверенность: он не

Все взгляды устремились на руку Стротерса, обращенную к нам, поскольку именно ею он прижимал ребенка. Он, как и граф, носил кольцо на мизинце.

– Я слушал тебя за дверью, дурак, – рассмеялся Стротерс. – Ну, ношу я кольцо. И из этого следует, я убил Аннабель? Зачем мне это делать?

– Чтобы она не разоблачила вас как педераста, – сказал Холмс.

Мадемуазель Ла Виктуар подавила тихий вскрик, а граф издал сдавленный звук.

– Одна маленькая проблема. Мое кольцо не на той руке, идиот, – сквозь зубы процедил Стротерс.

– Думаю, что нет. Прямо перед убийством вы с Боденом находились в курительной комнате. Вы, как и мы, слышали спор между леди Пеллингем и графом. У вас был мотив: вы знали, что она дошла до предела и готова все рассказать. Вы воспользовались случаем, поскольку спор бросал подозрение на графа. Прямой путь в библиотеку от того места, где вы находились, пролегал через небольшой кабинет. Я также вошел через него и заметил сбитые со стола бумаги. Кто-то проходил там в спешке.

– Это… это… ничего не доказывает! – воскликнул американец.

– Леди Пеллингем, когда ее убили, стояла лицом к другому концу библиотеки, – добавил Холмс и на мгновение замолчал. – Кольцо на правильной руке, если, как я теперь знаю,ее задушили сзади.

Граф пошатнулся.

– Боже! Ее собственный отец!

– И это еще не все. Дети с фабрики были убиты, и даже хуже. Вы изверг! – крикнул Холмс.

– Ты не можешь знать всего этого! – выдохнул Стротерс.

– Но я знаю! Ваша собственная дочь была первой, кого вы изнасиловали; вероятно, тогда ей было лет десять. Но по-настоящему вас возбуждают маленькие мальчики. Пока вы ждали, когда маленький Эмиль достигнет нужного возраста, вы удовлетворяли свою похоть сиротами, которых Боден поставлял вам сюда, на фабрику, по вашему выбору. – Театрально жестикулируя, Холмс придвинулся ближе к графу, отвлекая внимание Стротерса от меня.

Я сразу понял, что нужно делать. Я придвинулся ближе к пистолету рядом с Боденом. С мучительным видом он зажимал свою рану. Видел ли он меня?

– Если бы граф уделял своим делам больше внимания, возможно, он заметил бы, но вы старательно отвлекали его с Никой, оставаясь один на один с вашими игрушками. Боден был вашим помощником, этаким злым близнецом со своей патологией. Взамен вы купили ему должность и площадку для собственных игр.

В зале воцарилась мертвая тишина. Я был в двух футах от оружия.

– Так могло бы продолжаться еще долго, – продолжил Холмс, – если бы вы не перешли в своих развлечениях к убийству детей после получения удовольствия. Это привлекло постороннее внимание. Лондон уже некоторое время знает об этих преступлениях, хотя и смотрит, должен добавить, не в ту сторону.

Стротерс смертельно побледнел.

– Ты в сговоре с дьяволом. Или… – Он повернулся к Бодену. – Боден, ты предатель. Ты рассказал ему!

Боден оторвал взгляд от своей ноги.

– Я ничего не говорил! – закричал он.

– Невозможно! – заорал Стротерс. Он повернулся и направил пистолет на Холмса. – Ты сам дьявол, парень! Никто не может быть настолько умным! – Эмиль пытался вырваться, и Стротерс изменил хватку, – теперь он держал ребенка за тонкую шею. – Никто не понял бы…

Внезапно он взвизгнул, и его пистолет оглушительно выстрелил. Сирота Фредди выскочил из тени и укусил его в икру!

После этого все прошло в мгновение ока. Стротерс уронил Эмиля и прицелился в Холмса. Я нырнул за пистолетом нашей клиентки и выстрелил прямо с пола, задев Стротерса, и тот упал на спину.

Боден бросился к другому пистолету и направил его на графа.

Холмс прыгнул между ними.

Три выстрела прозвучали одновременно с невероятным взрывом звука, от которого задребезжали стекла в окнах зала. Я попал Бодену между глаз, и его выстрел оказался неудачным. Я обернулся, чтобы видеть Стротерса, который теперь лежал у двери; кровь обильно текла из раны на его плече.

Видок стоял рядом с мадемуазель Ла Виктуар и держал под прицелом отвратительное чудовище. Над его пистолетом все еще витала струйка дыма. Затем Видок подошел к распростертой фигуре Стротерса, вырвал кольт из рук старика и вернулся, чтобы обнять свою леди и Эмиля. Фредди стоял рядом в немом восхищении.

Холмс, оставаясь рядом с графом у подножия Ники, кивнул в сторону Бодена.

– Отличная работа, Ватсон. Похоже, на этот раз он действительно мертв.

Он повернулся к маленькой группе. Видок опустился на колени рядом с мадемуазель Ла Виктуар и Эмилем и, заключив их обоих в объятия, нежно целовал ее лицо.

–Ma cherie, ma petite![97] – шептал он.

– Наконец-то, Видок, вы появились, – сказал Холмс. – Как обычно.

– Я бы ни за что на свете не пропустил такое, – ответил француз, привлекая к себе мадемуазель Ла Виктуар. Однако прекрасная леди не сводила глаз с Холмса.

–Merci[98], месье Холмс, – тихо сказала она и повернулась ко мне. – И вам, доктор Ватсон.Ah, mon Dieu[99], вы ранены!

Именно тогда я заметил, что ранен в плечо, кровотечение было чуть сильнее, чем хотелось бы. Не смертельно, конечно, но давящую повязку надо наложить и поскорее.

– Кто-нибудь, помогите мне с этим… – начал я.

Мальчик Фредди подошел ко мне и предложил свой шарф.

– Мистер Холмс! Я заблуждался на ваш счет. Вы спасли мне жизнь… и моему сыну… – вздохнул граф. – Но моя дорогая Аннабель! Наш ребенок! У меня в голове не укладывается… – В отчаянии, он схватился за голову и отшатнулся назад.

При этом он споткнулся об опору у постамента Ники. Холмс прыгнул, чтобы поддержать его, но промахнулся. Граф выскользнул из его рук и тяжело ударился о временный постамент гигантской статуи. На какое-то ужасное мгновение Ника качнулась… Объятый ужасом, я наблюдал, как веревки, удерживающие ее, лопнули, и богиня медленно повалилась вперед.

– Берегись! – крикнул я.

Статуя рухнула на пол и раскололась, придавив графа и Холмса своим самым большим куском.

Часть девятая. 221Б

Все проще, чем вы думаете, и в то же время сложнее, чем представляете себе.

Иоганн Вольфганг фон Гете

Глава 29.Обратно в Лондон

Как раз в этот момент люди Майкрофта вместе с Гектором и Энни Фило чудесным образом ворвались в зал. И в галерее закипела деятельность. Люди Майкрофта поспешили к разбитой Нике, в то время как доктор и его жена бросились помогать мне вытаскивать из-под обломков Холмса и графа. Пеллингем получил перелом руки и поправился бы без проблем, а вот моему другу Шерлоку Холмсу повезло меньше.

У него был серьезный перелом левой ноги. Быстро перевязав мою рану, мы с Фило

На следующий день частный поезд, предоставленный благодарным графом, мчал нас через снега обратно в Лондон.

В соседних купе находились постель Холмса и место отдыха для меня. Дальше по коридору, в других купе разместились мадемуазель Ла Виктуар, Эмиль, Видок и сотрудник Скотланд-Ярда в качестве охраны.

Марсельскую Нику, вернее то, что от нее осталось, погрузили в соседний вагон. Она направлялась в Британский музей, если только Видок и французское правительство не одержат верх. В тот момент этот вопрос меня вообще мало волновал.

В тревоге проводил я часы рядом со своим другом. Сломанная кость угрожала вырваться наружу, и риск заражения при такой травме, как у него, был очень высок; я обернул его ногу пропитанными карболкой салфетками и отправил в Лондон телеграмму хирургу, который должен был встретить нас на Бейкер-стрит.

Холмс то приходил в сознание, то терял его, но, когда до Лондона осталось около часа, он пришел в себя, будто знал, что дом уже недалеко.

Я заказал чай.

– Эмиль, – устало сказал он. – Где он?

– Он здесь, в поезде, с матерью. Граф скоро приедет к ним в Париж.

– Ватсон, вы должны проследить, чтобы он получил помощь… возможно, психолога.

– Обязательно прослежу, – ответил я, – а теперь отдыхайте.

– А вы, Ватсон? Как ваша рука?

– Пуля задела только мягкие ткани. Не беспокойтесь.

Он лежал неподвижно, глядя на пролетающие за окном заснеженные сельские пейзажи.

– Жаль, что с Никой так получилось, – сказал он.

– Теперь это всего лишь обломки камня. Но Британский музей хорош в такого рода головоломках. И вы тоже решили большую головоломку. А теперь, Холмс, отдыхайте!

Он неловко пошевелился, и с его губ сорвался стон.

Я понимал, что надо отвлечь его внимание, и тогда ему будет не так больно.

– Может, вы разъясните, если вам нетрудно, некоторые тонкости нашего недавнего приключения, – попросил я.

– Неужели вам еще что-то не совсем ясно?

– Насколько я понимаю, отец леди Пеллингем, американец Стротерс, находился в центре целой серии преступлений. Осмеливался выдавать себя за филантропа и борца за права детей! Но я не понимаю его мотивов. Наверняка, если бы он захотел удовлетворять свою болезненную тягу к детям и в одиночку, ему достаточно было выбрать один из множества детских домов, которые он основал в Соединенных Штатах. Зачем он последовал в Англию за дочерью, как только та удачно вышла замуж за английского графа?

– Здесь два важных момента, Ватсон: леди Пеллингем, будучи ребенком, вероятно, стала его первой жертвой. У лица с такой девиацией первый инцидент, как правило, часто происходит недалеко от дома. Его первая жертва – особенная. Стротерс, хотя позже предпочитал маленьких мальчиков, сохранил болезненную страсть к своей дочери.

Разъяснение моего друга вызвало у меня удивление.

– Но все же…

– Предположим на мгновение, что он приехал сюда просто потому, что не мог оставаться в стороне. Оказавшись здесь, он открыл для себя золотую жилу. Во-первых, у него появилась колоссальная возможность получать детей через фабрики в поместье лорда Пеллингема. Садист Боден, который в то время был управляющим, стал его естественным союзником. Их отношения складывались непросто, и, в конце концов, Стротерс откупился от него должностью судьи. Она давала Бодену неограниченные полномочия практиковать свой особый вид «правосудия» и уединенные условия для этой практики.

От зла, стоящего за этой историей, у меня скрутило желудок. Трудно представить себе такую порочность.

– Боже мой, Холмс…

– Между тем, время шло, Стротерс увидел в блеске, богатстве и положении графа что-то такое, чего он хотел для себя.

– Разве это не обычная причина, по которой американские бароны-разбойники[100] выдают своих дочерей замуж за английских аристократов? – поинтересовался я. – Ради налета респектабельности и положения?

– Ватсон, не все являются разбойниками, но лишь часть их, – ответил Холмс. – И потом, это шанс заработать денег. Конечно, американский капитал часто имеет большое значение для поддержания некоторых из разорившихся крупных поместий. Когда нынешний лорд Пеллингем был еще ребенком, его отец принял несколько неверных деловых решений, которые впоследствии привели к катастрофе. Индустрия развивалась, и у модниц шелк впал в немилость. Но отец и сын оставались упрямо очарованными его красотой. Их доходы резко упали.

– Тут появляются Стротерс и его прекрасная дочь и спасают поместье Пеллингема, – сказал я.

– Именно так. Но бедняжка, юная Аннабель Стротерс! Сначала она думала, что в Англии, за тысячи миль от своего жестокого отца, она будет в безопасности. Лорд Пеллингем, хотя и слабый и поглощенный своими заботами, не был ужасным человеком.

– Но, разумеется, его привлекут к ответственности за все убийства, связанные с марсельской Никой? – спросил я.

– Нет. Боюсь, граф виновен только в рассеянности и элементарной жадности, – раздраженно возразил Холмс. Он неловко шевельнулся на кровати. Я поправил подушки, подложенные ему под спину.

– Тогда, если граф действительно любил свою американскую жену, зачем ему развлекаться с Шери Чериз?

– Вероятно, один-единственный проступок. От вас ведь тоже не ускользнуло, насколько очаровательна эта леди.

– Ну… гм… но почему леди Пеллингем приняла Эмиля как собственного ребенка?

– Ватсон, люди, испытавшие насилие в детстве, идут одним из двух путей – либо увековечивают насилие, либо, наоборот, защищают своих детей, как медведица убивает за своего детеныша. Леди Пеллингем испытывала острую потребность воспитывать ребенка так, как с ней самойнеобращались. И Эмиль так и не узнал…

Поезд тряхнуло на стыке, и Холмс, покачнувшись, застонал от боли. Я протянул руку, чтобы поддержать его.

– Немного морфия, Холмс?

– Было бы неплохо.

Из медицинского саквояжа я достал шприц и пузырек с морфием.

– Поэтому она и попросила Помероя спрятать мальчика, когда Стротерс начал проявлять к нему интерес.

– Именно так.

– Что теперь будет с Пеллингемом?

– Ничего страшного, полагаю. Скорее всего, он унаследует деньги Стротерсов. Как пэр, вероятно, избежит серьезного наказания, если вернет украденные произведения искусства и заплатит общественную компенсацию.

Продезинфицировав место для укола, я ввел лекарство.

– А мадемуазель Ла Виктуар?

– О леди не беспокойтесь. В любом случае, Эмиль останется наследником, как и планировалось ранее.

– Тогда, в итоге, все сложится хорошо, – сказал я. Последовала долгая пауза. Веки Холмса отяжелели. – Кроме вас, Холмс. Это дело дорого вам обошлось.

– Со мной тоже все будет в порядке, Ватсон. – Его голос стал невнятным. – У меня, как вы знаете… превосходное… медицинское… обслуживание. – Когда морфий подействовал, он улыбнулся и закрыл глаза. Успокоенный его ровным дыханием, я погрузился в тревожный сон, сидя рядом с ним.

Глава 30.Обновление

Говорят, врачи являются худшими пациентами. Поселив Холмса в 221Б со специалистом, который должен был заняться его ногой, и частной медсестрой,

И так случилось, что, занимаясь ее лечением в течение следующих десяти тревожных дней, я запустил собственную рану. В результате она загноилась, и меня отправили в госпиталь.

Когда мы более-менее поправились, моя дорогая жена весьма эмоционально и настойчиво попросила меня сопровождать ее в короткий отпуск в Брайтон для полного восстановления здоровья.

Там мы запоздало отпраздновали с друзьями Новый год, наслаждаясь свежим морским воздухом и множеством вкусных блюд. Хотя в течение этого времени я ежедневно писал и телеграфировал Холмсу, он ничего не ответил. Меня успокоило письмо доктора Агара: Холмс выздоравливал, хотя он ни разу не ответил прямо на вопросы о настроении моего друга.

Прошло целых пять недель, и в конце января я наконец пришел на Бейкер-стрит. Я медленно поднимался по ступенькам в наши такие знакомые комнаты, опасаясь снова застать своего друга во власти его пагубной привычки. Со смешанным чувством трепета и вины я вошел в гостиную.

Но вместо мрачного хаоса, который я ожидал обнаружить, шторы оказались распахнуты и комнату заливал свет. Из новенького граммофона, похожего на тот, что мы видели в парижской квартире Лотрека, гремела приятная мелодия Моцарта. Холмс сидел, закинув ногу на ногу, на небольшом диванчике у камина, в котором весело потрескивал огонь, и, как в старые добрые времена, изучал газетные колонки с объявлениями о розыске потерянных вещей, пропавших родных, знакомых и т. п.

В комнате произошло еще несколько изменений. У одного конца диванчика стояли костыли. В углу комнаты лежала необычная куча подушек, а на толстом ковре стояла свеча. Над этим на стене висел красочный набросок маслом, рядом с надписью «VR», сделанной из пулевых отверстий, которую он настрелял в стене от скуки. Тулуз-Лотрек, если я не ошибся.

– Холмс! – закричал я. – Рад, что вы выглядите так хорошо!

– Ватсон, доктор Агар оказался просто волшебником, и мои медсестры были, э-э, сказать «эффективны» – это ничего не сказать. Вижу, вы заметили новую картину. Она великолепна, правда? Могу предсказать, в будущем она получит широкое признание.

Он указал на картину в раме, на которой я теперь узнал мадемуазель Ла Виктуар в образе Шери Чериз, поющей в «Ша Нуар». Лотрек запечатлел и ее красоту, и что-то пронзительное в выражении ее лица – возможно, отражение ее личных призраков, подобных тем, что он разглядел в Холмсе.

– Красивая, – сказал я, даже не понимая, что привлекало меня больше – картина или модель, с которой ее написали.

– Подарок от лорда Пеллингема. Несмотря на все свои слабости, он знает толк в искусстве. Увы, месье Лотрек уехал из Парижа и теперь борется со своими пристрастиями на юге Франции. – Он задумчиво посмотрел на картину. – Боюсь, в его случае эмоциональная натура художника взяла верх над рациональным умом.

Это было то самое состояние, которое угрожало моему другу в прошлый раз и в котором я ожидал найти его сейчас.

– Но следы месье Лотрека, в отличие от наших собственных следов, Ватсон, останутся на века. Хотя сомневаюсь, что он понимает это.

Когда я подошел ближе к картине, он окинул меня внимательным взглядом.

– Ватсон, рад, что вы поправились. Доктор Агар говорил мне о вашей запущенной ране.

– Боюсь, я был небрежен. Глупо с моей стороны!

– Да, глупо, а теперь сядьте! – Холмс разлил чай и протянул мне чашку, над которой поднимался ароматный пар.

– Холмс, простите меня… – начал я.

– Извинений не требуется.

– Но с вами все в порядке? Как нога? А ваша спина?

Он отмахнулся от моих вопросов.

– Исцеление идет быстрыми темпами; давайте поговорим о других вещах.

– Я же не только ваш друг, я ваш врач.

Он оставил мое возражение без внимания и, сделав глоток чая, с улыбкой откинулся на спинку диванчика.

– Вам будет приятно услышать, что Эмиль выздоравливает и живет попеременно то с матерью в Париже, то с графом. Он начал учиться играть на фортепиано, и, по словам мадемуазель, у него есть талант.

Мое сердце радостно затрепетало.

– Значит, он говорит?

– И, по-видимому, довольно много.

– Так это ж хорошо! А я читал, что Нику приобрел Лувр. И этот негодяй Видок приписывает всю заслугу в ее возвращении себе!

– Ватсон, заслуги меня не волнуют. И вам это известно.

– Вы в самом деле заботитесь о справедливости. И граф, очевидно, снова ушел от наказания!

– Не все доходит до Флит-стрит, мой дорогой друг. Мой брат каким-то образом убедил графа, что правильно было бы пожертвовать всю его коллекцию Британскому музею. В настоящее время лорд находится в процессе передачи как произведений искусства, так и своей… э-э, привязанности к ним. Я точно знаю, он покупает замок и виноградник недалеко от Тура, во Франции.

– Вы говорите, во Франции! Рядом с мадемуазель Ла Виктуар?

– Не так уж далеко от нее, – усмехнулся Холмс.

Мы сидели и пили чай. Раньше мы пили бы не чай, а что-нибудь покрепче.

– Бренди. В буфете, – заметил Холмс. Стыдно быть таким предсказуемым.

– А как же сироты и фабрика? – поинтересовался я, наливая себе бокал. – Бренди, Холмс?

– Нет, Ватсон, спасибо.

– И Стротерс?

– Все улажено. Дело по фабрике расследуют из Лондона; сирот перевезли в школу-интернат, их расходы взял на себя граф. Стротерс заключен в тюрьму и, несомненно, будет повешен. Было бы интересно узнать о маленьком Фредди, сироте, – сказал он. – Я еще не слышал, что с ним стало.

– Ага! Значит, и я могу сообщить вам новость! Я получил письмо от доктора и миссис Фило. Они усыновили Фредди. Кстати, они ждут ребенка!

– Последнее я уже знал.

– Откуда?

– Подоконник. – На мой озадаченный взгляд он восторженно ухмыльнулся. – Апельсины. Утренняя тошнота.

– Ну конечно! Но в этом деле, Холмс, есть один аспект, который меня беспокоит. Ваш брат Майкрофт.

Лицо Холмса потемнело.

– И что с ним не так?

– Он угрожал вам, Холмс. Я не хотел бы вмешиваться, но…

– Тогда и не вмешивайтесь. Вот, налейте-ка нам еще чаю.

– Но это же ваш родной брат!

– Здесь все сложно.

– И это еще мягко сказано!

Холмс сделал паузу. Я встал и наполнил наши чашки чаем. Заметив мой испуг, он продолжил:

– Ватсон, я всегда на шаг впереди Майкрофта, в то время как он думает в отношении меня то же самое. Так было всегда. – Несмотря на всю свою гениальность, по-моему, иногда Холмс обманывает себя. Но он прочитал мое выражение лица и фыркнул. – Давайте сменим тему на более приятную. Вам же интересно, как я справлялся все это время без вас?

– Разумеется, интересно, – ответил я. – И без кокаина.

– Меня беспокоит только отсутствие работы. В одиночестве я чувствую себя хорошо. Возможно, даже лучше, чем

Я в это не верил.

– Да, да, конечно. Итак, как же вам удается справляться?

– Я стал практиковать разновидность медитации, которая лучше всего описывается как «наполненность ума». Она широко распространена в странах Востока.

– Медитация! Но разве это не духовная практика? Своего рода религия? – Я не мог понять, каким образом рационально мыслящую машину, каковой является мой друг, привлекает какая-то духовная практика или мистицизм, если только ужасы и страдания, через которые он прошел во время нашего последнего дела, полностью не изменили его или не вывели из равновесия.

– Может быть. Но в моем случае речь идет не о вере, а о дальнейшем исследовании сил разума. – Он улыбнулся. – Любимая тема, вы же знаете.

– И что вы делаете?

– Сижу вон там с прямой, как зеленая травинка, спиной, подолгу оставаясь неподвижным.

Я проследил за его взглядом, и он привел меня к той странной горе подушек.

– И все? Так же, как вы курите трубку, когда расследуете дело?

– Нет, – сказал он. – В медитации человек направляет ум на мелкие детали. Не загадки, как в случае с расследованием дела, а на подробнейшие наблюдения – например, за дыханием. Это другой вид работы ума.

Должно быть, он шутил.

– Вы концентрируетесь на своем дыхании? Почему не на большом пальце ноги? – поинтересовался я.

– Вы не понимаете. Когда я успокаиваюсь и фокусирую внимание на мелочах, раскрываются парадоксально более грандиозные планы и создается чувство невозмутимости.

– Какая нелепость! – фыркнул я.

– Дорогой Ватсон, вы не можете знать наверняка, пока сами не попробуете, – рассмеялся Холмс. – Медитация, между прочим, еще и боль уменьшает, а следовательно, и мою потребность во внешнем ее облегчении, назовем это так.

Если бы его слова были правдой, этот метод стал бы медицинским чудом, которое моя профессия приняла бы с распростертыми объятиями. Я задавался вопросом, доступны ли такие преимущества только выдающемуся уму, как у Холмса? Казалось, он прочитал мои мысли.

– Эта техника успешно применяется на Востоке тысячу лет, – сказал он. – Монахами, воинами, художниками…

– Конечно. Кто же спорит, что вы являетесь всеми ими.

Он рассмеялся.

– Узнаю старину Ватсона. Нет необходимости превращать меня в героя. В любом случае, этой техникой пользуются и обычные люди. – Он улыбнулся. – Предлагаю попробовать.

– Возьму себе на заметку, Холмс, – ответил я, – в следующий раз, если меня будет беспокоить отсутствие работы.

– Работа – это не ваша особая зависимость, – фыркнул он. – Расскажите-ка лучше мне о Брайтоне. Уверен, вам понравилось проводить время с вашими новыми женатыми друзьями и множеством развлечений, которые предлагает морской курорт. Он действительно помог вам поправиться?

Я выдержал паузу. С легкой улыбкой на губах, Холмс не сводил с меня глаз. На этот раз я понял, что он насмехается надо мной. И не мог не улыбнуться в ответ. Вскоре мы оба смеялись.

– Мне не понравился Брайтон, – ответил я. – Там было невероятно скучно!

Холмс и Ватсон возвращаются в тревожном настроении, сентябрь 2016 года

Выражаю свою признательность

За «Искусство в крови» – моим родителям. За вдохновение – сэру Артуру Конан Дойлу, действительно одному из великих. И за то, что эта книга появилась на свет, – моей прекрасной домашней команде: Чаку Хуревицу и Линде Лэнгтон. В издательстве «Харпер Коллинс» (HarperCollins) – чудесной Наташе Хьюз.

За вдохновение – многим актерам, но особенно элегантному, остроумному Джереми Бретту, богемному Роберту Дауни-младшему и одновременно высокомерному и ранимому Шерлоку в исполнении Бенедикта Камбербэтча – все они олицетворяют основные черты моего любимого героя. За Майкрофта – грозному и сложному Марку Гэтиссу, а за Ватсона – красивому, но опасному Джуду Лоу; и особенно теплое признание за смешное «Проклятье, Джон, чем вы тут заняты?» – Мартину Фримену. Если вы услышите в книге голоса этих замечательных актеров, это их вина. Ну, ладно-ладно, и моя тоже. Хотя я ставила себе целью и надеялась, что сэр Артур одержит верх.

Особая благодарность двум известным экспертам по Холмсу. Лесу Клингеру – за его дружбу, поддержку, советы и жесткие замечания, а также за то, что помог мне раскрыть в себе шерлокианца. Лес, ты открыл для меня совершенно новый мир. И то же самое скажу моей дорогой подруге Кэтрин Кук из Англии. Но если вдруг обнаружите какие-нибудь ошибки, в них нет вины ни Леса, ни Кэтрин!

Особая благодарность редакции Линн Хайтауэр, а также Мэтту Уиттену и коллегам из Окснарда: Пэтти Смайли, Крейгу Фаустусу Баку, Джонатану Беггсу, Бобу Шейну, Харли Джейн Козак, Джейми Даймонду и Нэнси Сейд; Эйлсе Кэмпбелл из Шотландии и Синтии Либоу из Франции.

С любовью также к двум великодушным лондонцам, Роджеру Джонсону и Стиву Эмечу, которые сыграли важную роль в расширении моего шерлокианского кругозора, разделили со мной вкусные блюда и познакомили меня с новыми друзьями в моем любимом городе.

Благодарю Парижский кружок фанатов Холмса и особенно Элен, Тьерри, Лоранс, Веронику и Сирил.

Историк медицины доктор Линдси Фитц и химик Кристофер А. Зордан консультировали по вопросам переливания крови и исчезающих чернил.

Шерлокианский писатель Дэн Андриакко оказал мне неоценимую помощь, которую невозможно выразить словами. Также многие другие шерлокианцы сыграли свою роль, среди них мои новые друзья: Люк Бенджамен Кунс, Мэтью Дж. Эллиотт, Мэри Платт, Энн Льюис, Жаклин Бост Моррис, Том Ю, Бекки Симпсон, Мартин Мур, Кристал Нолл, Шарлотта Энн Уолтерс, Джин Аптон, Линн Гейл, Марек Уджма, Алекс Энсти, Пол Аннетт, Дэвид Стюарт Дэвис, Джерри и Крис Кегли, Мэгги Шпак, Роберт Стек, Чарли Маунт, а также Эмма Григг и Джулс Кумбер из «Шерлокологии». Особая благодарность – Стиву Дойлу и Марку Гагену. Благодарность Полу Гилберту за посещение съемочной площадки «Шерлока» и ребятам в Хартсвуде за то, что позволил мне прочитать несколько сценариев «Шерлока» в рамках подготовки к выступлению. Все эти люди являются примером шерлокианского великодушия и большого веселья. Если я кого-то пропустила, приношу свои извинения.

Семья по крови Крис Симпсон и Кирстин Кей, а также по выбору Джаз Дэвисон сыграли ключевую роль в их поддержке и помощи «в окопах». Обнимаю Пола Чеслоу, Карен Эссекс, Энн Чеслоу, Миранду Эндрюс и Кристин Софиан за их поддержку, а также моих пишущих студентов из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, особенно коллегу-автора Колетт Фридман.

Большое спасибо Филипе Домингесу и гостеприимному персоналу отеля «Парк Плаза Шерлок Холмс» на Бейкер-стрит в Лондоне, где была написана большая часть этого романа.

Триш Дикки храбро и настойчиво поддерживала некоторое чувство порядка в окружающем меня хаосе, в то время как Брэд Боуз, Лиз Попперт, Ноэль Кингсли и Энтони Мэйатт помогали с «транспортом», чтобы разум мог не отвлекаться.

Учитель медитации Синдзен Янг не только консультировал меня по викторианским практикам медитации, но и его непосредственное обучение сделало возможным постоянное внимание к этому марафонскому проекту.

Особая

Еще мое очень большое спасибо замечательному Отто Пенцлеру, владельцу моего любимого книжного магазина и супершерлокианцу, чей энтузиазм так много значил для меня. И наконец, самая большая благодарность – моему великодушному и заботливому мужу Алану Кею. Никто лучше не понимает творческий процесс. Будучи гораздо более умным Шерлоком в нашей паре, он приземлял меня своими высказываниями в лучших традициях доктора Ватсона и в то же время подпитывал лучшими омлетами в мире.

Без него не было бы никакой книги.

Спасибо тебе, Алан! И спасибо вам всем! Думала, завоюю деревню, а хватило на целое графство.

Notes

Дом парфюмерии, основанный Пьером Франсуа Паскалем Герленом в 1828 году. –Примеч. пер.

«Этюд в багровых тонах» (англ.A Study in Scarlet) – детективная повесть Артура Конана Дойла, изданная в 1887 году. Именно в ней впервые появляется Шерлок Холмс.

В середине XVII в. французский престол занимал Людовик XIV, известный как Король-Солнце (Roi Soleil). После долгого периода войны и гражданских беспорядков король хотел восстановить веру парижан в закон и порядок. Одной из принятых мер стало усиление освещения города. Почти на всех главных улицах установили фонари, а жителей попросили держать у себя в окнах зажженные свечи и масляные лампы, чтобы правонарушители не могли скрыться от полиции в темных переулках, что позволило снизить уровень преступности. С этого времени город получил прозвище La Ville-Lumière (Город Света). –Примеч. пер.

Эйфелева башня(франц.).

Образец благородства(лат.).

Мраморы Элгина (англ. Elgin Marbles) – собрание шедевров древнегреческого искусства, в основном скульптур и рельефов Парфенона Афинского акрополя работы скульптора Фидия и его учеников (V в. до н. э.). Коллекция получила название по имени лорда Элгина, доставившего ее в Англию в начале XIX века. В настоящее время хранится в Британском музее в Лондоне. –Примеч. пер.

Речь идет о древнегреческой мраморной скульптуре богини Ники (Ника Самофракийская) (II в. до н. э.), найденной в 1863 году на острове Самотраки французским консулом и археологом-любителем Шарлем Шампуазо. Скульптура была отправлена во Францию и экспонируется в Лувре в Париже. –Примеч. пер.

Вход(франц.).

Необыкновенная певица(франц.).

(франц.«Черный Кот») Знаменитое парижское кабаре на Монмартре, открытое в 1881 году художником Р. Салисом, который часто сам выступал в роли конферансье. Через несколько лет после смерти основателя (1897) было продано и сменило название. –Примеч. пер.

Спасибо(франц.).

Возможно(франц.).

Нет(франц.).

По-французски… так проще для вас(франц.).

Мой маленький(франц.).

Подождите(франц.).

Добрый вечер(франц.).

Добрый вечер, месье(франц.).

Изабе Жан-Батист, французский художник-портретист (1767–1855). –Примеч. пер.

Верне Орас, французский художник и дипломат (1789–1863). –Примеч. пер.

Верне Карл, французский художник (1758–1836). –Примеч. пер.

Энгр Жан Огюст Доминик, французский художник, живописец и график (1780–1867). –Примеч. пер.

Яйца(франц.).

Яйца под майонезом(франц.).

Ветряная мельница в верхней части Монмартра в Париже. Многие художники изображали ее на своих полотнах. С 1939 года является памятником архитектуры и охраняется государством. Одноименный ресторан расположен немного ниже по холму.

Англичанин!(франц.)

Да пошел ты, сукин сын! Ты нам здесь не нужен!(франц.)

Имеется в видубитва при Азенкуре– крупное сражение между французскими и английскими войсками в 1415 году, во время Столетней войны, проигранное французами. –Примеч. пер.

Со времен эпохи Возрождения так называли обязательные поездки сыновей из знатных фамилий Европы (а позднее и из богатых буржуазных семей), совершаемые в образовательных целях. Длились они иногда по нескольку лет, и их маршрут обычно пролегал через Францию, Центральную Европу, Италию, Испанию. В более широком смысле «Гранд Тур» также означало образовательное путешествие и более старших представителей указанных слоев европейского общества. –Примеч. пер.

За дело!(франц.)

Наконец-то, все кончено!(франц.)

Вот дерьмо!(франц.)

«Сюрте» (от фр. Sûreté – безопасность) – особая бригада парижской полиции, набранная в 1811 г. из бывших уголовников Э.-Ф. Видоком; на протяжении последующих 150 лет – сокращенное разговорное название различных спецслужб Франции; прекратила свое существование в 1969 г. –Примеч. пер.

Заткнитесь там!(франц.)

Артистка в опасности(франц.).

Добро пожаловать!(франц.)

Граф Анри Мари Раймон де Тулуз-Лотрек-Монфа (1864–1901) – французский художник-постимпрессионист из графского рода Тулуз-Лотреков. В детстве он получил несколько травм, в результате которых его ноги перестали расти, и его рост во взрослом возрасте составлял 152 см. –Примеч. пер.

Добрый вечер(франц.).

Землетрясение для всех!(франц.)

Рецепт коктейля «Землетрясение», в котором коньяк смешивается пополам с абсентом, приписывают Тулуз-Лотреку, хотя некоторые исследователи утверждают, что такая смесь была известна и до него. –Примеч. пер.

Дружище(франц.).

Боже мой!(франц.)

Надо же!(франц.)

Но это же очевидно…(франц.)

Шери, детка!(франц.)

Детка(франц.).

Нет(франц.).

Да(франц.).

Званый вечер(франц.).

«Гидропаты» – парижский литературный клуб, основанный в 1878 году поэтом и писателем Эмилем Гудо. –Примеч. пер.

Нерегулярная часть (англ. the Irregulars) – так Шерлок Холмс называл мальчишек с Бейкер-стрит, услугами которых пользовался для сбора

Подождите(франц.).

Знаменитый, прославленный(франц.).

Район в центральном Лондоне. –Примеч. пер.

Жерико Жан Луи Андре Теодор (1791–1824), французский художник, крупнейший представитель европейской живописи эпохи романтизма. –Примеч. пер.

Битва при Абу-Клеа (16–18 января 1885 г.) состоялась в Судане, между британским экспедиционным отрядом и силами махдистов, завершившись победой британцев. –Примеч. пер.

Неверный шаг, оплошность(франц.).

Виже-Лебрен Мари-Элизабет-Луиза (1755–1842), французская художница, мастер светского портрета. –Примеч. пер.

В некоторых странах англосаксонской правовой семьи коронер – должностное лицо, занимающееся расследованием смертей, которые произошли внезапно или при необычных обстоятельствах, и непосредственно определяющее причину смерти. –Примеч. пер.

На деле, фактически(лат.).

Железнодорожный вокзал в Лондоне. –Примеч. пер.

1 фут = 30,48 см.

Боже мой!(франц.)

Закройте дверь!(франц.)

Ну да!(франц.)

Не так ли?(франц.)

Увы(франц.).

Не так ли?(франц.)

Реально(франц.).

Надо же!(франц.)

Гостиная(франц.).

Мистраль(франц.).

Подлец(франц.).

Ну(франц.).

Боже мой(франц.).

Сосиска(франц.).

Успокойтесь(франц.).

Да нет же!(франц.)

Мой дорогой(франц.).

Нет(франц.).

Детка(франц.).

Успокойся(франц.).

Моя Шери(франц.).

Не так ли?(франц.)

Гостиная(франц.).

Боже мой(франц.).

Гостиная(франц.).

О, нет!(франц.)

Ну, вот!(франц.)

Не сейчас(франц.)

Война, развязанная Британской империей с целью установления контроля над Афганистаном (1878–1880). –Примеч. пер.

Не так ли?(франц.)

Увы(франц.).

О, нет!(франц.)

Вот дерьмо!(франц.)

Путаница(франц.).

Моя дорогая, малышка моя!(франц.)

Благодарю(франц.).

Ах, Боже мой(франц.).

100

Собирательное название предпринимателей США периода 1870–1890 гг. –Примеч. пер.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге