Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок

Мелвилл Дэвиссон Пост

Дядя Эбнер, мастер отгадывания загадок

Предисловие

Это воспоминания о днях моей юности, проведенных в Великих горах Вирджинии. В тех краях жило много выдающихся людей, но дядя Эбнер, брат моего отца, по праву считался человеком необыкновенным. Суровый и немногословный, он не любил рассказывать о делах, в которых волею судьбы принимал участие, но если все же начинал говорить, то описываемые им события вставали перед моим мысленным взором так ярко, как будто я сам принимал в них участие.

1. Загадка Думдорфа

В Великих горах Вирджинии жили не только первопроходцы. После колониальных войн какие только странные люди туда ни приезжали. Все иностранные армии полны авантюристов, и многие из них остались здесь и пустили здесь корни. Авантюристы являлись с Брэддоком[1] и Ла Салем[2] и перебирались на север из Мексики после того, как ее империя распалась на части.

Кажется, Думдорф прибыл из-за моря вместе с Итурбиде,[3] когда этот злополучный авантюрист вернулся, чтобы быть поставленным к стенке. Но в Думдорфе не было южной крови, он происходил из какой-то дикой, захолустной европейской страны, о чем свидетельствовали его огромный рост, черная окладистая борода и мощные руки с толстыми пальцами.

Он нашел клочок земли между участком, пожалованным Дэниелу Дэвиссону, и вашингтонским землеустроительным проектом: этот треугольник не заслуживал того, чтобы его занесли на карту, вот почему его пропустили. Основанием треугольника служила отвесная скала, встающая из реки, а вершиной – гора на севере.

Думдорф самовольно обосновался на этом участке. С собой у него был пояс с золотыми монетами, и, наняв рабов старого Роберта Стюарта, он построил на скале каменный дом. Всю обстановку он перевез по суше с фрегата, бросившего якорь в Чесапике. Потом на жалких пригоршнях земли, где едва могли удержаться корни, он засадил гору за домом персиковыми деревьями. Золото скваттера иссякло, но ресурсы дьявола были неисчерпаемы. Думдорф соорудил перегонный куб и превратил первые плоды своего сада в адское варево. Праздные и порочные люди пришли к нему со своими кувшинами, и начались кутежи и насилие.

Правительство Вирджинии находилось далеко, и руки его были коротки и слабы; но люди, которые владели землями к западу от гор и защищали их от нашествия дикарей волею короля Георга, а затем защищали эти земли от людей самого Георга, отличались сноровкой и расторопностью. Когда их долготерпение иссякло, они пришли со своих полей и обрушились на кутил, как бич божий.

А потом настал тот день, когда мой дядя Эбнер и окружной судья Рэндольф отправились верхом через горное ущелье, чтобы разобраться с Думдорфом. Невозможно было дальше терпеть то, что делало с людьми его варево, которое пахло, как сады Эдема, но содержало в себе дьявольские искушения. Пьяные негры перестреляли скот старого Дункана и сожгли его стога, и вся округа пришла в движение.

Эбнер и Рэндольф ехали вдвоем, но стоили целой армии. Рэндольф был тщеславен и напыщен, склонен к экстравагантным речам, но при том оставался джентльменом и не ведал страха, а мой дядя пользовался в тех краях огромным уважением.

Стоял летний день, и солнце припекало вовсю. Всадники перевалили через изломанный хребет и поехали вдоль реки в тени огромных каштанов. Дорога представляла собой лишь узкую тропинку, и лошади ступали одна за другой. Когда скала начала подниматься, тропа отдалилась от берега; дальше она делала крюк через рощу персиковых деревьев и тянулась до самого дома, что стоял на склоне горы.

Рэндольф и Эбнер спешились, расседлали своих лошадей и пустили пастись, потому что рассчитывали закончить дела с Думдорфом не раньше чем через час, и зашагали по крутой тропинке, которая и привела их к дому.

На мощеном дворе перед крыльцом сидел на большом рыже-чалом коне изможденный старик с непокрытой головой. Положив ладони на луку седла, уткнув подбородок в черный шарф, он как будто вглядывался в прошлое, и ветер мягко шевелил его пышную седую шевелюру. Его огромный рыжий конь стоял, широко расставив ноги, словно каменное изваяние.

Царила полная тишина. Дверь в дом была закрыта; от неподвижного всадника тянулась тень, и рои желтых бабочек кружили на солнце, как крылатая армия.

Эбнер и Рэндольф остановились, узнав внушительного старика. То был странствующий проповедник с холмов, который читал проклятия Исайи так, словно являлся рупором этого воинственного и мстительного владыки, а правительство Вирджинии было ужасной теократией из Книги Царств. С лошади лил пот, ее всадника покрывала пыль после долгого путешествия.

– Бронсон, где Думдорф? – спросил Эбнер.

Старик поднял голову и посмотрел на моего дядю поверх луки седла.

– Должно быть, закрылся, чтобы оправиться.[4]

Эбнер подошел и постучал в дверь. Вскоре из дома выглянула бледная испуганная женщина: маленькая, увядшая, светловолосая, по виду – чужестранка. Ее широкоскулое лицо с тонкими чертами говорило о благородной крови.

– Где Думдорф? – повторил свой вопрос Эбнер.

– О, сэр, – ответила женщина со странным шепелявым акцентом, – после полуденной трапезы он, по своему обыкновению, отправился прилечь в южную комнату, а я пошла в сад собрать созревшие фрукты.

Поколебавшись, она перешла на шепот:

– Он не выходил, и я не могу до него достучаться.

Двое мужчин последовали за женщиной через холл и поднялись по лестнице к двери.

– Он всегда закрывается на засов, когда ложится, – сказала блондинка и слабо постучала кончиками пальцев.

Ответа не последовало, и Рэндольф, подергав дверную ручку, громким, раскатистым голосом позвал:

– Выходи, Думдорф!

В комнате по-прежнему было тихо, только эхо голоса Рэндольфа отдавалось от стропил. Тогда он навалился плечом на дверь и распахнул ее.

Все вошли. Комнату заливало солнце из выходящих на юг высоких окон. Думдорф лежал на кушетке в углу комнаты, на его груди алело большое пятно, на полу растеклась красная лужица.

Женщина на мгновение застыла, глядя на него, а потом с криком:

– Наконец-то я его убила! – бросилась бежать, как испуганный заяц.

Двое мужчин закрыли дверь и подошли к дивану. Думдорфа застрелили. В его жилете зияла огромная рваная дыра.

Эбнер и Рэндольф начали осматриваться в поисках оружия, из которого было совершено преступление, и через мгновение его увидели – охотничье ружье лежало у стены на кизиловых козлах. Из ружья только что стреляли: под его ударником виднелся использованный бумажный капсюль.

Больше в комнате не было ничего интересного. На полу – тряпичный тканый ковер; деревянные ставни на окнах распахнуты; на большом

– Эбнер, – сказал Рэндольф, – это простое дело. Женщина сняла со стены ружье и застрелила Думдорфа, пока он спал.

Эбнер стоял у стола, обхватив пальцами подбородок.

– Рэндольф, а что привело сюда Бронсона? – спросил он.

– Те же бесчинства, которые привели сюда и нас, – ответил судья. – Безумный старик по всем горам проповедовал крестовый поход против Думдорфа.

Эбнер ответил, не отнимая пальцев от подбородка:

– Думаешь, Думдорфа убила та женщина? Что ж, пойдем и спросим Бронсона, кто его убил.

Они закрыли дверь, оставив мертвеца на кушетке, и спустились во двор.

Старый странствующий проповедник успел спешиться, взять топор, снять пальто и закатать рукава рубашки, обнажив жилистые предплечья. Теперь он направлялся к складу, чтобы уничтожить бочки со спиртным, но остановился, когда двое мужчин вышли из дома.

– Бронсон, – окликнул его Эбнер, – кто убил Думдорфа?

– Я убил, – ответил старик и пошел дальше.

Рэндольф тихо выругался.

– Клянусь всевышним, не могли же все его убить!

– Кто знает, сколько человек приложили к этому руку? – отозвался Эбнер.

– Ну, двое уже признались! – воскликнул Рэндольф. – Но, возможно, был и третий? Ты тоже убил его, Эбнер? И я? Ха-ха, что за дичь!

– В этом месте дичь смахивает на правду, – ответил Эбнер. – Пойдем со мной, Рэндольф, и я покажу тебе нечто более невероятное, чем твои предположения.

Они прошли через весь дом и поднялись по лестнице в комнату. Эбнер закрыл за ними дверь и сказал:

– Посмотри на этот внутренний засов – он не соединен с замком. Как тот, кто убил Думдорфа, попал в комнату, если дверь была заперта изнутри?

– Через окна, – предположил Рэндольф.

В комнате было два окна, выходящих на юг, и Эбнер подвел к ним судью.

– Смотри! Стена дома примыкает к отвесной скале. До реки сто футов, и скала гладкая, как стекло. Но это еще не все. Взгляни на оконные рамы, они склеены старой пылью, а по краям затянуты паутиной. Эти окна не открывались давным-давно. Как же убийца проник внутрь?

– Ответ очевиден, – сказал Рэндольф. – Убивший Думдорфа прятался в комнате, пока тот не заснул, а потом выстрелил в него и вышел.

– Объяснение превосходное, за исключением одного обстоятельства, – покачал головой Эбнер. – Как убийца запер за собой засов изнутри комнаты после того, как вышел?

Рэндольф безнадежно развел руками.

– Кто знает? А может, Думдорф покончил с собой!

Эбнер рассмеялся.

– Да-да, выпустил горсть дроби себе в сердце, а потом встал и аккуратно вернул ружье на козлы у стены.

Судья Рэндольф начал горячиться.

– Должна же быть какая-то разгадка этой тайны! Бронсон и женщина говорят, что убили Думдорфа, а если они его убили, то наверняка знают, как им удалось это сделать. Давай спустимся и спросим.

– В суде такую процедуру сочли бы разумной, – ответил мой дядя Эбнер, – но мы находимся на божьем суде, где совсем иные, странные, порядки. Прежде чем уйти, давай выясним, если сможем, в котором часу умер Думдорф.

Он достал из кармана убитого большие серебряные часы. Они были разбиты выстрелом, и стрелки показывали час пополудни. Эбнер постоял немного, в задумчивости потирая подбородок.

– В час дня, – сказал он. – Бронсон, наверное, еще ехал к этому дому, а женщина на горе собирала персики.

Рэндольф расправил плечи.

– Зачем тратить время на рассуждения, Эбнер? Мы уже получили признания. Пойдем и узна́ем историю из первых рук. Думдорф погиб или от руки Бронсона, или от руки той женщины.

– Я мог бы в это поверить, если бы не один ужасный закон.

– Какой закон? Закон штата Вирджиния? – спросил судья.

– Нет, закон куда более высокой инстанции. Обрати внимание на формулировку: «Поднявший меч от меча должен погибнуть».

Мой дядя подошел к судье и взял его за руку.

– Должен! Рэндольф, ты обратил внимание на слово «должен»? Это непреложный закон, не оставляющий места превратностям случая или фортуны. От слова «должен» никуда не деться. Таким образом, мы пожинаем то, что посеяли, и получаем то, что отдаем, ничего больше. Оружие, которое мы взяли в руки, в конце концов уничтожает нас самих. А теперь посмотри туда.

Он развернул Рэндольфа лицом к столу, оружию и мертвецу.

– Тот, кто убивает мечом, должен сам пасть от меча. А теперь пойдем и проверим пути высшего правосудия. Верь, что его пути мудры.

Они нашли старого проповедника на складе за работой: тот вскрывал бочки со спиртным, раскалывая топором дубовые доски.

– Бронсон, – обратился к нему Рэндольф, – как ты убил Думдорфа?

Старик прервал тяжкий труд и оперся на свой топор.

– Я убил его так же, как Илия убил военачальников Охозии и их пятьдесят человек. Но я молил господа бога уничтожить Думдорфа не человеческой рукой, а огнем, ниспосланным с небес.

Он выпрямился и раскинул руки.

– Его руки были обагрены кровью! Своими мерзостями из этих рощ Ваала он подстрекал людей к раздорам, распрям и убийствам. Вдовы и сироты воззвали к небесам, моля покарать его! «Я услышу вопль их», – сказано в священной книге. Земля устала от него, и я молил господа уничтожить грешника огнем, ниспосланным с небес, как были уничтожены цари Гоморры в их дворцах!

Рэндольф сделал жест, каким человек отвергает невозможное, но на лице Эбнера появилось странное выражение.

– Огнем, ниспосланным с небес, – медленно повторил он, словно говоря с самим собой. Затем спросил: – Не так давно, когда мы только сюда явились, я спросил тебя, где Думдорф, и ты ответил цитатой из третьей главы Книги Судей: «Должно быть, закрылся, чтобы оправиться». Почему ты так ответил, Бронсон?

– Женщина сказала мне, что он не спускался из комнаты, куда поднялся, чтобы поспать, – ответил старик, – и что дверь его заперта. Тогда я понял, что он умер в своих покоях, как Еглон, царь Моава.

Показав на юг, странствующий священник продолжал:

– Я пришел сюда из Великой долины, чтобы вырубить рощи Ваала и уничтожить эту мерзость; но пока я не поднялся в горы к его дому, я не знал, что господь внял моей молитве и обрушил на Думдорфа свой гнев. Услышав, что сказала женщина, я все понял.

И он пошел к своей лошади, оставив топор среди разбитых бочек.

– Брось, Эбнер, – сказал Рэндольф, – мы попусту тратим время. Бронсон не убивал Думдорфа.

Эбнер медленно ответил глубоким, ровным голосом:

– Ты понимаешь, Рэндольф, как погиб

– Во всяком случае, не от огня небесного.

– Ты в этом уверен?

– Ну знаешь ли! – воскликнул Рэндольф. – Тебе угодно шутить, но я говорю совершенно серьезно. Здесь совершено преступление, а я – служитель правосудия и намерен найти убийцу, если смогу.

Он направился к дому, и Эбнер последовал за ним с мрачной улыбкой на губах, заложив руки за спину, расправив широкие плечи.

– Бесполезно разговаривать с безумным старым проповедником, – продолжал Рэндольф. – Пусть выльет всю выпивку до капли и уезжает. Я не буду его арестовывать. Молитва может стать удобным орудием для совершения убийства, Эбнер, но по законам Вирджинии она не является смертельным оружием. Думдорф был уже мертв, когда сюда прибыл старый Бронсон со своей библейской тарабарщиной, значит, Думдорфа убила женщина. Ее-то я и предам суду.

– Как тебе будет угодно, – ответил Эбнер. – Раз ты по-прежнему веришь в судейские методы.

– А ты знаешь какие-нибудь методы получше?

– Возможно, – ответил Эбнер, – но сперва действуй ты.

В долину спустилась ночь. Двое мужчин вошли в дом и принялись готовить тело к погребению. Они достали свечи, сколотили гроб и положили в него Думдорфа, расправили его ноги и скрестили его руки на груди, напротив простреленного сердца. Затем поставили гроб на скамейки в холле, разожгли камин в столовой и уселись перед ним, оставив дверь открытой. Красные отблески пламени проникали в тесный, вечный дом покойника.

Женщина накрыла на стол, положив на него мясо, круг золотистого сыра и ковригу хлеба. После этого ее долго не было видно, слышно было только, как она ходит по дому. Наконец на посыпанном гравием дворе послышались ее шаги и конское ржание, и она вошла, одетая как для путешествия.

Рэндольф вскочил.

– Куда это вы собрались?

– К морю и на корабль, – ответила женщина и махнула в сторону холла. – Он мертв, а я свободна.

Ее лицо словно светилось.

Шагнув к ней, Рэндольф громко и резко спросил:

– Кто убил Думдорфа?

– Я его убила, – ответила женщина. – И это было справедливо!

– Справедливо? – эхом отозвался слуга закона. – Что вы хотите этим сказать?

Женщина пожала плечами и развела руками иностранным жестом.

– Я помню старого-престарого мужчину, сидевшего у залитой солнцем стены, помню маленькую девочку и человека, который пришел и долго разговаривал со стариком, пока девочка срывала желтые цветы и вплетала их в волосы. Наконец незнакомец подарил старику золотую цепочку и увел девочку.

Она всплеснула руками.

– О, это было справедливо – убить его! – Она подняла глаза со странной, жалкой улыбкой. – Старик, наверное, уже умер, но, может быть, я найду ту стену, освещенную солнцем, и желтые цветы в траве. Теперь я могу идти?

Закон искусства рассказчика таков, что он не рассказывает историю сам. Ее рассказывает слушатель. Рассказчик лишь подсказывает ему.

Рэндольф встал и начал расхаживать по комнате. Он сделался мировым судьей в те времена, когда эту должность, по английскому обычаю, занимали только крупные землевладельцы, и на нем лежали серьезные обязательства перед законом. Если он позволит себе вольно обращаться с буквой закона, как он заставит слабых и порочных уважать закон? Перед ним стояла женщина, признавшаяся в убийстве. Может ли он позволить ей уйти?

Эбнер неподвижно сидел у камина, опершись локтем на подлокотник кресла, подперев ладонью подбородок; свет и тени пересекали его лицо.

Рэндольф был тщеславным человеком, любителем покрасоваться, но он ни на кого не перекладывал свои обязанности.

Вскоре он остановился и посмотрел на женщину, бледную, увядшую, как узник, вырвавшийся на солнце из легендарных подземелий. Свет камина скользнул мимо нее к гробу, стоящему на скамьях в зале, и необъятное, непостижимое небесное правосудие победило в Рэндольфе законника.

– Да, – сказал он. – Уезжайте! В Вирджинии нет присяжных, которые осудили бы женщину за то, что она застрелила такого зверя.

Он вытянул руку, показывая на мертвеца.

Женщина сделала небольшой неловкий реверанс.

– Благодарю вас, сэр.

Затем она заколебалась и пролепетала:

– Но я не стреляла в него.

– Как не стреляли? – воскликнул Рэндольф. – Да у этого человека сердце изрешечено!

– Да, сэр, – просто, как ребенок, ответила она. – Я убила его, но я в него не стреляла.

Рэндольф сделал к ней два широких шага.

– Не стреляли? Как же тогда, во имя всего святого, вы убили Думдорфа?

Его громкий голос эхом отдался от стен.

– Я покажу вам, сэр.

С этими словами женщина вышла и вскоре вернулась с чем-то, завернутым в льняное полотенце. Она положила сверток на стол между буханкой хлеба и желтым сыром.

Рэндольф склонился над столом. Ловкие пальцы женщины сняли полотенце со смертоносного содержимого, и оно открылось взорам судьи. Это была маленькая грубая восковая фигурка – человечек с воткнутой в грудь иглой.

Рэндольф выпрямился с глубоким вздохом.

– Колдовство, клянусь всемогущим!

– Да, сэр, – отозвалась женщина детским голоском. – Я много раз пыталась убить его… О, сколько раз я произносила колдовские слова, которые помнила с детства, но никогда ничего не получалось. Но наконец я вылепила его из воска, вонзила иглу ему в сердце и быстро убила.

Даже Рэндольфу стало ясно как божий день, что эта женщина невиновна. Ее маленькое безобидное колдовство было лишь жалкой попыткой ребенка прикончить дракона. Он немного поколебался, прежде чем заговорить, но, будучи джентльменом, принял джентльменское решение. Если это поможет ребенку поверить в то, что ее колдовская безделушка убила чудовище, что ж, он не будет ее разубеждать.

– А теперь, сэр, я могу идти?

Рэндольф удивленно посмотрел на женщину.

– Разве вы не боитесь ночи, гор и долгой дороги?

– О нет, сэр, – просто ответила она. – Теперь добрый бог будет повсюду.

То было ужасное свидетельство против покойного – что странное полудитя верило, будто все зло в мире ушло вместе с ним и теперь, когда он умер, солнечный небесный свет заполнит каждый уголок.

Ни один из мужчин не захотел разрушить эту веру, и они позволили женщине уехать. Вскоре должен был наступить рассвет, и дорога через горы к Чесапику была открыта.

Рэндольф помог ей сесть в седло, после чего вернулся к камину и уселся в кресло. Некоторое время он лениво постукивал по каминной решетке железной кочергой, потом заговорил:

– Таких странных дел в моей жизни еще не бывало. Безумный старый проповедник думает, что убил Думдорфа небесным огнем, как Илия Фесвитянин; женщина-полудитя думает, что убила его с помощью средневековой магии… И оба они так же невиновны в его смерти, как и я сам. И все же, клянусь небесами, зверь мертв!

Он побарабанил кочергой по камину, перебирая ее пальцами.

– Кто-то все же застрелил Думдорфа. Но кто? И как убийца попал в закрытую комнату и вышел из нее? Тот, кто прикончил Думдорфа,

Он как будто размышлял вслух, но мой дядя, сидевший у камина, ответил:

– Через окно.

– Через окно! – отозвался Рэндольф. – Да ведь ты сам показал мне, что окно не открывали, а пропасть под окном такая, что и муха не проползла бы по откосу. А теперь ты говоришь, что окно было открыто?

– Нет, его давным-давно не открывали.

Рэндольф встал.

– Эбнер, ты хочешь сказать, что убийца Думдорфа взобрался по отвесной стене и проник внутрь через закрытое окно, не потревожив ни пыли, ни паутины на оконной раме?!

Мой дядя посмотрел на Рэндольфа в упор.

– Убийца Думдорфа сделал даже больше. Он не только вскарабкался по откосу и проник внутрь через закрытое окно, но и выбрался через закрытое окно после убийства, не оставив после себя ни следа, не потревожив ни пылинки, ни нити паутины.

Рэндольф яростно выругался.

– Это невозможно! В нынешней Вирджинии людей не убивают черной магией или божьим проклятием!

– Черной магией – нет, – ответил мой дядя Эбнер, – но божьим проклятием – да. Думаю, так все и произошло.

Рэндольф ударил кулаком правой рукой по ладони левой.

– Клянусь всемогущим! Хотел бы я посмотреть на убийцу, который смог бы совершить такое, будь то бес из преисподней или ангел с небес.

– Очень хорошо, – невозмутимо ответил Эбнер. – Когда завтра он вернется, я покажу тебе убийцу Думдорфа.

На рассвете они вырыли могилу и похоронили мертвеца у подножия горы, среди персиковых деревьев. Был уже полдень, когда они завершили работу, и мой дядя, бросив лопату, посмотрел на солнце.

– Пойдем, Рэндольф, устроим засаду на убийцу. Он уже на пути сюда.

То была странная засада. Когда они снова вошли в комнату, где умер Думдорф, Эбнер запер дверь на засов, зарядил охотничье ружье и аккуратно поставил его обратно на козлы у стены. После чего сделал еще одну удивительную вещь: взял окровавленное пальто, которое они сняли с покойника, готовясь предать тело земле, засунул в пальто подушку и положил на кушетку ровно на то место, где раньше спал Думдорф.

Рэндольф изумленно наблюдал за всеми этими действиями, а Эбнер, трудясь, приговаривал:

– Послушай, Рэндольф… Мы перехитрим убийцу… Поймаем его на месте преступления.

Закончив приготовления, он подошел и взял озадаченного судью за руку.

– Смотри! Убийца крадется по стене!

Рэндольф прислушался – но ничего не услышал, присмотрелся – но ничего и не увидел. Только солнечный луч проникал в комнату.

Рука Эбнера крепче сжала плечо судьи.

– Он здесь! Смотри! – И мой дядя показал на стену.

Проследив за движением вытянутого пальца, Рэндольф увидел крошечный блестящий диск света, медленно движущийся по стене к охотничьему ружью. Рука Эбнера сжала плечо товарища стальными тисками, а голос зазвенел, как металл, ударяющий о металл:

– Кто убивает мечом, от него и погибнет! Видишь бутылку, полную самогона Думдорфа? Видишь, как она фокусирует солнце? Теперь ты увидишь, Рэндольф, ответ на молитву Бронсона!

Крошечный диск света заиграл на пластине ружейного замка.

– А вот и небесный огонь!

Эти слова перекрыл грохот выстрела, и Рэндольф увидел, как на диване подпрыгнуло пальто убитого, изрешеченное дробью. Ружье, лежащее на подставке, было направлено на кушетку в конце комнаты, мимо выступа стены, и сфокусированный солнечный свет взорвал капсюль.

Рэндольф широко раскинул руки.

– В нашем мире полно загадочных совпадений!

– В нашем мире, – отозвался Эбнер, – полно загадочного правосудия божьего!

2. Не та рука

Будь на то воля дяди Эбнера, он никогда не взял бы меня с собой в этот дом. В своей отчаянной миссии он меньше всего нуждался в компании ребенка, но у него не было выбора. В тот холодный вечер в начале зимы накрапывал ледяной дождь; надвигалась ночь, и я не мог идти дальше. Я возвращался домой из предгорий, выбрав короткий путь через холмы, и был бы уже дома, но у меня порвался ботинок.

Я не видел Эбнера, пока не дохромал до перекрестка, но, думаю, дядя заметил меня издалека. Его огромный гнедой конь стоял на лужайке между дорогами, и Эбнер застыл в седле, как каменное изваяние. Когда я до него добрался, он уже принял решение.

Сама местность здесь выглядела зловеще. На холме стоял дом; у подножия холма через заболоченные луга текла река – темная, бесшумная, быстрая; на западе тянулся лес, а на заднем плане в небо уходили огромные горы. Дом был очень старым, с высокими окнами с частым переплетом, с облупившимися от времени белыми дверями.

Имя человека, который здесь жил, стало в наших горах притчей во языцех. Когда этот горбун по имени Гоул ехал на своей большой чалой лошади, он сидел в седле так, что напоминал паука. Он женился дважды, но одна его жена сошла с ума, а вторую погонщики моего дяди Эбнера нашли летним утром висящей на ветке большого вяза перед дверью. Вокруг шеи женщины была обмотана уздечка, ее босые ноги сбивали с полыни желтую пыльцу. Вяз с тех пор стали называть виселицей, и никто не решался под ним проехать, потому что кое-кто видел раскачивающийся на ветке призрак.

Поместье принадлежало Гоулу и его брату, который жил где-то за горами. Раньше брат никогда сюда не приезжал, вплоть до последнего своего визита. Гоул посылал ему какие-то отчеты, но поговаривали, будто брат счел себя обманутым и в конце концов явился, чтобы поделить землю. Впрочем, это были всего лишь сплетни, сам-то Гоул уверял, что брат приехал навестить его из родственной любви.

Никто не знал, кто тут прав, никто точно не знал, почему брат приехал, но почему он остался, не вызывало сомнений.

Однажды утром Гоул галопом прискакал к моему дяде Эбнеру, держась за луку седла, и сказал, что нашел брата мертвым. Он попросил Эбнера вместе с другими осмотреть тело, а после похоронить.

Горбун хныкал и кричал, уверяя, что он сам не свой от горя и ужаса, потому что обнаружил брата с перерезанным горлом: тот лежал, мертвенно-бледный, в своей постели. Вот и все. Гоул, дескать, заглянул в дверь – и сразу убежал. Он пошел звать брата, потому что тот никак не вставал, и просто не представлял, почему тот мог покончить с собой – у него было прекрасное здоровье, и он спал в доме, где все его любили. Горбун моргал покрасневшими глазами и заламывал большие волосатые руки, всем своим видом выражая скорбь. Это выглядело гротескно и отвратительно; но как еще мог выглядеть урод при таких необычайных обстоятельствах?

Эбнер отправился в путь вместе с моим отцом и Элнатаном

Вся округа явилась на похороны. Каких только толков не ходило в холмах, но Эбнер, мой отец и Элнатан Стоун хранили молчание. Они молча вышли из дома Гоула, молча стояли перед трупом, когда его укладывали на погребальные дроги, и молча стояли с непокрытыми головами, когда земля приняла его.

Однако чуть позже, когда Гоул обнародовал завещание, в котором доля брата с присовокуплением ласковых слов передавалась ему, за исключением небольшой суммы, оставленной детям покойного, мой отец снова встретился с Эбнером и Стоуном, а после дядя всю ночь где-то пропадал.

Такова была предыстория этого дела.

И вот теперь мы с дядей ехали к дому Гоула.

Эбнер спросил, ужинал ли я, а когда я ответил, что ужинал, дядя ненадолго остановился у брода и велел:

– Мартин, слезь и напейся. Это божья река, и вода в ней чистая.

Затем он вытянул огромную руку в сторону стоящего в тени дома и сказал:

– Мы войдем, но не будем там ни есть, ни пить, ибо мы пришли не с миром.

Я мало что могу сказать о доме, потому что видел только одну комнату – пустую, запыленную, замусоренную, захваченную пауками. Высокие двойные окна с маленькими стеклами выходили на темную тихую реку, беззвучно скользящую вдаль, и дождь за окнами поливал лес и горы вдали. В камине горел огонь – в него засунули одним концом сухой ствол яблони. В комнате было несколько старых стульев с обтянутыми черной тканью сиденьями, и диван, тоже очень старый; горбун явно давным-давно на них не садился, потому что малейшее прикосновение выбивало из них пыль.

Гоул сидел у камина в мягком кресле с высокой спинкой, с подлокотниками, обитыми тканью. В тех местах, где ткань пощипывали его руки, она была потертой и рваной. Хозяин дома кутался в синее пальто с небольшой пелериной, призванной скрывать его горб, и постукивал по горящему дереву черной тростью, в набалдашник которой вставил золотую монету. Сплетники говорили, что он вставил ее в набалдашник для того, чтобы всегда держать под рукой то, что любит. Седые волосы падали ему на лицо, их шевелил теплый воздух, идущий из камина.

Гоула явно удивил и встревожил наш визит, это было видно по его глазам: они то вспыхивали, то гасли. Вспыхивали, когда он оглядывал нас, а гасли, когда он обдумывал увиденное.

Хозяин дома был уродлив и горбат, но в нем чувствовались сила и энергия. Его большой рот напоминал пещеру, а голос звучал, как рев. Каждый из нас видел низкорослый дуб с узловатыми ветвями, но такой же прочный и мощный, как и большой дуб, – так вот, Гоул смахивал на такое низкое дерево.

При виде Эбнера он вскрикнул, застигнутый врасплох, а теперь ему явно не терпелось узнать, случайно мы пришли или по какому-то делу.

– Входите, Эбнер! – сказал он. – Нынче ночью такой дьявольский дождь и такой пронизывающий ветер.

– Погода в руке божьей, – ответил Эбнер.

– Бог! – воскликнул Гоул. – Я бы с удовольствием взнуздал такого бога! Осень еще не перевалила и через середину, а уже наступила зима, и травы на пастбищах не осталось, и приходится кормить скот.

Потом он увидел меня – я стоял с испуганным белым лицом – и решил, что мы заглянули в его дом случайно. Вытянув толстую шею, он вгляделся в меня и сказал:

– Входи, паренек, и погрей руки. Я ничего плохого тебе не сделаю. Я такой искореженный не для того, чтобы пугать детей, просто таким меня сделал бог Эбнера.

Мы с дядей прошли в комнату и сели у камина. Яблоневый ствол пылал и потрескивал; ветер снаружи усилился; дождь превратился в мокрый снег, барабанивший по оконному стеклу, как дробь. Комнату освещали две свечи в высоких медных подсвечниках, стоящие по краям заляпанной нагаром каминной полки. Ветер завывал и плевался в дымоходе, время от времени оттуда вырывались клубы дыма и поднимались над почерневшей топкой.

Эбнер и горбун поговорили о ценах на скот, о «черной ножке» годовалых телят – смертельном заболевании, с которым у нас было столько проблем, и об «узловатой челюсти»[5].

Гоул сказал, что если телят держать небольшими партиями, а не всех вместе, то «черная ножка» не так уж страшна, и считал, что «узловатую челюсть» вызывает микроб. Он сказал, что нужно откормить бычка зеленой кукурузой и, когда под челюстью начнет набухать, отвезти на продажу. Голландцы едят таких бычков, какой яд может навредить голландцу? Но Эбнер возразил, что такого быка надо пристрелить.

– И потерять деньги, затраченные на покупку и откорм? – воскликнул Гоул. – Нет уж! Я продаю таких быков.

– Тогда его должен пристрелить инспектор на рынке, – сказал Эбнер, – а вас оштрафовать.

– Инспектор на рынке! – рассмеялся Гоул. – Ну я сую ему доллар – вот так! – Он приложил большой палец к ладони. – И он рад меня видеть. «Гоул, привози всех бычков, каких сможешь, – сказал мне инспектор, – и тебе будет хорошо, и мне».

Горбун рассмеялся клокочущим горловым смехом.

Потом речь зашла об арендаторах и о тех, кто должен заготавливать сено и кормить скот зимой. Тут уже Гоул не смеялся, а ругался. Труд – утраченное искусство, человечество вырождается, уверял он. Новое поколение ничего не стоит – теперь оно хочет трудиться по часам! Его проклятия отдавались от стропил. По часам, подумать только! Да при его отце все работали с рассвета до темноты и чистили своих лошадей уже при свете фонаря… А теперь настали времена упадка. В старые добрые времена взрослого мужчину можно было купить за двести «орлов», но теперь это существо воображает себя гражданином и голосует на избирательных участках, и его нельзя даже пнуть. А если ты отлупишь его тростью, на тебя тут же подадут в суд за покушение и нанесение телесных повреждений… Люди спятили из-за новомодных идей, и земля вскоре вся зарастет сорняками!

Эбнер сказал, что в этом есть доля правды, и правда заключается в том, что люди стали более ленивыми, чем их отцы. Некоторые проповедники называли труд проклятием, подкрепляя свои слова цитатами из Священного Писания; но он сам читал Священное Писание и в нем проклятием названа лень. Труд и книга божья спасли бы мир – эти два крыла смогли бы вознести душу человеческую на небеса.

– Да по мне, пусть хоть все отправятся в ад, – сказал Гоул, – поэтому для меня на первом месте – работа.

И, стуча по яблоневому стволу своей огромной палкой, он

Эбнер сказал, что, хотя человек и должен следить за выполнением работы, он должен позаботиться и о чем-то сверх того. Мужчина – сторож своему брату, несмотря на ответ Каина, и обязан о нем заботиться. Старший имеет право опекать младшего и присматривать за ним, но и младший имеет право получить прибыль от такого опекунства. Опекун должен платить по счетам. Дела пошли бы скверно, если бы опекун обманул такое доверие.

– Не признаю я никакого доверия, – сказал Гоул. – Я живу ради себя одного.

– Ради себя! – воскликнул Эбнер. – А вы хотели бы узнать, что думает о вас бог?

– А вы хотели бы узнать, что я думаю о боге? – парировал Гоул.

– И что же вы о нем думаете? – спросил Эбнер.

– Я думаю, что он – пугало, – сказал Гоул. – И я думаю, Эбнер, что я птица поумнее вас. Я не сижу на дереве и не каркаю, боясь этого пугала. Я вижу его деревянную спину под залатанной курткой, вижу крестовину, выглядывающую из его рукавов, и болтающиеся ноги. И я лечу на поле и клюю все, что захочу, наплевав на развевающиеся фалды его пальто… Понимаете, Эбнер, то, на чем держится ваш бог, называется страхом, а во мне этого страха нет.

Эбнер пристально посмотрел на горбуна, но ничего не ответил. Вместо этого он повернулся ко мне и сказал:

– Мартин, тебе надо поспать, парень.

И он завернул меня в свое пальто и уложил спать на диване в углу. Там мне было уютно и тепло, и я мог бы спать, как Саул, но мне было любопытно узнать, зачем мой дядя сюда пришел, и я время от времени поглядывал через петлю его пальто.

Эбнер долго сидел, упершись локтями в колени, сложив ладони вместе и глядя в огонь. Горбун наблюдал за гостем; большие волосатые руки Гоула теребили мягкие подлокотники кресла, а проницательные глаза поблескивали, как стекляшки. Наконец Эбнер заговорил, наверное, решив, что я уже сплю:

– Итак, Гоул, вы думаете, что бог – это пугало?

– Я в это верю, – сказал Гоул.

– И вы берете все, что захотите?

– Да, – ответил Гоул.

– Что ж, я пришел попросить вас вернуть то, что вы взяли, и еще кое-что в качестве набежавших процентов.

Моя дядя вынул из кармана сложенный листок бумаги и протянул его через камин Гоулу.

Горбун взял листок, откинулся на спинку кресла, не торопясь развернул бумагу и так же неторопливо прочел.

– Дарственная, – сказал он, – на все эти земли… детям моего брата. Юридическая формулировка верна: «Настоящим дозволяю с соблюдением общих гарантий»… Хорошо сказано, Эбнер, но я не собираюсь «дозволять».

– Гоул, есть кое-какие причины, которые смогут вас убедить.

Горбун улыбнулся.

– Должно быть, это очень веские причины, если они могут заставить человека отказаться от его земель.

– Более чем веские, – сказал Эбнер. – Сперва я упомяну самую вескую.

– Давайте, – предложил Гоул, и его уродливое лицо озарилось весельем.

– Дело в том, – начал Эбнер, – что у вас нет наследников. Сын вашего брата уже мужчина; он должен жениться и вырастить детей, которые унаследуют эти земли. И поскольку он обязан сделать то, чего не можете вы, Гоул, он должен получить ваши владения и использовать их во благо.

– Очень веская причина, Эбнер, – кивнул горбун, – и ваши рассуждения делают вам честь, но я знаю довод получше.

– Какой же, Гоул? – спросил дядя Эбнер.

Горбун ухмыльнулся.

– Назовем его «мне так хочется»!

И, ударив толстой черной тростью себя по голенищу, он воскликнул:

– А теперь скажите, кто стоит за всем этим дурачеством?

– Я, – ответил Эбнер.

Густые брови горбуна поползли вверх. Он не был встревожен, но знал, что Эбнер не просто так отправился в путь.

– Эбнер, вы появились здесь не без причины. В чем же дело?

– У меня есть несколько причин, – ответил Эбнер, – и я назвал вам самую лучшую из них.

– Тогда остальные не стоят того, чтобы о них говорить, – заявил Гоул.

– Тут вы ошибаетесь, – возразил Эбнер. – Я сказал, что приведу вам самую вескую причину, а не самую убедительную… Подумайте о причине, о которой я уже сказал. В этом мире, Гоул, мы не получаем имущество в вечное пользование, а только арендуем его на определенный срок. И когда мы нарушаем условия аренды, ее срок истекает, и наши владения может принять другой человек.

Гоул не понял и насторожился.

– Я выполняю волю моего брата.

– Но мертвые не могут сохранять власть над вещами, – возразил Эбнер. – Не может быть иного владения, кроме прижизненного. И земли, и движимое имущество предназначены для того, чтобы ими пользовались те, кто приходит следом. Нужды живых берут верх над замыслами мертвых.

Гоул внимательно наблюдал за Эбнером. Он знал, что тот еще не приступил к самому главному, но невозмутимо встретил отклонение от темы. Сцепив большие волосатые пальцы, горбун заговорил с видом судьи:

– Такие доводы беспочвенны. Правят мертвые. Посмотрите, как их воля влияет на нас! Кто издавал наши законы? Мертвые! Кто создал обычаи, которым мы подчиняемся и которые регулируют нашу жизнь? Мертвые! А права на земли – разве не мертвые их придумали? Когда землемер проводит линию, он начинает с угла, установленного мертвецами; когда кто-то обращается в суд по какому-либо вопросу, судья просматривает свои записи, пока не выяснит, как схожий случай когда-то уладили мертвецы, – и следует их примеру. Писатели, когда хотят придать вес и авторитет своему мнению, цитируют умерших. А ораторы и все, кто проповедует и читает лекции, разве они не повторяют то и дело слова, произнесённые умершими? Да что говорить, старина! Наши жизни текут по руслам, прочерченным ногтями покойников!

Он встал и, глядя на Эбнера, сказал:

– Я подчиняюсь тому, что написал в завещании мой брат. Вы видели эту бумагу, Эбнер?

– Подлинник не читал, – ответил мой дядя, – но прочитал копию в окружной книге регистрации. Он завещал земли вам.

Горбун подошел к стоявшему у стены старому секретеру, открыл его, достал завещание и пачку писем и принес их к огню. Положив письма на стол, он протянул завещание Эбнеру, тот взял бумагу и прочел.

– Вам знаком почерк моего брата? – спросил Гоул.

– Знаком, – ответил Эбнер.

– Тогда вы понимаете, что именно он написал это завещание.

– Да, он, – кивнул дядя Эбнер. – Написано рукой Еноха. Но завещание помечено датой за месяц до того, как ваш брат сюда приехал.

Дядя Эбнер взял конверт и сравнил дату.

– День тот самый, – проговорил он, – и адрес написан рукой Еноха.

– Так и есть, – сказал Гоул. – Когда брат поставил свою подпись под завещанием, тогда же надписал и конверт. Он сам мне об этом рассказал.

Горбун втянул щеки и опустил глаза.

– О да, брат меня любил!

– Должно быть, очень сильно любил, – заметил дядя Эбнер, – раз лишил наследства свою плоть и кровь.

– А разве я не его плоть и кровь? – воскликнул горбун. – Во мне течет чистая кровь моего брата, а в его детях она разбавлена. Разве не должен человек любить прежде всего свою собственную кровь?

– Любовь! – эхом отозвался Эбнер. – Вы произносите это слово, Гоул, но понимаете ли вы его смысл?

– Понимаю, – сказал Гоул, – потому что оно привязало моего брата ко мне.

– А вас привязало к нему?

Я увидел, как бледные веки горбуна опустились, а лицо вытянулось.

– Мы были похожи на Давида и Ионафана, – заявил он. – Я отдал бы свою правую руку за Еноха, а он умер бы за меня.

– Он и умер! – воскликнул Эбнер.

Я увидел, как горбун вздрогнул и, чтобы это скрыть, наклонился и засунул ствол яблони чуть дальше в камин. Взметнулось облако искр. Порыв ветра распахнул незакрепленную створку окна у нас за спиной и потряс ее, как будто некто, оставленный снаружи, в гневе ломился в дом. Когда горбун выпрямился, Эбнер продолжал:

– Если вы так любили своего брата, вы окажете ему эту услугу – подпишете документ.

– Но, Эбнер, – возразил Гоул, – не такова была воля брата. По закону его дети получат наследство после моей смерти. Неужели они не могут подождать?

– А вы подождали? – спросил Эбнер.

Горбун вскинул голову.

– Эбнер, что вы хотите этим сказать?

Он впился взглядом в лицо моего дяди в поисках ответа, но не нашел – лицо Эбнера было строгим и спокойным.

– Я хочу сказать, что один человек не должен быть заинтересован в смерти другого.

– К чему вы клоните? – спросил Гоул.

– К тому, что у кого-то может возникнуть искушение вмешаться в провидение божье и выполнить работу господа за него.

Гоул истолковал этот намек в свою пользу.

– Вы имеете в виду, что дети брата могут пожелать моей смерти?

Ответ дяди Эбнера меня поразил.

– Да, именно это я и имею в виду.

– Старина, вы меня смешите! – вскричал горбун.

– Смейтесь сколько угодно, но я уверен, что ваши племянники не будут смотреть на дело так, как смотрим мы.

– Кто это «мы»? – спросил Гоул.

– Мой брат Руфус, Элнатан Стоун и я.

– Итак, – сказал горбун, – вы, джентльмены, придумали, как спасти мне жизнь. Я вам крайне признателен. – Он отвесил нелепый, издевательский поклон. – И как же вы намереваетесь ее спасти?

– Убедив вас подписать документ, – ответил Эбнер.

– Благодарю! – воскликнул горбун. – Но мне не хочется спасать свою жизнь таким образом.

Я думал, что дядя Эбнер даст какой-нибудь резкий ответ, но вместо этого он заговорил медленно и даже неуверенно:

– Другого выхода нет. Мы решили, что позорное клеймо вашей смерти, опороченное имя семьи и весь этот скандал в конечном итоге причинят детям больше вреда, чем потеря поместья, если вы останетесь в живых. Но мне ясно, что дети будут другого мнения. И мы обязаны будем им это объяснить, если вы не подпишете документ. Ни мой брат Руфус, ни Элнатан Стоун, ни я не вправе решать такой вопрос.

– Какой вопрос? – спросил Гоул.

– Жить вам или умереть, – ответил Эбнер.

Лицо горбуна стало суровым и решительным. Он сел в кресло, поставил трость между колен и посмотрел моему дяде в глаза.

– Эбнер, – сказал он, – вы говорите какими-то загадками… Скажите прямо – вы думаете, что я подделал завещание?

– Нет, я так не думаю, – ответил Эбнер.

– И ни один человек не подумал бы так! – воскликнул горбун. – Оно написано рукой моего брата, каждое слово, а кроме того, в моем доме нет ни чернил, ни бумаги. Я веду подсчеты на грифельной доске, а когда мне надо кому-то что-то сказать, просто еду и говорю.

– И все же за день до смерти брата вы купили у почтмейстера несколько листов писчей бумаги.

– Купил, – согласился Гоул, – как раз для брата. Енох хотел сделать кое-какие расчеты карандашом. У меня есть бумага с этими цифрами.

Он встал, подошел к столу и принес несколько листов.

– И все же, – сказал дядя Эбнер, – его завещание написано на листе писчей бумаги.

– А почему бы и нет? – спросил Гоул. – Разве она не продается в каждом магазине Мексики?

То была чистая правда, и Эбнер забарабанил пальцами по столу.

– Что ж, – сказал Гоул, – мы опровергли одно подозрение, взглянув ему прямо в лицо; давайте опровергнем другое. Что такое вы увидели в смерти моего брата, что заставило вас призадуматься?

– Почему он решил покончить с собой в вашем доме? – спросил Эбнер.

– Я не знаю.

– Вот что я скажу – мы нашли на теле вашего брата кровавый отпечаток руки.

– И все? Больше вы ничего не нашли?

– Больше ничего, – сказал Эбнер.

– Ну и ну! – вскричал Гоул. – По-вашему, это доказывает, что я его убил? Позвольте мне ответить на ваши мерзкие подозрения. Разве руки моего брата не были измазаны его кровью и разве на постели не осталось отпечатков его пальцев там, где он цеплялся за нее в предсмертных судорогах?

– Так все и было.

– А увидели ли вы в кровавом следе то, что позволило вам определить, что он сделан определенной рукой… – Горбун растопырил пальцы. – Например, моей рукой?

– Нет, – ответил дядя Эбнер.

По лицу Гоула я понял, что он торжествует. Теперь он узнал все, что было известно Эбнеру, и больше его не боялся. Против горбуна не имелось никаких улик, даже я это понимал.

– А теперь убирайтесь из моего дома! – закричал он. – Я больше не желаю с вами разговаривать. Убирайтесь!

Эбнер не пошевелился. Последние пять минут он что-то делал, но я не мог разглядеть, что именно, потому что он сидел ко мне спиной. Теперь он встал, подошел к столу, стоящему сбоку от кресла Гоула, и я увидел, чем дядя занимался. Он затачивал гусиное перо! Дядя Эбнер положил перо на стол, рядом поставил чернильницу, развернул принесенный с собой документ, обмакнул перо в чернила и протянул Гоулу.

– Подпишите здесь!

Горбун с проклятием вскочил на ноги.

– Убирайтесь со своей проклятой бумагой! – закричал он.

Эбнер не пошевелился.

– После того, как вы подпишете.

– Подпишу? – воскликнул горбун. –

– Гоул, – сказал Эбнер, – вы наверняка увидите всех, кого можно увидеть в аду!

По поведению дяди я понял, что дело движется к развязке. Он схватил завещание и конверт, которые Гоул вынул из своего секретера, и протянул горбуну.

– Вы сказали, что завещание и конверт были подписаны в одно и то же время. Смотрите! Конверт подписала спокойная и уверенная рука, но рука, написавшая завещание, дрожала. Посмотрите, как дергаются и пляшут буквы! Я объясню, почему. Вы сохранили конверт от какого-то старого письма, но завещание было написано в этом доме – написано в страхе! – и в то самое утро, когда умер ваш брат… Слушайте: когда Элнатан Стоун отошел от кровати вашего брата, Гоул, он споткнулся об угол ковра. Нижняя сторона ковра была испачкана чернилами в том месте, где разбилась бутылка. Я дотронулся до ковра пальцем, и ковер все еще был мокрым.

Горбун начал выть и рычать, как загнанный в угол зверь. Я в ужасе укрылся с головой дядиным пальто. Крики Гоула разносились по пустому дому, адским крещендо сливаясь с голосами ветра, им аккомпанировал мокрый снег, резко бьющий по оконным стеклам, стаккато расшатанной черепицы и свист дымохода – словно пальцы дьявола извлекали звуки из диковинных инструментов.

Все это время Эбнер стоял, глядя на горбуна сверху вниз – неумолимая, мстительная Немезида – и глубокий голос дяди не изменился ни на йоту:

– Но мы и без чернильного пятна знали, что вы убили своего брата! Мы поняли это, когда стояли у его кровати. «Посмотрите на кровавый отпечаток ладони», – сказал Руфус. Мы посмотрели… И поняли, что отпечаток оставлен не рукой Еноха. А знаете, как мы это поняли, Гоул? Я вам объясню… Кровавый отпечаток на правой руке вашего брата был отпечаткомправойруки!

Гоул подписал бумагу, и на рассвете мы уехали. Дядя взял с горбуна обещание, что он в тот же день явится к нотариусу и подтвердит свою подпись, но он не явился – ни в тот день, ни в последующие. Когда же Эбнер отправился за ним, он увидел, что Гоул раскачивается в петле на своем вязе.

3. Ангел господень

Я сразу подумал, что мой отец сильно рискует, но кто-то же должен был отправиться в путь, а меня заподозрили бы в последнюю очередь. То была дикая местность – никаких банков, а нам требовалось заплатить за скот, значит, кому-то предстояло отвезти деньги. За моим отцом и дядей всегда следили. Думаю, отец принял правильное решение.

– Эбнер, – сказал он, – я собираюсь послать Мартина. Никому и в голову не придет, что мы доверим такие деньги ребенку.

Мой дядя барабанил пальцами по столу и притоптывал. Он был холостяком, суровым и молчаливым. Но он умел говорить… И, когда он начинал говорить, его приходилось слушать до последнего слова, и за каждое свое слово он отвечал.

– Если Мартина перехватят, – продолжал мой отец, – мы только потеряем деньги, но если перехватят тебя, без покойника не обойтись.

Я понял, что отец имеет в виду. Он имел в виду, что никто не сможет отобрать деньги у Эбнера, если только не пристрелит его.

Тут я должен сказать еще несколько слов о моем дяде Эбнере. Он был одним из тех суровых, глубоко религиозных людей, которых породила Реформация. Он всегда носил в кармане библию и читал ее при каждом удобном случае. Однажды толпа в таверне Роя попыталась посмеяться над ним, когда он достал эту книгу и сел у камина, но насмешки кончились очень быстро. По завершении драки Эбнер заплатил Рою восемнадцать серебряных долларов за сломанные стулья и стол – и остался единственным человеком в таверне, который сумел уехать верхом. Эбнер принадлежал к воинствующей церкви, и его бог был богом войны.

Вот так отец и дядя и порешили отправить с деньгами меня. Зеленые бумажки упаковали, завернули в газету, положили в пару седельных сумок, и я отправился в путь. Мне тогда было лет девять и все было не так плохо, как вы, возможно, решили. В девять лет я мог целый день скакать верхом почти на любой лошади. Я был крепок, как кожаный ремень, и хорошо знал места, в которые направлялся, так что не стоит представлять себе маленького мальчика, катающего обруч в парке.

Стояла ранняя осень. Ночью глинистые дороги подмерзли, к полудню оттаяли и их развезло. Мне предстояло остановиться в таверне Роя, к югу от реки, и продолжить путь утром.

Время от времени мне встречался какой-нибудь погонщик скота, но никто не догонял меня почти до захода солнца, когда позади раздался конский топот. Я узнал всадника – скотовода по имени Дикс. Когда-то он занимался перегоном скота, но ему очень не везло. Его партнер, Алкир, скрылся с крупной суммой денег, авансом выплаченной скотоводами. Это разорило Дикса; ему пришлось отдать скотоводам свою землю, которой было не так уж много. После он перебрался через горы к дальней родне, собрал довольно крупную сумму денег и купил большой участок пастбищной земли. Но иностранные истцы подали на него в суд из-за каких-то старых прав на эту землю, и он потерял весь участок и деньги, которые за него заплатил. Он женился на нашей дальней родственнице и жил на ее землях, примыкавших к владениям моего дяди Эбнера.

Дикс, казалось, удивился, увидев меня на дороге.

– О, это ты, Мартин, – сказал он. – Я думал, на север поедет Эбнер.

В девять лет человек уже неплохо соображает, и я знал, что никому не надо рассказывать о своих планах.

– Отец хочет, чтобы в этом месяце скот за рекой перегнали на новое пастбище, – непринужденно ответил я. – И я еду, чтобы передать его распоряжения пастухам.

Дикс оглядел меня с ног до головы и постучал костяшками пальцев по седельным сумкам.

– У тебя много багажа, мой мальчик.

Я со смехом пояснил:

– Фураж для лошадей. Вы же знаете моего отца! В обеденное время лошадь обязательно нужно накормить, но человек может и подождать.

Мне никогда не нравился Дикс с его нерешительными, извиняющимися манерами и хитрым лицом, но в дороге радуешься любой компании, и мы разговорились о пустяках. Дикс сказал, что направляется в Тен-Майл-Кантри; после я всегда думал, что именно туда он и собирался.

Примерно в миле от таверны дорога сворачивала на юг.

Чуть позже мимо нас галопом промчался погонщик Маркс, который жил за владениями дяди Эбнера, – он скакал изо всех сил, чтобы успеть домой до наступления ночи. Маркс окликнул нас, но не остановился.

После он долго ехал молча, опустив голову и теребя пальцами подбородок, как человек, пребывающий в замешательстве. На перекрестке Дикс остановился и некоторое время сидел в седле, глядя перед собой. Я оставил его и поехал дальше, но у моста он меня догнал и сказал, что решил поужинать, прежде чем продолжить путь.

Таверна Роя состояла из одной большой комнаты и чердака, который хозяин сдавал путникам, желающим заночевать. Узкий крытый проход соединял комнату с домом, где жил Рой со своей семьей, и обычно мы вешали свои седла на деревянные колышки в этом переходе. Бывало, на стене висело столько седел, что не оставалось места для еще одного, но сегодня вечером кроме нас с Диксом в таверне больше не было посетителей. Когда я забрал с собой седельные сумки в большую комнату, а после поднялся с ними по лестнице на чердак, Дикс хитро посмотрел на меня, но ничего не сказал. Если уж на то пошло, он вообще почти не раскрывал рта.

Было холодно; когда мы добрались до таверны, дорога начала подмерзать. Рой развел в очаге большой огонь. Я ушел из комнаты раньше Дикса и лег, не раздеваясь, потому что постели здесь представляли собой матрасы, набитые пшеничной соломой, покрытые телячьими шкурами. Для лета такие постели вполне годились, но в такую ночь на них было холодно даже под тяжелыми домоткаными покрывалами в крупную белую и черную клетку.

Подложив седельные сумки под голову, я сразу заснул, но внезапно проснулся. Мне показалось, что на чердаке горит свеча, но потом я понял, что вижу отблеск горящего внизу огня, пробивающийся сквозь щель в полу. Я лежал и смотрел на этот отблеск, натянув покрывало до подбородка. Вскоре я начал удивляться, почему огонь горит так ярко. Дикс, наверное, уже уехал, а ведь по обычаю уходящий последним должен погасить очаг. Не было слышно ни звука. Сквозь щель ровным потоком лился свет.

Вскоре мне пришло в голову, что Дикс забыл об очаге и мне следует спуститься и разгрести угли. Рой всегда велел нам это делать, когда уходил спать.

Я встал, завернулся в большое покрывало, подошел к лучу света и заглянул в щель в полу. Мне пришлось лечь, растянувшись во весь рост, чтобы приложить глаз к щели, и я увидел, что ореховые поленья превратились в раскаленные угли, которые светились, как в топке.

Перед камином стоял Дикс. Он протягивал к огню руки и поворачивался то так, то эдак, словно замерз до костей; но, несмотря на холод, когда его лицо оказалось на свету, я увидел, что оно покрыто капельками пота.

Я никогда не забуду это лицо. На губах Дикса застыла улыбка, но натянутая; веки были опущены, зубы стиснуты. Однажды я видел собаку, отравленную стрихнином, она выглядела очень похоже.

Я лежал, наблюдал… И мне казалось, что нечто могущественное и злое, обитавшее в этом человеке, пытается изменить его лицо по своему образу и подобию. Вы не представляете, как меня заворожило зрелище дьявольского труда – лицо Дикса мялось, словно податливый материал, по нему струился пот. И в то же время этому человеку было холодно – он жался к огню, протягивал к нему руки и поворачивался. Казалось, тепло не может проникнуть в его тело, не может его согреть, как не могло бы проникнуть в ледяную глыбу и согреть лед. Пламя как будто одновременно обжигало Дикса и оставляло его холодным – а ему было отчаянно холодно! Я чуял, что от него уже несет горелым, но он был бессилен против дьявольского холода. Я сам начал дрожать, хотя и завернулся в тяжелое покрывало.

Зрелище было притягательным и жутким; я как будто заглядывал в палату какого-то отвратительного родильного дома. Комнату заливал ровный красный свет камина, там не двигалась ни одна тень и царила тишина.

Мужчина снял сапоги и беззвучно скорчился перед огнем. Это было похоже на жуткие истории об одержимости или о том, что творят с человеком наркотики. Я уж думал – он сгорит заживо, потому что одежда его дымилась. Как при этом он мог так мерзнуть?

И тут все закончилось! Я не видел, как, хотя лицо Дикса было освещено ярким огнем, но внезапно он как будто овладел собой и отступил от очага. Сказать по правде, теперь я боялся на него смотреть. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но я сомневался, что увижу того, кого все знали как Дикса.

Что ж, в комнате все-таки был Дикс, но не тот, которого я знал. В прежнем Диксе было нечто извиняющееся, нечто нерешительное, нечто подобострастное, и все эти качества отражались на его лице. Но в нынешнем Диксе не было ничего подобного. Его лицо сделалось решительным, исчезла вялость в чертах, исчез бегающий взгляд. Теперь он держался храбро и твердо, и я боялся его так, как не боялся в этом мире еще ни одного человека. Нечто, прятавшееся в нем, маскировавшееся за его прежней личиной, прибегавшее к уловкам, чтобы не быть узнанным, теперь вырвалось наружу и придало его чертам отвратительную смелость.

Вскоре он начал быстро ходить по комнате; выглянул в окно и прислушался у двери, а потом тихо прошел в крытый ход. Я решил было, что он собрался в путь, но не мог же он уехать, оставив свои сапоги у камина? Через мгновение Дикс вернулся с лошадиной попоной в руке и тихо пересек комнату, направляясь к приставной лестнице.

Тут я понял, что он задумал, а поняв, застыл от страха. Я попытался встать, но не смог. Все, что я мог, – это лежать, не отрывая взгляда от щели в полу. Дикс поставил ногу на ступеньку. Я уже чувствовал его руку на своем горле, одеяло на своем лице и свое предсмертное удушье… Как вдруг далеко на дороге послышался топот лошадиных копыт.

Дикс тоже его услышал, потому что замер на лестнице и повернул свое злобное лицо к двери. Конь скакал по длинному холму за мостом, мчался так быстро, словно в его седле сидел сам дьявол. Ночь была суровой и темной, замерзшая дорога – твердой, как кремень; я слышал, как звенят подковы. Тот, кто ехал верхом, то ли спасал свою жизнь (или нечто большее, чем жизнь), то ли просто спятил. Я услышал, как его конь влетел на мост и с грохотом промчался по настилу.

И все это время Дикс

В следующее мгновение конь остановился.

Я услышал, как всадник нырнул под удила, как его подкованные железом башмаки заскрежетали по замерзшей дороге; потом дверь распахнулась, и в комнату шагнул мой дядя Эбнер. Я так обрадовался, что у меня сдавило сердце и перед глазами все поплыло.

Стоя у порога, дядя окинул комнату быстрым взглядом и сказал:

– Слава богу! Я успел вовремя.

Он с такой силой провел рукой по лицу, будто что-то с него стирал.

– Вовремя для чего? – спросил Дикс.

Эбнер оглядел его с ног до головы, и я заметил, как напряглись мускулы на широких дядиных плечах. Потом он оглядел Дикса вторично, а когда заговорил, голос его звучал как-то странно:

– Дикс, это ты?

– А кто же еще, по-твоему? – спросил Дикс.

– Может, сам дьявол, – ответил дядя Эбнер. – Ты знаешь, как выглядит твое лицо?

– Плевать, как оно выглядит! – сказал Дикс.

– Итак, с этим новым лицом мы набрались смелости.

Дикс вскинул голову.

– Послушай, Эбнер, я сыт по горло твоими выходками. Ты загнал коня до полусмерти и ввалился сюда… Что, черт возьми, с тобой такое?

– Со мной все в порядке, – тихо ответил Эбнер. – А вот с тобой, Дикс, что-то чертовски не так.

– Дьявол тебя побери! – сказал Дикс, и я увидел, как он смерил дядю Эбнера взглядом.

Дикса удерживал не страх – страх покинул это существо; я думаю, его удерживало своего рода благоразумие.

Глаза дяди Эбнера загорелись, но голос остался тихим и ровным.

– Какие сильные слова, – сказал он.

– Отойди от двери и дай мне пройти! – крикнул Дикс.

– Не сейчас, – ответил мой дядя. – Сперва я должен кое-что тебе сказать.

– Так скажи и отойди от двери!

– Куда торопиться? До рассвета еще много времени, а разговор будет долгим.

– Никаких разговоров не будет! Мне нужно сегодня вечером съездить кое-куда, поэтому отойди!

Дядя Эбнер не двинулся с места.

– Сегодня вечером тебе предстоит более долгое путешествие, чем ты думаешь, Дикс, – сказал он, – но прежде чем отправиться в путь, ты выслушаешь, что я хочу сказать.

Я увидел, как Дикс привстал на цыпочки, и понял, о чем он мечтает. Он мечтал об оружии, а еще о таких мускулах, которые дали бы ему шанс справиться с моим дядей. Но у него не было ни того, ни другого, и, встав на цыпочки, он начал ругаться – тихими, злобными, испепеляющими ругательствами, подобными взмахам ножа.

Дядя Эбнер смотрел на него с нескрываемым интересом.

– Странно, – сказал он, словно разговаривая сам с собой, – но это все объясняет. Пока человек не является слугой ни того, ни другого, у него ни для чего нет мужества; но когда он, наконец, делает выбор, он получает то, что дает ему хозяин.

Затем он велел Диксу:

– Сядь! – тем низким ровным голосом, каким говорил, когда не собирался повторять дважды.

Каждому человеку в горах был знаком этот тон, и каждый знал, что после таких слов у него есть всего мгновение, чтобы принять решение. Дикс тоже это знал, и все же на мгновение застыл на цыпочках; его глаза сверкали, как у ласки, губы скривились. Он не испугался! Будь у него хоть малейший шанс выстоять против Эбнера, он бы им воспользовался. Но он знал, что шанса нет, и, выругавшись, швырнул попону в угол и сел у огня.

Вот тогда дядя Эбнер отошел от двери, снял пальто, подбросил в огонь полено и сел напротив Дикса. Свежий орех гикори с треском вспыхнул в очаге. На какое-то время воцарилось молчание; двое мужчин молча сидели по разные стороны камина. Мой дядя, казалось, сосредоточенно рассматривал человека напротив и, наконец, спросил:

– Дикс, ты веришь в провидение божье?

Дикс вскинул голову.

– Эбнер, если ты собираешься нести всякую чушь, клянусь, я не собираюсь ее слушать!

Дядя Эбнер ответил не сразу, а потом зашел с другого конца:

– Дикс, тебе очень не везло… Возможно, ты хочешь, чтобы я сказал именно это.

– А вот теперь, Эбнер, ты говоришь сущую правду! – воскликнул Дикс. – Мне просто дьявольски не везло!

– Да, дьявольски, – отозвался мой дядя. – Ты правильно выразился, надо признать. Твой партнер сбежал со всеми деньгами скотоводов на другой берег реки; ты потерял землю после судебного процесса и остался без цента в кармане. Участок земли, который ты потерял, был большим. Откуда ты взял такую сумму на его покупку?

– Я уже сто раз говорил, – ответил Дикс. – Я занял деньги у своей родни из-за гор. Ты знаешь, откуда я взял такие деньги.

– Да, – кивнул Эбнер. – Я знаю, где ты их взял, Дикс. И знаю еще кое-что. Но сперва я хочу показать тебе это. – И он достал из кармана маленький перочинный нож. – Должен тебе сказать, Дикс, что я верю в провидение божье.

– Мне плевать, во что ты там веришь, – огрызнулся Дикс.

– Но тебе не плевать на то, что я знаю.

– И что же ты знаешь?

– Я знаю, где твой напарник, – ответил дядя Эбнер.

Я и представить себе не мог, что Дикс будет делать дальше, но в конце концов он отозвался с усмешкой:

– Значит, ты знаешь то, чего не знает никто другой.

– Нет, – покачал головой Эбнер, – об этом знает еще один человек.

– Кто же?

– Ты, – сказал мой дядя.

Дикс подался вперед на стуле и внимательно посмотрел на собеседника.

– Ты несешь чушь! Никто не знает, где Алкир. Если бы я это знал, я бы отправился за ним.

– Дикс, – ответил дядя Эбнер все тем же низким, ровным голосом, – явись я сюда на пять минут позже, ты бы и вправду отправился за ним. Это я тебе гарантирую. А теперь послушай! Я был в горах, когда получил твою записку, в которой ты предлагал стать твоим партнером. Я поехал к тебе, но на большой дороге у меня порвалось стремя. У меня не было ножа, и я пошел в магазин и купил этот нож, а продавец сказал мне, что к тебе уже направился Алкир. Я не хотел ему мешать и повернул обратно… Поэтому и не стал твоим партнером. И поэтому не исчез… Что тому помешало? Порванное стремя? Нож? В старые времена, Дикс, люди были настолько слепы, что богу приходилось открывать им глаза, прежде чем они могли увидеть своего ангела-хранителя… Они все еще слепы, но они не должны быть настолько слепыми… Так вот, в ту ночь, когда Алкир исчез, я встретил его там, на мосту: он направлялся к тебе домой. У него тоже порвалось

Дядя Эбнер сделал паузу; мускулы его железных челюстей напряглись.

– Да простит меня бог, – сказал он, – это снова был ангел! После я никогда больше не видел Алкира.

– После его никто здесь не видел, – заявил Дикс. – Той ночью он сбежал из наших гор.

– Нет, Алкир отправился в путь не ночью, а днем.

– Эбнер, ты болтаешь чепуху. Если бы Алкир ехал по дороге днем, его бы кто-нибудь увидел.

– На той дороге его никто не мог увидеть, – отозвался дядя Эбнер.

– На какой? – спросил Дикс.

– Дикс, ты скоро это поймешь.

Мой дядя пристально посмотрел на собеседника и спросил:

– Ты видел Алкира, когда он отправлялся в путь, но видел ли ты того, кто был с ним?

– С ним никого не было, – ответил Дикс. – Алкир ехал один.

– Не один, – сказал дядя Эбнер. – С ним был еще кое-кто.

– Я его не видел.

– И все же ты заставил Алкира отправиться с ним.

Хитрое лицо Дикса сделалось озадаченным, он решил, что собеседник заговаривается.

– Если я заставил Алкира поехать с кем-то, то кто это был? Ты видел его?

– Никто никогда его не видел.

– Он, должно быть, чужак.

– Нет, – покачал головой дядя Эбнер, – он скакал по холмам еще до того, как мы явились сюда.

– Неужто? И на каком коне он ездил?

– На бледном![6]

Теперь Дикс понял, что имеет в виду Эбнер, и побагровел.

– К чему ты клонишь? – вскочив, воскликнул он. – Ты сидишь здесь и говоришь обиняками. Если тебе что-то известно, выскажись, я послушаю. Ну, в чем дело?

Мой дядя протянул к Диксу длинную жилистую руку, как будто хотел усадить его обратно в кресло.

– Так послушай! Через два дня после встречи с Алкиром я отправился в Десятимильную страну через твои владения, а именно – через узкую долину к западу от твоего дома. В том месте, где у тропы растет яблоня, я заметил кое-что и остановился. Спустя пять минут я точно знал, что произошло под этим деревом… Кто-то ехал верхом и остановился под яблоней. Потом что-то случилось, и лошадь убежала – я понял это по следам на тропинке. Я знал, что лошадь была под седлом и останавливалась под деревом, потому что увидел сломанную всадником ветку. Я понял, что лошадь что-то напугало и она бросилась прочь, поскольку увидел развороченый дерн там, куда она прыгнула… Через десять минут я уже знал, что всадника не было в седле, когда лошадь ускакала; знал, что именно ее напугало, и знал, что это произошло совсем недавно. Рассказать тебе, откуда я все это узнал? Слушай!

Дядя Эбнер подался вперед, как это недавно делал Дикс.

– Я поехал по лошадиным следам и внимательно осмотрел землю. Я сразу заметил, что сорняки рядом с дорожкой примяты, как будто там лежало какое-то большое животное, а в самом центре примятого места увидел небольшую кучку свежей земли. Это было странно – свежая земля на примятом месте! Кучка появилась после того, как животное встало, иначе тоже бы примялась. Но откуда взялась земля? Я спешился и начал нарезать вокруг яблони расширяющиеся круги. Наконец я нашел муравейник с плоской верхушкой, как будто кто-то зачерпнул тут руками рыхлую землю. Вернувшись, я внимательней рассмотрел комья земли: они были окрашены красным… Но явно не краской. Примерно в пятидесяти ярдах оттуда тянулась изгородь из кустарника. Я пошел вдоль нее и обнаружил, что напротив яблони трава тоже примята, будто кто-то здесь лежал. Я присел на том месте и провел взглядом линию поверх изгороди до ветки яблони. Затем сел на коня и направил его по следам лошади, стоявшей под деревом… Воображаемая линия прошла через мой живот! А я на четыре дюйма выше Алкира.

Тут Дикс начал ругаться, его лицо исказилось и снова покрылось потом. Но мужества он не потерял.

– Боже всемогущий, приятель! – воскликнул он. – Как красиво ты все изложил! Сейчас выступит прокурор Эбнер со своим заключением. Мои арендаторы убили теленка; одна из их лошадей убежала, испугавшись крови, и они засыпали кровь землей, чтобы не пугать других лошадей на тропинке – и из всего этого ты сделал вывод, что я выстрелом выбил Алкира из седла! Что за бред! А теперь, прокурор Эбнер, после всех твоих изящных умозаключений, скажи-ка – что я сделал с Алкиром после того, как его убил? Я заставил тело раствориться в воздухе, обдав запахом серы, или заставил землю разверзнуться и поглотить его?

– Дикс, ты попал почти в точку, – ответил дядя Эбнер.

– Клянусь душой, ты мне льстишь! – вскричал Дикс. – Если бы я умел проделывать такие волшебные трюки, поверь, ты был бы уже далеко отсюда.

Мой дядя некоторое время молчал.

– Дикс, – снова заговорил он, – когда кто-то находит участок земли, покрытый свежим дерном, что это значит?

– Ты загадываешь мне загадки? Черт меня побери, если я знаю отгадку! Ты обвиняешь меня в убийстве, а в придачу забрасываешь головоломками. И какой может быть отгадка, Эбнер? Если бы кто-то совершил убийство, дерн покрывал бы могилу, и Алкир лежал бы в ней в окровавленной рубашке. Я отгадал?

– Не отгадал, – ответил дядя Эбнер.

– Неужто? – воскликнул Дикс. – На том чертовом месте нет могилы, и Алкир не лежит в ней, ожидая сигнала трубы Гавриила! Ну, парень, и где же твои чертовы изящные умозаключения?

– Дикс, ты меня не обманываешь: Алкир не лежит в могиле.

– Значит, он растворился в воздухе, в котором пахло серой? – усмехнулся Дикс.

– И не в воздухе, – покачал головой дядя Эбнер.

– Значит, его поглотил огонь, распаленный жрецами Ваала?

– И не огонь.

Лицо Дикса снова стало невозмутимым; эта пикировка вернула ему самообладание, утраченное было с появлением Эбнера.

– Все это глупая болтовня, – сказал он. – Если я убил Алкира, куда я девал тело? И лошадь! Что я смог бы поделать с лошадью? Помни, ни один человек не видел коня Алкира, как и самого Алкира – по той простой причине, что мой партнер уехал верхом с холмов. А теперь послушай, Эбнер, ты задал мне очень много вопросов. Я задам тебе всего один. Что говорят тебе твои маленькие умозаключения – я сделал все сам или кто-то мне помог?

– Дикс, по моему личному убеждению, у тебя не было сообщника.

– Тогда как я смог унести лошадь? Алкира я еще смог бы унести, но его лошадь весила тысячу триста фунтов!

– Дикс, – сказал мой дядя, – никто тебе в этом не помогал, но были люди, которые помогли тебе это скрыть.

– Да ты

– Они мертвы уже пятьдесят лет.

Я услышал смех Дикса, и его злобное лицо осветилось, будто за ним горела свеча. По правде говоря, я подумал, что он заткнул дядю Эбнера за пояс.

– Во имя неба! – воскликнул Дикс. – С такими доказательствами я просто дивлюсь, как ты до сих пор не отправил меня на виселицу.

– А тебя следовало бы повесить, – кивнул мой дядя.

– Что ж, иди к шерифу и не забудь изложить ему свои маленькие изящные умозаключения. Расскажи, как, осмотрев лошадиную тропу и место, где был зарезан теленок, ты пришел к выводу, что Алкира убили, а чтобы объяснить исчезновение трупа и лошадь, назначил мне в сообщники людей, которые гнили в могилах еще до моего рождения. И посмотрим, что шериф тебе ответит!

Дядя Эбнер не обратил внимания на эти легкомысленные речи. Он достал из кармана свои большие серебряные часы, нажал на крышку и взглянул на циферблат. Затем заговорил все тем же глубоким, ровным голосом:

– Дикс, уже почти полночь. Через час ты должен быть в пути, а мне надо сказать тебе еще кое-что. Слушай! Я знал, что убийство произошло накануне, потому что в ту ночь, когда я встретил Алкира, шел дождь, а землю муравейника потревожили уже после дождя. Больше того, земля замерзла, значит, с тех пор, как ею засыпали кровь, прошла ночь. И я понял, что на лошади ехал Алкир, потому что рядом с тропинкой, рядом с обрубленными ветками, лежал мой нож, выпавший из его руки. Все это я выяснил минут за пятнадцать; на остальное ушло чуть больше времени. Я ехал по отпечаткам лошадиных копыт, пока они не исчезли в небольшой долине внизу. Пока лошадь бежала, за ней легко было проследить, потому что она взрывала копытами дерн, но когда она остановилась, я потерял след. По долине протекала небольшая речушка, и я, начав от леса, медленно поехал по течению вверх, чтобы поискать место, где лошадь перешла через реку. Наконец я нашел конский след… А рядом – след человека, означавший, что ты поймал лошадь и увел ее. Но куда? Наверху, за старым фруктовым садом, когда-то стоял дом, которым не занимались уже лет сто. Дом сгнил, а сад превратился в пастбище. Я объехал склон холма и, наконец, оказался в этом фруктовом саду. В нескольких шагах от того места, где раньше стоял дом, лежал большой плоский замшелый камень. Присмотревшись, я заметил, что мох по краям камня сорван, а потом заметил и то, что дерн вокруг камня потревожен. Я наклонился и поднял немного нового дерна. Земля под ним была пропитана… красным. Дикс, с твоей стороны было умно засыпать окровавленную землю – это заняло совсем немного времени и надежно скрыло место, где ты убил лошадь. Но с твоей стороны было глупо забыть, что мох по краям большого плоского камня восстановить невозможно.

– Эбнер! – закричал Дикс. – Хватит!

Я увидел, что по его лицу градом катится пот. Дикс трясся, словно замешивал тесто для хлеба, и дрожал от ужасного холода.

Дядя Эбнер на мгновение замолчал, потом зашел с другой стороны.

– Дважды ангел господень представал передо мной, а я его не узнавал. Но в третий раз я все понял. Не вой ветра и не голос многоводья оповещает нас о присутствии ангела. Тот израильтянин получил только одно знамение, когда его ослица отказалась идти дальше.[7] Я же получал такое знамение дважды, и когда сегодня вечером Маркс порвал стремя перед моим домом, окликнул меня и попросил нож, чтобы починить стремя, я все понял и пришел!

Полено, которое бросил в очаг дядя Эбнер, догорело дотла, и огонь осел в груде тлеющих углей; комната наполнилась прежним тусклым красным светом. Дикс поднялся на ноги и стоял, корчась, перед камином, протягивая к нему руки, чувствуя, как холод пробирает его до костей. Я почуял запах горелого.

Мой дядя тоже встал. Когда он заговорил, его голос как будто был не просто звуком, но имел размеры и вес.

– Дикс, ты сам ограбил скотоводов и выбил Алкира выстрелом из седла; и ты собирался убить ребенка!

Я увидел, как дядя Эбнер начал поднимать руку, но вдруг застыл. Он стоял, уставившись на что-то у стены. Я вгляделся туда же, но ничего там не увидел. Дядя Эбнер смотрел куда-то сквозь стену, как будто ее отодвинули.

И все это время Дикс дрожал от адского холода, корчился у камина и жался к очагу. Потом он упал навзничь тем самым Диксом, которого я знал: лицо его обмякло, взгляд стал вороватым и полным ужаса.

Его слабый стон встряхнул Эбнера. Дядя поднял руку, с силой провел ладонью по лицу и посмотрел на существо, съежившееся, охваченное страхом.

– Дикс, – сказал он, – Алкир был праведным человеком и спит в заброшенном колодце под своей лошадью так же спокойно, как спал бы на церковном дворе. Мою руку удержали, ты можешь уехать. Мне отмщение, и аз воздам, говорит господь.

– Но куда же мне идти, Эбнер? – завопило существо. – У меня нет денег, и мне холодно.

Дядя Эбнер достал свой кожаный бумажник и швырнул его в сторону двери.

– Вот деньги, сто долларов, и вот мое пальто. Иди! Но если я найду тебя завтра в горах или если вообще где-нибудь тебя найду, предупреждаю именем живого бога: я вычеркну тебя из списка живых!

Я увидел, как отвратительная тварь, скорчившись, надела пальто Эбнера, схватила бумажник и выскользнула за дверь; мгновение спустя раздался конский топот.

Тогда я снова забрался на постель, покрытую телячьей шкурой.

Когда на рассвете я спустился вниз, мой дядя Эбнер читал, сидя у камина.

4. По воле случая

Был последний день окружной ярмарки, и мы с моим дядей Эбнером, стоя с краю толпы, наблюдали за представлением. На возвышении перед маленьким домиком на колесах застыла, раскинув руки, девушка в цыганском наряде, а старик, взгромоздившийся на стул среди толпы, метал в нее длинные ножи. Клинки, втыкаясь в стену фургона, окружали ее стальной оградой. Девушка была очень юной, почти ребенком, а старик, несмотря на свой возраст, – крепким и сильным. Деревянные башмаки, поношенные брюки из фиолетового бархата, белая блуза с открытым воротом и красный кушак составляли весь его наряд.

Изумительное мастерство старика завораживало меня. Казалось, он все время смотрел на людей, проходивших между ним и фургоном, и

Но пока мое внимание было сосредоточено на старике со связкой ножей, Эбнер смотрел на девушку, изучая ее лицо странным пристальным взглядом. Иногда он поднимал голову и, прищурившись, рассеянно оглядывал толпу, словно пытаясь вспомнить то, что от него ускользало, а потом снова начинал вглядываться в юное лицо, обрамленное копной темных локонов и ножами, подрагивавшими в тополиной доске.

Тут к нам подошел мой отец и спросил:

– Вы не видели Блэкфорда? Я везде его ищу.

– Не видели, – ответил Эбнер. – Но, по-моему, он должен быть здесь. Он такого веселья не пропускает.

– Вчера вечером я отправил ему деньги за скот, – продолжал отец, – и хочу знать, получил ли он их.

Услышав это, дядя Эбнер вспылил:

– Ты вечно рискуешь, связываясь с этим негодяем, Руфус, и однажды останешься без денег. Он уже заложил свои земли.

– Что ж, – от души рассмеялся отец, – если меня и ограбят, то не сегодня. У меня есть письмо Блэкфорда за его подписью, которое служит гарантией нашей сделки.

И он достал из кармана конверт и протянул брату.

Мой дядя прочитал письмо от начала и до конца. Его большие пальцы крепче сжали листок, он внимательно перечитал еще раз, и еще, и еще, прищурив глаза и выпятив челюсть. Наконец, посмотрел моему отцу в лицо и заявил:

– Это писал не Блэкфорд!

– Что значит «писал не Блэкфорд»? – воскликнул отец. – Ты что, старина? Я знаю почерк глухонемого, как свой собственный. Знаю каждую строчку и изгиб его букв, каждую закорючку его подписи.

Но дядя упрямо покачал головой.

Отец начал злиться.

– Чепуха! Я могу назвать сотню человек, которые поклянутся, что Блэкфорду принадлежит каждый росчерк пера в письме, даже если он будет отрицать это, беря в свидетели Моисея и пророков.

Эбнер пристально посмотрел на брата.

– Твоя правда, Руфус, письмо написано идеально. Нет ни одной буквы, ни одной линии, ни одного росчерка пера, которые отличались бы от почерка Блэкфорда, и каждый пастух в горах поклянется на Библии, что бумагу написал именно глухонемой. Сам Блэкфорд не сможет отличить почерк от своего собственного, да и никто из ныне живущих не сможет; и все же он этого не писал.

– Что ж, – сказал отец, – вон и Блэкфорд, давай спросим его.

Но они так его и не спросили.

Я увидел, как высокий человек с важным видом поднялся и пошел через толпу перед фургоном. И тут случилась нечто неожиданное. Стул, на котором стоял метатель ножей, сломался, старик потерял равновесие, и длинный нож в его руке, устремившись вниз, пронзил тело глухонемого, как кусок сыра. Когда Блэкфорда подняли, тот был мертв: клинок воткнулся ему между лопаток, войдя в окровавленное пальто по самую рукоять.

Люди отнесли тело в сельскохозяйственный павильон, где хранились призы – яблоки и тыквы, нашли сквайра Рэндольфа возле загонов для скота и доставили старика на его суд.

Рэндольф вошел, как всегда отпуская громогласные замечания, и уселся с таким видом, словно был судьей всего мира. Он выслушал показания свидетелей; каждый из них уверял, что трагедия произошла по чистой случайности. Но от такой случайности бросало в дрожь. Все произошло быстро, непредвиденно и смертоносно, как божье возмездие в Книге Царств. Один из нас, ничего не подозревая, шел среди своих товарищей – и вдруг был сражен наповал. Ужасало то, что именно Блэкфорду пришлось умереть, словно по велению свыше. Это заставило всех понизить голос до шепота – мы чувствовали, насколько беззащитен человек и как мало от него зависит.

Надо сказать, что случившееся соответствовало нашим строгим библейским воззрениям. Священники поминали Блэкфорда со всех кафедр, приводя его в качестве дурного примера и предостережения другим. Глухонемой вел распутную жизнь. Перегонщик скота, он много знал о мерзостях, упоминавшихся в псалмах, и был парией не только из-за своего физического недостатка. Блэкфорд не имел ни жены, ни детей, ни каких-либо родственников. Все добропорядочные женщины в горах предрекали ему злую участь. Проповедники говорили, что ему суждено умереть не своей смертью и отправиться в ад; и в то осеннее утро, когда мир был подобен Эдему, глухонемой и вправду умер не своей смертью.

Он лежал среди снопов кукурузы, плодов и злаков, так точно подтвердив зловещие пророчества, что те, кто выкрикивал их громче всех, были больше всех поражены. Несмотря на свои разглагольствования, люди не могли поверить, что бог проявит такую расторопность, и говорили шепотом и ходили на цыпочках, будто сам ангел господень встал у входа в этот маленький праздничный зал, как перед гумном Орны Иевусеянина[8].

Рэндольфу ничего другого не оставалось, кроме как признать смерть несчастным случаем и отпустить старика. Но судья громогласно оповестил из-за своего стола об опасностях ремесла метателя ножей. Все это время старик тупо стоял перед ним, как оглушенный, а молоденькая девушка плакала и цеплялась за руку большого крестьянина. Рэндольф внушительным жестом показал на девушку, сказал старику, что когда-нибудь тот ее убьет, и запретил ему впредь заниматься метанием ножей. Старый лицедей пообещал выбросить ножи в реку и заняться чем-нибудь другим.

Минут тридцать Рэндольф поучительно рассуждал о законе несчастных случаев, цитировал лорда Блэкстоуна[9] и мистера Читти[10] и, наконец, назвав случившееся божьим промыслом (вписывающимся в определенные рамки закона), встал из-за стола.

Мой дядя Эбнер, стоя у двери, наблюдал за происходящим с серьезным непроницаемым выражением лица. Он пробрался сквозь толпу к стулу, когда старик упал, вытащил нож из тела Блэкфорда, но не помогал переносить тело и остался стоять у входа в зал, возвышаясь, благодаря своему росту, над остальными собравшимися.

Выходя, Рэндольф остановился рядом с Эбнером, взял щепотку нюхательного табаку, высморкался в большой разноцветный носовой платок и спросил:

– Ну как, Эбнер, ты согласен с моим решением?

– Ты назвал случившееся промыслом божьим, – ответил мой дядя, – и здесь я с тобой согласен.

– Так оно и есть, – с важным видом сказал Рэндольф. – Авторы законов, исследуя гражданские правонарушения, определяют данным термином в том числе и непостижимый ущерб, который не может предвидеть ни один человеческий разум, например, наводнения, землетрясения и торнадо.

– Ну, это очень глупо с точки зрения законотворцев, – отозвался Эбнер. – Я бы назвал такие происшествия деяниями дьявола. Мне бы и в голову не пришло, что бог использует силу стихий для того, чтобы причинить вред невинным.

– Что ж, законотворцы не были теологами, хотя мистер Гринлиф был набожен, Читти – так и вовсе священник, а милорды Коук, Блэкстоун и сэр Мэтью Хейл с почтением относились к официальной церкви. Они каталогизировали ущерб, руководствуясь точными и понятными различиями: могут ли

– В таком случае, – заявил Эбнер, – закон действует вслепую. Я не знаю ни одной сферы деятельности, в которую не смог бы вмешаться дьявол.

Стоящие у дверей заулыбались, и улыбки могли бы перерасти в смех, если бы не лежащий в помещении покойник.

Рэндольф захохотал, заглянул в свою табакерку и перевел разговор на другое.

– Как ты думаешь, Эбнер, старый фигляр сдержит свое обещание и бросит опасное ремесло?

– Да, бросит, но не потому, что он тебе пообещал.

Дядя Эбнер подошел к моему отцу, взял его за руку и отвел в сторону.

– Руфус, – сказал он, – я кое-что узнал. Твоя расписка действительна.

– Конечно, действительна, – ответил отец, – она же написана рукой Блэкфорда.

– Что ж, он не сможет воскреснуть и опровергнуть это, а я не буду свидетельствовать вместо него.

– Что ты имеешь в виду, Эбнер? – спросил отец. – Ты недавно говорил, что Блэкфорд не писал то письмо, а теперь утверждаешь, что расписка действительна.

– Я имею в виду, что когда тот, кто имеет право на долг, получает оплату, этого достаточно.

И дядя Эбнер растворился в толпе, высоко подняв голову и сцепив пальцы за широкой спиной.

Когда тем вечером окружная ярмарка закрылась, по округе разошлось множество сплетен и домыслов, касающихся смерти Блэкфорда. Доморощенные юристы в толпе, возвращающейся по домам, разглагольствовали о «законе Джефферсона о наследстве» и о том, что имущество Блэкфорда перейдет государству, поскольку у того не осталось ближайших родственников. Им возражали, что земли и скот глухонемого пойдут на оплату долгов, после чего останется разве что доллар-другой на гроб. Как водится, это не заставило знатоков законов замолчать; они уверенно утверждали, что закон Джефферсона применят, поскольку для того есть все предпосылки. «Пророки» собрали вокруг своих повозок много слушателей и даже объявили, когда именно их предсказания сбудутся.

Наступил вечер, ярмарка почти опустела. Те, кто жили неподалеку, увели свой скот, бросив пустые загоны и прилавки. Но мой отец, всегда пригонявший на такие ярмарки стадо элитного скота, приказал нам остаться до утра. Путь домой был слишком долгим, а дороги забиты повозками. Отец относился к своему скоту, как к священным египетским быкам, и не хотел, чтобы его животных теснили колеса повозок и на них наезжали орущие пьяницы.

Наступила ночь. Луны не было, но тьма не окутала землю благодаря ясному небу, усеянному звездами, как засеянное поле – зернами. Сперва я хотел улечься в стойле для скота, на охапках клеверного сена, укрывшись домотканым одеялом, но передумал. Достигнув определенного возраста, мальчик больше всего любит рыскать, подобно койоту, там, где разбила лагерь толпа. Кроме того, мне хотелось узнать, что сталось со старым лицедеем, и вскоре я это выяснил.

Его фургон с закрытой дверью стоял на краю площадки, среди деревьев у реки, а его привязанная к колесу лошадь тыкалась мордой в охапку сена. Звездный свет просачивался сквозь верхушки деревьев, из-за него на землю ложились тени, а одна сторона фургона погрузилась в полную темноту.

Я спустился к опушке и присел там на корточки. Наконец я услышал шаги и увидел, как мой дядя Эбнер направился к фургону. У него по-прежнему был задумчивый вид, как тогда, в толпе: он заложил руки за спину и наклонил голову, как будто обдумывал какую-то головоломку. Вот он поднялся по ступенькам, постучал кулаком в дверь и, когда изнутри отозвались, вошел.

Меня одолевало любопытство, и я подбежал к темной стенке фургона. Тут мне повезло: позолоченная филенка треснула от какого-то толчка на дороге, и, забравшись на колесо, я смог заглянуть в щель.

Старик сидел за висящим на петлях откидным столом, рядом на полу лежали его связанные бечевкой ножи. На столе горела свеча и лежало несколько пачек старых писем. Девушка спала на койке в конце фургона.

При появлении моего дяди старик встал, и его лицо, казавшееся унылым и туповатым, когда он стоял перед мировым судьей, стало проницательным и смышленым.

– Месье оказывает мне честь, – сказал он без единого намека на радушие.

– Никакой чести, – ответил мой дядя, не снимая шляпы, – но, возможно, я оказываю вам услугу.

– Это было бы странно, – сухо заметил фигляр, – поскольку здесь никто еще не оказывал мне услуг.

– У вас короткая память, – ответил дядя Эбнер. – Мировой судья сегодня оказал вам большую услугу. Неужели вы не цените свою жизнь?

– Моей жизни ничто не угрожало, месье.

– А я думаю, угрожало.

– Значит, месье сомневается в правильности решения судьи?

– Нет, – сказал дядя Эбнер. – Я думаю, это было самое мудрое решение, которое когда-либо принимал Рэндольф.

– Тогда почему месье говорит, что моей жизни угрожала опасность?

– Ну, а разве каждому человеку не угрожает опасность? – отозвался мой дядя. – Есть ли какой-нибудь день или час, когда люди могут чувствовать себя в безопасности, есть ли какой-нибудь уголок на этой земле, где опасности не существует? И может ли человек, проснувшись при свете дня в своей постели, сказать: «Сегодня я буду в безопасности»? При свете дня есть опасность, и в темноте она тоже есть; опасность есть там, где люди ее ищут, и там, где ее никто не ждет. Разве Блэкфорд считал, что ему что-то угрожает, когда проходил сегодня мимо вас?

– Ах, месье, – отозвался старик, – это был ужасный несчастный случай!

Мой дядя взял табурет, поставил у стола и сел. Потом снял шляпу, положил ее на колени и заговорил, глядя в пол:

– Вы верите в бога?

Я увидел, как старик указательным пальцем нарисовал у себя на лбу крест.

– Да, месье, верю.

– Тогда вряд ли вы верите, что в мире что-либо происходит случайно.

– Мы называем события случайностью, месье, когда не понимаем, что они такое.

– Иногда мы используем более удачный термин, – покачал головой дядя Эбнер. – Например, сегодня Рэндольф не понимал причины смерти Блэкфорда, и все же назвал это промыслом божьим.

– Кто знает, в чем заключается промысел божий? – отозвался старик. – Разве пути господни не неисповедимы?

– Не всегда, – возразил мой дядя. Он подпер подбородок рукой и некоторое время сидел неподвижно, потом сказал: – Я кое-что выяснил сегодня.

Старый фигляр подошел к своему табурету и тоже сел у стола.

– И что же именно, месье?

– Что вашей жизни угрожает опасность, во-первых.

– Какая?

– Вы приехали с юга Европы, но забыли, что после убийства человека остаются те, кто могут угрожать его убийце?

– Но у Блэкфорда нет родственников, которые могли бы объявить мне кровную месть, –

– Итак, вы заранее все о нем разузнали! – воскликнул дядя Эбнер. – И все же, несмотря на все ваши предосторожности, в толпе перед мировым судьей стоял человек, от которого зависела ваша жизнь. Ему оставалось только заговорить.

– И почему же он молчал, этот человек? – Фигляр поглядел на собеседника через стол.

– Я отвечу. Он боялся, что справедливость закона может противоречить справедливости божьей. Справедливость божья – это ткань, сотканная из многих нитей. Сегодня я увидел три такие нити, протянутые к большому ткацкому станку, и побоялся прикоснуться к ним, чтобы не помешать работе ткача. Я видел людей, не распознавших в убийстве убийство. Я видел, как ребенок при виде своего отца не узнал его, и видел письмо, написанное почерком человека, который его не писал.

Лицо старика не побледнело, но, напротив, стало суровым и решительным, и мускулы его рук вздулись так, будто под загорелой кожей натянулись веревки.

– Доказательства, – сказал он.

– Они здесь.

Дядя Эбнер наклонился, поднял связку ножей, разорвал бечевку и разложил ножи на столе. Потом выбрал тот, с которого была стерта кровь Блэкфорда.

– Рэндольф осмотрел этот нож, – сказал он, – но не остальные; он решил, что все они похожи друг на друга. Что ж, он ошибся. Остальные ножи тупые, но у этого лезвие как бритва.

Взяв со стола лист бумаги, дядя Эбнер легко разрезал его пополам. Потом положил нож на столешницу и посмотрел в дальний конец фургона.

– И лицо девочки… Я не был уверен, пока не увидел, как лицо Блэкфорда разгладилось под рукой смерти, и тогда понял. И письмо…

Но старик уже стоял на ногах, перегнувшись через стол; лицо его подергивалось.

– Тише! Тише!

Налетел легкий порыв ветра, прошелестел в сухой траве и бросил опавшие листья на фургон и мне в лицо. Они трепетали, словно говоря о чьем-то присутствии, эти опавшие листья, и царапали позолоченную филенку, как ногти чьей-то слабой руки. Застыв в темноте, я наблюдал за развернувшейся в фургоне драмой, и чувствовал, как меня начинает одолевать страх.

Мой дядя сел, а старик остался стоять, упершись ладонями в стол. Наконец он заговорил:

– Месье, может ли человек повести другого в ад, а сам выбраться оттуда? Да, она его дочь, а ее мать была моей дочерью, и я его убил. Даром что глухонемой, с помощью этих писем он обольстил мою дочь.

Старик перевернул пачку желтых конвертов, перевязанных выцветшей лентой.

– И она поверила словам, которым всегда будет верить женщина. Что бы вы сделали на моем месте, месье? Обратились к закону – вашему английскому закону, который дает женщине жалкие гроши и выставляет ее за дверь суда на посмешище грубиянам? Черт возьми! Месье, это не закон. Я знаю тот закон, который знал мой отец, и отец моего отца, и ваш отец, и отец вашего отца. Я убил бы его тогда, когда она умерла, если бы не этот ребенок. Я бы следовал за ним по холмам день за днем, как его тень, пока не вонзил бы в него нож и не рассек его на части, как забитую свинью. Но я не мог отправиться на виселицу, бросив на произвол судьбы ребенка, поэтому я ждал.

Он сел.

– Мы умеем ждать, месье. Это главное богатство нашей страны – терпение. И когда я решил, что пора, я убил его.

Старик сделал паузу и положил руку на стол ладонью вверх. Изумительную руку, похожую на самостоятельное живое существо.

– У вас есть глаза, месье, но другие люди подобны слепцам. Неужели они думали, что эта рука может меня подвести? Хитрые люди создали механизмы настолько точные, что диву даешься; но никогда еще не бывало машины, способной сравниться в точности с человеческой рукой… Если ее тренировать как следует. Месье, я мог бы процарапать иголкой кривую на двери за вашей спиной и с закрытыми глазами воткнуть острие ножа в каждый изгиб этой линии. Так вот, месье, когда Блэкфорд проходил мимо конюшни, к его пальто прилипла соломинка. Я наметил ее как цель, пока он пробирался сквозь толпу, и рассек соломинку ножом. А теперь…

– Подождите, – перебил мой дядя. – Меня волнуют живые, а не мертвые. Если бы я думал только о мертвых, я бы сегодня выложил судье все начистоту. Но я думал и о живых. Что вы сделали для этого ребенка?

Лицо старика озарилось нежностью.

– Я вырастил ее в любви, – сказал он, – и честной, и я обеспечил ей наследство.

Он показал на пачку писем.

– Я собирался сжечь их, когда вы вошли, месье, потому что они уже сослужили свою службу. Я давно подумал, что мне может понадобиться почерк Блэкфорда, и решил изучить его. Не за день, месье, и не за неделю, как делает обычный фальсификатор с неопытной рукой, а за год, за многие годы. Рукой, которая полностью мне повинуется, я снова и снова повторял каждую букву каждого слова, пока не научился писать почерком этого человека, а не подражать ему. Да, месье, вот тот самый почерк, которым пишет Блэкфорд. И благодаря ему я смогу вручить девочке все, что было у Блэкфорда, кроме его долгов. И ни один человек не узнал бы, что это писал другой – ни один, кроме самого Блэкфорда.

– Я знал, что он не писал расписку, врученную моему брату, – сказал дядя Эбнер.

Старик улыбнулся.

– Вы шутите, месье. Сам Блэкфорд не смог бы отличить мой почерк от своего собственного. И я не смог бы, и ни один человек не сможет.

– Все верно, – ответил Эбнер. – Письмо написано почерком Блэкфорда, как если бы он написал его собственноручно; вы правы, это не имитация, а именно его почерк… И все же, увидев письмо, я сразу понял, что писал не он.

Лицо старика приняло недоверчивое выражение.

– Каким образом поняли, месье?

Дядя Эбнер достал из кармана письмо, полученное моим отцом, и разложил на столе.

– Я расскажу, как я узнал, что Блэкфорд не писал это письмо, хотя оно написано его почерком. Когда мой брат Руфус показал мне письмо, я заметил, что некоторые слова написаны с ошибками. Что ж, само по себе неудивительно, что глухонемой не всегда правильно пишет слова. Но дело в том, какие именно ошибки. Согласно старой системе, глухонемых учат писать слова такими, какими они их видят; следовательно, глухонемой запоминает написание, а не звучание. Значит, при письме будет ошибаться его глаз, а не слух. В этом он отличается от любого слышащего человека, потому что слышащий, когда не уверен в написании слова, пишет его так, как оно звучит, чего не сделал бы ни один глухонемой, не знающий, как читаются буквы. Вот почему, когда я увидел, что

Старик поднялся и молча встал перед моим дядей. Он стоял прямо и бесстрашно, запрокинув голову, откинув длинные седые волосы назад, выставив напоказ бронзово-загорелую шею. Взгляд его был спокоен и тверд, как у древнего друида среди священных дубов.

Я прижался лицом к треснувшей филенке, напрягая слух, чтобы разобрать его ответ.

И, наконец, старик ответил:

– Месье, то, что я сделал – акт правосудия, но не людского, а божьего. Я тщательно и терпеливо обставил все так, чтобы в глазах людей свершившееся выглядело божьим провидением. И все, кто видел случившееся, этим удовольствовались – все, кроме вас. Вы начали вынюхивать, раскапывать, допытываться, и теперь должны нести ответственность за то, что вам удалось узнать.

Он протянул руки к спящей девушке.

– Вырастет ли это дитя в почете, не ведая истины, или узнает все и со своим знанием отправится в ад? Узнает ли она, кем была ее мать, кем был ее отец и кто я такой, и будет ли ее душа осквернена этим открытием? Лишится ли она своего наследства и останется ли не только незаконнорожденной, но и нищей? Должен ли я отправиться на виселицу, а она – на улицу? Это решать вам, поскольку вы стремитесь найти то, что спрятано, и раскрыть то, что скрыто! Я предоставляю решение вам.

– А я, – ответил Эбнер, вставая, – предоставляю решение богу.

5. Искатель сокровищ

Я очень хорошо помню, как моряк приехал в Хайфилд. Это было возвращение блудного сына… запоздалое возвращение. В отличие от сына из притчи, он не нашел радушного приема. Старый Торндайк Мэдисон уже умер, а Чарли Мэдисон, оставшийся единственным наследником отца, не обрадовался при виде брата, который сошел с речного парохода после двадцати лет отсутствия.

Закон считает человека мертвым, если тот не дает о себе знать по истечении семи лет, а Дэбни Мэдисон пропал на целых двадцать. Старый Торндайк вычеркнул его из списка живущих и завещал свое поместье оставшемуся в живых сыну. И Чарли тоже вычеркнул из памяти брата, получив наследство.

Романтичное возвращение Дэбни воспламенило воображение всех до единого в наших горах. Негры пересказали каждую деталь этого события и наверняка раскрасили бы его всеми красками своей фантазии, не будь оно и без того достаточно красочным.

В поместье Торндайка часто царил разгул, и обычно Чарли пьянствовал с рассвета до полуночи. Его старые чернокожие слуги, Клейборн и Мэрайя, жили в негритянском поселке в полумиле от дома, и Клейборн, уложив Чарли спать, всегда возвращался в свою хижину. Утром Мэрайя приходила, чтобы сварить хозяину кофе. Так Чарли и жил после того, как девяностолетний старик Торндайк отправился на кладбище.

Дэбни вернулся в ведьмину ночь – шел дождь, сильный ветер завывал вокруг столбов и в дымоходах дома, который стоял на высоком берегу; внизу быстрая река, разлившаяся, как в половодье, делала крутой изгиб. Дождь и ветер со всей силой атаковали старый дом, и балки его скрипели.

Чарли, как всегда, был пьян и при виде пропавшего брата вскрикнул и неуверенно поднялся на ноги.

– Ты не Дэбни! – сказал он. – Ты прямо картинка из книги! Одни серьги чего стоят!

И он засмеялся слегка испуганно, как ребенок, увидевший человека, вырядившегося в привидение. Хорошее замечание для подвыпившего человека, потому что если когда-то со страниц пиратских романов и сходил персонаж, то вот он, стоял перед ним во плоти.

Дэбни, крупный мужчина с орлиным носом на белом, как гипс, лице, вошел без стука. На нем была заляпанная морской солью матросская одежда, голова была туго обмотана красной тканью, в ушах покачивались огромные кольца-полумесяцы, на плече он нес матросский сундучок.

Так рассказывал старый негр Клейборн.

Дэбни осторожно поставил на пол свой сундучок, как будто в нем было что-то драгоценное, и спросил:

– Ты рад меня видеть, брат?

Чарли, держась за стол обеими руками, стоял с открытым ртом и затуманенными глазами.

– Тебя здесь нет, – пробормотал он наконец дрожащим голосом и, как-то странно дернув подбородком, повернулся к старому негру. – Его здесь нет, верно?

Дэбни подошел к столу и взял бутылку и стакан.

– Клаб, это яблочное виски?

Так старый негр снова и снова рассказывал эту историю и изображал, как он вскрикнул от удивления, узнав моряка. Дело решили слова – четыре слова. «Масса Дэбни! – нараспев гнусавил негр. – О, боже мой! Сколько раз я слышал, как он говорил: „Клаб, это яблочное виски?“ Именно так спрашивал и никак иначе! Те слова помогли открыть глаза старому негру! Я бы опознал по ним массу Дэбни, даже если б он переоделся в израильтянина!»

Но негру нелегко было убедить Чарли, который вцепился в стол и ругался.

– Ты не Дэбни! – кричал младший брат. – Я тебя знаю! Ты старый Лафит, пират, который помог генералу Джексону разгромить британцев в Новом Орлеане. Дедушка рассказывал о тебе!

Он начал плакать и обвинять деда в том, что тот так живо описывал Лафита, что пират под действием выпивки всплыл в его памяти и явился, чтобы его дразнить. Потом пьяный собрался с духом и потряс дрожащим кулаком.

– Тебе не запугать меня, Лафит, будь ты проклят! Я видал кое-что и похуже. Я видел дьявола с лопатой, копающего могилу… А на подоконнике сидел слепень размером с канюка, смотрел на меня и кричал дьяволу: «Копай глубже! Мы похороним старину Чарли еще глубже!»

Клейборн наконец убедил Чарли, что Дэбни – не плод пьяной фантазии, а живой человек, несмотря на бледное как мел, лицо под красной косынкой.

Тогда Чарли овладел приступ пьяного негодования. Дэбни мертв – а если нет, то должен умереть! И он бросился к комоду за дуэльным пистолетом. Его яростные ругательства разносились по всему дому. Это поместье принадлежит ему! Он не будет его делить!

То была дьявольская ночь. На рассвете старый негр уложил Чарли в постель, а моряк устроился в комнате старого Торндайка, где имелся камин и прочие удобства для гостей.

Наутро Чарли притих и больше не возражал против пребывания в доме моряка. Чарли вел себя так, будто его брат никуда и не уезжал. Воцарился мир, вернее, временное перемирие.

Дэбни тщательно осмотрел старое поместье, но не объявил о своих претензиях на владения Чарли. Насколько было известно людям, он вообще не предъявлял никаких претензий. Чарли, казалось, наблюдал за ним, молча сжимая в руке стакан.

По словам старого Клейборна, вскоре Дэбни без всякой на то причины

Иногда можно было увидеть, как он, все в той же в одежде моряка, с головой, обмотанной красной тряпкой, шагает по высокогорным полям над рекой или сидит в развилке дерева с морской подзорной трубой.

Я уверен, что мой дядя Эбнер видел его не раз. Об одном таком случае я знаю доподлинно: дядя возвращался верхом домой с заседания окружного суда, а Дэбни шагал по заросшему ракитником лугу за старым домом. Эбнер окликнул его, и моряк вышел на дорогу. Подзорная труба была при нем, на голове, как обычно, красовалась красная тряпка. Дэбни не обрадовался Эбнеру и вел себя, как человек, которому едва удается хранить самообладание. Пока дядя что-то говорил ему, моряк расхаживал туда-сюда, делая три шага вправо, потом столько же влево.

– Дэбни, – спросил дядя Эбнер, – почему ты так вертишься?

Мужчина остановился как вкопанный; на мгновение его как будто охватил безумный ужас.

– Привычка, Эбнер, черт возьми! – ответил он.

– И где ты подцепил такую привычку? – спросил мой дядя.

– На корабле.

– На каком корабле?

Моряк на мгновение заколебался, потом воскликнул:

– А ты как думаешь, Эбнер, что за корабли ходят по Карибскому морю и встречаются у берегов Тортуги? – В его голосе зазвучали напряженные, дикие нотки. – Как думаешь, у них просторные каюты или в их узких трюмах можно сделать всего три шага?

Дядя подпер подбородок большими пальцами и пристально посмотрел на мужчину.

– Странное жилище, Дэбни, для сына Торндайка Мэдисона.

– Ну а чего бы ты хотел, Эбнер? – вскричал моряк. – Или так, или прогулка по доске. Конечно, очень приятно быть джентльменом и сыном джентльмена под защитой законов Вирджинии, но у берегов Бермудских островов, когда тебе в спину упирается дуло мушкета, а под тобой бурлит море, что тогда?

Дядя Эбнер пристально посмотрел на Дэбни.

– Чистая смерть была бы лучше, чем божье возмездие, преследующее человека по пятам.

Моряк грязно выругался.

– Божье возмездие! – расхохотался он. – Если бы оно преследовало меня по пятам, я бы не волновался. Месть старого Жюля Ле Нуара и проклятого британца Баррета, дышащих человеку в затылок – вот что леденит мне кровь. Божье возмездие! Послушай, Эбнер, священник мог бы отмолить в церкви мои грехи, но сможет ли он отогнать своими молитвами метиса или англичанина со сломанным носом?

Казалось, взрыв чувств толкал Дэбни на неблагоразумные поступки и речи, от которых в более спокойном состоянии он бы воздержался.

– Испанский Мейн – это не Вирджиния! – вскричал он. – Там нельзя вести жизнь джентльмена, для которого грабежи и убийства – неподходящие развлечения. Испанский Мейн небезопасен. Но безопасна ли Вирджиния? Существуют ли вообще безопасные места? А, Эбнер? Покажи мне их, если ты знаешь такие!

И он нырнул в густые заросли ракитника.

После этого злой француз с абордажной саблей в зубах и мерзкий старик, пропитанный ромом, со сломанным носом и парой пистолетов за поясом оказались в центре всеобщего внимания и добавили красок в разговоры о Дэбни. Все в горах думали, что вскоре что-то случится, но те дикие события, которые действительно произошли, нагрянули раньше, чем кто-либо ожидал.

Однажды на рассвете к нам вбежал запыхавшийся слуга-негр и сказал, что старый Клейборн галопом промчался мимо, направляясь к мировому судье Рэндольфу, и на скаку крикнул, чтобы мой дядя приезжал в Хайфилд.

Рэндольф жил ближе к Хайфилду, но Эбнер встретил его у дверей Мэдисона, и они вместе вошли в дом.

Старый Чарли был трезв, но пил неразбавленный бренди, изо всех сил стараясь опьянеть. Его лицо было мертвенно-бледным, а руки тряслись так, что он смог налить в свой большой стакан только несколько ложек спиртного. Мой дядя после сказал, что если в этом мире ужас быть осужденным когда-либо и обрушивался на живое существо, то на старину Чарли.

Только спустя некоторое время Рэндольф и Эбнер смогли уяснить, что же именно произошло. Не было смысла расспрашивать Чарли, пока спиртное не начало свое успокаивающее действие: его отвисшая нижняя губа дергалась, а все силы уходили на то, чтобы донести стакан с бренди до рта.

Старая Мэрайя сидела на кухне, накинув на голову фартук, и раскачивалась на продавленном стуле. От нее тоже не было никакого толку. Только из старика Клейборна мой дядя и Рэндольф выудили кое-что еще по дороге в поместье.

В тот вечер все шло как обычно: Дэбни, как всегда, ушел в комнату Торндайка со своей собакой. Старик Клейборн уложил пьяного Чарли в постель, погасил свечи и удалился в хижину, расположенную в полумиле отсюда. Вот и все, что Клейборн мог рассказать о минувшей ночи. Возможно, моряк казался чуть более испуганным, чем обычно, и, возможно, Чарли был чуть более пьян, но негр не мог сказать наверняка, как сильно тот набрался. В последнее время моряк, казалось, пребывал в постоянном страхе, а Чарли с еще большим пылом приступил к поглощению выпивки.

Что произошло после, мой дядя и Рэндольф могли увидеть лучше, чем Клейборн мог об этом рассказать.

В комнате старого Торндайка, как и в других комнатах дома, одна из дверей вела на длинную веранду, выходящую на реку. Эта дверь со старым ржавым засовом стояла открытая настежь, но без следов взлома. Моряк исчез. Его подушка и постельное белье были пропитаны кровью, а вся одежда, включая красную головную повязку, лежала аккуратно сложенная на подлокотнике кресла.

Матросский сундучок стоял открытым и пустым. От кровати к двери тянулись брызги крови, несколько капель попало и на траву у веранды, но больше нигде в комнате крови не было. И прямо к реке спускалась полоса вытоптанной травы. Земля на самом берегу была твердой и сухой, и никто не мог сказать, сколько человек покинуло дом таким путем. Пес лежал у двери в комнату с перерезанным горлом. Удар нанесли ножом, острым, как лезвие бритвы, потому что голова собаки почти отделилась от туловища.

Бесшумная, быстрая работа – невероятно бесшумная и быстрая. Дэбни не проснулся, потому что охотничье ружье стояло у изголовья кровати. Когда дверь распахнулась, кто-то схватил пса за морду и полоснул его ножом по горлу… а после и моряка.

– Должно быть, так все и произошло, – сказал Рэндольф.

Как бы то ни было, нежданно-негаданно вернувшийся моряк исчез. Он прибыл, окруженный множеством тайн, и отбыл так же внезапно, хотя было совершенно понятно, куда он делся. Большая река, огибавшая

Кто был виновен в исчезновении моряка, тоже было ясно – сам Дэбни во время безумного разговора с моим дядей намекнул на тех, кого он боялся. Кроме того, негры видели в сумерках какой-то силуэт, может, даже не один, возле заброшенной табачной лавки за большим лугом. Эта полуразрушенная старая лачуга стояла в зарослях кустарника между краем луга и акрами болот, которые на юге называют топями. Негры говорили, что в тех местах обитают призраки; поэтому старый Клейборн, мельком увидев силуэты на краю луга под большим вязом, не захотел подходить ближе. Какая ирония судьбы: Дэбни рассматривал в подзорную трубу реку, в то время как то, чего он боялся, подкралось через болота сзади!

К тому времени, как мой дядя и Рэндольф собрали все улики, Чарли пришел в себя. Сперва он делал вид, что вообще ничего не знает об этом деле – дескать, он спал и ничего не слышал, пока крики старой Мэрайи не всполошили весь дом.

После Рэндольф говорил, что никогда еще не видел моего дядю в таком недоумении: Эбнер сидел в комнате старого Чарли с неподвижным, словно вырезанным из дерева лицом. Но судья увидел проблеск света в загадке и без обиняков приступил к делу.

– Чарли, – сказал Рэндольф, – ты был не рад возвращению Дэбни!

Пьяница не стал лгать:

– Да, я не хотел его видеть.

– Почему же не хотел?

– Потому что я думал, что он мертв.

– А не потому ли, что ты не хотел делить с ним отцовское имущество?

– Ну, здесь все было бы моим, если бы Дэбни был мертв, ведь так?

– Ты пытался застрелить Дэбни в ту ночь, когда он приехал, – продолжал допрос судья.

– Не знаю, я был пьян, – ответил Чарли. – Спросите у Клайба.

Чарли был в ужасе, но не терял головы – это было ясно как божий день.

– Дэбни знал, что ему здесь грозит опасность, не так ли?

– Да, знал, – кивнул Чарли.

– И он боялся?

– Да, – сказал Чарли, – чертовски боялся!

– Боялся тебя! – с внезапной яростью угрожающе воскликнул судья.

– Меня? – Чарли как-то странно посмотрел на Рэндольфа. – Вот уж нет, только не меня!

– Тогда кого же?

Старый Чарли заколебался и влил в себя еще порцию бренди.

– Что ж, – сказал он, – мало ли кого можно бояться. Посмотрите только, что с ним теперь сотворили!

Рэндольф встал и подошел к пьянице, сидящему по другую сторону стола.

– Все вы, Мэдисоны, крупные мужчины. А теперь послушай! Чтобы взломать ту дверь, требовалась сила, и все же на двери нет следов; значит, кто-то ее взломал, слегка надавив плечом. И придется объяснить тебе, Чарли, еще кое-что: Дэбни убили в постели во сне. Собака в комнате не издала ни звука. Почему, как ты думаешь?

На лице пьяницы появилось озадаченное выражение.

– Ты все верно сказал, Рэндольф, и это странно, чертовски странно!

– Не так уж и странно, – ответил судья.

– Почему нет?

– Потому что собака знала того, кто орудовал в комнате вашего отца!

Выпалив это, Рэндольф снова угрожающе насел на потрясенного пьянчугу:

– Где нож, которым был убит Дэбни?

И тут, вопреки всем ожиданиям, Чарли порылся в ящике стола рядом с собой и положил на стол нож.

Рэндольф ахнул, пораженный невероятным успехом своего допроса, а мой дядя Эбнер встал и подошел к столу.

Они внимательно осмотрели нож. То был обычный деревенский нож для разделки мяса, сделанный из старого напильника. Такой нож можно найти на любой кухне, но этот был заточен до остроты бритвы.

– Посмотрите на рукоятку! – сказал Чарли.

Они посмотрели. На рукояти, словно детской рукой, были неумело вырезаны череп и скрещенные кости.

– Где ты взял этот нож? – спросил дядя Эбнер.

– Он торчал здесь, когда я проснулся, в моем столе, в моей комнате, рядом с моей кроватью. – Чарли показал ногтем большого пальца на след в доске красного дерева, оставленный острием ножа. – И им было пригвождено вот это.

Он снова подался к ящику и выложил на стол перед изумленными мужчинами лист писчей бумаги. На листе острием ножа кровью были нацарапаны слова: «Сундук пуст! Положи тысячу под вяз на лугу. Или с тобой будет то же самое!» В центре бумаги, там, где ее пронзило острие ножа, осталась дыра.

Мой дядя приложил лист к столу и вставил острие ножа в разрыв. Оно в точности соответствовало и дыре на бумаге, и отметине в столешнице.

На ноже осталась кровь, и, когда старый Чарли увидел, что делает с оружием Эбнер, он едва не впал снова в панический ужас, от которого ему помогло избавиться бренди. Его пальцы подергивались, он то и дело выпячивал нижнюю губу, как ребенок, пытающийся сдержать свои чувства.

Чарли снова схватился за бутылку и начал рассказывать историю, которую Рэндольф счел самой дикой ложью, которую подозреваемый когда-либо сплетал в свою защиту. Во всяком случае, в тот момент судья счел историю ложью.

Чарли рассказал, что в довершение всех своих странных поступков Дэбни примерно неделю назад попросил у него тысячу долларов. Чарли послал его к черту. По его словам, Дэбни не обиделся ни на отказ, ни на резкие слова. Он просто сидел неподвижно, с таким перепуганным лицом, что Чарли со стаканом в руке устремился к бутылке со спиртным.

Дэбни продолжал регулярно клянчить у брата деньги, приходя к нему почти каждый день, и Чарли напивался, чтобы отвлечься.

– Где же мне было взять тысячу долларов? – вопросил он моего дядю и Рэндольфа.

Еще он рассказал, что в день, предшествовавший трагедии, все вообще пошло наперекосяк. Дэбни набросился на него, требуя денег, отчаянно твердя, что должен раздобыть их, чтобы спасти свою жизнь. А потом он заплакал!

Чарли яростно сплюнул при воспоминании об этом. Было что-то отвратительное, беспомощное и жутковатое в том, как дрожал Дэбни, как звякали его серьги, как в глазах его стояли слезы… Человека, весь облик которого казался воплощением жестокой отваги, сокрушил страх! Чарли сказал, что хуже всего было то, как большие серьги-полумесяцы хлопали по белым дрожащим щекам брата.

Рэндольф подумал, что старый Чарли расписывает все в таких красках потому, что лжет. Если же он говорит правду, то причиной таких баек может быть только алкогольное опьянение. В любом случае судья высказался напрямик:

– Чарли, ты пытаешься всучить нам морскую историю вроде тех, какие сочиняют грошовые писаки. У тебя ничего не выйдет!

Пьяница задумчиво посмотрел на Рэндольфа.

– В

И он повернулся к моему дяде.

– Ты ведь знаешь, что это правда, Эбнер.

Рэндольф после сказал, что именно тут все его устоявшиеся представления о здравом смысле и достоверности внезапно полетели к черту, потому что мой дядя Эбнер ответил:

– Да, я думаю, что все это правда.

Чарли достал из кармана большой носовой платок и вытер лицо. Затем сказал просто, бесхитростно, как ребенок:

– Мне страшно!

По словам Рэндольфа, можно было сомневаться во всем остальном, но только не в этом. Чарли Мэдисон, несомненно, боялся.

– Я все понял, – продолжал Чарли. – Они охотились за Дэбни из-за того, что, по их мнению, хранилось в его сундуке. Они предложили оставить его в покое, если он отдаст им тысячу долларов. Вот почему он как безумный пытался раздобыть деньги. Когда они увидели, что сундук пуст, они подумали, что его обчистил я… Или что я знаю, где Дэбни все спрятал – и теперь они охотятся за мной!

Старый Чарли на мгновение замолчал, чтобы вытереть лицо.

– Я не хочу, Эбнер, чтобы меня прикончили в постели так же, как Дэбни. Что же мне делать?

– Ты можешь сделать только одно, – ответил мой дядя. – Положи деньги под вяз на лугу.

– Но, Эбнер, где я возьму тысячу долларов? Как я уже сказал Дэбни, мне неоткуда их взять.

– Я их тебе одолжу, – сказал дядя Эбнер.

– Но, Эбнер, у тебя в кармане нет тысячи долларов золотом.

– Это верно, – согласился мой дядя, – но если ты дашь мне право заложить твои земли, я обязуюсь уплатить деньги. Поместье в руинах, и все же стоит вдвое больше тысячи.

Рэндольф рассказывал, что к другим странным, безумным, нелепым событиям того памятного, необыкновенного дня добавилось еще одно, когда он подписал доверенность на управление землями Мэдисонов как обеспечение обязательства Чарли вернуть Эбнеру тысячу долларов.

В словах моего дяди Эбнера было столько уверенности, и он обладал таким талантом вселять веру в людей, что когда он уехал вместе с судьей, Чарли успокоился и уже не сомневался, что избежал опасности… Независимо от того, грозила ли ему опасность пасть жертвой пиратов-убийц с большого болота или кончить жизнь на виселице в Вирджинии.

В двухстах ярдах от дома, там, где полоса кустарника, огибавшая луг, обрывалась у тропинки, мой дядя слез с лошади и привязал поводья к молодому деревцу.

– И что теперь, Эбнер? – воскликнул Рэндольф, захваченный потоком безумных событий.

– Я иду договориться о выплате денег, – ответил тот.

Судья жарко выругался. Если Эбнер собирался в одиночку и безоружным начать переговоры с отчаянными убийцами – что вытекало из его поступков – то он демонстрировал крайнюю степень безрассудства. Неужели он решил, что убийцы вступят с ним в диалог, а потом позволят уйти, чтобы донести на них и возглавить отряд мстителей? В это невозможно было поверить! О характере Рэндольфа многое говорит то, что хоть он и не сомневался в печальном конце такой авантюры, он спешился и отправился с моим дядей.

Тропинка пролегала вдоль старой дамбы, когда-то воздвигнутой на болоте. Теперь дамба поросла высоким камышом, водяным буком и болотным кустарником.

Двое мужчин бесшумно подошли по влажной тропинке к старой табачной лавке. Полусгнившая дверь кое-как держалась.

Мой дядя не стал задерживаться, чтобы позаботиться об изяществе или благоразумии своих действий, он направился прямиком к двери и распахнул ее настежь. Гнилая, ненадежно закрепленная, она с грохотом упала в комнату.

При этом звуке высокий изможденный человек, спавший на полу, вскочил.

В тусклом свете Рэндольф огляделся в поисках оружия – на худой конец сгодилась бы и доска от сломанной двери. Но мой дядя остался невозмутим.

– Дэбни, – сказал он, – я пришел договориться насчет денег. Мой агент, мистер Грей из Мемфиса, передаст их тебе. Подписывать ничего не надо.

Рэндольф рассказывал, что тут он изумленно вскричал:

– Дэбни Мэдисон, клянусь всемогущим! Я думал, ты мертв!

Мой дядя обернулся.

– Как ты мог так подумать, Рэндольф? – спросил он. – Ты же сам сказал, что собаку убил тот, кого она хорошо знала; и ты должен был заметить, что на полу, где лежал ее труп, не осталось крови. Следовательно, собаку убили на постели, чтобы ее кровь помогла инсценировать убийство хозяина.

– Но деньги, Эбнер! – воскликнул Рэндольф. – Почему ты даешь их Дэбни Мэдисону?

– Потому что это его доля отцовского имущества, – ответил мой дядя.

– Так вот за чем ты пришел, – повернулся к Дэбни Рэндольф. – За половиной состояния отца. Черт возьми, парень, ты преодолел множество препятствий на пути к нему! Но почему ты не подал иск в суд? Ты же имел на него законное право.

– Потому что на судебном процессе раскрылось бы его прошлое, – ответил дядя Эбнер.

Тот, кого так внезапно разбудили, теперь овладел собой и заговорил:

– Рэндольф, на море не действуют законы ни божьи, ни человеческие. Торговля на море к югу от Бермудских островов – занятие не для джентльмена, и не стоит рассказывать о нем в стране его честного отца. Эбнер знал, где я был!

– Да, – кивнул мой дядя. – Когда я увидел твое бледное лицо, коротко остриженную голову под пиратской косынкой и то, как ты неровной походкой делал три шага туда и потом три шага обратно, я понял…

– Что я был в испанской тюрьме? – перебил Дэбни.

– Что ты был в исправительной колонии! – ответил мой дядя.

6. Дом мертвеца

Мы с дядей Эбнером направлялись в Смоллвуд-плейс. Стояло раннее утро, и я думал, что мы выехали самыми первыми, но у Трех Развилок, где с гор бежит река Лост-Крик, увидел свежие отпечатки копыт – перед нами на дорогу свернула чья-то лошадь.

Это было райское утро, свежее и ясное. На перекладинах оград блестела паутина, на кустах амброзии серебрилась пыльца. Солнце только начало подниматься из-за горизонта. В то октябрьское утро я готов был свистеть, радуясь тому, что просто живу на свете, и лошадь подо мною пританцовывала, но Эбнер ехал молча, опустив голову. Он всегда молчал, пускаясь в такую поездку, и не без причины.

Пастбище, на которое мы направлялись, принадлежало не нам, а шерифу Эсбери Смоллвуду. В те времена шериф собирал налоги в о́круге; и вот однажды ночью кто-то проник в его дом, совершил поджог и похитил крупную сумму из доходов графства. Следов преступников так и не нашли.

Шериф был разорен. Он отказался от своих земель и переехал в соседнее графство. Его поручители понесли убытки, в том числе мой отец. Но дядю Эбнера беспокоили не

– Твои убытки будут небольшими, Руфус, – сказал он, – но Элнатан Стоун полностью разорен, а Адам Грейтхауз на грани разорения.

Стоун был скотоводом с большими долгами, а Грейтхауз – мелким фермером. Помню, мой отец подтрунивал над дядей Эбнером, когда тот оплатил свою долю убытков.

– Господь дал, господь взял, а, Эбнер?

– Но, Руфус, разве взял господь? – возразил мой дядя. – Я в этом сомневаюсь. Есть и другие, которые берут.

Я понял, что дядя имел в виду. Он мог смириться с тем, что забрал господь; но если бы у него что-нибудь забрал кто-то из людей, он последовал бы за ним с оружием в руках и вернул бы отнятое. Бог дяди Эбнера был требовательным повелителем, и его требования следовало выполнять невозмутимо; но бог не якшался с ворами и не выдавал каперских свидетельств.

Когда шериф разорился, дядя Эбнер пустил скот пастись на шерифских землях, чтобы по возможности компенсировать убытки поручителей. Пастбища были хорошими, но их орошали только родники, и нам приходилось присматривать за бычками – они не разжирели бы без достаточного количества воды. Каждую неделю мы ездили туда, чтобы подкармливать скот солью и проверять источники.

Заметив, что дядя Эбнер смотрит на дорогу перед нами, я тоже пригляделся к ней и заметил то, на что раньше не обращал внимания: два конных следа вели в нашу сторону и один в обратную, но только один из них был свежим.

Когда мы доехали до старого сгоревшего дома шерифа, Эбнер остановил своего крупного гнедого. В конце подъездной дорожки виднелся провалившийся фундамент и поваленные деревья. Когда-то перед домом стояли распахнутые ворота, но теперь они были заколочены. Судя по следам, бежавшая перед нами лошадь сделала несколько шагов по дорожке, а после вернулась обратно на дорогу.

Дядя Эбнер некоторое время смотрел на следы, прежде чем двинуться дальше. Вскоре мы подъехали к жерди, отгораживающей пастбище от дороги. Здесь лошадь остановилась, ее всадник спешился и опустил жердь. На мягкой глине остались следы и всадника и лошади. И старые конские следы тоже вели за ограду.

Дядя Эбнер рассматривал эти следы, как мне показалось, с чрезмерным интересом. Путники часто проходили по чужой земле, и на здоровье, лишь бы они закрывали за собой ограду. Однако этот путник, казалось, беспокоил моего дядю. Когда мы выехали на поле, дядя Эбнер остановил своего гнедого, некоторое время неподвижно сидел в седле, а после, вместо того чтобы направиться к холмам, к источникам, поскакал по долине к леску. В долине протекал небольшой ручей, и дядя на скаку вглядывался в него.

Наконец, как раз перед тем, как ручеек скрылся в лесу, дядя Эбнер остановился и слез с седла. Когда я подъехал, он смотрел на след на берегу – это был отпечаток ноги человека, все еще мокрый в тех местах, где в него натекла вода. Дядя все стоял и стоял на берегу, и я долго не мог понять, чего он ждет, но потом понял. Он ждал, когда муть в воде осядет, чтобы можно было лучше разглядеть отпечаток.

– Дядя Эбнер, какое тебе дело до того, кто разгуливает тут по полю? – спросил я в конце концов.

– Обычно меня такое не волнует, если человек закрывает за собой ограду, – ответил дядя, – но тут я вижу нечто необычное. Тот, кто пересек поле пешком, – тот же самый человек, который приехал на лошади. На отпечатках ног здесь и у жерди видна одна и та же набивка на подметке. Он ехал на лошади, которая бывала здесь раньше, потому что запомнила дорогу и попыталась свернуть на знакомый путь. Больше того – всадник не хотел, чтобы его видели. Вот почему он приехал ни свет ни заря, спрятал лошадь и пошел пешком обратно к сгоревшему дому.

– Откуда ты знаешь, что он спрятал лошадь, дядя Эбнер?

Вместо ответа дядя поманил меня, и мы въехали в лес. Опавшая листва была влажной, и наши лошади скакали беззвучно. Через несколько мгновений Эбнер остановился, вытянул руку, и за буками я увидел гнедого коня, привязанного к молодому деревцу. Конь стоял, широко расставив ноги и опустив голову.

– Конь спит, – сказал Эбнер. – На нем скакали всю ночь. Мы должны найти всадника.

Теперь во мне проснулся живой интерес. Старая история об ограблении предстала передо мной в романтических красках. Разве невиновный человек явился бы сюда тайком, разве скакал бы всю ночь на лошади, а после прятал бы ее в лесу? Больше того – дядя Эбнер сказал, что эта лошадь уже бывала у дома шерифа до сегодняшнего дня. А может, даже до того, как дом сожгли? Ведь она двинулась сперва по старой подъездной дорожке, но всадник повернул ее обратно. Всем нам знакомы такие поразительные примеры лошадиной памяти. Однажды проскакав по какой-то дороге и въехав в определенные ворота, во второй раз лошадь поскачет по той же самой дороге и снова въедет в те же самые ворота.

Затем я вспомнил о старых, более ранних, отпечатках копыт, и мне показалось, что я разгадал загадку. Люди говорили, что шерифа ограбили двое мужчин, и следы подтверждали эти рассказы. Двое мужчин въехали на пастбище верхом; один из следов появился раньше потому, что один грабитель уговорился с другим после встретиться здесь и поехал обратно, а второй чуть позже последовал за ним. Лошадь первого разбойника, несомненно, укрыта глубже в лесу. Почему же они вернулись? Это тоже было яснее ясного – они спрятали добычу и теперь вернулись за ней.

В моей крови забурлила жажда приключений. Мы напали на след грабителей, и им не так-то легко будет от нас ускользнуть. Тот, кто спешился, не мог уйти далеко, ведь мы нашли его еще влажный след; но почему он перешел через ручей и двинулся в сторону сгоревшего дома?

Надо сказать, что дорога, ведущая через холм к дому, пролегала по открытой местности – только дерн, ни единого деревца. Когда мы переправились через ручей и обогнули холм, мы должны были увидеть пешего человека… Но не увидели.

Сидя в седлах, мы осматривали лежащую перед нами ровную землю. За нами остался сгоревший дом, пустой, как моя ладонь, а перед нам были только открытые луга. Кролик и тот не смог бы спрятаться на лугу… Так где же всадник, прискакавший на том загнанном, теперь спящем коне?

Дядя Эбнер тоже озадаченно смотрел на безлюдный пейзаж. Человек не мог раствориться в воздухе; он не мог спрятаться в пучках голубой травы; он не мог пересечь триста акров открытой местности так быстро, чтобы его след

Утро вступало в свои права, воздух пах цветущим лотосом. Солнце, все еще не показавшееся над горизонтом, начинало золотить вершины холмов.

Я посмотрел на вершину холма. Любопытный обычай велел хоронить наших усопших на самой высокой точке, и на холме было старое кладбище. Солнечный луч падал на эту деревню мертвых, как вдруг кое-что привлекло мое внимание.

Я повернулся в седле.

– Там что-то сверкнуло, дядя Эбнер.

– Что-то вроде оружия? – спросил он.

– Вроде блика, – ответил я и схватил поводья.

Но дядя Эбнер положил руку на удила моего коня.

– Тихо, Мартин. Мы медленно объедем вокруг холма, как будто высматриваем скот, а потом поднимемся туда, на вершину, по дальнему склону. Тогда нас никто не увидит, пока мы не окажемся на холме рядом с кладбищем.

Мы неторопливо поехали дальше, время от времени останавливаясь, как люди, которые никуда не торопятся. Но я сгорал от любопытства и всю дорогу до вершины ерзал в седле от нетерпения.

Лошади бесшумно ступали по ковру зеленого дерна. Когда мы оказались рядом с древним кладбищем, я ожидал увидеть там шайку грабителей, таких, какими их рисуют на картинках в книгах: с окровавленными повязками на головах, с пистолетами за поясами… Или двух усатых пиратов перед кучей пиастров.

Однако меня ждало жестокое разочарование. Мужчина, стоявший на коленях у могилы, поднялся, и я тут же его узнал. Шериф! В мгновение ока я понял, зачем он здесь, и замер в замешательстве. Его отец был похоронен на этом старом кладбище. В наших краях люди привыкли скрывать свои чувства, как скрывают совершенное преступление, и каждый скорее украл бы добро своего соседа, чем дал понять, что у него на душе.

В замешательстве, сконфуженный, я придержал коня и хотел повернуть назад, притворившись, будто не заметил шерифа, но дядя Эбнер поскакал дальше, и я последовал за ним. Если бы он обругал свою лошадь или запел непристойную песенку, я удивился бы меньше. Мне было стыдно за себя и за своего дядю. Как он мог подъехать к человеку, который только что стоял на коленях у отцовской могилы? Припоминая все, что я знал о дяде Эбнере, я не мог вспомнить, чтобы он раньше совершил такой вопиющий, необдуманный поступок.

Увидев нас, шериф вытер лицо рукавом и побледнел как полотно. Словами не выразить, как я сочувствовал этому человеку! Я бы тоже побледнел, если бы кто-нибудь застал меня в таком положении. В моем горле застрял ком, до того я злился на дядю Эбнера. Неужели его сердце превратилось в камень и благородство покинуло его? Потом я подумал, что дядя хочет сказать что-нибудь такое, что поможет скрыть замешательство шерифа и пощадит его чувства; но услышанное потрясло меня до глубины души.

– Смоллвуд, так ты вернулся!

Мужчина моргнул, как будто солнце ударило ему в глаза. Он все еще не овладел собой.

– Да, вернулся, – ответил он.

– Интересно, зачем? – спросил дядя Эбнер.

Бледное лицо шерифа залилось краской.

– И ты еще спрашиваешь? – воскликнул он. – Тут могила моего отца!

– Твой отец был честным человеком и жил в страхе божьем. Я чту его могилу.

– Благодарю тебя, Эбнер, – отозвался мужчина. – Я приехал, чтобы тоже ее почтить.

– Ты опоздал, – сказал дядя Эбнер.

– Опоздал? – эхом отозвался Смоллвуд.

– Опоздал, – подтвердил мой дядя.

Шериф развел руками, будто сдаваясь на милость судьбы.

– Ты хочешь сказать, что случившееся со мной несчастье опорочило моего отца?

– Нет, я не это хотел сказать. Несчастье никого не может опорочить – ни самого человека, ни его отца, ни отца его отца.

– Что же тогда ты имеешь в виду?

– Смоллвуд, разве ты сам не видишь? Ты, сын усопшего, позволил оградке вокруг этой могилы сгнить, а я ее восстановил. Ты позволил сорнякам на могиле разрастись, а я их выполол.

То была чистая правда. Дядя Эбнер поставил новую ограду и прибрался на кладбище, оставив здесь только мирт и лапчатку. Я думал, шерифу станет стыдно, но лицо его просветлело.

– Несчастье, Эбнер, напоминает человеку о его обязанностях по отношению к умершим. В достатке мы забываем, но в бедности помним.

– Христос не очень-то заботился о мертвых, как и я. Мертвые находятся на попечении бога! Нас должен волновать в первую очередь наш долг перед живыми. Помнишь, Смоллвуд, историю о молодом человеке, который хотел пойти и похоронить своего отца?[11]

– Да, – кивнул Смоллвуд, – и я всегда уважал его за это.

– И Учитель тоже отнесся бы к нему с уважением, если бы не одно обстоятельство.

– Какое же? – спросил Смоллвуд.

– Та история была для юноши только предлогом, – ответил дядя Эбнер.

Я увидел, как лицо шерифа потемнело и губы его задрожали. А потом он сказал то, что я боялся услышать:

– Эбнер, если ты твердо решил выбить из меня признание, то вот оно: я больше не могу жить в этих краях. Мне стыдно видеть тех, на кого я навлек несчастье – Элнатана Стоуна, твоего брата Руфуса и Адама Грейтхауза. Я решил уехать отсюда навсегда, но сперва хотел побывать на могиле отца, потому что я никогда больше ее не увижу. Ты не представляешь, что значит угодить в такой переплет, в какой угодил я. Но должен сказать, что когда человек попадает в беду, он вспоминает отеческий дом, если отец его жив, и могилу отца, если тот умер.

Я был так подавлен этим признанием, которое бессердечное поведение дяди Эбнера вырвало у шерифа, что протянул руку и схватил дядю за рукав. Мой конь стоял рядом с гнедым Эбнера, и я надеялся, что дядя уступит моей настойчивости и поедет дальше; но он повернулся в седле и посмотрел сначала на меня, а потом сверху вниз – на шерифа.

– Мартин считает, что нам следует оставить тебя наедине с твоими сыновними заботами.

– Это честь для сердца ребенка и упрек тебе, Эбнер. Жаль, что с возрастом некоторые лишаются милосердия.

Дядя Эбнер, положив руки на луку седла, продолжал смотреть на шерифа.

– Я прочитал послание Святого Павла о милосердии, – сказал мой дядя, – и после долгих размышлений пришел к убеждению, что существует нечто большее, чем милосердие… Нечто более ценное для рода людского. Подобно милосердию, оно не радуется греху, но и не все терпит, и не все принимает на веру. В отличие от милосердия, оно добивается своего… Ты понимаешь, о чем я, Смоллвуд? Нет? Ну так я тебе скажу. Я говорю о справедливости.

– Эбнер, я не в настроении выслушивать проповеди.

– Те,

– Эбнер, оставь меня в покое! – воскликнул шериф. – Может, тебе пора ехать дальше?

– Хорошо, но сперва еще немного поговорим. Ты собираешься покинуть наши края. Возможно, я больше никогда тебя не увижу, а мне хотелось бы узнать твое мнение по одному вопросу.

– Ну, в чем там дело?

– А дело в следующем. Ты, по-видимому, очень почтительный сын, поэтому я хотел бы задать вопрос, касающийся сыновней почтительности. Что следует сделать с человеком, который поднял оружие на своего отца?

– Его следовало бы повесить, – ответил Смоллвуд.

– А если бы отец владел тем, что сын ему доверил, и не хотел отдавать это, потому что оно принадлежало другому? – продолжал дядя Эбнер. – Изменило бы дело то, что сыну пришлось встать против отца с оружием в руках, чтобы забрать отданное на хранение?

На лице шерифа отразились сомнение, подозрительность, неуверенность и, как мне показалось, страх.

– Эбнер, – воскликнул он, – я не понимаю, о чем ты говоришь! Может быть, объяснишь?

– Я объясню то, чего ты не понимаешь, когда ты объяснишь то, чегояне понимаю. Почему ты приезжал сюда прошлой ночью и снова приехал сегодня утром? Два посещения отцовской могилы за шесть часов. Я не понимаю, почему ты решил совершить эти две поездки, причем одну за другой.

Некоторое время шериф молчал.

– Откуда ты знаешь, что я был здесь прошлой ночью? – в конце концов спросил он. – Ты видел, как я приезжал, или тебе кто-нибудь рассказал об этом?

– Я тебя не видел, – ответил дядя Эбнер. – И никто не говорил мне, что ты приезжал, но все-таки я знаю.

– Откуда знаешь? – спросил Смоллвуд.

– Сейчас объясню. Сегодня утром я заметил на дороге следы двух лошадей, ведущие в эту сторону; обе лошади свернули на одном и том же перекрестке и обе пришли сюда. Один след был свежим, другой оставлен несколько часов назад – это легко определить на глинистой дороге. Я сравнил два следа с третьим, тянувшимся обратно, и вскоре понял, что все следы оставлены одной и той же лошадью.

Дядя Эбнер помолчал, потом показал вниз, на буковый лес.

– Я скажу больше того: твой конь, спрятанный вон за теми деревьями, загнан и спит. Сейчас ты живешь всего в каких-то двадцати милях отсюда – утреннее путешествие не утомило бы коня настолько, чтобы он заснул стоя. Но две поездки? Но скачка всю ночь? Но путь в шестьдесят миль? Этого бы хватило.

Шериф не повернул головы, но я заметил, как он опустил глаза. Это не ускользнуло и от дяди Эбнера, который продолжил:

– Чуть в стороне отсюда я заметил лежащий в траве лом. Но какое отношение лом имеет к твоим двум поездкам?

Теперь я тоже увидел железный прут. Так вот что тогда блеснуло на солнце!

Шериф расправил плечи, поднял голову и выпрямился. Теперь он стоял с видом человека, который попал в засаду и в отчаянии выходит на открытое место.

– Да, я был здесь прошлой ночью. Это следы моего коня остались на дороге, и это он сейчас привязан в лесу. А в траве лежит мой лом… Ты хочешь знать, зачем я совершил две поездки, зачем я прихватил с собой лом и почему привязал коня в лесу? Что ж, я расскажу тебе, раз уж в тебе нет ни стыда, ни совести и ты полон решимости добиться своего. Ты не сможешь меня понять, Эбнер, потому что у тебя каменное сердце, но я хотел увидеть могилу отца, прежде чем навсегда покину страну. Мне было стыдно встречаться со здешними людьми, поэтому я приехал ночью. Когда я сюда добрался, я увидел, что тяжелая плита над могилой отца осела и привалилась к ограде. Я попытался выровнять ее, но не смог… А что бы ты сделал, Эбнер, на моем месте – уехал и оставил могилу своего отца в руинах? А, неважно, что бы сделал ты! Я же вернулся за двадцать миль, взял лом и приехал снова, чтобы поднять и выровнять могильный камень, прежде чем попрощаться с отцовской могилой навсегда… А теперь, может быть, ты поедешь дальше и позволишь мне закончить работу и уйти?

– Смоллвуд, – после паузы сказал дядя Эбнер, – откуда ты знаешь, что твой дом ограбили перед тем, как поджечь? Может быть, казна графства сгорела вместе с домом?

– Я скажу, откуда я это знаю, Эбнер. Все деньги лежали в моих седельных сумках из оленьей кожи, а сумки я спрятал под подушкой. Когда я проснулся ночью, в доме было темно и полно дыма. Я вскочил, схватил одежду, лежавшую на стуле у кровати, и побежал вниз; но сначала я пошарил под подушкой в поисках седельных сумок – их там не было.

– Но, Смоллвуд, как ты можешь быть уверен, что деньги вытащили из твоих сумок, если сумок ты не нашел?

– Вообще-то нашел, – ответил шериф. – Я вернулся в дом, схватил их и вынес наружу, но они были пусты.

– Это был смелый поступок, Смоллвуд, – сказал дядя Эбнер, – вернуться в горящий дом, полный дыма и тьмы. На это у тебя были всего мгновения.

– Что правда, то правда, Эбнер. У меня были всего мгновения, а потом дом превратился в дымящиеся руины. Но деньги оставались на моем попечении, Эбнер, а что значит жизнь человека в сравнении с его долгом!

Я увидел, как дядя Эбнер выпрямился в седле, и услышал, как его ноги заскрежетали по железу стремян.

– А теперь, Смоллвуд, – сказал он, и в его голосе прозвучала угроза, – не поведаешь ли ты, как тебе удалось войти в дом, где было темно и полно дыма, и так быстро – в одно мгновение – найти пустые седельные сумки, если только ты не знал точно, где они лежат?

Я видел, что вопрос Эбнера пронзил этого человека насквозь, как муху – иглой. И, подобно мухе, шериф затрепетал.

– Смоллвуд, – продолжал дядя Эбнер, – ты вор, лицемер и лжец! И, как все лжецы, ты выдал себя! Ты не только украл эти деньги, но и пытался сделать своего отца соучастником кражи, спрятав деньги в доме умершего. И сам покойный отец восстал против тебя! Когда ты пришел сюда прошлой ночью, чтобы забрать деньги, ты обнаружил, что плита на могиле осела и застряла в известняковой ограде. Поднять плиту ты не смог, поэтому вернулся за ломом… Но кто знает, ворюга, какое влияние, даже будучи мертвым, справедливый человек оказывает на божественное провидение! Я пришел вовремя, чтобы помочь твоему отцу удержать свой последний дом – и выступить против его сына с оружием в руках!

Я увидел,

Дядя Эбнер посмотрел с вершины холма на скачущего вора, но не погнался за ним.

– Ради его отца отпустим его, – сказал он. – Мы многим обязаны покойному.

Мой дядя спешился, просунул лом под могильную плиту и приподнял ее. Под плитой лежали седельные сумки шерифа из оленьей кожи с украденными деньгами!

7. Сумеречное приключение

Мы увидели странную сцену: перед перекрестком у буковой рощи сидел на лошади человек, держа винтовку поперек седла. Он молчал, пока мы с ним не поравнялись, а тогда его слова прозвучали зловеще.

– Езжайте дальше! – сказал он.

Но мой дядя Эбнер не поехал дальше. Он остановил своего большого гнедого коня и спокойно посмотрел на мужчину.

– Ты говоришь так, будто в твоих руках власть.

Мужчина выругался.

– Езжай дальше, или у тебя будут неприятности!

– Я привык к неприятностям, – хладнокровно ответил мой дядя. – Ты должен привести более вескую причину.

– Я отправлю тебя в ад! – прорычал мужчина. – Езжай дальше, кому сказано!

Дядя Эбнер окинул его внимательным взглядом.

– Не тебе отправлять кого-то в ад. Хотя ты можешь отправиться туда сам. С каких это пор дороги Вирджинии контролируют силой оружия?

–Этудорогу контролируют, – был ответ.

– А я думаю, что нет, – ответил дядя Эбнер и, тронув коня каблуком, свернул на перекресток.

Мужчина схватился за оружие, я услышал, как под его большим пальцем щелкнул курок. Дядя Эбнер, должно быть, тоже это услышал, но не повернулся, а только окликнул меня своим обычным деловитым тоном:

– Езжай, Мартин, я тебя догоню.

Мужчина поднял приклад ружья к животу, но не выстрелил. Так ведут себя те, кто требуют повиновения, не решив сначала, что именно будут делать, если их приказам не подчинятся. Он готов был сыпать отчаянными угрозами, но не подкреплять угрозы отчаянными делами, поэтому колебался, бормоча проклятия себе под нос.

Я бы поехал дальше, как велел дядя, но мужчина наконец-то принял решение.

– Нет, клянусь богом! – сказал он мне. – Если он едет туда, ты тоже туда поедешь!

Он схватил мою лошадь за уздечку и завернул ее на перекресток, а сам последовал за мной.

В этих холмах сумерки длятся долго. Солнце садится, но день остается. Какой-то странный, тусклый, сказочный день, когда закат наступает, окутывает мир и овладевает им. Земля полна света, но не солнечного, льющегося с небес. Этот свет – без теней, как будто земля стремится озарить сама себя, и успешно. В такие часы звезды еще не зажглись, а если по небу проплывает луна, то очень бледная, и свет исходит не от нее. Ветра обычно нет, воздух мягок, и аромат полей наполняет его благовониями. Стихают шумы и звуки, которые издают существа, гуляющие по земле днем, начинаются шумы и звуки, которые издают существа ночные. Летучая мышь мечется и мелькает в своем безумном хаотическом полете, но молча. Глаз видит ее, но ухо не слышит. Козодой начинает жалобно кричать, и человек его слышит, но не видит.

Этот мир мы не понимаем, ибо мы – создания солнца и боимся столкнуться с тем, с чем никогда раньше не имели дела и что может оказаться непостижным нашему разуму. И когда человек путешествует в сумерках, он старается не шуметь и смотрит, прислушивается, настораживается, напрягая и зрение, и слух.

Мы свернули на старую дорогу, по которой проезжали фургоны и между колеями росла трава. Лошади ступали бесшумно, пока мы не въехали в рощу древних буков; тогда сухие листья затрещали и зашуршали. Дядя Эбнер не оглядывался, поэтому не знал, что я еду за ним. Он знал: кто-то за ним следует, но явно считал, что это часовой с дороги. И я не проронил ни слова.

Человек со взведенным курком мрачно ехал позади меня. Я не знал, куда мы направляемся и с какой целью. Нас могли подстрелить из-за дерева или прирезать прямо в седлах. В здешних краях люди не прибегают к отчаянным мерам из-за мелочей. И я знал, что дядя Эбнер ввязался в нечто такое, во что более мелкие и менее мужественные люди с радостью бы не ввязывались.

Вскоре я уловил звук, вернее, беспорядочную смесь звуков, как будто кто-то копал землю в самом сердце букового леса. Сперва звуки были слабыми и отдаленными, но чем дальше мы ехали, тем они становились громче, и я смог различить удары мотыги, скрежет лопат и шорох земли по сухим листьям.

Сначала я решил, что копают прямо впереди, а немного погодя – что справа от нас. Наконец сквозь серые стволы буковых деревьев я увидел в низине двух мужчин. Они только что приступили к работе и земли выбросили немного, зато успели расчистить и откинуть кучу листьев и отковырять мотыгой толстые куски слежавшейся глины. Яма тянулась под прямым углом к дороге, и люди работали, отвернувшись от нас; густые пестрые тени от ветвей бука падали им на спины и плечи, как стая ночных птиц. Земля была запекшейся и твердой, мотыга звенела об нее, и из-за этого копавшие не услышали нашего приближения.

Я увидел, как дядя Эбнер, слегка повернув голову, бросил взгляд на странные труды. Но он не остановился, и мы продолжили путь. Старая дорога свернула в низину, послышался топот копыт, и мгновение спустя мы увидели дюжину мужчин.

Нелегко мне забыть эту сцену! Какой-то поселенец срезал по кругу кору нескольких буков, и на них осталась только скудная листва, пропускавшая странный сумеречный свет. Одни люди стояли под буками, другие сидели на поваленных стволах, третьи остались в седлах, но, судя по виду, все до единого в этой мрачной компании чего-то ждали.

Старик с густой седой бородой курил трубку, нарочито энергично выпуская большие клубы дыма; другой вырезал из деревяшки быка, тщательно трудясь над изгибами его рогов; а еще один чертил что-то ногтем большого пальца на луке своего седла.

Чуть в стороне большой сучковатый бук протягивал в сторону серую ветку, как руку, и под этой веткой сидели на лошадях двое мужчин: их локти были прикручены к телу, рты заткнуты седельными попонами. Позади них верховой возился с недоуздком жеребенка, распутывая веревку, чтобы она стала длинней.

Такая сцена предстала передо мной, когда мы прибыли на место действия. Но мгновение спустя, стоило моему дяде въехать под буки, там все пришло в движение. Подскочившие люди схватили удила коня дяди Эбнера

Мой дядя огляделся по сторонам.

– Лемюэль Арнольд, – сказал он, – Николас Вэнс, Хайрам Уорд, это вы!

Как только дядя Эбнер назвал имена скотоводов, я тоже их узнал. Уорд был тем самым крупным мужчиной с трубкой. Кроме него здесь собрались арендаторы и гуртовщики, чьи земли лежали в предгорьях. Такая близость к горам способствовала установлению феодальной независимости – эти люди привыкли говорить, что живут на границе и сами должны о себе позаботиться. И, надо сказать, они действительно мужественно и решительно заботились о себе, а иногда и о Вирджинии тоже.

Их отцы раздвинули границы доминиона на север и запад и защищали освоенные земли. Они сражались с индейцами в одиночку, отчаянно, индейскими же методами и часто индейским оружием. Безжалостные и не знающие пощады – око за око и зуб за зуб – первопоселенцы отстояли то, что им было дано. Они не послали в Вирджинию за ополчением, когда пришли дикари, а бились с ними у своих порогов и преследовали в лесу, где смерть косила их ряды. Они оказались выносливее индейцев, руки их были тяжелее, и крови на них было больше. Наконец старейшины племен долины Огайо запретили набеги на предгорья, потому что они обходились слишком дорого, и вместо этого стали отправлять свои военные отряды на юг, в Кентукки.

Некоторые историки сурово отзывались о поселенцах и их безжалостных обычаях, разглагольствуя о гуманных методах войны; но они писали, нежась в безопасном лоне цивилизации, созданной руками таких людей, и их слова были пусты.

– Эбнер, – сказал Уорд, – позволь мне высказаться прямо. Нам нужно свести счеты с парой угонщиков скота, и мы не позволим нам помешать. В здешних горах должны прекратиться кражи скота и убийства. С нас хватит.

– Что ж, – ответил мой дядя, – я последний человек в Вирджинии, который стал бы в это вмешиваться. Нам всем надоели и кражи, и угон скота, и мы все полны решимости положить им конец. Но как вы предлагаете с ними покончить?

– С помощью веревки, – сказал Уорд.

– Хороший способ, – кивнул дядя Эбнер. – Когда все делается правильно.

– В каком смысле «делается правильно»? – спросил Уорд. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что все мы пришли к соглашению и должны его придерживаться. Да, я хочу помочь вам бороться с кражами скота и убийствами, но также хочу сдержать свое слово.

– И какое же слово ты дал?

– Точно такое же, какое дал ты и все остальные, кого я здесь вижу, – сказал дядя Эбнер. – Наши отцы поняли, что не смогут справиться с убийцами и ворами, если каждый честный человек будет действовать сам по себе, поэтому собрались вместе и договорились, каким образом надо улаживать подобные дела. И все мы подписались под этим договором и пообещали его соблюдать… И я, к примеру, хотел бы сдержать свое обещание.

Здоровяк слушал моего дядю с озадаченным видом, но потом лицо его прояснилось.

– Черт возьми! Ты имеешь в виду закон?

– Называй как хочешь, – ответил дядя Эбнер. – По мне, это просто всеобщее соглашение делать определенные вещи определенным образом.

Мужчина решительно дернул головой.

– Что ж, а мы сделаем все по-своему.

– Тогда вы причините зло невинным людям, – задумчиво сказал мой дядя.

– Ты про этих двоих, что ли? – Уорд большим пальцем показал на пленников.

Дядя поднял голову и посмотрел на двух связанных людей, сидевших в седлах поодаль под большим буком, как будто только сейчас их заметил.

– Я думал не о них, – ответил он. – Я думал о том, что если такие люди, как ты, Лемюэль Арнольд и ты, Николас Вэнс, нарушают закон, то люди поменьше последуют вашему примеру, и в то время как вы оправдываете свои действия соображениями безопасности, они будут оправдывать свои действия местью и грабежом. Таким образом, закон разлетится на куски, и множество слабых и невинных, чья безопасность зависит от него, останутся без защиты.

Я запомнил дядины слова, потому что благодаря им суд Линча предстал передо мной в новом свете и я осознал его опасность. Но я видел, что речи Эбнера не тронули собравшихся здесь решительных людей. Их кровь кипела, и они встретили его доводы очень холодно.

– Эбнер, мы не собираемся с тобой спорить, – сказал Уорд. – Бывают времена, когда мужчинам приходится брать закон в свои руки. Мы живем здесь, у подножия гор. Наш скот крадут и перегоняют через границу в Мэриленд. Мы устали от этого и намерены положить конец беспределу. Нашим жизням и нашему имуществу угрожает шайка безрассудных, отчаянных дьяволов, которых мы решили выследить и повесить на первом попавшемся дереве. Мы не посылали за тобой. Ты сам нашел дорогу сюда, и если ты боишься нарушить закон, можешь ехать дальше, потому что мы собираемся его нарушить… Если, конечно, повесить пару дьяволов-убийц – значит нарушить закон.

Решение дяди Эбнера меня поразило.

– Что ж, – сказал он, – если закон следует нарушить, я останусь и помогу вам!

– Очень хорошо, – ответил Уорд, – только не задумывай ничего такого-этакого, Эбнер. Если ты решишь остаться, ты окажешься в таком же положении, что и все мы.

– Мне бы очень хотелось оказаться в таком же положении, – ответил дядя Эбнер, – но сейчас у каждого из вас есть передо мной преимущество.

– Какое преимущество?

– Оно заключается в том, что вы ознакомились со всеми уликами против ваших пленников и убеждены в их виновности.

– Так вот что ты считаешь преимуществом, Эбнер? – отозвался Уорд. – Что ж, сейчас ты тоже со всем ознакомишься, я тебе в этом не откажу. В последнее время здесь так часто угоняли скот, что наши люди, живущие на границе, в конце концов собрались и решили останавливать каждый гурт, который гонит в горы человек, лично нам не знакомый. Сегодня днем один из моих людей сообщил о небольшом стаде примерно в сотню бычков, и я остановил это стадо на дороге. Скот перегоняли вон те двое, их зовут Шиффлет и Твигс. Я поинтересовался, принадлежат ли им бычки, и они заявили, что они не владельцы, их просто наняли, чтобы перегнать скот в Мэриленд. Погонщики были мне незнакомы, и, поскольку они отвечали на мои расспросы руганью и проклятиями, я заподозрил, что дело тут нечисто и потребовал назвать имя скотовода, который их нанял. Они

Уорд повернулся и указал на того, кто распутывал веревочный недоуздок. Я знал этого человека. Он был гуртовщиком, погрязшим в долгах, но ухитрявшимся покупать и продавать скот и каким-то образом оставаться на плаву.

– Бауэрс рассказал нам такую историю, Эбнер. Вчера вечером он отправился на Стоун-Коул посмотреть скот Дэниела Купмана. Он слышал, что какой-то скотовод из нашего графства тоже собирается купить этот скот, и хотел его опередить, поэтому вышел из дома поздно вечером и добрался до дома Купмана около захода солнца. Бауэрс срезал путь через холм и, когда поднялся на вершину, увидел, как на соседнем гребне появился всадник. Казалось, этот человек на лошади смотрит вниз, на маленькую долину, где стоит дом Купмана. Бауэрс спустился к дому, но Купмана не нашел. Дверь была открыта, и, по словам Бауэрса, дом выглядел так, будто хозяин только что вышел и мог вернуться в любой момент.

Уорд многозначительно посмотрел на моего дядю и пояснил:

– Везде было пусто, потому что жена Купмана уехала навестить их дочь в горы, и старик временно жил один. Подумав, что Купман вышел показать скот человеку, который только что ехал по гребню, Купман отправился на пастбище поискать старика, но не нашел ни его, ни скота. Тогда Бауэрс вернулся дожидаться хозяина дома. Сев на крыльцо, он заметил, что оно вымыто и все еще влажное. Присмотревшись, он увидел, что крыльцо вымыли только в одном месте перед дверью. Это показалось ему немного странным, и он удивился, почему это Купман выскоблил свое крыльцо только там. Бауэрс встал, подошел к двери и увидел, что дверной косяк расколот… – Уорд сделал длинную паузу. – Расколот пулей. Встревожившись, он осмотрел землю у дома и обнаружил следы повозки, ведущие от дома к дороге. В сорняках он нашел часы Купмана, поднял их и положил в карман. Все мы помним большие серебряные часы с выгравированным на них именем Купмана, со шнурком из оленьей кожи. Бауэрс прошел по тропинке к воротам, там, где тропинка выходит на дорогу, и увидел, что скот прогнали через эти ворота. Тем временем наступила ночь. Бауэрс вернулся, вывел из конюшни и оседлал лошадь Купмана, поехал на ней домой, а утром отправился по следам скота, но не нашел угнанного стада, а потом повстречал нас.

– А что сказали по поводу этой истории Шиффлет и Твиггс? – поинтересовался дядя Эбнер.

– Они ее не слышали, – ответил Уорд. – Бауэрс при них ничего не говорил. Он ехал с нами в стороне, когда все это нам рассказал.

– Шиффлет и Твиггс знакомы с Бауэрсом? – спросил дядя Эбнер.

– Не знаю, – ответил Уорд. – Когда мы остановили стадо, они так сквернословили, что пришлось заткнуть им рты.

– И это все?

Уорд бешено выругался.

– Нет! – сказал он. – Неужели ты думаешь, что мы стали бы вешать людей, если бы у нас имелись только такие доказательства? Из рассказа Бауэрса мы поняли, что Шиффлет и Твиггс убили Дэниела Купмана и угнали его скот; но мы хотели точно убедиться в их виновности, поэтому решили выяснить, что они сделали с телом убитого и с повозкой. Мы проехали по следу повозки до реки Вэлли. Ни одна повозка не переправлялась через реку, но мы обнаружили, что повозка и стадо скота свернули с дороги и около мили следовали вдоль берега через лес. И там, у излучины реки, мы нашли место, где эти дьяволы разбили свой лагерь. Совсем рядом с рекой они развели большой костер, который к нашему приходу прогорел до пепла. С круглой площадки диаметром около двенадцати футов весь пепел сгребли лопатой, в центре кострища землю выскоблили, но по краям виднелись следы золы и почерневшая земля. В реке как раз напротив остатков костра есть естественная промоина или яма. Мы соорудили из бревен плот, вырезали шест с рогатиной на конце и начали шарить в реке. В воде мы нашли часть обгоревшей повозки. Затем мы прикрепили к шесту жестяное ведро и выловили остатки углей, пуговицы, пряжки и кусочки кости.

Уорд сделал паузу.

– Это все решило, и мы вернулись сюда, чтобы расправиться с дьяволами.

Дядя Эбнер слушал очень внимательно, не перебивая, а когда Уорд закончил, дядя спросил:

– Сколько заплатили Твиггсу и Шиффлету? Они сказали вам, когда вы остановили стадо?

– А это еще одно свидетельство против них, – ответил Уорд. – Когда мы их обыскали, у Шиффлета нашелся бумажник, в котором было сто пятнадцать долларов и мелочь. Бумажник принадлежал Дэниелу Купману, потому что в нем лежала старая налоговая квитанция, застрявшая между кожей и подкладкой. Мы спросили Шиффлета, где он это взял, и тот сказал, что пятнадцать долларов с мелочью – его собственные деньги, а сотню ему заплатил человек, который нанял его для перегона скота. Он объяснил, что когда тот человек расплачивался с погонщиками, он сказал, что бумажник старый и, дескать, пусть забирают его вместе с деньгами.

– И кто был этот человек? – спросил дядя Эбнер.

– Они не скажут, кто он.

– Почему же?

– Послушай, Эбнер, – воскликнул Уорд, – о чем тут вообще толковать? Они не скажут, потому что такого человека не существовало. Вся их история – сплошная ложь. Эти два дьявола виновны как никто другой, все доказательства против них.

– Дело вот в чем, – сказал мой дядя. – То, что доказывают косвенные улики, во многом зависит от того, с какой стороны на них посмотреть. Делать выводы по косвенным уликам – довольно опасный путь к истине, потому что все дорожные указатели имеют странную особенность: они указывают в ту сторону, в какую вы идете. Но человек поймет это только тогда, когда повернется и пойдет обратно… И тут он, к своему изумлению, увидит, что указатель тоже повернулся. Но пока человек смотрит в одну сторону, с ним бесполезно разговаривать, он все равно не будет тебя слушать; а если увидит, что ты идешь в другую сторону, назовет тебя дураком.

– В этом деле можно идти только в одну сторону, – сказал Уорд.

– В любом деле всегда есть две стороны и два пути, – ответил дядя Эбнер. – Первый путь – доказать, что подозреваемый виновен, а второй путь – доказать, что он невиновен. Вы начали с теории, согласно которой Шиффлет и Твиггс виновны. А теперь предположим, что вы зашли бы с другой стороны, что тогда?

– Хорошо, и что же тогда?

– Тогда могло бы получиться вот что. Вы останавливаете Шиффлета и Твиггса

Бауэрс смертельно побледнел.

– Ради бога, Эбнер! – воскликнул он.

Но мой дядя безжалостно повторил:

– И что тогда?

Ответа не последовало, но люди, собравшиеся вокруг дяди Эбнера, повернулись к человеку, чьи дрожащие руки сжимали веревку, которую он готовил для другого.

– Но улики, которые мы нашли у реки и в реке, Эбнер? – спросил Уорд.

– Что они доказывают, теперь, когда указатели повернулись? – ответил вопросом на вопрос мой дядя. – Что кто-то убил Дэниела Купмана и угнал его скот, а потом уничтожил тело и повозку, в которой увез труп… Но кто же все это сделал? Люди, которые перегоняли скот Дэниела Купмана, или человек, который ехал верхом на лошади Дэниела Купмана и носил в кармане часы Дэниела Купмана?

Судя по лицу Уорда, он размышлял.

– То-то же! – воскликнул дядя Эбнер. – Помни, что указатели повернулись. И на что они указывают, если мы посмотрим на них, следуя нынешним путем? Человек, убивший Купмана, боялся, что его застанут с угнанным скотом, поэтому нанял Твиггса и Шиффлета, чтобы те перегнали стадо в Мэриленд, а сам поехал дальше другой дорогой.

– А как же рассказанная Бауэрсом история, Эбнер? – спросил Уорд.

– А что она доказывает? – пожал плечами мой дядя. – Его перехватили на дороге, и ему нужно было объяснить, откуда у него лошадь и чужие часы. Ему требовалось на кого-то это свалить. И вот он рассказывает вам историю, которая соответствует уликам, которые вы обнаружите, когда отправитесь на поиски, и подсовывает вам Шиффлета и Твиггса, чтобы вы их повесили.

Я никогда еще не видел человека, охваченного таким смертельным ужасом, как Джейкоб Бауэрс. Он сидел в седле, словно громом пораженный.

– Боже мой! – повторял он снова и снова.

И у него были причины ужасаться. Мой дядя слыл человеком суровым и безжалостным. Маятник качнулся в другую сторону, и монстр беззакония, с которым Бауэрс заключил союз, теперь ополчился на него самого. Он понял это, и его руки и ноги свело от страха.

Из кольца отчаянных мужчин раздался выкрик:

– Клянусь господом, теперь мы нашли того, кого надо!

Этот возглас выражал изменившееся мнение всех собравшихся, и один из людей выхватил веревку из рук Бауэрса.

Но тут мой дядя направил своего коня на толпу.

– Вы уверены? – спросил он.

– Конечно, уверены! Ты же сам нам все объяснил, Эбнер.

– Нет, я ничего вам не объяснял. Я лишь показал, куда нас приводят косвенные улики, если мы сгоряча пускаемся по следам какой-либо теории. Бауэрс говорит, что на холме над домом Дэниела Купмана был всадник. Этот человек должен знать, что Бауэрс не убивал Дэниела Купмана и что рассказанная им история – правда.

Люди рассмеялись моему дяде в лицо.

– Ты веришь, что такой человек существовал?

Дядя Эбнер, казалось, стал выше ростом, и его голос зазвучал громко и властно:

– Верю, потому что тем человеком был я!

Урок бы усвоен, и мы отправились с Шиффлетом и Твиггсом в законный суд.

8. Эпоха чудес

В стороне от толпы на широкой тополиной аллее, ведущей к дому, стояла девушка; она казалась смущенной и медлила, не спеша двигаться дальше, как апрель не спешит двигаться в сторону лета.

Мой дядя Эбнер и судья Рэндольф заметили ее, когда шагали по гравийной дорожке между двух рядов тополей. Они оставили своих лошадей у ворот, но девушка въехала за ограду, как будто по стародавней неосознанной привычке. Но на полпути к дому она все вспомнила, спешилась и теперь стояла, прижавшись к холке своего коня – черного крупного старого гунтера. Годы не испортили его прекрасных статей, он походил на эбонитового коня, выросшего из земли по повелению некоего восточного волшебства, но еще не пробудившегося к жизни.

На девушке была длинная черная юбка для верховой езды, по моде того времени, и розовое охотничье пальто; свои темные волосы она заплела в толстую косу толщиной с запястье. Глаза ее тоже были большими и темными, а фигура – крепкой и гибкой от частого пребывания на свежем воздухе.

– Ах! – с характерным для него широким жестом воскликнул Рэндольф. – Просперо играл на свирели в здешней роще. Вот дочь бессмертного утра! Мы стареем, Эбнер, а боги любят молодость.

Мой дядя, который шел, заложив руки за спину, не отрывая взгляда от гравийной дорожки, теперь поднял глаза и посмотрел на завораживающую картину.

– Бедное дитя, – сказал он. – Боги, которые любят ее, должно быть, боги долин, а не боги холмов.

– Руфь среди чужой кукурузы! Разве это не лучшая иллюстрация, Эбнер?[12] Что ж, у девушки есть более богатое наследство, чем земли, – у нее есть молодость!

– У нее должно быть и то, и другое, – ответил мой дядя. – Ее просто ограбили, лишив наследства.

– Решение было принято после досконального судебного разбирательства, – напомнил судья. – Таков закон, и мы не можем относиться к нему с неуважением.

– Но к человеку, который использует закон для совершения преступления, мы можем так относиться, – заявил дядя Эбнер. – Для меня он такой же преступник, как и разбойник с большой дороги или пират.

Дядя показал на большой дом, стоящий в конце аллеи.

– Несмотря на постановление закона, я отношусь к покойному, как к грабителю. И я бы отобрал у него земли, если бы мог. Но твой закон, Рэндольф, выступил на его стороне.

– Что ж, покойный от земель ничего уже не получит; он лежит в доме, ожидая могилы.

– Зато его брат получит, – сказал дядя Эбнер, – а это дитя все потеряет.

Судья в элегантном модном костюме, вертя в руках трость из черного дерева, шутливо заметил:

– Нужно прощать мертвых, так велит Священное Писание.

– Я не беспокоюсь о мертвых, – отрезал дядя Эбнер. – Мертвые в руках божьих. Меня волнуют живые.

– Тогда ты должен простить брата, который получает наследство, – сказал судья.

– И я его прощу, когда он вернет то, что взял.

– Вернет то, что взял! – повторил Рэндольф и рассмеялся. – Да сам дьявол не смог бы вырвать ни монеты из клешни старого Бентона Вулфа.

– Дьявол не та власть, на которую я стал бы полагаться.

– Тогда скажем так – никакое чудо, посланное с небес, не заставило бы его расстаться с добром. К тому же, увы, времена чудес миновали.

– Возможно, – дядя Эбнер понизил голос, – но я не уверен.

За этим разговором они дошли до девушки, которая стояла, прислонившись к холке своего черного коня; утренний ветер шевелил желтые листья у ее ног. Она

– Черт возьми! – воскликнул Рэндольф. – Уильям с Эйвона[13] знавал только второсортных ведьм! Как поживаешь, Джулия? Я почти не видел тебя с тех пор, как ты была ростом не выше моей палки. Ты тогда сказала мне, что тебя зовут Пит-Джордж, что ты цирковая лошадка, и предложила показать свои трюки.

По лицу девушки пробежала тень.

– Я помню, – сказала она. – Это было там, на крыльце!

– Боже мой! – воскликнул смущенный Рэндольф. – Именно там все и было.

Он поцеловал кончики пальцев девушки, и ее лицо прояснилось, потому что у этого человека было доброе сердце и манеры джентльмена. Но именно к Эбнеру она обратилась со своей проблемой.

– Я и забыла, что дом уже не мой, и чуть не подъехала к крыльцу. Как вы думаете, я могу оставить здесь коня? Он будет стоять смирно, если я брошу повод.

Как объяснила девушка, она хотела увидеть старый дом, который так долго был ее собственным. Сегодня, когда весь поселок собрался на похороны, для нее это осталось единственной возможностью; она подумала, что тоже может прийти, хоть и не из уважения к усопшему.

Джулия взяла Эбнера под руку, и тот посмотрел на нее сверху вниз, серьезно и встревоженно.

– Дитя мое, оставь коня там, где он сейчас, и пойдем со мной. Я здесь тоже не для того, чтобы отдать дань уважения. И у тебя больше прав находиться здесь, чем у меня.

– Полагаю, – слегка неуверенно ответила девушка, – что нужно уважать мертвых, но этот человек… эти люди… я не могу.

– Я тоже не могу, – ответил мой дядя Эбнер. – Если я не уважаю человека при жизни, я не стану притворяться, будто уважаю его после смерти. Никто не может рассчитывать на мое уважение только потому, что умер.

Они пошли по аллее среди желтых листьев тополей, среди амброзии и фенхеля, растущих на неухоженном гравии.

Утро было чудесное, ясное. На железной изгороди лежал иней. Паутина то тут, то там покрывала высокие луговые травы, как замысловатое нерукотворное кружево. Яркое солнце не давило невыносимой жарой, хотя время приближалось к полудню.

Жители поселка, которые собрались на похороны Адама Вулфа, в основном были его ленивыми никчемными арендаторами, пришедшими из любопытства. Ибо при жизни два старика, завладевшие этими землями из-за ошибочного утверждения какого-то акта, не разрешали вторгаться в свое поместье.

Они повсюду поставили ограды; ни один мальчишка не ловил здесь рыбу, ни один школьник здесь не охотился. Зеленого окуня, жиреющего в глубоком ручье, прорезавшем дальнюю часть богатых угодий, никто не беспокоил. Но зато за перепелами, фазанами, малиновками и луговыми жаворонками охотился со своим ружьем старый Адам Вулф. Он ходил с охотничьим ружьем повсюду и в любое время года. Можно было подумать, что все птицы небесные нанесли старику какую-то несмываемую обиду, и он в отместку объявил им войну. Таким образом, несчастный случай, стоивший ему жизни, был напрямую связан с привычками Адама, и никто не удивился его гибели на охоте. Чего еще ожидать, если человек не расстается с охотничьим ружьем и неосторожно с ним обращается!

Братья Вулф жили вдвоем, поэтому их окружал ореол тайн, обрастающих мрачными подробностями с каждым новым рассказчиком – об этом позаботилась фантазия негров. В том, что вход в поместье был запрещен, многим виделось очарование и захватывающий привкус приключения.

Братья разительно отличались друг от друга. Адам был вспыльчив, его крики и проклятия, его грубые манеры наводили ужас на негра, проходившего ночью мимо, или на мальчишку, застигнутого сумерками по дороге домой. Но Бентон вел свои дела тихо, со смиренными манерами и хоть немного интересовался мнением других. И все же негру и мальчишке-сорванцу этот брат почему-то внушал еще больший ужас; возможно, потому, что он заказал себе гроб и держал его дома вместе с одеждой для погребения. Казалось жутковатым, что он так готовился к собственной кончине и так торговался за погребальные принадлежности, не желая уступить ни шиллинга. И все же, держа под боком эти ужасные вещи, старик, похоже, вовсе не собирался умирать. Иногда он говорил, потирая руки и словно смакуя, о том времени, когда ему предстоит завладеть всей землей, поскольку он моложе брата и, по всем правилам, должен его пережить.

У двери и в доме, заполонив весь холл, собралась толпа; люди толкалась локтями, охваченные жгучим любопытством, которое утоляли, жадно разглядывая все вокруг.

Девушка хотела остаться на крыльце, откуда могла видеть древний сад, рощу и все тропинки и уголки, бывшие страной чудес ее детства, но Эбнер попросил ее войти.

Рэндольф быстро отвернулся от покойника, но мой дядя с девушкой некоторое время стояли у гроба. Края лица усопшего и его челюсть были изрешечены птичьей дробью, но глаза, острый нос и лоб остались целы; твердые черты, не затронутые лишившим его жизни выстрелом, говорили о буйной натуре. Он лежал в погребальной одежде в гробу, который Бентон Вулф приготовил для себя… Вот только, покупая одежду, о перчатках старик забыл. И теперь, готовя брата к публичным похоронам, поскольку никто другой не захотел прикасаться к телу Вулфа, он натянул на руки покойного то, что смог найти в доме, – пару старых вязаных перчаток. Проеденные молью дырки в них были тщательно заштопаны, как будто Бентон изо всех сил старался придать брату наилучший вид.

Этот маленький штрих растрогал девушку до слез, так уж странно устроено женское сердце.

– Бедняжка! – сказала она.

Из-за такой мелочи, как перчатки, Джулия готова была забыть обиду, причиненную ей покойным и его братом, потерю родного дома и свои долгие страдания. Крепче сжав руку Эбнера, она промокнула глаза платочком.

– Мне жаль его, – сказала она. – Жаль оставшегося в живых брата. Это так трогательно.

И Джулия показала на старые, грубые перчатки, так неумело заштопанные. Но мой дядя как-то странно посмотрел на нее сверху вниз – холодно и непреклонно.

– Дитя мое, – сказал он, – у этих перчаток есть одно любопытное достоинство, которое касается тебя. Возможно, оно коснется также человека, который натянул их на руки брата. Давай поднимемся и повидаемся с тем человеком.

И Эбнер окликнул судью:

– Рэндольф, пойдем с нами!

Судья обернулся.

– Куда?

– Видишь ли, это дитя плачет при виде перчаток на руках покойника, и я подумал, что, может быть, старый Бентон тоже поплачет над ними и, смягчившись, вернет то, что украл.

Судья посмотрел на Эбнера как на сумасшедшего.

– И раскается в своих грехах? И вырвет у себя глаз и отдаст его тебе на память? Эх, Эбнер, где твой здравый смысл? Чтобы случилось нечто в этом роде, нужно чудо божье.

Мой

– Что ж, – сказал он, – пойдем со мной, Рэндольф, и ты поможешь мне совершить такое чудо.

Он вернулся в холл и поднялся по широкой старинной лестнице, держа под руку заплаканную девушку. Представитель правосудия последовал за ним с видом человека, отправляющегося на заведомо бесполезное дело.

Все трое вошли в комнату на верхнем этаже, где в мягком кресле у окна сидел крупный мужчина и с довольным видом смотрел вниз, на свою подъездную аллею. Он повернул голову к посетителям, и глаза на его жирном лице широко раскрылись.

– Эбнер, мистер Рэндольф и мисс Джулия Клейборн! – прохрипел он. – Вы пришли, чтобы почтить память покойного?

– Нет, Вулф, – ответил мой дядя, – мы пришли, чтобы воздать по заслугам живому человеку.

Комната была большая и пустая, если не считать стульев и открытого секретера английского производства. Картины на стене висели вкривь и вкось, как будто ими тут никто не интересовался. Но рядом с секретером красовалась карта поместья, а на секретере вместе с железной чернильницей и подставкой с гусиными перьями стояла в рамке купчая на имущество, которое братья отобрали по суду. Не мастерство художника радовало хозяина дома; не поля и рощи, нарисованные с натуры или придуманные, а только те поля и рощи, которыми он владел и которыми управлял. И ему легче было помнить о них, чем о чем-либо другом.

Услышав ответ моего дяди, старик на мгновение прикрыл веки, словно в нерешительности, потом сказал:

– С вашей стороны было любезно обо мне вспомнить. Долгое время вы мной пренебрегали. Небольшой жест справедливости, хоть и запоздалый, во многом смягчает скорбь по моему усопшему брату.

Рэндольф взялся рукой за подбородок, чтобы сдержать смех. А огромный старик с маленькими глазками рептилии, сверкающими, как стеклянные бусины, втянул голову в широкие плечи и продолжал:

– Я тронут тем больше, что раньше вы держались отчужденно. Вы, Эбнер, не заглядывали в мой дом, как и вы, Рэндольф, хоть и живете неподалеку. Джентльмены так друг с другом не обращаются. Тем более что мы с моим покойным братом Адамом родом издалека и не имели тут друга, который взял бы нас за руки и довел до ваших дверей.

Бентон Вулф со вздохом сцепил пальцы.

– Ах, Эбнер, от вашего жестокого пренебрежения страдали и я, и мой брат Адам. У вас-то на каждом шагу есть друзья и знакомые, вы не тоскуете по человеческому обществу. Но одинокого и лишенного родины чужака нехватка общения ранит.

Вулф показал на стулья.

– Прошу, садитесь, и вы, джентльмены и вы, мисс Клейборн. И не обращайте внимания, что я не встаю. Я потрясен смертью Адама.

Рэндольф остался на ногах; теперь он полностью овладел собой. Но Эбнер усадил девушку на стул и встал позади нее, как будто был ее близким другом и покровителем.

– Вулф, я рад, что ваше сердце смягчилось, – сказал мой дядя.

– Мое сердце смягчилось! – вскричал старик. – Что вы такое говорите, Эбнер? Да у меня всегда было самое нежное сердце, какое только можно сыскать у божьих созданий. Я терпеть не могу убивать воробьев. То ли дело мой брат Адам, он так и рвался убивать диких тварей, паля из своего ружья. Но я не получал от охоты никакого удовольствия.

– Что ж, крылатые создания ему отомстили, – сказал Рэндольф. – Ведь глупая случайность, из-за которой он погиб, – результат его охотничьих пристрастий.

– Рэндольф, это было результатом его крайней беспечности. Заглянуть в охотничье ружье, держа палец на спусковом крючке, левой рукой придерживая поднятый ствол, чтобы убедиться, что он пуст! У брата была такая глупая привычка. Я терпеть не мог, когда он так делал, и снова и снова умолял его прекратить. Но он не боялся никакого огнестрельного оружия, как будто благодаря многолетней практике приручил все ружья… Я слышал, что точно так же дрессировщики перестают бояться диких зверей, а факиры – клыков и яда своих рептилий. Брат старел и мог забыть, какие из его ружей заряжены, а какие – нет.

Старик говорил все это, обращаясь к Рэндольфу, но смотрел при этом на Джулию Клейборн и на Эбнера, стоявшего за ее креслом.

Девушка сидела спокойно, выпрямив спину, и молчала. Мой широкоплечий дядя возвышался за ней, положив руки на спинку ее стула, высоко держа голову. У него был внушительный и властный вид – таким художники привыкли изображать Михаила, сражающегося с воинством сатаны.

Поза Эбнера привлекла внимание старика, и тот заерзал на стуле; затем посмотрел на девушку.

– С вашей стороны, Эбнер, и с вашей, Рэндольф, было очень любезно навестить меня, когда я в таком горе, но со стороны мисс Джулии Клейборн это просто благородный поступок. Мужчины понимают справедливость закона и понимают, по какому праву закон дает или отнимает. Но такой ребенок вряд ли может это понять. Для юной и неопытной мисс Клейборн было бы вполне естественным обвинить меня и моего брата Адама в том судебном процессе, и решить, что мы поступили несправедливо, когда отняли то, что завещал ей отец и что она всегда считала своим. Ребенку не понять, в отличие от наших судей, что имение никогда ей не принадлежало. Ребенку не понять, что временное владение – это одно, а полное и безоговорочное владение недвижимостью – совсем другое. И поэтому я тронут ее вниманием.

Тут впервые заговорил мой дядя Эбнер.

– Вулф, я рад, что застал вас в таком настроении, потому что теперь Рэндольф может составить акт о передаче имущества по причине любви и привязанности, а не по той причине, какую я пришел предложить первоначально.

Глаза-бусины старика блеснули, потом забегали.

– Я не понимаю вас, Эбнер. О каком акте идет речь?

– О том, который Рэндольф пришел составить и удостоверить, – был ответ.

– Но, Эбнер, – перебил судья, изумленно глядя на моего дядю, – я пришел сюда не для того, чтобы составить акт.

– О нет, именно за этим ты сюда и пришел.

С этими словами дядя Эбнер показал на открытый секретер.

– И, как оказалось, даритель уже все приготовил. Вот бумага, перья и чернила. А вот к твоим услугам карта передаваемых земель со всеми размерами и границами. А тут, – теперь дядя указал на стену, – в рамке, словно очаровательное произведение искусства, – судебный акт. Садись, Рэндольф, и пиши.

В этом властном распоряжении была такая сила, что судья сел за секретер и начал выбирать гусиное перо. Потом осознал абсурдность своего поступка и обернулся.

– Что ты имеешь в виду, Эбнер?

– Я имею в виду именно то, что я сказал, – ответил мой дядя. – Я хочу, чтобы ты составил акт дарения.

– Но какой именно акт, – воскликнул изумленный судья, – и кто именно дарит, и кому, и какие

– Ты составишь документ по всей форме о передаче имущества, упомянув в отдельных пунктах поместье и земли, что находятся на плане перед тобой. Дарителем будет Бентон Вулф, эсквайр, а получателем – Джулия Клейборн, несовершеннолетняя. И отметь там, Рэндольф, что вознаграждением будут любовь и привязанность, плюс доллар за заполнение договора.

Старый Вулф был поражен. Его голова, ушедшая в огромные плечи, медленно повернулась, пухлое лицо задергалось, манеры изменились, глаза рептилии посуровели, он часто задышал.

– Не так быстро, мой благородный джентльмен! – пробормотал он. – Ничего подобного не будет.

– Продолжай, Рэндольф, – сказал мой дядя так, будто не услышал Вулфа, – давай покончим с этим делом.

– Но, Эбнер, – возразил судья, – это напрасный труд! Даритель не подпишет документ.

– Подпишет, когда ты закончишь, поставишь печать и удостоверишь акт дарения. Пиши!

– Но, Эбнер… – продолжал протестовать изумленный судья.

– Рэндольф, может быть, ты составишь акт, а остальное предоставишь мне? – прикрикнул мой дядя.

И таким было умение этого человека внушать свою волю, что сбитый с толку судья развернул лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал составлять документ «по всей форме», как выразился мой дядя Эбнер. А пока он писал, дядя повернулся к старику.

– Вульф, как мне убедить вас подписать документ?

– Эбнер, вы что, принимаете меня за дурака? – воскликнул толстяк и с вызывающим видом выпрямился в кресле.

– Нет, вы не дурак, поэтому я думаю, вы подпишете.

Тучный старик яростно сплюнул на пол, его лицо с обвисшими щеками исказилось.

– Подпишу? Как бы не так! – прошипел он. – Дурак, идиот, безумец! Почему я должен отказываться от своих земель?

– На то есть много причин, – спокойно ответил Эбнер. – Поместье не ваше. Вы получили его с помощью юридической хитрости. Судья, который слушал дело, был заморочен формальными формулировками. Но вы стары, Вульф, и высший судия будет действовать вне рамок земных законов, с ним вам нелегко будет встретиться лицом к лицу. Он уже высказался по этому поводу: «Ни вдовы, ни сироты не притесняйте; если же ты притеснишь их, то, когда они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их»[14]. Зловещие слова, Вольф, для того, кто обращается с таким делом в суд высшей справедливости.

– Эбнер, – воскликнул старик, – бросьте свои проповеди!

Могучие пальцы моего дяди сжали спинку стула.

– Что ж, Вулф, если вас это не трогает, позвольте апеллировать к уважению мужчин, горю ребенка и нашему мнению о вас.

Зубы старого Вулфа заклацали, он щелкнул пальцами.

– За все, что вы тут перечислили, я не дал бы и вот столько! – воскликнул он, показав ноготь указательного пальца. – Да, сэр, любая моя прихоть, даже смехотворная и нелепая, способна тронуть меня сильнее, чем эта чушь.

Дядя Эбнер не двинулся с места, но его голос стал более низким и звучным.

– Вулф, иногда прихоть – отличный рычаг, способный сдвинуть человека с места. Теперь и у меня появилась прихоть. Мне кажется, Вулф, что вашему брату Адаму следовало бы уйти из этого мира с такими же голыми руками, с какими он в него пришел.

Старик покрутил огромной головой, как будто хотел полностью охватить Эбнера взглядом змеиных глаз.

– Что? – пробормотал он. – Что такое?

– Ну просто такая уж у меня прихоть. «Смехотворная и нелепая», так вы выразились, Вулф? Так вот, пусть это смехотворно и нелепо, но я считаю, что вашего брата не следует хоронить в перчатках.

Дядя Эбнер пристально уставился на человека в кресле и, хотя не двинулся с места, исходившая от моего дяди угроза как будто надвинулась на Вулфа. И это подействовало на тучного старика как некая магия. Он задрожал, складки его лица, казалось, покрылись тонким слоем масла. Он сидел, сгорбившись, и маслянистый пот все больше выступал из его пор. Челюсть Вулфа дернулась и отвисла, а все огромное тело задергалось, как в лихорадке.

Наконец эта колышущаяся гора подала голос – тонкий и дрожащий:

– Эбнер, а у кого-нибудь еще, кроме вас, есть такие фантазии?

– Нет, – ответил мой дядя. – Но только от вас зависит, появятся они или нет.

– И вы позволите похоронить моего брата в том виде, в каком он сейчас? – тонкий голос зазвучал громче. – Позволите, Эбнер?

– Если вы подпишете дарственную! – ответил мой дядя.

Старик взмок от ужаса, от него разило по́том, казалось, что его мощное тело никогда больше не перестанет трястись.

– Рэндольф, – дрожащим голосом произнес он, – подайте мне документ.

Выйдя на улицу, девушка разрыдалась в объятиях Эбнера. Она не требовала никаких объяснений. Ей хотелось верить, что перемена в ее судьбе произошла благодаря чуду свыше, и так будет всегда, до скончания веков. Но как только она ушла, Рэндольф набросился на моего дядю с криком:

– Эбнер! Почему, во имя всевышнего, этого старикана так волновали перчатки?

– Потому что за ними он увидел виселицу и палача, – ответил Эбнер. – Ты заметил, что нижняя часть мертвеца была изрешечена, а нос и все вокруг носа осталось целым? Как такое могло случиться, Рэндольф?

– Такие курьезы бывают при несчастных случаях с огнестрельным оружием, – сообщил судья.

– То был вовсе не несчастный случай, – сказал дядя Эбнер. – Часть лица осталась целой, потому что ее прикрыли. Покойный закрыл лицо руками, когда увидел, что брат целится в него. Если снять со старого Адама перчатки, станет видно, что тыльная сторона его ладоней изрешечена птичьей дробью так же, как и его лицо.

9. Десятая заповедь

Послеполуденное солнце припекало, и, когда стадо начало спускаться по длинному лесистому холму, мы с трудом помешали быкам свернуть в лес. Мы перегоняли наш скот с рассвета, и стадо устало. Дядя Эбнер ехал позади, я – вдоль опушки леса. Кобыла подо мной разбиралась в перегоне скота не хуже меня самого, и вдвоем нам удавалось удерживать бычков на дороге; но в конце концов один из них вырвался и побежал в чащу леса. Дядя Эбнер крикнул, чтобы я отогнал весь скот в рощу на другой стороне дороги и дал ему отдохнуть в тени, пока мы будем возвращать из кустов сбежавшего бычка.

Свернув в заросли дубов, я оставил свою кобылу наблюдать за скотом, а сам пошел пешком через подлесок.

Длинный холм, спускавшийся к реке, порос густым лесом, который не отделялся изгородью от дороги. Примерно в пятидесяти футах отсюда, за крутой насыпью, через лес проходила конная тропа. Отойдя от дороги примерно ярдов на триста, я потерял бычка из виду и забрался на пенек, чтобы осмотреться. Беглеца я не увидел, но заметил то, что привлекло мое внимание: вырубленные в одном месте кусты, истоптанную опавшую листву и торчащую из земли кизиловую рогатину.

Дядя слез с седла, осторожно раздвинул кусты и вошел в заросли. За кизиловой рогатиной лежало полое бревно. Дядя сунул руку в бревно и вытащил ружье – блестящее, новое одноствольное охотничье ружье, которое заряжалось с дула, потому что в то время в наших краях не было ружей с казенниками. Дядя Эбнер повертел ружье в руках, внимательно его осматривая. Очевидно, оружие было заряжено, потому что я видел, как блестит капсюль под курком. Дядя отодвинул латунную пластинку на прикладе, но в углублении лежало только немного новой пакли и приспособление, похожее на штопор: оно крепилось к шомполу и удерживало паклю, когда кто-то хотел почистить ружье. Тут я заметил, как в кустах шевельнулся бычок; спрыгнул с пенька и побежал к нему, оставив дядю стоять с ружьем в руках.

Когда я выгнал бычка из кустов и перевел его через дорогу в стадо, дядя выехал из леса, положив кулак на луку седла. Когда у дяди Эбнера бывал такой вид, я боялся задавать ему вопросы, но любопытство пересилило опасения.

– Что ты сделал с ружьем, дядя Эбнер?

– Я положил его на прежнее место, – ответил он.

– Ты знаешь, чье оно?

– Я не знаю, чье оно, – ответил дядя, не глядя на меня, – но я знаю, что его владелец – трус!

День клонился к вечеру. Солнце спускалось к далекой горной цепи. Мир окутала тишина, только крошечные насекомые жужжали в воздухе, как далекие прялки, и стайки желтых бабочек роились над дорогой. Стадо отдыхало в тени дубов, а мы ждали. Гнедой Эбнера стоял, как бронзовая статуя, а я дремал в седле. Тени уже просачивались в мир через расщелины и горные перевалы, когда я услышал стук копыт, привстал на стременах и вгляделся в ту сторону, откуда он доносился.

Под нами по лесной тропинке шла лошадь; я видел всадника сквозь деревья. Это был скотовод, чьи земли лежали к западу от леса. В глубокой, абсолютной тишине я слышал, как поскрипывает его кожаное седло. И вдруг прогремел оглушительный выстрел, и облако порохового дыма скрыло всадника из виду.

В одно зловещее мгновение я понял,чтоименно видел в чаще. В лесу устроили засаду, чтобы убить этого человека! Рогатину воткнули в землю для того, чтобы убийца положил в развилку дуло ружья и не промахнулся.

Вместе с осознанием этого пришло другое, ужасное осознание. Как мой дядя мог допустить такую оплошность? Он ведь наверняка понял еще в чаще то, что я понял только сейчас. Так почему же он оставил там ружье? Почему вернул оружие в тайник? Почему так беззаботно поехал своей дорогой, предоставив убийце довершить начатое? Более того – человек, ехавший верхом по лесу, был знаком дяде Эбнеру. Мы как раз направлялись в его дом, потому что собирались там заночевать!

В таких случаях одна секунда как будто растягивается и превращается в вечность. Сложив все воедино, я резко повернулся к дяде Эбнеру, но тот сидел неподвижно, не дрогнув ни единым мускулом.

В следующее мгновение я услышал, как испуганная лошадь поскакала галопом, и уже готов был увидеть, что она мчится с пустым седлом, или что ее всадник качается, и кровь пропитывает его одежду. Но ничего подобного я не увидел. Всадник по-прежнему крепко сидел в седле. Он придержал лошадь и, лениво оглядевшись по сторонам, поехал себе дальше. Он явно подумал, что из ружья выстрелил какой-нибудь охотник, охотившийся на белок.

– Ой, он промахнулся! – воскликнул я.

Но дядя ничего не сказал, а только молча привстал на стременах, осматривая лес.

– Как он мог промахнуться, дядя Эбнер, ведь он был так близко от тропинки и держал дуло ружья на развилке? Ты видел его?

Прошло некоторое время, прежде чем дядя ответил – но только на мой последний вопрос.

– Я его не видел, – задумчиво произнес он. – Должно быть, он ускользнул в чащу.

Вот и все, что он сказал, после чего надолго замолчал, барабаня пальцами по луке седла и глядя на далекие верхушки деревьев.

Солнце уже коснулось гор, когда дядя Эбнер тронул лошадь с места. Мы вывели скот из леса и начали спускаться по длинному холму. У подножия холма дорога разделялась на две – левая вела к дому скотовода, у которого мы собирались провести ночь, правая сворачивала в лес.

Сперва меня поразило, что дядя Эбнер свернул на правую дорогу, но я ничего не сказал, потому что вскоре понял, почему он изменил планы. Вряд ли можно воспользоваться гостеприимством человека, если ты недавно беспечно наблюдал за попыткой его убить.

Через полмили дорога вышла на открытое место. На пологом возвышении стоял большой новый дом, внизу простирались поля и луга. Я знал, что здесь живет некто Диллворт, бывший секретарь окружного суда. Говорили, что он получил эту землю, воспользовавшись ошибочной регистрационной записью, а теперь подал иск в канцелярию, пытаясь отсудить земли вокруг своего поместья у соседних скотоводов. Он построил великолепный новый дом и хвастал, что будет жить в центре больших владений, которые вскоре заполучит. Я слышал, как говорили и о его похвальбе, и о том, как один из скотоводов поклялся перед зданием суда, что убьет Диллворта в тот день, когда тот выиграет процесс. Я знал, какого мнения дядя Эбнер о Диллворте, и мне было интересно, почему он выбрал для ночлега именно его дом.

Мы вошли, поздоровались и, разумеется, были приглашены к ужину. За ужином дядя Эбнер почти не раскрывал рта, но, когда хозяин дома пригласил нас на большую веранду, с которой открывался вид на окрестности, манеры моего дяди изменились. Думаю, это случилось после того, как он взял со стола окружную газету. Что-то в газете привлекло его внимание, и он внимательно прочитал статью о продаже земель за неуплату налогов. Вот только страница была разорвана, и половины статьи не хватало. Дядя Эбнер обратил на это внимание нашего хозяина.

– Диллворт, – спросил он, – какие земли перечисляются в этом сообщении?

– Разве вы сами не прочитали? – ответил тот.

– Нет, – сказал дядя Эбнер. – Куска газеты не хватает. Статья обрывается на описании полосы Дженкинса, – он ткнул пальцем в строку и показал листок мужчине. – А дальше какие перечислялись полосы земли?

– Я не помню

– Нет, но заметка меня заинтересовала.

Дядя Эбнер положил газету на стол, сел в кресло и внезапно сделался очень разговорчивым.

– Какие прекрасные пастбища, – сказал он, оглядывая местность.

Диллворт, крупный мужчина с густой каштановой бородой и маленькими блестящими глазками, подался в кресле вперед.

– Честно скажу, Эбнер, тут самая лучшая земля, на которой когда-либо пасся бычок.

– Это уголок земли Дэниел Дэвиссон получил в дар от Георга Третьего, – продолжал дядя Эбнер. – Я не знаю, какую услугу он оказал короне, но заплатили ему по-королевски… За такое поместье человек мог бы выполнить любую работу.

– Это верно, – сказал Диллворт. – Хоть королевскую работу, хоть адскую. Да, Эбнер, здесь богатейший чернозем на целый ярд в глубину. Я видел, как хоронили старого Езекию Дэвиссона, и полные лопаты земли, которую бросали негры на его гроб, были такими же черными, как их лица. А дерн на той земле чистый, как волосы женщины. Тогда я был еще мальчишкой, но пообещал себе, что однажды буду владеть этими землями.

– Опасно желать владений ближнего своего, – заметил дядя Эбнер. – Царь Давид однажды попытался, и ради этого ему пришлось провернуть… Как вы там сказали, Диллворт? Адскую работу.

– А почему бы ее и не провернуть, – ответил Диллворт, – если в результате получишь то, что хочешь?

– Почему? На то есть несколько причин, – сказал дядя Эбнер. – И одна из них заключается в том, что такая работа требует определенного мужества. Адская работа тяжела, Диллворт, и слабак, который берется за нее, скорее всего, потерпит неудачу.

Диллворт рассмеялся.

– Царь Давид не потерпел неудачу, не так ли?

– Не потерпел, – согласился мой дядя. – Но Давид, сын Иессея, не был трусом.

– Что ж, – сказал Диллворт, – меня тоже ждет удача. Мои руки не приучены к войне, зато приучены к судебным тяжбам.

– Вы получили участок земли, на котором построили ваш дом, по судебному иску, не так ли? – спросил дядя Эбнер.

– Так и есть, – кивнул Диллворт. – Но если люди не способны на элементарную осмотрительность, пусть не жалуются, если им приходится пострадать за свою небрежность.

– Что ж, мелкий фермер, который жил здесь, на этом клине, достаточно пострадал. Когда вы отобрали у него собственность, он повесился в своей конюшне на недоуздке.

– Эбнер! – воскликнул Диллворт. – Я уже достаточно наслушался о той истории. Я не отнимал жизнь у этого человека, а взял только то, что мне дал закон. Если человек покупает землю и не смотрит на документ, удостоверяющий право владения имуществом, он сам виноват.

– Он купил участок на распродаже с торгов, – сказал дядя Эбнер. – И верил, что суд не продаст ему документ с изъяном. Он был честным человеком и считал, что весь мир честен.

– Он ошибался, – заметил Диллворт.

– Что верно, то верно.

– Что ж, разве я виноват в том, что одним дураком стало меньше? Неужели люди никогда не поймут, что суд не гарантирует права собственности на землю, которую продают по судебному иску? Тот, кто покупает участок у входа в здание суда, покупает кота в мешке, и суд не виноват, если мешок оказывается пустым. Судья не может проверить право собственности на каждый участок земли в разбираемом деле и не может в судебном порядке определить право собственности на все участки, вовлеченные в судебный процесс. Иначе каждый судебный процесс по поводу земли стал бы судебным процессом по определению права собственности, и каждый истец должен был бы стать стороной такого процесса.

– То, что вы говорите, может, и верно, – сказал дядя Эбнер, – но люди не всегда об этом знают.

– А могли бы знать, если бы поинтересовались! – ответил Диллворт. – Почему тот человек не предстал перед судьей?

– Что ж, он предстал перед высшим судьей.

Мой дядя откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.

– Закон не всегда то же самое, что справедливость, – задумчиво проговорил он. – Разве в законе не сказано, что человек может купить участок земли, уплатить за него золотом и вступить во владение им, но если по неосторожности мировой судья не напишет определенные слова в подтверждение сделки, покупатель не вступит в права собственности и может быть лишен земли?

– Таков закон, – решительно кивнул Диллворт. – Именно на этом и основан мой иск против тех скотоводов. Сквайр Рэндольф не смог найти свой экземпляр «Путеводителя Майо» в тот день, когда оформлял документы на собственность, поэтому перечислил земли по памяти.

Дядя Эбнер помолчал, потом спросил:

– Таков закон, но такова ли справедливость, Диллворт?

– Эбнер, а как мы узна́ем, что такое справедливость, если ее не определяет закон?

– Думаю, каждый человек знает, что такое справедливость, – ответил мой дядя.

– То есть каждый человек должен устанавливать собственные стандарты и пренебрегать стандартами, установленными законом? Тогда правосудию придет конец.

– Если каждый человек будет следовать тому стандарту, который дает ему бог, это станет началом справедливости.

– Но, Эбнер, – возразил Диллворт, – найдется ли такой суд, который будет вершить правосудие, если не станет строго установленных стандартов и каждый человек будет следовать своим собственным?

– Я думаю, что такой суд есть, – сказал дядя Эбнер.

Диллворт рассмеялся.

– Если такой суд и существует, то не в Вирджинии.

Затем он поудобнее устроил в кресле свою огромную тушу и заговорил, как юрист, который подводит итог рассмотренному делу:

– Я знаю, что у вас на уме, Эбнер, но это фантастическая идея. Вы бы наделили каждого человека тем, что вы называете совестью, и позволили бы совести управлять им. Ну а я бы избавил его от совести. Что правильно? Что неправильно? Это непростые вопросы. Я бы оставил их на усмотрение закона. Представьте, какое бремя ляжет на каждого человека, если ему придется решать, насколько справедлив каждый его поступок. Теперь же закон снимает данное бремя с его плеч. И я бы позволил закону нести эту ношу.

– Но по закону, – возразил Эбнер, – слабые и невежественные страдают из-за своей беспечности и невежества, а проницательные и хитроумные извлекают выгоду из своей проницательности и хитроумия. Как бы вы это исправили?

– Чтобы это исправить, Эбнер, пришлось бы перевернуть весь мир.

Мой дядя снова немного помолчал.

– Что ж, – наконец, сказал он, – это можно было бы сделать, если бы каждый подставил под ношу свое плечо.

– Но зачем вообще так поступать? – возразил Диллворт. – Разве природа так поступает? Посмотрите, с каким безразличием она убивает слабаков. Есть ли в ней хоть капля жалости или хоть толика вашего нежного участия? Вот что я скажу: нет в природе ни жалости, ни участия, все эти понятия были созданы человеком.

– Или богом, – дополнил дядя

– Называйте как хотите, – отмахнулся Диллворт. – Все равно ваша идея фантастична, и закон, о котором вы толкуете, был бы фантастичным. Что касается меня, Эбнер, я бы воздержался от таких усовершенствований, ведь они принесли бы одни проблемы. Поскольку сейчас закон решает, что правильно, а что неправильно, я все предоставляю ему, а себя от этих забот освобождаю. Что закон потребует от меня, то я дам, а что позволит мне взять, я возьму, и дело с концом.

– У вас простой стандарт, – ответил дядя Эбнер. – И он упрощает дело, по которому я к вам приехал.

– И по какому же делу вы приехали? – спросил Диллворт. – Я так и знал, что вы явились не просто так.

И он рассмеялся коротким, сухим, нервным смешком. Я заметил, что такой смешок время от времени прорывался в его речи. С тех пор, как мы приехали, Диллворт чувствовал себя не в своей тарелке. Я наблюдал за этим человеком и пришел к выводу, что он что-то скрывает, вот почему так посмеивается и нервничает.

– Дело касается вашего судебного иска, – сказал дядя Эбнер.

– А что с ним такое?

– Ваша тяжба дошла до такого этапа, когда не вам быть в ней истцом.

– Что вы имеете в виду, Эбнер? – вскричал Диллворт.

– Сейчас объясню, – ответил мой дядя. – Я следил за ходом этого дела. Оно выигрышное. В любой день, стоит вам только назвать дату, судья вынесет постановление. И все же в течение года оно стояло в списке дел, назначенных к слушанию, а вы так и не дали ему ход. Почему?

Диллворт не ответил, но у него снова вырвался сухой, нервный смешок.

– Я отвечу за вас, – сказал дядя Эбнер. – Вы боитесь!

Он вытянул руку и показал на пастбища, которые становились все темнее в сгущающихся сумерках, на реку, на лес, где двигались и мерцали огоньки.

– Вон там живет Лемюэль Арнольд. Он – единственный мужчина-ответчик по вашему иску, остальные – женщины и дети. Я знаю Лемюэля Арнольда. Я собирался провести эту ночь под его кровом, пока не вспомнил о вас. Я знаю, из какого он рода. Когда Гамильтон покупал скальпы на берегу Огайо и торговался с индейцами о цене, которую следовало заплатить за скальпы женщин и детей, на сцену вышел старый Хайрам Арнольд. «Скупщик, – сказал он, – купите мои скальпы, среди них нет маленьких». И он высыпал на стол полный мешок скальпов королевских солдат. Тот человек был дедушкой Лемюэля Арнольда, и в Лемюэле течет та же кровь. Вы бы назвали его жестоким и опасным, Диллворт, и были бы правы. Он жесток и опасен. Я знаю,чтоон сказал вам перед входом в здание суда. И вы, Диллворт, боитесь его. И вот вы сидите здесь, смотрите на те богатые земли и мечтаете о них… Но боитесь вступить во владение ими.

Сгущалась ночь, я сидел на ступеньке большого крыльца, в тени, и эти двое мужчин обо мне забыли.

Диллворт не шевельнулся, не ответил, и дядя Эбнер продолжал:

– Вам вредно, Диллворт, сидеть здесь и размышлять о таких вещах. У вас появятся планы, которые будут включать в себя «адскую работу», и вам с ней не справиться. Препоручите ее мне.

Землевладелец откашлялся и снова издал нервный смешок.

– В каком смысле – препоручите?

– Продайте мне иск, – сказал дядя Эбнер.

Диллворт откинулся на спинку стула, подпер подбородок рукой и долго молчал.

– Но мне нужны эти земли, Эбнер, а не деньги за них.

– Я знаю, что вам нужно, и согласен отдать вам часть земель, которые получу в результате судебного процесса.

– В таком случае это должна быть значительная часть, поскольку судебный процесс все равно что выигран.

– Назовите сами, сколько хотите, – предложил дядя Эбнер.

Услышав это, Диллворт встал и прошелся по веранде. Он явно размышлял о двух вещах: во-первых, Эбнер и вправду был тем человеком, который мог довести дело до конца – он хорошо выступал в суде и ничего не боялся… А во-вторых – какую долю земель можно с него потребовать? Наконец Диллворт вернулся и встал перед столом.

– Тогда семь восьмых. Согласны на такую сделку?

– Согласен, – сказал мой дядя. – Составьте договор.

Негр принес чистую бумагу, чернила, перья и свечу и положил все это на стол. Диллворт написал бумагу, а когда закончил, подписался изящным росчерком пера и поставил после подписи свою печать. Затем протянул контракт Эбнеру через стол.

Дядя Эбнер прочитал бумагу вслух, взвешивая каждый юридический термин, каждую фразу этого знатока законов. Диллворт разбирался в таких вещах и писал со знанием дела. Дядя аккуратно сложил контракт, положил его в карман, затем достал из кожаного бумажника серебряный доллар и бросил на стол, потому что в бумаге было сказано: «В счет оплаты одного доллара наличными, получение которого настоящим подтверждается». Монета с силой ударилась о дубовую доску и покатилась по ней.

– Вот ваше серебро, – сказал дядя Эбнер. – Серебром заплатили Иуде, и, как в случае с первым платежом Иуде, это все, что вы получите.

Диллворт встал.

– Эбнер, к чему вы клоните?

– Я клоню к тому, что я купил ваш иск: я заплатил за него, и он принадлежит мне. Условия продажи записаны и удостоверены подписью. Вам должны перейти семь восьмых земель, которые я получу по этому иску… Но если я ничего не получу, то и вы ничего не получите.

– Ничего? – эхом отозвался Диллворт.

– Ничего! – ответил дядя Эбнер.

Диллворт положил большие кулаки на столешницу и всем телом подался вперед; втянув голову в плечи, он уставился на моего дядю через стол.

– Вы хотите сказать… вы хотите сказать…

– Да, – кивнул тот. – Именно это я и хочу сказать. Я отзову иск.

– Но, Эбнер! – взвыл Диллворт. – Это разорение! Такие богатые земли! – И он протянул к моему дяде руки, будто заклиная любимого человека. – Я свалял дурака. Верните мне бумагу.

Дядя Эбнер встал.

– Диллворт, у вас короткая память. Вы сказали, что человек должен страдать из-за своей беспечности, вот вы и будете из-за нее страдать. Вы сказали, что жалость – это фантастика, и, пожалуй, вы были правы. Вы сказали, что воспользуетесь тем, что даст вам закон? Что ж, я поступлю точно так же.

Хнычущий мужчина начал нелепо раскачиваться из стороны в сторону.

– Эбнер, – проскулил он, – зачем вы явились сюда, чтобы меня погубить?

– Я пришел не для того, чтобы вас погубить, – ответил дядя Эбнер. – Я пришел, чтобы вас спасти. Если бы не я, вы бы совершили убийство.

– Вы с ума сошли! – вскричал Диллворт. – С какой стати я должен совершать убийство?

– Заповедь, которая запрещает убийство, запрещает его не только из-за заключенного в убийстве зла, – сказал мой дядя. – Она запрещает убивать также из-за того,

Хозяин дома пришел в ужас. Он перестал раскачиваться и подался вперед, с отвисшей челюстью глядя на Эбнера.

– Вы меня видели?

– Нет, не видел.

На Диллворта как будто перестала давить некая чудовищная тяжесть. Когда он облегченно вскрикнул, его голос напоминал свист воздуха, вырывающегося из кузнечных мехов.

– Вы лжете! Лжете! Лжете!

Я видел, как дядя Эбнер мрачно посмотрел на этого человека. Но он не мог ударить такую жалкую тварь.

– Я говорю правду. Вы были тем стрелком. Но когда я стоял в чаще с вашим оружием в руках, я этого не знал, и когда пришел сюда, тоже не знал. Но я сразу понял, что засада была делом рук труса, а вы были единственным трусом, какого я мог вспомнить. Нет, не обольщайтесь, ваша трусость – еще не доказательство, но этого хватило, чтобы привести меня сюда. Что же касается доказательства, то его я нашел в вашем доме. Сейчас я вам его покажу. Но прежде, Диллворт, я верну кое-что принадлежащее вам.

Дядя Эбнер сунул руку в карман, достал несколько десятков патронов и высыпал их на стол. Патроны со звоном стукнулись о столешницу, отлетели и покатились по полу.

– Вот как я спас вас от греха убийства, Диллворт. Прежде чем засунуть ваше ружье обратно в полое бревно, я вытащил из него патроны, оставив лишь порох.

Мой дядя шагнул к столу.

– Диллворт, некоторое время назад я задал вам вопрос, на который вы не смогли ответить. Я спросил, какие земли перечислялись в объявлении о продаже за неуплату налогов, напечатанном в окружной газете. Часть газеты с половиной объявления была оторвана, и вы не смогли сказать, где она. Помните мой вопрос? Что ж, когда я его задал, ответ лежал у меня в кармане. Отсутствующую часть объявления вы забили в дуло ружья, чтобы прикрыть дробь!

Дядя достал из кармана скомканный листок газеты, расправил и приложил к газетной странице, лежавшей перед Диллвортом на столе.

– Посмотрите. Края идеально совпали!

10. Орудия дьявола

Я уже хотел войти в сад вслед за дядей Эбнером, но у поворота живой изгороди замер при виде удивительной картины. В нескольких шагах от меня, там, где солнце затенялось виноградными шпалерами, мой дядя стоял как вкопанный на дорожке, а за него цеплялась девушка, уткнувшаяся лицом в его пальто. Не было слышно ни звука, но руки девушки дрожали, а плечи сотрясались от рыданий.

Всякий раз, когда я думаю о красивых женщинах, даже сейчас, я почему-то всегда первым делом думаю о Бетти Рэндольф. И все же я не могу мысленно представить себе Бетти, хотя отлично ее помню. Она остается в стране юношеских грез, и описать ее могут только поэты; их экстравагантные строки вторгаются в мой разум, подчиняют его, и я сдаюсь.

Я не могу сказать, что эта женщина была похожа на охапку яблоневых цветов, как говорят поэты, или что она была белая, как молоко, или что она была игривая, как котенок. Да, слова удачные и правдиво ее описывают, но они не мои. Я также не могу описать ее на языке цивилизации, к которой она не принадлежит… Цивилизации колес и шестеренок, где живут женщины совсем другого типа, без сомнения, превосходного, но, как мне кажется, менее привлекательного. Эпоха, воспитывавшая в женщинах романтические чувства и наделявшая их поэтическими фантазиями, была не такой уж никчемной, как вы думаете. Это странный мир: тех, кто верит в плуг, вознаграждает плуг, а тех, кто верит в чудеса, вознаграждают чудеса.

Возвращаясь к моему рассказу… Я остался под прикрытием живой изгороди, смотря и удивляясь. Мы приехали, чтобы поздравить эту юную женщину с предстоящим замужеством, и никак не ожидали, что она встретит нас вот так. Что могло стать причиной таких слез, такой трагедии? Непонятно. Ей предстоял брак по любви, если таковой вообще когда-либо существовал.

Жених Бетти, Эдвард Дункан, был прекрасным человеком; его земли граничили с землями Рэндольфа, и у него имелось достаточно предков, чтобы удовлетворить отца невесты. В наших горах он считался выдающимся человеком, но мне он не нравился. Вы улыбнетесь, вспомнив,чтоя только что писал о Бетти Рэндольф, и вспомнив, как отчаянно ревнует человеческое сердце в десять лет.

Сплетники графства обручили этих двоих еще с колыбели, и ожидания сбылись. Роман Бетти и Эдварда имел также привкус вызова, что делало его еще острее. Молодой человек купил землю и построил дом, но Рэндольф заявил, что жених должен полностью расплатиться за свои владения, прежде чем ввести в дом невесту, и Эдвард Дункан выполнил это условие.

Сперва прошло несколько лет ожидания, и Рэндольф уже начал яриться. Дункан многое покупал в долг, и, хотя долг со временем уменьшился, закладная на дом оставалась. Наконец, по счастливой случайности, ее удалось погасить, и для влюбленных распахнулись врата рая. Когда-то отец Эдварда Дункана приобрел на судебной распродаже за бесценок участок заброшенной земли на окраине Мэриленда. Теперь, по словам Дункана-младшего, ему удалось продать эту землю иностранцу и таким образом выручить достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами. Эдвард тут же написал Бетти, которая в то время была в Балтиморе, и она поспешила вернуться в Вирджинию с платьями и украшениями в багаже. Назначили день свадьбы, и мы приехали посмотреть на ее счастье… А вместо этого она стоит, цепляясь за руку моего дяди Эбнера, и плачет так, словно у нее вот-вот разорвется сердце.

Прошло некоторое время, прежде чем девушка заговорила, а до тех пор Эбнер стоял и гладил ее по голове, как маленького ребенка. Справившись наконец со слезами, она рассказала, почему плакала, и я расслышал все до последнего слова, потому что изгородь была совсем рядом, и я мог бы дотронуться до Бетти рукой. Она сняла с шеи истертую бархатную ленточку и протянула ее дяде Эбнеру. К ленточке на крошечном колечке был прикреплен тяжелый золотой крест. Мне хорошо был знаком этот крест, как и всем остальным: он принадлежал матери Бетти, и украшавшие его три больших изумруда были одними из немногих драгоценных камней в округе. Они стоили пять тысяч долларов и перешли к маме Бетти по наследству от бабушки-англичанки.

Я понял, в чем дело, еще до того, как девушка все объяснила. Изумруды исчезли. Оправы в кресте, лежавшем на ее руке, были пусты.

Рассказ Бетти длился недолго: драгоценности пропали некоторое время назад, но ее отец не знал об этом до сегодняшнего дня. Она

Мой дядя взял крест и подержал в руке. Он задал пару вопросов, но очень коротких, что показалось мне странным, поскольку ему предстояло разобраться в таком сложном случае. Как давно пропали изумруды? Бетти ответила, что они были на месте до ее поездки в Балтимор, а по возвращении оказалось, что их нет. Она не брала крест с собой в дорогу, он оставался среди вещей в ее комнате. Она не помнит, как скоро по возвращении его увидела. Тут она снова заплакала, ее изящные губки задрожали, крупные слезы потекли из карих глаз.

Дядя Эбнер пообещал отправиться в кабинет, где Рэндольф вел допрос, образумить его и увести оттуда мамушку Лизу. Он велел Бетти погулять в саду до его возвращения, и девушка ушла, слегка успокоенная.

Но вместо того чтобы сразу войти в дом, дядя несколько мгновений стоял с крестом в руке, а потом, к моему удивлению, повернулся и пошел обратно тем же путем, каким мы сюда явились. Я едва успел убраться с его пути, потому что он быстро зашагал по дорожке к воротам, а затем – к конюшне. Я последовал за ним, недоумевая, зачем он идет в конюшню, а не в дом, как обещал. Не доходя до стойл, дядя свернул в сторону и нырнул в большой сарай, где хранились плуги и разные сельскохозяйственные инструменты, мотыги и косы. Сарай был сложен из огромных бревен, обшит вагонкой и открыт с обеих сторон.

Я слегка задержался, обходя конюшню, а когда заглянул в щель между бревнами, мой дядя сидел перед большим точильным камнем, поворачивая его ногой и очень бережно придерживая на краю камня крест. Сделав паузу, он осмотрел свою работу, а затем продолжил точить. Я не мог понять, чем он занимается. Зачем он сюда пришел и зачем обтачивает крест на камне? Как бы то ни было, вскоре он остановил точильный круг, огляделся по сторонам, нашел кусок старой кожи и снова сел, чтобы потереть крест, как бы полируя сточенные места.

В конце концов, удовлетворенный своей работой, он встал, вышел из сарая и направился по тропинке в сад. Теперь я точно знал, куда он направляется, и решил срезать путь.

Кабинет Рэндольфа располагался в крыле, пристроенном к основному зданию, по образцу старинных особняков Вирджинии. Крыло было одноэтажным, с отдельным входом, и там хозяин дома мог принимать официальных посетителей и заниматься своими делами, не беспокоя домашних.

В те юные годы я очень хорошо умел изображать индейца и прятаться. Мне было десять лет, и я всеми силами старался подражать могавкам. Теперь-то у меня есть более важные дела, чем жить жизнью индейца, но кое-какие навыки я сохранил. В нынешние времена никто в возрасте пяти лет не подползает бесшумно к индюшке на лесистом пастбище, охваченный жаждой крови, с деревянным ножом в руке, и не добивается навыков Ункаса к солидному десятилетнему возрасту.

Крадучись я добрался до пышных кустов гортензии, откуда открывался прекрасный вид на комнату, в которой Рэндольф вел следствие, и заглянул в окно.

Думаю, если бы Бетти дождалась в кабинете отца этого момента, она не ушла бы в таком горе. Рэндольф восседал за столом со своим обычным напыщенным видом, щеголяя королевской осанкой, но, несмотря на свои внушительные манеры, не сумел внушить трепет мамушке Лизе.

Пожилая женщина сидела в кресле перед его столом, прямая, как палка: черное шелковое платье расправлено ровными складками, белый, без единого пятнышка, чепец аккуратно надет, на носу – очки в квадратной оправе, руки сложены на коленях. Если в жилах какого-нибудь уроженца Конго и текла королевская кровь, то именно в ее жилах, потому что достоинство ее было неподдельным. Думаю, именно такое поведение удержало Рэндольфа от каких-либо прямых обвинений. Он пробовал подойти к ней с благовидными и назидательными намеками и доводами a priori[15] и умозаключениями post hoc ergo propter hoc,[16] чтобы привлечь ее к ответственности как виновницу. Но с высоты своей безупречной жизни старая женщина этого не понимала, и он не мог заставить ее понять. Она относилась к беседе в кабинете как к встрече двух важных персон, собравшихся на совещание, двух глав дома Рэндольфов, обсуждающих вопрос, касающийся имущества и чести дома. И, несмотря на все свои усилия, судья не мог поколебать ее безмятежное равновесие.

– Ваша комната примыкает к комнате Бетти? – услышал я его голос.

– Да, масса Рэн, – ответила старая негритянка. – Я всегда спала рядом с моей дитяткой, с тех пор как ее мама передала ее мне из кровати, на которой она родилась.

– И никто, кроме вас, не заходит в ее комнату?

– Нет, сэр. Заходят только если я там и могу за ними присмотреть.

– Значит, ни один слуга в доме не смог бы вынести что-либо из комнаты Бетти без вашего ведома?

– Верно, масса Рэн.

– В таком случае, – сказал Рэндольф, сжимая круг своих предпосылок, – если только вы имеете доступ в комнату и никто не может войти туда без вашего согласия или ведома, как мог другой слуга в этом доме взять драгоценности?

– Они и не брали! – ответила старуха. – Я уже поставила перед собой всех негров и всех до единого обыскала. – Она жестко сжала губы, вспомнив об этом. – Уж я-то их знаю! Я знаю их всех – и хнычущих негров, и негров со сладкими речами, и кричащих негров, и ругающихся негров. Я знаю все их проделки, все их пакости, все их подлые ухищрения. И они знают, что я все это знаю.

Сделав паузу, она подняла длинный черный палец.

– Они дурачат мисс Бетти, и дурачат тебя, масса Рэн, но им не одурачить мамушку Лизу.

Старуха снова чопорно сложила руки на коленях, покрытых шелковым платьем, и продолжила доверительным тоном:

– Конечно, мы знаем, что негры воруют, но они крадут еду, и никто не обращает на это внимания. Ваш дедушка никогда не обращал на это внимания, и ваш отец, и мы тоже не обращаем. Нельзя быть слишком суровыми к неграм, но и слишком добренькими тоже нельзя

Раз уж начав назидательную речь, мамушка пустилась в рассуждения:

– Я не буду тыкать пальцем, но есть в этом доме кой-кто, за кем стоило бы понаблюдать, и я наблюдаю. Но они как бездумные животные, если что и умыкнут, так кусок цыпленка с кухни, или бекон из коптильни, но они не стали бы воровать ничего из добра вашей бабушки.

Старуха замолчала, задумалась, и ее лицо осветилось боевым задором.

– Хотелось бы мне посмотреть, как черномазый умыкнет то, что принадлежит моей деточке. Уж я бы с него шкуру содрала! Я бы проучила его! Нет, сэр, здесь нет ни одного негра, который осмелился бы меня разозлить.

И она в порыве энтузиазма поведала Рэндольфу несколько простых истин:

– Они не боятся вас, масса Рэн, потому что знают, что могут одурачить вас какой-нибудь нелепой выдумкой; и они не боятся мисс Бетти, потому что знают, что могут размягчить ее сердце жалобной физиономией; но я – другое дело. Я правлю ими железной рукой! Никто из них не сможет меня обмануть, потому что я знаю самые сокровенные желания негра.

Она свирепо вытянула сжатую в кулак руку.

– И я говорю им: масса Рэн отстегает тебя кнутом, но я отхлещу тебя плетью с колючками!

Именно в этот момент в кабинет вошел мой дядя Эбнер.

Мамушка Лиза немедленно приняла свой обычный светский вид, встала и слегка поклонилась.

– Масса Эбнер, как поживаете?

Дядя вежливо ответил, и Рэндольф встал, чтобы тоже поприветствовать его. Усадив моего дядю на стул, он начал объяснять суть дела, которым сейчас занят. Дядя Эбнер сказал, что уже слышал всю историю от Бетти.

Тогда Рэндольф вернулся на прежнее место за столом и снова принял судейскую позу.

– Прямых улик в этой краже нет, – сказал он. – Следовательно, при проведении расследования мы должны руководствоваться установленной формулой, изложенной законотворцами. Мы должны тщательно изучить все обстоятельства, касающиеся времени, места, мотива, средств, возможностей и образа действий подозреваемых. И если во время судебного разбирательства судья должен исходить из невиновности каждого из замешанных лиц, то во время расследования следователь должен исходить из их вины.

Он поджал губы и продолжал с подчеркнутым достоинством:

– Никого нельзя сбрасывать со счетов, даже самых старых и доверенных слуг. Мудрость такого подхода была наглядно продемонстрирована в деле лорда Уильяма Рассела, где факты указывали на самоубийство, но строгое применение изложенного мною правила продемонстрировало, что милорда Рассела на самом деле убил его камердинер.

Дядя Эбнер слушал, не перебивая. Но мамушка Лиза не могла скрыть своего восторга. Она очень гордилась Рэндольфом и, как все негры, считала доказательством талантов громкие речи. Его высокопарность и напыщенность приводили ее в экстаз. Ее глаза сияли от восхищения.

– Продолжайте, масса Рэн, – сказала она. – Вы говорите так, что заслушаешься.

Рэндольф стукнул кулаком по столу и взревел:

– Молчать! В этом доме человек не может и рта раскрыть, чтобы его не перебили!

Но мамушка Лиза только безмятежно сияла. Она привыкла к таким вспышкам гнева своего господина, и они нисколько ее не смущали. Она сидела в кресле, выпрямившись, глядя на Рэндольфа, как ученица – на любимого учителя.

Одно из преимуществ тщеславия заключается в том, что его нельзя опрокинуть случайным тычком. Какой бы удар ни был нанесен человеческому тщеславию, оно всегда возвращается на свой пьедестал. Другой бы уже признал безнадежность дела, за которое взялся, только не Рэндольф. Он продолжал в лучших традициях судейского красноречия:

– Исходя из вышеизложенного, давайте проанализируем все обстоятельства. Конечно, возможно, что криминальный авторитет умело спланирует преступление, осуществит его без сучка без задоринки и будет невозмутимо хранить тайну, так что все допросы будут совершенно бесполезны. Но обычно это не так, о чем убедительно свидетельствует дело сэра Эшби Купера.

Он сделал паузу и соединил кончики вытянутых пальцев.

– Что у нас есть, что указывало бы на преступника? Ни один человек не видел вора за работой, никаких свидетелей нет; но мы не должны отказываться от расследования из-за данного препятствия. Специалисты по юриспруденции говорят, что косвенные улики в случае тайных преступлений являются наиболее убедительными для того, чтобы сделать вывод о виновности, поскольку людей можно склонить к лжесвидетельству из низменных побуждений, но факты, как метко выразился мистер барон Легг, не могут лгать.

Рэндольф широким жестом указал на книжную полку.

– Воистину я не стал бы заходить так далеко, как судья Батлер в деле Донеллана. Я бы не счел косвенные доказательства более весомыми, чем прямые, и не стал бы утверждать, что за пределами человеческих возможностей выдумать цепочку обстоятельств, которая могла бы ввести в заблуждение обычного неопытного судью. Я бы вспомнил дело Врума и прискорбную ошибку сэра Мэтью Хейла, когда тот повесил нескольких моряков за убийство товарища по команде, а тот на самом деле оказался живым. Но даже эта ошибка, сэр, несла в себе драгоценный камень, – теперь в пылу красноречия судья обращался непосредственно к моему дяде, – если в юриспруденции позволительно использовать поэтические метафоры. Ведь она дала нам правило Хейла.

Он сделал длинную многозначительную паузу, и мой дядя спросил:

– И что же это за правило?

– Это правило, сэр, – ответил Рэндольф, – не следует цитировать по памяти. Цитирование по памяти – гнусная практика наших судей, из-за которой в текст вкрадываются ошибки. Его следует читать так, как оно написано, сэр, изящным языком сэра Мэтью…

– Оставив в стороне изящный язык сэра Мэтью, – перебил дядя Эбнер, – что же означает это правило?

– По сути и по результату (хотя оно сформулировано ни в коем случае не в подобных выражениях) правило предписывает судье сначала убедиться в том, что преступление и впрямь было совершено, прежде чем он применит к кому-то наказание.

– Отлично сказано! – кивнул мой дядя. – И это самое здравое правило юриспруденции, о котором я когда-либо слышал.

С этими словами он протянул Рэндольфу на широкой ладони золотой крест.

– Можешь забрать свое дело. Какой смысл строить догадки о том, кто украл изумруды, когда совершенно ясно, что они не были украдены!

– Не были украдены! – воскликнул Рэндольф. – То есть как? Они же исчезли!

– Да, исчезли, но их никто не крал. Я бы попросил принять во внимание такой факт: если бы изумруды выковыряли из креста, металлические зубцы, удерживавшие камни на месте, были бы либо отломаны, либо вырваны, и мы бы обнаружили следы в виде искривленных обломков или отверстий в металле… Но вместо этого все гнезда остались гладкими. О чем это говорит?

– Ты прав, Эбнер, – сказал он, – все оправы стерлись. Я не удивлен, крест очень старый.

– А если оправа стерлась, – продолжал мой дядя, – что стало с камнями?

Рэндольф стукнул кулаком по столу.

– Они выпали. Потерялись! Черт возьми, сэр!

Дядя Эбнер откинулся на спинку стула, всем своим видом говоря: «комментарии излишни».

Зато Рэндольф произнес целую речь. Она была адресована мамушке Лизе, и ней звучали поздравления по поводу счастливого случая, который отвел подозрения от любого члена семьи. Он становился все красноречивее, описывая свои душевные муки и то, каким суровым, беспристрастным чувством справедливости он руководствовался, ведя свое расследование, и то, с какой барственной радостью он теперь осознал правду.

Старуха сидела перед ним в экстатическом восторге. Она щебетала и тихо постанывала, ритмично двигая приподнятыми локтями в такт ритму периодов речи Рэндольфа. Она была очарована оратором, но смысл речи так до нее и не дошел. Будучи выше как обвинений, так и оправдательного приговора, она продолжала лучезарно сиять и кланяться даже после того, как Рэндольф договорил.

– Да, сэр, – сказала она, – Да, сэр. Масса Рэн, я говорила вам, что драгоценности не взял бы никто из наших негров.

Но что касается меня – я был поражен. Мой дядя убедил Рэндольфа с помощью улики, которую сам же изобразил с помощью точильного камня. Так вот чем он занимался в сарае – шлифовал зубцы и полировал оправы кусочком кожи, чтобы они выглядели потертыми. Со своего наблюдательного пункта в зарослях гортензии я наблюдал за дядей с растущим интересом. Он сидел, не обращая внимания на болтовню Рэндольфа, и смотрел мимо него, в открытое окно, на далекие зеленые поля. Он приложил все усилия, чтобы оправдать мамушку Лизу. Но кто-то все-таки был виновен! Кто же? Не прошло и пяти минут, как я это понял и испытал еще одно потрясение.

– Лиза, – сказал Рэндольф, переходя к деловому тону, – кто подметает комнату мисс Бетти?

– Масса Рэн, – ответила старая негритянка, – конечно, я делаю все, что нужно для моего дитятки. Домашние негры ничего не делают… То есть, ничего не делают, если я не сижу там и не наблюдаю за ними. Я сижу, когда они забирают белье, и я сижу, когда они подметают, и я сижу, когда они застилают постель. Я сидела там все время, пока мисс Бетти не было дома… Конечно, кроме того времени, когда там был масса Седвард.

Она хихикнула.

– Благослови меня бог, до чего же влюблены эти молодые люди! Каждый день масса Седвард приезжает верхом и говорит: «Привет, мамуля, вот что я подумал – если я не могу увидеть мисс Бетти, поднимусь-ка я наверх взглянуть на ее маму». И он привязывает лошадь и говорит: «Бери свой ключ, мамушка, – говорит он, – и открывай священные тайники». И я достаю ключ из кармана и отпираю дверь, и он заглядывает туда, где фотография мамы мисс Бетти висит у нее над бюро.

Пожилая женщина замолчала и смахнула слезу. Потом протерла очки безукоризненно чистым и тщательно сложенным носовым платком.

– Да, да, сэр, потому что мисс Бетти действительно похожа на свою маму – она ее точная копия… Ну я иду обратно, сажусь на ступеньку лестницы и жду, пока масса Седвард закончит свое богослужение. А он такой спускается и говорит: «Спасибо, мамуля, думаю, теперь я продержусь до завтра», и тогда я возвращаюсь и запираю дверь. Я очень хорошо ее запираю. Не хочу, чтобы у меня в доме нахальный негр совал свой нос, куда не следует.

Но тут дядя прервал ее и отослал к Бетти в качестве живого доказательства того, что мамушка не пострадала от допроса Рэндольфа. И двое мужчин заговорили о другом.

Но я больше не слушал. Я сидел под кустами, изучая бесстрастное лицо дяди Эбнера, пытаясь сложить противоречивые сведения в нечто цельное и понятное. И постепенно до меня начало доходить! Но я не стал торопиться с неизбежными выводами, потому что они получались слишком ужасными. Я видел это и боялся идти дальше в своих рассуждениях.

Кто-то вытащил изумруды из креста, тот, кто мог входить в комнату Бетти. И этим человеком была не мамушка Лиза! Эбнер все понял и намеренно сфальсифицировал улики. Чтобы оправдать мамушку Лизу? Мне казалось, что не только поэтому. Ей все равно ничего не грозило: даже Рэндольф, несмотря на свои судейские замашки, ни на секунду не допускал мысли о том, чтобы обойтись с ней сурово. Тогда, получается, мой дядя намеренно скрыл настоящего преступника. Но почему? Эбнер был не из тех, кто делает исключения для людей из уважения к ним. Он выступал за справедливость – чистую и безжалостную справедливость, не терпящую никаких различий. Так почему же он кого-то покрывает?

И тут меня осенило. Эбнер думал не о преступнике, а о ком-то другом и о последствиях для этого «другого», если правда выплывет наружу… И то, что он сделал, он сделал для нее! И теперь я тоже думал о ней.

Ее вера, ее доверие, самая дорогая иллюзия ее жизни были бы поставлены под угрозу, разрушены, если бы не твердый, обдуманный поступок моего дяди.

Передо мной встал еще один отчаянный вопрос. Как дядя мог позволить этой девушке жить, не зная правды? Разве он не должен был, в конце концов, открыть ей глаза? У меня пересохло во рту при мысли о том, что бы она тогда испытала. И все же, почему дядя Эбнер этого не сделал? В конечном счете, мотивом преступника была любовь к ней. С другой стороны, зачем ей об этом знать? Тайна могла остаться только в памяти причастных. Больше того, несмотря на свои суровые манеры, дядя Эбнер трактовал справедливость в ее широком и человеческом аспекте, ставя дух истины выше буквы закона.

И все же даже тогда, будучи несмышленым ребенком, я, казалось, чувствовал, что Бетти надо все рассказать. И когда дядя наконец-то вышел от Рэндольфа и свернул в сад, я со всевозможными предосторожностями начал красться за ним. Я сгорал от нетерпения, желая знать, что он будет делать дальше. Заговорит ли он? Или навсегда сохранит молчание? Я присутствовал при двух актах этой драмы и хотел увидеть, на какой сцене опустится занавес. И я действительно это увидел, укрывшись за высокой тимофеевкой.

Дядя нашел Бетти в глубине сада. Она подбежала к нему, обрадованная тем, что мамушка Лиза оправдана, и начала жарко благодарить. Но мой дядя Эбнер, не говоря ни слова, взял ее за руку и подвел к скамейке, а когда Бетти села, сел рядом с ней. Я не мог видеть их лиц, но слышал дядин голос, на удивление добрый:

– Дитя мое, всегда есть причина, не

Он достал из кармана золотой крест.

– Сегодня мне пришлось выручать человека, который из рук вон плохо обращался с дьявольским инструментом. Я сам не очень искусен в обращении с ним, но, боже мой, по сравнению с тем человеком я не такой уж плохой мастер! Взгляни-ка… Тот, кто извлек изумруды из этого креста, оставил искривленные и сломанные зубцы, что указывает на преднамеренное преступление, поэтому мне пришлось их отшлифовать, чтобы все выглядело как случайность. А случайность оправдала всех – и мамушку Лизу, у которой не было мотива для воровства, и Эдварда Дункана, у которого мотив был.

Девушка выпрямилась.

– О, – сказала она, и ее голос, сломавшись, превратился в долгий дрожащий шепот, – никто бы никогда не подумал на него!

– Почему же? У него была возможность и был мотив. Он заходил в комнату во время твоего отсутствия, и он нуждался в деньгах, которые мог выручить за эти изумруды, чтобы расплатиться с долгами по закладной.

Девушка вскочила и прижала к сердцу кулаки.

– Но вы же не думаете, что он их украл?

И снова ее голос перешел в дрожащий шепот.

Я лежал, затаив дыхание.

– Нет, – ответил дядя Эбнер, – я не думаю, что Эдвард Дункан украл эти изумруды, потому что я знаю, что они никогда не были украдены.

Он протянул руку и снова усадил девушку рядом с собой.

– Дитя мое, мы всегда должны верить, что даже самый плохой вор обладает хоть каким-то проблеском ума. Когда я впервые увидел этот крест на твоей ладони, я понял, что тут поработал не вор, потому что ни один вор не стал бы с огромным трудом вытаскивать изумруды, но оставлять крест как доказательство своей вины. Есть причина, по которой крест не исчез вместе с изумрудами, но такой причины не могло быть у вора… Вообще-то причины даже две: во-первых, кто-то захотел оставить крест у себя, а во-вторых – он не побоялся его оставить. Итак, дитя мое, – тут дядя Эбнер нежно обнял девушку за плечи, – кто бы это такой мог быть – человек, который дорожил крестом и не побоялся его сохранить?

Бетти прижалась к моему дяде, и я услышал ее признание сквозь рыдания. Эдвард Дункан жертвовал многим ради нее, и она пошла на такую же жертву ради него. Она продала изумруды в Балтиморе и через агента купила землю Дункана в горах. Но он никогда не должен об этом узнать, ни за что на свете, и Эбнер должен поклясться честью, что ничего ему не скажет!

И, лежа в густой тимофеевке, я услышал дядину клятву.

11. Скрытый закон

Мы стояли на небольшом лугу у дома Дадли Белтса. Был апрельский полдень, недавно прошел сильный дождь, и теперь солнце освещало бархатистую траву и цветки белоголового клевера. Между голубым небом вверху и зеленой землей внизу воздух пах лотосом. На этом солнечном южном поле стояла пасека – навес с дощатой крышей, крытой ржаной соломой. Каждая пчелиная семья жила в обрубке дуплистого камедного дерева с колпачком на верхушке для сбора медовой дани в дар человеческому тирану. Пчелы вылезли после дождя и принялись за работу, жужжа, как прядильщики.

Рэндольф остановился, посмотрел на гудящий улей, поднял указательный палец и покрутил им.

– «Рой строителей поющих возводит дружно своды золотые»[17], – продекламировал он. – Ах, Эбнер, Уильям из Эйвона был великим поэтом.

Мой дядя обернулся и посмотрел сперва на Рэндольфа, а после – на пчелиный улей.

От ручья подошла девушка с ведром воды. На ней было простое платье орехового цвета, и она была стройна, как те первые дочери мира, что ткали и пряли. Девушка остановилась перед ульем; пчелы вились вокруг нее, как вокруг большого цветка клевера, а она чувствовала себя как дома и ничего не боялась, словно ребенок в компании желтых бабочек. Девушка со своим мокрым деревянным ведерком направилась дальше, к будке-кладовке у ручья, сперва послав пчелам воздушный поцелуй. Мы последовали за ней, но перед ульем мой дядя Эбнер остановился и повторил фразу, которую процитировал Рэндольф:

– «Рой строителей поющих возводит дружно своды золотые»… И пол золотой, и колонны из золота.

И добавил:

– Он хорошо умел говорить загадками, ваш английский поэт, но не так хорошо, как Самсон[18].

Я же с детской радостью воспринял сказку, о которой упомянул Рэндольф. Эти маленькие человечки пели, укладывая желтый пол, возводя желтые стены и выгибая желтую крышу! Пели! Мне казалось – передо мной распахнулся некий залитый солнцем волшебный мир.

Рэндольфу было приятно, что Шекспир тронул моего дядю.

– Он был великим поэтом, – повторил судья. – Более того, он извлекал из природы ценные уроки. Люди должны петь гимны во время работы. Наполняя поля песнями, они таким образом избавятся от гнета проклятия трудом. Он был великим философом, Уильям из Эйвона.

– Но не таким великим, как святой Павел.

Дядя Эбнер отвернулся от пчел и посмотрел на старого Дадли Белтса, копавшегося в поле перед своим домом. Заложив руки за спину, дядя подставил солнцу суровое бронзовое лицо.

– Те, кто стремился к деньгам, – сказал он, – навлекли на себя множество горестей. Разве не так? Вон старый Дадли Белтс. Он согнулся пополам от боли; от него сбежал сын; он теряет свою жизнь и потеряет свою душу… И все из-за денег. «И сами себя подвергли многим скорбям», так сказал святой Павел[19]. А теперь Белтс потерял и деньги, ради которых трудился.

В горах все знали старика Белтса – скупого и ограниченного, чья скаредность превышала все разумные пределы. Он всеми силами стремился к единственной цели, не думая ни о чем, кроме выгоды. Он возделал свои поля до самых ворот, поставил изгородь поперек дороги и брал со всех, кто оказывался рядом, плату за проезд. Он заставлял своего сына работать до седьмого пота, пока мальчик, наконец, не сбежал из дома куда-то за горы. Он всучил своей дочери самодельные приспособления первых патриархов – мыло из золы, лен из конопли, колесо и ткацкий станок, чтобы она сама мастерила себе платья. И, как всякий человек, обуреваемый одной-единственной страстью, он начал всех подозревать и бояться. Он боялся одалживать деньги, чтобы их не потерять. Он так много отдал за свои сокровища, что не хотел рисковать ими, поэтому хранил свое состояние в золоте.

Но осторожность и страх – гарпии, которых невозможно остановить; раз выпущенные на волю, они неудержимо стремятся

Другие тоже напоминали старику о том, что прежде люди проливали немного вина, когда пили, и приносили в жертву голову-другую из своего стада и первые плоды с полей. Так написано в Священной Книге, при желании Белтс может достать ее и прочитать собственными глазами. Знали тогда люди, почему так поступают, или нет? Жизнь была трудной, приходилось сберегать все, что только можно. Значит, за этим обычаем стоял какой-то ужасный опыт, который потряс всех и преподал урок всему народу!

Сначала Белтс смеялся над предупреждениями, потом начал проклинать предупреждающих, и его поведение показывало, как сильно он изменился. Если смех означал неверие, то проклятия – страх.

И тут произошло нечто очень странное: сокровище, которое старик с таким трудом копил, таинственным образом исчезло. Люди, подобные Белтсу, осторожные и скрытные, немеют при подобных катастрофах; они скрывают глубокую смертельную рану, как будто не хотят признаваться в ней даже самим себе. Но все-таки старик рассказал о случившемся Рэндольфу и Эбнеру, и теперь они пришли осмотреть его дом.

Когда мы приблизились, Белтс отложил мотыгу и повел нас внутрь. Его дом был таким же, как у древних патриархов, которые все делали своими руками: тряпичные ковры ручной работы на полу, покрывала ручной работы на кроватях, грубые столы, полки и скамьи выструганы и сколочены собственноручно. Все вокруг говорило о бережливости хозяина. Но кое-какие признаки говорили и об его страхе: дверь, запертая на засов, тяжелые ставни на окне, топор у кровати, висящий на гвозде старинный дуэльный пистолет со взведенным курком. Не дом, а примитивная крепость.

Я не стал туда заходить. Со всем коварством, на какое способен мальчик, я присел на пороге и так пристально стал разглядывать осу, ползающую под подоконником, что меня приняли за существо без ушей; но у меня был превосходный слух, и я не пропустил ни слова, а время от времени через плечо заглядывал в комнату.

Старик придвинул своим гостям два стула с деревянными спинками, а после принес голубой глиняный кувшин и поставил на стол перед моим дядей и судьей Рэндольфом. То был один из старомодных глазурованных кувшинов, какие продавали разносчики: меньше и глубже глиняного горшка, с толстым ободком и двумя большими ушками. В нем Белтс хранил свои золотые монеты, пока однажды ночью они не исчезли.

Голос старика то переходил на шепот, то вовсе затихал, когда он рассказывал свою историю.

Он не сомневался, что то была ночь, в какую на землю выходит дьявол.Та самая ночь.По железному небу неслись струящиеся облака, плыл тонкий серп луны, сильный пронизывающий ветер хлестал землю. Он знал, что тут не обошлось без дьявола, потому что заглядывал в кувшин перед сном и каждое утро, вставая с постели.

Когда Белтс достал календарь и назвал число, дядя Эбнер и Рэндольф вспомнили ту ночь. Старик Белтс сказал, что слышал какие-то звуки, но не мог понять,чтоже такое слышит. Такие ночи всегда полны голосов: ветер шепчет в трубе, каркас дома скрипит. На закате налетел порывистый ветер, он нес пыль и кружил листья, а позже превратился в ураган. Огонь в камине погас, в доме стало темно, как в угольной яме. Белтс не знал, что происходило в доме и снаружи, но знал, что золото исчезло уже при свете дня, и знал, что ни одно живое существо в дом не проникало. Засов на двери был крепким, ставни закрыты на задвижки; внутрь можно было проникнуть разве что через замочную скважину или через дымоход, в который забралась бы только кошка.

Выслушав этот рассказ, дядя Эбнер ничего не сказал, но Рэндольф приступил к официальному расследованию.

– Вас просто ограбили, Белтс, – заявил он. – Какой-то человек-то забрался той ночью в ваш дом.

– Никто в него не забирался, – ответил старик хриплым полушепотом, – ни в ту ночь, ни в любую другую. Дверь была закрыта, сквайр.

– Но вор мог закрыть ее за собой.

Белтс покачал головой.

– Он не смог бы задвинуть за собой внутренний засов, а кроме того, я помню положение засова, и его не сдвигали. И окна… Я закрываю ставни на задвижки, которые поворачиваю под определенным углом. Ни один человек к ним не прикасался.

Невозможно было решить, что Белтс ошибается, с такой тщательностью он расставил свои маленькие ловушки: засов на двери доходил точно до определенной скрытой линии; задвижки оконных ставен поворачивались на угол, известный ему одному. Вряд ли Рэндольф мог предположить что-то такое, о чем осторожный старик не подумал бы.

– Значит, – не сдавался Рэндольф, – вор спрятался в вашем доме накануне ограбления и вышел оттуда на следующий день.

Но Белтс снова покачал головой. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на свече, стоящей на каминной полке.

– Я все осматриваю каждый вечер перед тем, как лечь спать.

Я представил себе старого, перепуганного человека, который осматривает свой дом с коптящей сальной свечой в руке, заглядывая в каждый уголок. Мог ли вор спрятаться там, где хозяину был знаком каждый дюйм? В такое никто бы не поверил. Старик не оставлял вору шансов; он продумал все опасности, в том числе упомянутую судьей, и каждую ночь тщательно осматривал свое жилище. Он знал все трещины в стене и нашел бы в доме даже крысу.

Тогда Рэндольф ступил на единственный, как мне казалось, путь, ведущий к разгадке тайны.

– Ваш сын знал об этих деньгах?

– Знал, – ответил Белтс. – Ландер знал о них и часто говорил, что часть денег принадлежит ему, потому что он работал ради них не меньше меня. Но я сказал ему, – тут в речи старика прорвалось нечто вроде смеха, – что он сам принадлежит мне.

– Где был ваш сын Филандер, когда исчезли деньги? – спросил Рэндольф.

– За горами, – ответил Белтс. – Он не являлся домой целый месяц.

Немного помолчав, старик посмотрел на Рэндольфа и громко заявил:

– Их украл не Ландер. В тот день он был в школе, которую устроил мистер Джефферсон. Я получил письмо от Джефферсона, в котором он просил денег за обучение Ландера… У меня осталось это письмо.

Старик поднялся было,

Тогда заговорил мой дядя:

– Белтс, как вы думаете, на что пошли украденные у вас деньги?

Голос старика снова понизился до хриплого шепота:

– Я не знаю, Эбнер.

– А все-таки, как по-вашему? – не уступал дядя Эбнер.

Белтс придвинулся чуть ближе к столу.

– Эбнер, вокруг человека происходит много такого, чего он не понимает. Мы выгоняем лошадь на пастбище, а она возвращается с заплетенной чьими-то руками гривой… Вы видели такие случаи?

– Видел, – ответил мой дядя.

Я тоже много раз видел, как весной лошадей приводили с пастбища с гривами, скрученными в петли, словно для того, чтобы за них мог ухватиться наездник.

– Так кто ездит на такой лошади, Эбнер? – продолжал старик шелестящим шепотом. – Развязать или распутать эти рукотворные подспорья не получается, гривы приходится срезать ножницами, железными ножницами. Ведь правда?

– Правда, – отозвался мой дядя.

– А почему, Эбнер? Потому что эти петли сплетены не человеческими пальцами! Вы знаете, что говорят старухи?

– Знаю. Вы верите в это, Белтс?

– Эй, Эбнер! – прохрипел старик гортанным шепотом. – Если бы не было ведьм, зачем бы наши отцы вешали на стену железные прутья, чтобы отгонять их? Моя бабушка видела, как у нее на родине сожгли одну такую ведьму, которая ездила верхом на королевском коне и смазала руки сапожным воском, чтобы пальцы не скользили по гриве… Сапожный воск! Запомните это, Эбнер!

– Белтс, ты дурак! Никаких ведьм не существует! – воскликнул Рэндольф.

– Была такая ведьма из Эндора,[20] – сказал мой дядя. – Продолжайте, Белтс.

– Черт возьми, сэр! – взревел Рэндольф. – Если мы собираемся судить ведьм, мне придется почитать Джеймса Первого. Этот шотландский король написал ученый труд по демонологии. Он советовал магистрату поискать на теле ведьмы печать дьявола; это должно быть место, нечувствительное к боли. Джеймс рекомендовал проткнуть такое место иглой, и если из родинки не потечет кровь, значит, женщина – ведьма.

Судья говорил с насмешкой, но мой дядя отозвался вполне серьезно:

– Продолжайте, Белтс. Я не верю, что какой-то человек забрался в ваш дом и украл ваше золото. Но почему вы думаете, что тут замешана ведьма?

– Ну как же, Эбнер! Подумайте сами – кто еще сумел бы проникнуть в дом? Вор не может пролезть в замочную скважину, но есть существа, которые могут. Моя бабушка рассказывала, что когда-то в старой стране один человек проснулся ночью и увидел, что у его очага сидит серый волк. У того человека, как и у меня, был топор, и он сразился с волком и отрубил ему лапу. Волк с криком сбежал через замочную скважину, а на полу осталась лежать отрубленная женская рука!

– Если на полу можно найти такие штуки, Белтс, вам чертовски повезло, что вы не пустили в ход топор, – заявил Рэндольф.

Судья говорил с напыщенным сарказмом, но, судя по лицу моего дяди, он ужаснулся.

– Во имя господа, – сказал он, – вам и вправду повезло!

Белтс наклонился вперед на своем стуле.

– А как вы думаете, Эбнер, что бы со мной случилось, если бы я пустил в ход топор? Умер бы я с топором в руке?

Выражение ужаса не сходило с лица моего дяди Эбнера.

– Вы бы пожелали умереть, как только забрезжил бы рассвет. Иногда умереть – значит избежать ада.

– Значит, я попал бы в ад?

– Да, Белтс, прямиком в ад!

Старик откинулся на спинку стула и пробормотал:

– Существа, обитающие за пределами этого мира, – злобные создания.

При этих словах Рэндольф встал.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Неужели мы живем во времена Роджера Уильямса, и здесь Массачусетс, где разгуливают ведьмы,[21] а у людей с помощью магии отнимают золото и угрожают геенной огненной? Что за глупости, Эбнер?

– Это не глупости, Рэндольф, – возразил мой дядя, – а сущая правда.

– Правда! – возопил Рэндольф. – Ты называешь правдой то, что некие существа, способные пролезть в замочную скважину и улететь, забрали золото Белтса, а если бы он отбивался от них топором, он обрек бы себя на адские муки? Черт возьми, приятель! Во имя здравого смысла, это ты называешь правдой?

– Рэндольф, – медленно ответил дядя Эбнер, – каждое слово Белтса – чистая правда.

Рэндольф отодвинул стоявший перед ним стул, сел и с любопытством посмотрел на моего дядю.

– Эбнер, раньше ты был непоколебимым утесом здравого смысла. Легенды и теории глупцов разбивались о тебя в мелкие дребезги. А теперь ты утверждаешь, что существуют ведьмы?

– Если и утверждаю, то не я один: за мной стоит святой Павел.

– Отцы церкви допускали кое-какие ошибки, – заметил Рэндольф.

– А отцы закона? – спросил дядя Эбнер.

Рэндольф подпер подбородок рукой.

– Это правда, что сэр Мэтью Хейл[22] считал неоспоримо установленным факт колдовства, по трем важным причинам, которые, став величайшим судьей Англии, привел в следующем порядке: во-первых, потому что так говорится в Священном Писании; во-вторых, потому что все страны приняли законы против колдовства; и в-третьих, из-за ошеломляющих свидетельств очевидцев. Сэру Мэтью, если не ошибаюсь, было известно примерно о шести тысячах случаев колдовства… Но с тех пор прошло много лет, появился мистер Джефферсон[23], Эбнер, и мы в Вирджинии.

– Тем не менее, – ответил мой дядя, – и после мистера Джефферсона такое уже случалось, даже в Виджинии.

Рэндольф жарко выругался.

– Тогда, черт возьми, сэр, давайте жечь старух в деревнях, пока существа, которые протащили сокровища Белтса через замочную скважину, не притащат их обратно!

Тут заговорил Белтс:

– Они кое-что уже вернули!

Мой дядя резко повернулся на стуле.

– Что вы имеете в виду, Белтс?

– А вот что, – ответил старик, привычно понизив голос до глухого шепота. – Вот уже третье утро подряд я нахожу в кувшине несколько своих золотых монет. Кто-то приходит, Эбнер, и так же уходит, хотя все окна закрыты, а двери заперты на засовы. И есть еще кое-что в этих возвращенных монетах… Они мои, потому что я знаю каждую… Но они побывали в руках существ, которые ездят верхом на лошадях на пастбище… И эти монеты держали ведьмы!

Последнее слово старик прошептал, испуганно оглядываясь по сторонам.

– Откуда я это знаю? Подождите, я вам покажу!

Белтс подошел к своей кровати и достал из-под матраса маленькую коробочку – потертую, закопченную коробку с откидной крышкой. Он открыл крышку большим пальцем и высыпал содержимое на стол.

– А теперь смотрите. Смотрите, на каждой монете воск! Сапожный воск, заметьте… Эй, Эбнер! Моя мать говорила, что те существа смазывают воском руки, чтобы их пальцы не скользили, когда они скачут ночью на неоседланных лошадях. Они несли это золото, зажав его в руках, и посмотрите, как воск испачкал металл!

– Клянусь всевышним! – воскликнул судья Рэндольф. – Это воск! А раньше они были чистыми?

– Чистыми, – кивнул старик. – Воском их перепачкали пальцы тех существ. Разве моя мать не говорила об этом?

Дядя Эбнер откинулся на спинку стула, а Белтс подался вперед и испуганно спросил:

– Как думаете, Эбнер, все ли золото вернется ко мне?

Мой дядя ответил не сразу. Некоторое время он молчал, глядя через открытую дверь на залитые солнцем луга и далекие холмы, но в конце концов заговорил тоном человека, который решил загадку и получил ответ:

– Вернется не все.

– Сколько же тогда? – прошептал Белтс.

– Вернется то, что останется после уплаты пошлины.

– Вы знаете, где мое золото?

– Да.

– А существа, у которых это золото, Эбнер, – совсем тихо спросил Белтс, – они не люди?

– Они не люди, – ответил мой дядя.

Затем он встал и принялся расхаживать по комнате, но не для того, чтобы найти ключ к разгадке таинственного события. У него был вид человека, который изучает что-то в себе самом – или что-то за пределами своего поля зрения – а старик Белтс напряженно следил за ним. Что касается Рэндольфа, тот сидел, скрестив руки на груди и уткнув подбородок в шарф, как ошеломленный доказательствами скептик мог бы сидеть в доме, полном голосов призраков.

Судья просто не знал, что думать. И кража, и возвращение монет не поддавались логическому объяснению, а комментарии Эбнера вообще находились за пределами здравого смысла. Существа, у которых теперь было золото Белтса, могли проникать через замочную скважину! Белтс отправился бы в ад, если бы нанес удар топором! Часть сокровищ исчезла, часть вернулась! И монеты свидетельствовали о том, что их держал не человек! Смертные воры не обладают такими сверхъестественными способностями, такое под силу разве что духу-фамильяру. И грабитель-человек не вернул бы ни процента от своей добычи!

Я уже говорил, что мой дядя ходил по комнате. Но теперь он остановился и посмотрел сверху вниз на сурового, скупого старика.

– Белтс, – сказал он, – наш мир – таинственный мир. Он окружен незримыми заборами и окутан тайнами. Послушайте! Патриархам было приказано приносить в жертву господу часть приплода своих стад. Почему? Потому что господу нужны были овцы и телки? Конечно, нет, ведь вся земля и все, что на ней растет, принадлежит богу. Причина совсем в другом, Белтс. И даже не понимая ее, я понимаю, что ни один человек не может использовать землю и оставлять себе каждую десятину урожая. Патриархи и не пытались так сделать, но вы сделали! – Дядя набрал в грудь побольше воздуха. – И это закончилось катастрофой… Что вы теперь собираетесь делать?

– А что я должен сделать, Эбнер? – прошептал старик. – Принести жертву, как патриархи?

– Да, вы должны принести жертву, Белтс, но не так, как это делали патриархи. То, что вы получили от земли, вы должны разделить на три равные части и только одну часть оставить себе.

– А кому я должен отдать две другие части?

– Кому бы вы хотели их отдать, Белтс, если бы у вас был выбор?

Старик побарабанил пальцами по губам.

– Ну, человек в первую очередь отдал бы добро своим домочадцам, если уж по-другому нельзя.

– Тогда с нынешнего дня оставляйте треть полученного себе, а остальные две трети отдавайте сыну и дочери.

– А золото, Эбнер? Оно вернется?

– Третья часть вернется. Довольствуйтесь ею.

– А существа, у которых мое золото? Они причинят мне вред?

– Белтс, существа, в чьем доме сейчас спрятано ваше золото, будут трудиться на вас, не нуждаясь в понукании словом или кнутом, так, как никогда не трудились рабы. Вы обещаете оставлять себе только треть денег?

Испуганный старик пообещал, и мы вышли на солнце.

Высокая стройная девушка стояла перед домиком у источника, сбивая сливочное масло и напевая, как черный дрозд. Мой дядя направился к ней. Мы с судьей не слышали, что он сказал, но пение прекратилось, когда он обратился к девушке. Когда их беседа закончилась, песня зазвучала еще громче – громкая, счастливая, радостная, разнесшаяся над всем лугом.

Мы ждали Эбнера у пчелиного навеса и, как только мой дядя подошел, его атаковал Рэндольф.

– Эбнер, каков ответ на тот проклятый вопрос?

– Ты же сам дал ответ, Рэндольф, – ответил дядя. – «Рой строителей поющих возводит дружно своды золотые». – Он показал на пчел. – Когда я увидел, что колпак на одном из ульев сдвинут, я подумал, что там золото Белтса. А увидев воск на монетах, я убедился в этом.

– Но ты же говорил о существах, отличных от людей! – вскричал Рэндольф. – О существах, которые могут пробираться через замочную скважину, о существах…

– Я говорил о пчелах, – возразил мой дядя.

– Но ты сказал, что Белтс попал бы в ад, если бы пустил в ход топор!

– Он убил бы свою дочь, – ответил Эбнер. – Можешь ты представить себе более страшный ад? Она взяла золото и спрятала его в пчелином улье. Но она была честна со своим отцом: всякий раз, когда девушка посылала брату деньги, она возвращала столько же золотых монет в кувшин старого Белтса.

Рэндольф громко выругался.

– Значит, здесь нет ведьмы, которая знается с духами?

– А вот это, – ответил мой дядя Эбнер, – зависит от образности языка. Здесь есть изящная девушка и множество пчел!

12. Загадка заброшенного дома

Я никогда не видел такого снегопада, какой шел в ночь на семнадцатое февраля. День был теплым, воздух – мягким и неподвижным. Казалось, небосвод вот-вот опустится и накроет землю, как будто небо долго гналось за землей и теперь загнало ее в угол. Весь день оно неподвижно парило над своей добычей, а земля была встревожена, как испуганный зверь. Животные вели себя беспокойно, а люди, разговаривая друг с другом, поглядывали вверх.

В тот день мы были в окружном суде. Заседало большое жюри, и Эбнера вызвали для дачи показаний. Большое жюри расследовало убийство старого Кристиана Лэнса. Однажды утром его нашли в его доме привязанным к стулу; Лэнс сидел, наклонившись вперед, на лице его застыл ужас. Старик жил один, и соседи обнаружили его только в полдень. Трагедия собрала большое жюри присяжных и вызвала много разговоров в холмах, поскольку тайна осталась неразгаданной.

Эту тайну, которую Кристиан унес с собой в могилу, никто не смог разгадать при его жизни: что он делал со своими деньгами? Лэнс разводил скот и получал солидную прибыль. Он почти ничего не тратил, никому ничего не одалживал и не вкладывал деньги под проценты. Люди знали, что плату за скот он принимал только золотом, да он

Однажды, когда люди обсуждали эту тайну, кто-то, начитавшийся рассказов, предположил, что ручки железной подставки для дров – золотые. Вскоре, вернувшись вечером с мельницы, старик обнаружил, что одна из ручек отломана. Но поскольку вор так и не вернулся за второй ручкой, стало ясно, что фантастическая идея не пролила свет на тайну сокровища Кристиана.

После одного из таких озорных обысков старик, уходя, приколол к каминной полке дельфийское послание, нацарапанное карандашом на листке ежедневника: «Почему бы вам не заглянуть в корову?»

Теперь досужим болтунам пришлось ломать голову над странной запиской. Что бы это значило – «заглянуть в корову»? Насмешка? Старик имел в виду, что раз уж люди заглянули в каждый уголок его дома, почему бы им не заглянуть в пасть коровы? Или он имел в виду, что его деньги вложены в скот, только там их и стоит искать? Или в загадочном изречении в стиле древнего оракула зашифрован секрет накопленного им золота?

В любом случае старый Кристиан не боялся уходить и оставлять дверь открытой, уверенный, что его секрет в безопасности. И его уверенность оправдалась: озорники прекратили свои обыски, а тайна стала чем-то вроде легенды.

Поскольку любопытные не сводили глаз со старика и здесь была замешана тайна, неудивительно, что его трагическая смерть всколыхнула округу.

Я уже говорил, что покойный сидел, окоченев, в кресле, с искаженным от ужаса лицом. И этот ужас нельзя описать одним-единственным словом. Глаза, мускулы челюсти, сама плоть на костях, казалось, напряглись с какой-то фатальной решимостью, как будто неукротимый дух Лэнса одной лишь силой воли заставил тело слушаться даже тогда, когда смерть вступала в свои права. Тут надо отметить одну любопытную вещь. Покойник наклонился не в сторону дальних комнат, где, возможно, были спрятаны его сокровища, а к двери, как будто собирался последовать за кем-то, вышедшим из дома.

Соседи оторвали его от стула, выпрямили конечности и похоронили. Но черты лица, застывшие в отчаянной решимости, разгладиться не могли. Ни безмятежность смерти, ни пальцы тех, кто готовил человека к погребению, не смогли расслабить мышцы или опустить веки. Старик лежал в гробу с отвратительной решимостью на лице и с ней ушел в землю.

Когда нашли труп, Рэндольф послал за моим дядей Эбнером, и они вдвоем осмотрели дом. Следов вторжения не было. На крюке висел котелок, рядом с очагом лежали глиняные формы для пудингов, со стропил свисали связанные шкурками початки кукурузы, пучки стручков фасоли и пряных трав, у камина – гирлянды из сушеных яблок, на каминной полке лежали пудинги с почечным говяжьим жиром. Кровать, как и вся мебель в доме, осталась в полном порядке.

Осмотр так и не сказал дяде Эбнеру и Рэндольфу, кто же убил старого Кристиана. Мой дядя по натуре был неразговорчив, но уж это-то он людям заявил, а мировой судья рассказал все, что знал, каждому встречному-поперечному. Правда, он не сказал ничего такого, о чем и без того не было известно всей округе, но все равно Эбнер раздраженно заметил, что Рэндольф язык на привязи не держит. Думаю, именно это замечание навело людей на мысль, что мой дядя знает нечто такое, о чем не поведал судье.

В любом случае, прошло много времени, прежде чем дядя Эбнер предстал в тот февральский день перед большим жюри присяжных. Жюри заседало за закрытыми дверями; в него входили суровые молчаливые люди, и ни звука не просачивалось наружу через замочную скважину. Но после того, как были заслушаны показания свидетелей, сложилось впечатление, что большое жюри так и не пришло к выводу, кто убил старого Кристиана. Это вскоре подтвердилось, когда присяжные предстали перед судьей без обвинительного заключения. Судья поинтересовался, известно ли им что-нибудь, что могло бы оправдать дальнейшие действия прокурора в интересах штата, но старшина присяжных покачал головой.

Уже опускалась ночь, когда мы выехали из столицы округа. Дядя Эбнер со своим обычным суровым выражением лица сидел в седле, как бронзовая статуя; я ехал рядом с ним.

Хотел бы я, чтобы вы могли увидеть моего дядю Эбнера. Он был одним из тех строгих, глубоко религиозных людей, которые могли бы стать преемниками Кромвеля. Его лицо с седеющей бородой словно выковал кузнец; дядя отличался крепким, железным телосложением. Его богом был бог фесвитянина[24], который исчислял своих последователей по числу тех, кто обнажал меч. Наша земля нуждалась в таких людях, как Эбнер. Аллеганские горы находились в ведении правительства Вирджинии, и в этой огромной, плодородной скотоводческой стране, отгороженной от всего света стеной далеких гор, требовалось поддерживать мир. Именно такие железные люди и поддерживали его. Их отцы получили эту землю в дар от короля Англии и защищали ее от дикарей, а после и от самого короля… И их сыновья были точно такими же.

Лошади нервничали, мотали головами, звенели удилами и шли бок о бок, как люди, опасающиеся, что их вот-вот настигнет беда. Царила та же мертвящая тишина, какая царила днем, но теперь начал падать снег. Никогда раньше я не видел такого снега: он не сыпал крупинками или крошечными хлопьями, нет – время от времени с грязного неба цвета замазки срывались снежинки величиной с ноготь большого пальца и падали на землю, как живые существа. Такая снежинка вцеплялась в предмет, на который падала, будто облюбовала его еще с небес, чтобы уничтожить. На помощь первой снежинке приходило другое мягкое белое создание и устраивалось рядом, и третье, и еще, и еще – пока голый стебель амброзии или коричневый лист бука не ломались под тяжестью этих небесных хищников.

Удивительно, как быстро снег укрыл мир, и как быстро и бесшумно он падал. Деревья и заборы сделались гротескными, деформированными, пейзаж – изменившимся и размытым. Надвигалась ночь, а рой летящих снежинок все густел, пока, казалось, они не начали теснить друг друга в застоявшемся воздухе.

Дядя Эбнер придержал своего гнедого и посмотрел в небо, но ничего не

Дядя Эбнер свернул с дороги в лес. Моя лошадь последовала за его гнедым, и вскоре мы выехали на открытое место и остановились под навесом какого-то строения. Это был большой амбар из тесаных бревен, пустой и заброшенный с виду, его открытая дверь висела на сломанных петлях. Мы спешились, ввели лошадей внутрь, расседлали и наполнили кормушки старым сеном с чердака. Я понятия не имел, где мы находимся. Мы не могли двигаться дальше, и я подумал, что нам придется здесь заночевать. Но это не входило в планы дяди Эбнера.

– Давай попробуем найти дом, Мартин, – сказал он, – и разведем очаг.

Мы вышли из сарая, ставшего конюшней. Дядя прокладывал тропу в глубоком снегу, я шел за ним след в след. Должно быть, он хорошо здесь ориентировался, потому что я ничего не видел сквозь снегопад. Мне показалось, что мы пробирались так целый час, но на самом деле прошло самое большее несколько минут, прежде чем мы поднялись по широким ступеням и оказались между высокими столбами портика.

Теперь я понял, где мы. В дальней части истощенных полей, на опушке леса, где река текла между отвесными берегами высотой в дюжину саженей, стояла старая заброшенная усадьба. Поля вокруг нее заросли сорняками, дом готов был рухнуть, но когда мы ступили под крышу портика, сквозь полукруглое стекло над дверью пробивался слабый свет. Этот свет встревожил дядю Эбнера. Он остановился как вкопанный под прикрытием колонн, явно пребывая в замешательстве.

– Кто бы это мог быть? – спросил он не меня, а себя самого.

Некоторое время дядя стоял, наблюдая за пятном света и прислушиваясь. Но из дома не доносилось ни звука, он явно был заброшен, даже окна заколочены досками. Наконец дядя Эбнер подошел к старой двери и постучал. В ответ прогрохотал выстрел, и из панели на головой дяди вылетели белые щепки. Он отскочил, ружье громыхнуло снова, и снова полетели щепки. Я увидел то, чего раньше не замечал: дверь и доски на окнах были изрешечены пулевыми отверстиями. Дядя Эбнер выкрикнул свое имя и призвал человека в доме прекратить стрельбу и открыть дверь.

Некоторое время стояла тишина, затем дверь приоткрылась, и на пороге появился мужчина со свечой в руке. Это был маленький смуглый старичок с клочковатой бородкой, рыжими с проседью волосами и проницательными глазами, похожими на осколки стекла; его плащ с широким меховым воротником скрепляли у горла большие медные застежки в виде волчьих голов.

Я узнал его. Это был старый сельский врач Сторм, который приехал в наши горы бог весть откуда и жил неподалеку от нас.

В раннем детстве я его боялся. Я боялся хлопанья его плаща на ветреном гребне, потому что он путешествовал пешком по всей округе, а верхом ездил только тогда, когда требовалось покрыть большое расстояние. Никто не знал, почему он сюда перебрался, и негры рассказывали о нем всякие небылицы. Их фантазии порой приобретали забавные формы: дескать, Сторм – противник дьявола и сражается с ним за жизни как людей, так и животных. Этот доктор и вправду мог лечить лошадь, щелкая зубами и бормоча странные проклятия, так же долго и терпеливо, как и человека. И, конечно, если бы кто-нибудь в такое время наблюдал за ним, то сразу поверил бы, что Сторм пытается отвоевать у кого-то добычу.

Я как сейчас вижу его, стоящего в дверях с высоко поднятой свечой, вглядывающегося в темноту.

Узнав Эбнера, он вскричал:

– Входите, клянусь всевышним, добро пожаловать!

– Сторм! – сказал дядя Эбнер. – Так вот кто обосновался в доме!

– А почему бы и не обосноваться? – ответил старик. – Я хожу пешком, и меня застиг снегопад. Ты-то вон даже верхом не смог от него ускакать.

Он рассмеялся, показав кривые желтые зубы, повернулся, и мы последовали за ним в дом.

Мы оказались в холле – обычном холле большого старого южного особняка: закрытые широкие двери красного дерева с белыми косяками, белая лестница, ведущая на просторную лестничную площадку, огромный камин с медными решетками. В камине горел огонь, на столе оплывала еще одна свеча. Тут было тепло, но пахло плесенью. Дом давно уже обчистили и выпотрошили, здесь все затянула паутина и припорошила пыль. На столе стоял небольшой саквояж из черной кожи с маленькими ремнями и пряжками, вроде тех, что обычно брал с собой в дорогу отец, а рядом с саквояжем – синий железный кувшин и грязный стакан.

Сторм поставил свечу и ироничным жестом указал на кувшин и камин.

– Предлагаю гостеприимство чаши и очага, Эбнер.

– Мы удовольствуемся камином, Сторм, если не возражаешь, – ответил мой дядя.

Мы подошли к камину, сняли наши теплые пальто, стряхнули с них мокрый снег и уселись на старую скамью красного дерева.

– Каждый поступает по велению своего сердца и по своему обычаю, – заметил Сторм.

Он взял кувшин, вылил содержимое в стакан, и комнату наполнил резкий острый аромат яблочного ликера. Подняв стакан, Сторм стал наблюдать, как играет в бело-голубом напитке свет каминного огня.

– Ты наполняешь разум призраками, – сказал он, вертя стакан так, словно в нем было какое-то странное снадобье. – Мы поглощаем тебя и видим то, чего нет, и мертвецов, вставших из могил.

Поиграв стаканом, он поставил его на стол и сел.

– Эбнер, я знаю тело человека до мельчайших деталей, но разум человеческий – это страна тайн. Мы не смеем доверять разуму. – Доктор сделал паузу, барабаня по столу мозолистыми пальцами. – От чего-то другого мы можем себя обезопасить, но кто может обезопасить себя от себя самого? Человек может не бояться вашего еврейского бога, Эбнер, или вашего ассирийского дьявола, однако его собственный разум может обернуться против него и наполнить его душу ужасом. Человек может тайно убить своего врага и спрятать его труп, а потом вернуться в свой дом живым и невредимым – и обнаружить там мертвеца, сидящего в кресле, залитого кровью. И при всем своем философском подходе к жизни человек не сможет отогнать этот призрак. Он скажет, что его просто не существует. Но что толку от слов, когда призрак – вот он!

Сторм поднялся на ноги и наклонился над столом, выставив перед собой скрюченные пальцы.

Мне стало страшно, я придвинулся ближе к дяде, завороженно глядя на странного старика, который склонился

Дядя Эбнер повернул к доктору суровое лицо. Прошло некоторое время, прежде чем дядя заговорил:

– Сторм, чего вы боитесь?

– Боюсь? – воскликнул старик. Его голос перешел в резкое стаккато, он махнул рукой в сторону. – Вы боитесь вашего бога, Эбнер, а я боюсь самого себя!

Но в голосе моего дяди и в его вопросе было нечто такое, что изменило Сторма как по волшебству. Он сел, взял в руки стакан с выпивкой и пристально уставился на Эбнера. Некоторое время Сторм молчал и как будто тщательно обдумывал какую-то проблему.

Во всех событиях той ночи было много загадок, которые предстояло разгадать. Мы обнаружили старика случайно, и он встретил нас самым странным образом. Его объяснение, что он пришел сюда раньше нас из-за снегопада, не могло быть правдой, потому что в доме было тепло, а ведь его не могли протапливать. В чем заключался секрет этого человека? Почему он сидел здесь и кто его осаждал? Он, должно быть, кого-то боялся и обрадовался, увидев нас. Он был рад, что к нему сквозь снегопад явились мы, а не тот, другой, кого он боялся. И все же мы потревожили его, и теперь он не знал, что делать. Я увидел, как взгляд его скользнул по нам, потом по залу и обратился к черному саквояжу.

Пока доктор размышлял над своими планами, дядя Эбнер заговорил:

– Сторм, что все это значит?

Старик быстро огляделся – как мне показалось, с опаской – и заговорил так тихо, что мы едва его расслышали:

– Позвольте сформулировать это так, Эбнер: человек приходит сюда, как приходите вы; его встречают так, как встречают вас… И что же из всего этого следует? У посетителя возникает подозрение. В этом кроется опасность для хозяина, и он оказывается перед выбором. Он должен все объяснить или пристрелить гостя… Что ж, он выбирает сначала объяснить, а если объяснение не поможет, всегда есть второй выход. «Вы оказали мне услугу, придя сюда, – говорит хозяин, – и я рад вас видеть». А вы спрашиваете: «Чего вы боитесь?» Он отвечает: «Грабителей». Вы спрашиваете: «Что вам терять в этом доме?» И тогда он рассказывает вот что…

Доктор помедлил, потом начал свой рассказ:

– Этим домом владел Майкл Дейл. Он был богат. Когда он умирал, он сидел здесь, у очага, постукивая тростью по кирпичам и глядя на своего никчемного сына. Вы помните его сына, Эбнер: он был похож на Юпитера Элидского, пока в него не вселился дьявол. «Веллингтон, – сказал сыну Майкл Дейл, – я оставляю тебе сокровище». Он говорил о своем поместье, и все решили, что он имеет в виду земли, поэтому не обратили внимания на его слова. Но позже люди о них вспомнили и начали задумываться. Один из них вспомнил, где сидел Майкл Дейл, и как он постукивал тростью. Что ж, когда человек терпит неудачу, он готов ухватиться за любую соломинку. Почему бы не проскользнуть в дом и не посмотреть?

Старик показал на кирпичный очаг.

– Нет, сейчас золота там нет. Оно в этом саквояже.

Он встал, открыл саквояж, порылся в нем и вернулся к нам с несколькими монетами в руке.

Дядя Эбнер взял золото и внимательно рассмотрел при свете камина. Монеты были старинными, он потер их и что-то соскоблил с их граней ногтем большого пальца. Затем вернул Сторму, а тот сложил деньги в саквояж, застегнул ремни, снова сел и придвинул к себе кувшин.

– Знаете, Эбнер, – сказал доктор, – в сокровищах есть нечто зловещее. Они вселяют в человека страх. Сокровища следует охранять, и это действует на нервы. В ветре в трубе слышится чей-то голос, в каждом звуке – шаги. Сначала человек ходит с оружием в руках, а потом, не в силах больше выносить напряжение, стреляет на каждый звук.

Дядя Эбнер не шевелился, а я слушал старика так, будто тот рассказывал восточную сказку. Теперь все тайны были раскрыты – и его присутствие в доме, и его страх, и отверстия от пуль в косяке, и то, почему наше появление обрадовало и в то же время встревожило его. Я видел, что он обдумывает – должен ли он довериться нам и поведать всю правду или же лучше предоставить нам самим делать выводы. Я примерил на себя каждую деталь его истории. Во всем я поступал бы точно так же, как поступал он, и хорошо понимал его страх; а тот, кто имеет основания так бояться, в конце концов начнет стрелять по теням. Я таращился на старика, как на некое чудо.

Дядя Эбнер некоторое время молча поглаживал большой жилистой рукой свое бронзовое от загара лицо.

– Сторм, – наконец, сказал он, – загадка Майкла Дейла – не единственная разгаданная загадка.

И он рассказал о смерти Кристиана Лэнса и о его дельфийском послании, которое, несомненно, и погубило старика.

– Вы знали старого Кристиана и его причуды?

– Знал, – ответил Сторм. – И я знал человека, который унес из его дома ручку подставки для дров. Но как вы можете утверждать, что кто-то разгадал его загадку, Эбнер, и откуда вы знаете, что загадка вообще была? Я воспринял ту записку как пустую насмешку.

– И Рэндольф тоже так думал, – сказал дядя Эбнер, – но вы оба ошибались. В нацарапанном послании был секрет, и кто-то его разгадал.

– Откуда вы знаете, Эбнер? – спросил Сторм.

Мой дядя не ответил на вопрос прямо.

– Старый Кристиан любил деньги, – вместо этого сказал он. – Он скорее умер бы, чем выдал, где они спрятаны. И то, что он наклонялся в сторону двери, как будто даже после смерти хотел последовать за вышедшим из его дома человеком, означало, что тайна Кристиана была раскрыта и золото унесли этим путем.

– Вы делаете выводы, хватаясь за соломинку, Эбнер, – возразил Сторм. – И это все доказательства, какие у вас есть?

– Что ж, у меня еще есть теория.

– И какая?

– А вот какая. Когда старый Кристиан написал: «Почему бы вам не заглянуть в корову», он имел в виду нечто определенное. На полке в ряд лежали пудинги с говяжьим жиром. Моя теория заключается в том, что каждый год, получая золото от продажи скота, он вкладывал монеты в один из пудингов, вынимал его из формы и ставил на полку. В сердцевине этих пудингов с почечным жиром и хранилось сокровище старика!

– Но вы же говорили, что пудинги стояли на полке, когда старого Кристиана нашли мертвым, – сказал Сторм.

– Так и было, – подтвердил дядя Эбнер.

– Все до единого пудинги?

– Все до единого.

– Какой-нибудь из них был

– Ни один; все пудинги были гладкими, целехонькими.

– Тогда ваш первый вывод опровергается, Эбнер. Если Кристиан и вправду прятал выручку в пудингах, никто не выносил деньги через дверь, они остались на полке.

– Нет, их там нет, – покачал головой дядя Эбнер. – Человек, убивший старого Кристиана Лэнса, извлек золото из пудингов.

– А теперь вся ваша теория рушится! – воскликнул старик. – Как можно было придать пудингам золотистый оттенок и сделать их целехонькими?

– Я на это отвечу. На крюке висел котелок, рядом с очагом стояли глиняные формы, и все пудинги на полке были белыми… Их заново заливали в форму! Рэндольф этого не увидел, но я увидел.

Сторм поднялся на ноги.

– Значит, вы не верите, Эбнер, что золото в саквояже добыто из этого очага?

– Не верю, – низким ровным голосом ответил мой дядя. – На монетах был жир!

Я заметил, как он бросил взгляд на железную кочергу, а после – на руки Сторма.

Но старик не схватился за ружье, а беззвучно рассмеялся, скривив рот.

– Вы правы, Эбнер, – сказал он, – это золото Кристиана, а вся моя история – ложь. Но вы сделали ошибочные выводы. Лэнса убил не такой маленький человек, как я, его убил такой здоровяк, как вы!

Он замолчал и наклонился вперед, упершись руками в стол.

– Человек, который убил его, не отгадал загадку, Эбнер… Сопоставьте все улики… Лэнса привязали к стулу перед тем, как убить. Зачем? Чтобы пригрозить ему смертью, если он не скажет, где спрятано золото… Лэнс бы этого не сказал, но убийца сам нашел ответ на вопрос – случайно. Он наклонился, чтобы сунуть кочергу в огонь, разогреть ее и начать пытать Кристиана. Пудинги лежали на подвесной полке у побеленного камина; выпрямляясь, убийца задел полку плечом, и один из пудингов упал в очаг и разломился. А потом убийца прикончил Кристиана ударом раскаленной кочерги. Я знаю это, потому что волосы вокруг раны были опалены! Вы многое заметили в том доме, Эбнер, но заметили ли вы трещину в дымоходе там, где по нему ударила полка, и след от плеча на побелке? А это плечо, Эбнер, – он поднял руку над головой, – было на такой же высоте, как ваше!

Воцарилось молчание.

Двое мужчин смотрели друг на друга, и тут раздался шум, как будто кто-то топал по дому за дверями холла. Сначала я гадал, что это за звук, потом решил, что поднялся ветер и сбрасывает с деревьев комья снега. Но такое объяснение пришло в голову только мне.

И тут кое-что произошло. Одна из дверей красного дерева, ведущих в холл, распахнулась, и на пороге появился мужчина с пистолетом в руке. Никогда еще я не видел такого человека! В его лице было нечто прекрасное и благородное, но лицо это напоминало руины. Отвратительные руины. Тело, созданное для того, чтобы стать обиталищем божественного, стало обиталищем дьявольского. Я имею в виду не чистого и злобного дьявола, а низкого и животного, который погряз в грехах и пресытился ими. И еще кое-что я заметил, хотя мне трудно это описать. На лице мужчины был ужас, но не было страха! Как будто он шел навстречу чему-то, что ужасало его, но шел смело. В нем чувствовался дух того, кто видит и осознает опасность, но его нельзя обратить в паническое бегство.

– Дейл! – сказал дядя Эбнер таким тоном, будто увидел нечто экстраординарное.

А Сторм воскликнул:

– Mon dieu! Он ходит после целой ложки опиума!

Человек нас не заметил; некоторое время он прислушивался к звукам снаружи, а после направился к двери.

– Ты там, – проревел он, – опять! Будь ты проклят! Ну, на этот раз я тебя достану. Я отправлю тебя в ад!

И он колеблющимся голосом начал сыпать непристойностями и ругательствами, а после распахнул дверь и вышел. Его пистолет выпалил, и по выстрелам и пьяным крикам мы могли проследить за его путем. Он двинулся на север, как будто кто-то заманивал его туда.

Мы вскочили и стояли, прислушиваясь.

– Он бежит к реке, – сказал дядя Эбнер. – Такова воля божья.

Тут вдалеке раздался последний выстрел и громкий ревущий крик, от которого содрогнулся лес.

Той ночью у огня Сторм рассказал нам, как снегопад загнал его в этот дом, где он обнаружил пьяного Дейла, сражающегося с призраком Кристиана Лэнса. Выслушав его историю, доктор подсыпал наркотик в его стакан, а когда мы пришли, спрятал Дейла, пообещав не выдавать. Он рассказал, что стал препираться с Эбнером, видя его подозрения, но больше всего доктора раздражало то, что его препарат не сработал, как положено.

– Будь опиум чистым, такая доза усыпила бы Дейла! Завтра вечером приму десять капель и посмотрю, как он подействует.

13. Соломенное чучело

Это случилось в начале июня. Послеполуденное солнце освещало здание суда с высокими выбеленными колоннами, таверну с двухэтажной верандой и зеленые поля за таверной, а еще дальше – невысокий лесистый холм, отгороженный от прочего мира далекими горами, словно стеной.

Шел первый день заседания окружного суда, и на нем присутствовала вся округа. Уже миновал полдень, когда два человека перешли через единственную улицу окружного центра и поднялись по широким каменным ступеням в здание суда.

Любому наблюдателю бросился бы в глаза разительный контраст между этими двумя мужчинами. Один из них, невысокий, начинающий полнеть, был одет с особой тщательностью – в безупречной белизны рубашку и отличного покроя сюртук. Черный галстук подпирал его подбородок, на пальце красовалось широкое резное кольцо, с жилетного кармашка свисала связка печаток. Второй был крупным плечистым саксом с широкой грудью, судя по всему, часто бывающим на открытом воздухе, закаленным ветрами и солнцем, мощным, но без единого грамма лишнего веса – типичным строителем империи из приграничья. Его лицо чертами напоминало Кромвеля и казалось отлитым из железа, но серые глаза излучали спокойную безмятежность, как далекие просторы летнего неба. Этот человек, одетый просто, во все черное, производил впечатление чего-то большого и необъятного.

Когда они оставили позади побеленные колонны и вошли в здание, из кабинета окружного клерка показался высокий старик. Он мог бы сойти за одного из тысяч англичан, живущих в Вирджинии – высокий, худощавый, словом, ничего примечательного. Другое дело – его лицо, на котором читалось отвращение к жизни вкупе с жестокостью и отвагой. Твердая костлявая челюсть упрямо выпячивалась, от крыльев носа тянулись горькие морщины, а глаза, обведенные красными кругами, смотрели прямо вперед без всякого выражения, как будто по какой-то отвратительной небрежности природы у них не было век.

Когда эти люди встретились, щеголь заговорил первым:

– Как поживаете, Норткот Мур? Кстати, вы знакомы с Эбнером?

– Эй, Эбнер! Какого черта вы здесь делаете?

Невысокий разряженный человек сжал в кулаки руки, затянутые в желтые перчатки, но терпеливо ответил:

– Я попросил его заглянуть в Иствуд-корт.

– Будь прокляты мировые судьи всех графств! – воскликнул старик. – Включая вас, Рэндольф! Вы никогда ничего не доводите до конца.

Он не обращал внимания на Эбнера, а тот невозмутимо рассматривал грубияна так, как рассматривают какого-то странного, нового и особенно неприятного зверя.

– Бросьте это дело, Рэндольф, вот что я вам скажу, – продолжал раздражительный старик, – бросьте и забудьте о нем. Кого, черт возьми, оно волнует? Старый слюнявый паралитик умер. Что ж, ему следовало умереть еще четверть века назад! Он и сам не мог управлять своим поместьем и не допускал до управления меня. Я бы так и слонялся без дела до самой смерти, пока это существо раскладывало бы пасьянс, когда его сажали у стола, прислонив к стене. Негр, забравшийся в его дом в поисках шиллингов, треснул его по голове. И что, мне теперь травить этого ниггера, требуя, чтобы его повесили? Черт! Да я бы скорее выхлопотал для него патент на землю в нашем штате!

Рэндольф внимательно посмотрел на собеседника и возразил:

– Но, сэр, в этом деле есть нечто необычное, я бы даже сказал, чрезвычайно необычное.

Старик застыл, а когда снова заговорил, его голос звучал чуть тише:

– Итак, вы вынюхали новый ключ к разгадке и привели сюда Эбнера, и нам предстоит еще одно расследование.

Он задумался, лениво поводя перед собой тростью. Затем продолжил раздраженным, настойчивым тоном:

– Почему вы не можете не дразнить спящих собак? Округа уже начала забывать об этом деле, а вы собираетесь его возродить. Неужели оно всегда будет волочиться за мной, как цепь?

Старик постучал по полу кончиком своей трости и вскричал:

– Черт возьми! Неужели в Вирджинии нет других тайн и вы собираетесь вечно тявкать над старыми следами дела Иствуда? Какая разница, кто его укокошил? Считайте, что это была общественная акция. На землях Вирджинии нужны мужественные люди: наш штат сложен из старых гниющих бревен. В молодости Дункан Мур был глупцом; в старости ему лучше было умереть. Пусть дело наконец-то закроется, Рэндольф.

С этими словами он повернулся и пошел обратно к кабинету окружного клерка.

Рэндольф, мировой судья Вирджинии, проводив старика взглядом, обратился к своему спутнику:

– Норткот Мур здесь для того, чтобы переписать земли Дункана Мура на свое имя. Он оформляет поместье на основании статута Вирджинии о пожизненном владении, принятом, чтобы смягчить суровость закона о наследстве мистера Джефферсона. Согласно статуту поместье с его великолепным английским особняком было передано первоначальным владельцем его потомку Дункану Муру в пожизненное владение, после его смерти перейдет в пожизненное владение этому Норткоту Муру, а когда Норткот умрет, перейдет Эсдейлу Муру. Это могло бы продлиться еще двадцать один год, если бы нотариус знал статут. Мистер Джефферсон не полностью отменил закон о порядке наследования.

Судья многозначительно поднял палец.

– Это странная семья, я думаю, самая странная в Вирджинии. В каждом из Муров есть нечто ненормальное. У покойного Дункана Мура не было детей. Два его брата умерли от эпилепсии. Этот старик, сын старшего брата, слепой. А сын младшего, мистер Эсдейл Мур, адвокат…

Объяснения Рэндольфа были прерваны маленьким энергичным человечком, загорелым, с непокрытой головой, щеголевато одетым, с резкими и напористыми манерами хорошо воспитанного англичанина из колонии. Этот человек протолкался сквозь толпу и хлопнул судью по плечу.

– Ну, как успехи, Рэндольф? – спросил он. – Я уверен, что Эбнер уже загнал убийцу в угол.

– А вот и мистер Эсдейл Мур, легок на помине, – проворчал Рэндольф. – Мы только что о вас говорили.

Эсдейл Мур кивнул Эбнеру, как человек, который считает, что по роду своей деятельности имеет право на некоторую фамильярность.

– Пойдемте в таверну. «Я бы послушал ваши чудесные рассказы», как сказано у Гомера.

Мур зашагал вперед размашистой походкой военного, то и дело окликая кого-то из коллегии адвокатов, приветствуя знакомых и отпуская шутки в той грубоватой сердечной манере, которая, по его мнению, подходила человеку из народа, самостоятельно добивающемуся успеха. В свои сорок лет он находился в расцвете сил и отличался энергией и напористостью.

– Ужасно скучно, Рэндольф, – болтал он. – С самого утра ничего интересного, кроме бесконечных тяжб старого Баронвича. Но все равно приходится сидеть в канцелярии, будь то дождь или солнце. Люди должны знать, где найти адвоката, если он им понадобится. Жизнь юриста – это вам не фунт изюма. Я бы предпочел покончить с адвокатурой, Рэндольф, если бы у меня были охотничьи угодья и небольшой пруд с форелью. Увы, я беден! – И он драматически развел руками.

Несмотря на легкомысленный тон юриста, чувствовалось, что этот человек говорит правду. Хотя он питал искренний интерес к делам, которые вел, закон был для него лишь своего рода игрой, а не чем-то жизненно насущным. Он играл на победу и выбирал свою профессию тщательно и после долгих размышлений, как заводчик выбирает жеребенка для дерби или как влиятельная английская семья выбирает для своего наследника в Оксфорде первоклассный полк. Эсдейла Мура ни на грош не волновали ни законы, ни большая политика Вирджинии. Что его действительно волновало, к чему он относился с неизменным интересом, так это к стоимости охотничьих угодий, где водились куропатки, или к перекрытию плотиной ручья с форелью. Вот что для него было жизненно важным, а не судебные иски или разбирательства в канцелярии.

– Как в наше время можно получить состояние, не подскажете, Эбнер? – спросил он, все еще обращаясь к своим спутникам через плечо. – Потому что мне позарез нужно состояние. С помощью брака или преступным путем, а? Преступление требует определенного мужества, а про юристов в открытую говорят, что мы – трусливые вырожденцы. Когда вы с Рэндольфом начеку, я бы побоялся идти на преступление!

Он хлопнул по спине проходившего мимо великана, которого назвал Харрисоном, обвинил его в том, что тот метит в Конгресс, и продолжал болтать, оглядываясь на Рэндольфа и Эбнера:

– Значит, остается женитьба? Вы, случайно, не знаете сиротку, у которой есть золотая гусыня? У нас с такой красоткой была бы идиллия – удовольствие плюс выгода! Простолюдины знают в этом толк. Разве парижские писатели не рассказывают, как французский крестьянин в первую брачную ночь, одной рукой обнимая свою невесту, другой щупает мешок с ее приданым?

Тем временем они поднялись на верхний этаж веранды в таверне. Мистер Эсдейл Мур, следуя английской моде, послал негра за чашкой чая, потом выбрал столик

– А теперь, Рэндольф, – сказал Мур, – выкладывайте – что еще вы откопали в убийстве в Иствуд-корте?

– Боюсь, мы нашли мало нового, – ответил мировой судья. – Улики, с незначительными дополнениями, остаются прежними; но Эбнер пришел к некоторым интересным выводам по поводу этих улик.

– Я уверен, что Эбнер сумеет поймать убийцу, – сказал адвокат. – Ну же, сэр, позвольте мне наполнить вашу чашку, и, пока я стою на одной ноге, как говаривал святой Августин[25], поведайте, кто лишил жизни моего дядю, достопочтенного Дункана Мура.

Слуга-негр вернулся с большим серебряным кофейником и подносом, уставленным чашками с изображением странных коленопреклоненных пурпурных коров.

Эбнер протянул свою чашку и сказал голосом таким глубоким и ровным, будто он был самым уравновешенным созданием на свете:

– Сэр, чтобы ответить на ваш вопрос, я должен быть полностью уверен, что не ошибаюсь.

Подождав, пока наполнят его чашку, он поставил ее на стол и медленно продолжал:

– А я пока не до конца в этом уверен. – Эбнер неторопливо положил в чашку кусочек сахара. – Всё знает только тот, кто управляет событиями, сэр; мы же способны лишь строить догадки. Мы не можем увидеть обнаженную истину, какую видит всевышний, и поневоле ищем ее наощупь, следуя от одного указания к другому, пока не найдем…

– Но здравый смысл, Эбнер, – перебил адвокат, ерзая на стуле, – у нас же есть здравый смысл, и у бога тоже нет ничего лучшего!

– Сэр, я не могу себе представить, чтобы бог зависел от такой грубой вещи, как здравый смысл. Если поразмыслить, сразу станет ясно, что здравый смысл – это качество, присущее исключительно человеческому рассудку. А бог никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы в нем нуждаться. Здравый смысл – метод, с помощью которого не знающие истины шаг за шагом продвигаются к ней и, в конце концов, ее обнаруживают.

Эбнер посмотрел через стол на далекие горы и продолжил:

– Итак, сэр, один только бог, не собрав улик и не потрудившись определить, куда указывают эти улики, знает, кто в Вирджинии приложил руку к делу в Иствуд-корте. Но мы с Рэндольфом похожи на детей, собирающих головоломку. Сперва мы должны собрать все кусочки, а потом сесть и аккуратно их сложить.

Он посмотрел в свою чашку со спокойным и задумчивым лицом.

– Ах, сэр, если бы каждый мог быть уверен, что знает все, что нужно, больше не существовало бы такой штуки, как человеческая тайна. Каждое событие связано с другими событиями: с предшествующим ему и с последующим. Если сложить их все воедино, истина не ускользнет от нас. Но, увы, сэр, человеческий разум слаб и легко вводит в заблуждение сам себя, а взаимосвязи и последствия событий обширны и запутанны.

– Значит, сэр, вы не верите, что преступник может создать серию ложных улик, которые во всех отношениях будут напоминать истинные? – спросил Эсдейл Мур.

– Ни одному человеку такое не под силу, – ответил мой дядя Эбнер. – Ибо для этого нужно знать все, что происходилодособытия, которое он пытается сфальсифицировать, и все, что произошлопосле. А подобное всеведение доступно только разуму бога. Человеческий ум не в состоянии создать ложную последовательность событий, разве что в очень ограниченной протяженности.

– В таком случае, джентльмены, вы найдете оправдание тому, что я бросил разбираться в этом загадочном деле! – воскликнул адвокат.

– Да, – сказал Эбнер, – мы сможем найти для вас оправдание, веское и обоснованное, и это оправдание – ваша некомпетентность.

Мистер Эсдейл Мур рассмеялся громко и сердечно.

– С вашей репутацией, Эбнер, и репутацией сквайра Рэндольфа из Вирджинии я бы отказался соперничать с вами в разгадывании загадок.

– Увы, – покачал головой Эбнер, – мы ничем не лучше других людей. Определенный опыт, некоторое знание привычек преступников и наблюдательность – вот единственные наши преимущества. Если бы среди нас родился человек, скажем, с удвоенным объемом черепа, ни один преступник никогда бы от него не сбежал.

– Такой человек посмеялся бы над нашей неумелостью, Эбнер, – сказал судья.

– Без сомнения, и смеялся бы без умолку, но больше всего его рассмешил бы неумелый преступник. Для такого человека самое хитроумное преступление было бы провалом, сфабрикованные события – бросающейся в глаза заплаткой, и он увидел бы личность преступника в тысяче улик.

Эбнер немного поколебался, затем добавил:

– К счастью для человеческого общества, противоречивость сфабрикованных улик обычно настолько очевидна, что увидеть ее способен каждый из нас.

– Как в случае с лордом Уильямом Расселлом, – подхватил судья, – когда убивший своего хозяина камердинер, пытаясь замаскировать все под самоубийство, по неосторожности унес нож, которым его жертва якобы перерезала себе горло.

– Совершенно верно, – кивнул мой дядя Эбнер. – Думаю, в каждом случае есть такие же противоречия, надо только присмотреться повнимательнее, чтобы их обнаружить.

Он повернулся к мистеру Эсдейлу Муру.

– Проявив немного наблюдательности, сэр, чтобы найти улики, и немного здравого смысла, чтобы истолковать их, мы с Рэндольфом сумели продвинуться вперед.

– И какие вопиющие противоречия вы обнаружили в деле Иствуд-корта? – спросил адвокат.

Эбнер посмотрел на Рэндольфа, как бы испрашивая разрешения ответить. Судья кивнул.

– Дело в том, сэр, – сказал мой дядя Эбнер, – что в комнате нашли взломанным незапертый секретер.

– Но кто, кроме меня, знал, что секретер не заперт? – возразил адвокат. – По традиции его запирали на ключ, хотя в нем не было ничего, кроме игральных карт моего дяди. Как я уже рассказывал Рэндольфу, в день дядиной смерти, открыв в секретер, я убрал в него ключ, а после не смог быстро его отыскать, поэтому просто прихлопнул крышку. Но об этом знал я один. Все остальные подумали бы, что секретер заперт, как обычно.

– Не все, – покачал головой Эбнер. – Задумайтесь на минутку: чтобы поверить, что секретер в ту ночь был заперт, требовалось знать, что его запирали и в предыдущие ночи. Чтобы поверить, что при закрытой крышке он точно заперт, нужно было знать, что раньше секретер всегда запирали после того, как закрывали крышку. Далее… Кто-то, должно быть, так хорошо был знаком с этим обычаем и так не сомневался в его нерушимости, что понимал: не стоит пытаться открыть секретер, просто подняв крышку, поэтому сразу его взломал. Итак, сэр, не исключает ли это версию о том, что Дункана Мура убил обычный грабитель, который проник в дом с целью ограбления? Преступник не мог знать обычаев в доме. Возможно, он полагал, что секретер заперт, или воображал, что так оно и есть, но он не мог быть твердо в этом уверен. Он не мог быть настолько уверен, что не сможет поднять крышку, чтобы не попытаться это

– Клянусь Юпитером! – воскликнул адвокат, ударив кулаком по столу. – Я чувствовал, что дядю убил не обычный вор! Я так и думал, что власти не докопались до сути дела, именно поэтому я наседал на Рэндольфа, именно поэтому убедил его привезти вас в Иствуд-корт.

– Сэр, я признателен вам за комплимент, – ответил Эбнер. – Ваше предчувствие было оправданным, и ваша настойчивость, думаю, будет вознаграждена. Тем не менее, сэр, простите меня за отступление, но ваше замечание меня глубоко заинтересовало. Интересно, откуда взялось то чувство, которое заставило вас отвергнуть очевидное объяснение и потребовать дальнейшего и более тщательного расследования?

– Ну, Эбнер, я не могу ответить на ваш вопрос, – признался Эсдейл Мур. – Просто у меня появилось нечто вроде наития или проснулась интуиция… Не знаю, как еще объяснить.

– У меня была возможность, – сказал дядя Эбнер, – изучить теорию наитий, и я понял, что мы должны склониться к одному из двух: либо наития приходят к человеку извне, о чем у нас нет надежных свидетельств, либо они основаны на каких-то знаниях, корреляция которых в мозгу на данный момент неясна. Иными словами, наития могут быть своего рода тенью, отбрасываемой несформировавшимся выводом. Неосознанный или подсознательный мыслительный процесс, вот что воздействует на человека, порождая наитие. Мы склонны считать, что наития спускаются к нам со звезд, хотя на самом деле они просто указывают на рациональный вывод, к которому мы пришли бы, если бы приложили серьезные сознательные усилия к разрешению стоящей перед нами загадки.

Эбнер отпил чай и осторожно поставил чашку обратно на стол.

– Возможно, сэр, если бы вы продолжили мыслительные процессы, которые привели к вашему наитию, вы нашли бы решение загадки. Интересно, почему ваши выводы остались подсознательными?

– Это вопрос науки, изучающей наше сознание, – ответил юрист.

– Разве не все науки относятся к нашему сознанию? – спросил дядя Эбнер. – Разве люди не приносят ученому факты в мешке, чтобы тот мог сложить их воедино? Давайте на минутку задумаемся, сэр: не являются ли примитивные эмоции, такие, например, как страх, на начальных стадиях всегда подсознательными, или, как мы говорим, инстинктивными? Разве тысячи раз на дню наше тело не отшатывается от опасности, о которой мы не подозреваем? Мы не идем навстречу этим опасностям и минуем их, даже не зная об их существовании. А что, если разум так же инстинктивно ощущает опасность в конце определенных мыслительных процессов, поэтому обрывает их на полпути?

Адвокат посмотрел на собеседника с удивлением.

– Эбнер, вы забываете, что я принимал живое участие в этом деле. Именно я тормошил Рэндольфа. Какой же инстинктивный страх мог меня сдерживать?

– Ну, сэр, тот же страх, который инстинктивно сдерживал меня и Рэндольфа.

Мистер Эсдейл Мур посмотрел на собеседника в упор.

– И чего же вы боялись?

– Мы боялись того, к чему приведут наши умозаключения.

Придвинув стул чуть ближе к столу, Эбнер понизил голос:

– Итак, сэр, если мы исключим несостоятельную гипотезу о том, что преступление было совершено неизвестным вором, забравшимся в дом ради ограбления, какое же объяснение остается? Давайте посмотрим: секретер мог быть взломан только тем, кто знал, что по обычаю секретер должен быть заперт. Кто был уверен в существовании такого обычая? Очевидно, сэр, только тот, кто жил в доме престарелого Дункана Мура.

На лице адвоката отразился неподдельный интерес. Он наклонился, оперся правым локтем о стол, подпер подбородок большим и указательным пальцами, а другой рукой достал из кармана пачку сигарет и начал ее распечатывать.

– Был ли то слуга из Иствуд-корта? – продолжал Эбнер.

Тут его перебил Рэндольф:

– В ночь, когда произошла трагедия, все негры, жившие в доме, присутствовали на балу для прислуги, устроенном в соседнем поместье. Они отправились туда все вместе и все вместе вернулись. Престарелый Дункан Мур был жив, когда они уходили, и мертв, когда они вернулись домой.

– Но, Рэндольф, – сказал Эбнер, – независимо от этого убедительного, но случайного события… А мне кажется, что в таких важных делах мы вряд ли имеем право строить выводы, основываясь на случайности… Независимо от него – разве наши выводы не указывают на то, что в Иствуд-корте действовал умный злоумышленник, а не слуга? Люди в здравом уме не совершают насильственных преступлений без мотива. Ни один слуга не извлек бы из смерти престарелого Дункана Мура никакой выгоды, если не считать возможности ограбить его секретер. Но тот, кто знал об этом секретере столько, чтобы не сомневаться, что он заперт, должен был также знать, что там нет ничего ценного.

Эбнер замялся и передвинул за ручку свою чашку.

– Таким образом, сэр, – сказал он, – в подозреваемых остаются два человека.

Адвокат, потеребив в пальцах пачку сигарет, открыл ее и предложил Эбнеру и Рэндольфу. Потом закурил и через стол посмотрел на собеседника.

– Вы имеете в виду Норткота Мура и меня, – сказал он твердым, ровным голосом. – Итак, сэр, кто же из нас?

Дядя Эбнер остался невозмутим.

– Сэр, тот, кто сфабриковал улики так, чтобы они указывали на работу взломщика, действовал скрупулезно. Он открыл окно в северном крыле, откуда длинный, извилистый коридор ведет в комнату в южном крыле, где убили престарелого Дункана Мура. Как вы указали Рэндольфу при первом осмотре Иствуд-корта, кто-то прошел по этому коридору, потому что на стенах на поворотах и углах остались отпечатки пальцев. Отпечатки были заметны в пыли на стенах коридора с восточной стороны; на западной же стороне, ближе всего к комнате Дункана Мура, они сделаны кровью. Отметины на стене указывают на то, что убийца действительно прошел по коридору и по нему же вернулся. Но проник он в дом не через окно, потому что створки окна были зацементированы пылью и ее стерли только изнутри. Больше того, человеку, открывшему окно, пришлось потрудиться, и все следы его усилий отчетливо видны навнутреннейстороне рамы. Коридор – самый привычный и фактически единственный путь, ведущий из северного крыла Иствуд-корта в южное. Дункан Мур один занимал все южное крыло. И в ту ночь, сэр, только вы и Норткот Мур оставались в северном крыле. Вам обоим коридор был одинаково хорошо знаком, поскольку вы жили в доме и постоянно по нему ходили.

Эбнер многозначительно посмотрел на мистера Эсдейла Мура.

– Мне продолжать, сэр?

– Прошу вас, продолжайте, – ответил адвокат.

Эбнер снова заговорил глубоким ровным голосом:

– Теперь, сэр, вы поймете, почему мы с Рэндольфом испытывали инстинктивный страх перед результатами своих умозаключений, и, возможно, поймете также, почему ваши подсознательные выводы не пошли дальше ощущения.

– Но законы Вирджинии, – вставил судья, – не делают различия между людьми. Если сам

– Не спасет, – согласился адвокат. – Продолжайте, Эбнер.

Тот слегка шевельнулся на стуле.

– Если бы престарелый Дункан Мур скончался, Норткот Мур получил бы поместье и земли. Чтобы Эсдейл Мур получил поместье, необходимо было устранить как престарелого Дункана Мура, так и его наследника, Норткота. Был устранен только престарелый Дункан Мур. Кто же в таком случае планировал извлечь выгоду из преступного деяния? Эсдейл Мур или Норткот Мур? Еще один важный момент: мистер Эсдейл Мур знал, что секретер в ту ночь не был заперт, а Норткот Мур не знал. Кто же тогда с большей степенью вероятности вскрыл бы крышку секретера в качестве доказательства предполагаемого ограбления? И, наконец, сэр, кто стал бы пробираться ощупью по этому коридору, дотрагиваясь до углов, зрячий или слепой?

Эбнер замолчал и откинулся на спинку стула.

Адвокат подался вперед и положил обе руки на стол.

– Джентльмены, – сказал он, обращаясь одновременно к Рэндольфу и Эбнеру, – вы меня удивляете! Вы обвиняете самого выдающегося человека в Вирджинии.

– Перед законом, – заявил судья, – все люди равны.

Адвокат повернулся к Эбнеру, как к более уважаемому собеседнику.

– Пока вы строили логическую цепочку, я просил вас продолжать, потому что сам вовлечен в это дело. Я был обязан выслушать вас до конца, хотя вы шокировали меня на каждом шагу. Но теперь я прошу вас поразмыслить. Норткот Мур принадлежит к древнему и благородному роду. Он стар и слеп. Несомненно, что-то можно сделать, чтобы его спасти.

– Ничего сделать нельзя, – твердо ответил судья.

Лицо Эбнера было неподвижно, как маска.

– Можно, – сказал он.

Двое других людей за столом вздрогнули от удивления.

– «Можно»? – воскликнул мировой судья. – Это же Вирджиния!

Но больше всех изумился адвокат. Он не двинулся с места, не шелохнулся, но на его лице, как по волшебству, отразилось ошарашенное недоумение.

В таверне уже никого не было – все вернулись в здание суда, остались только эти трое за одним столом. В комнате стояла тишина, которую нарушали только голоса в деревне и отдаленное жужжание насекомых. Мистер Эсдейл Мур сидел лицом к северу, мой дядя – напротив него, а Рэндольф – лицом на восток, в сторону здания суда. Когда Эбнер потянулся через стол за сигаретой, адвокат машинально взял коробку той рукой, что была ближе к мировому судье, и двумя пальцами открыл крышку. Эбнер выбрал сигарету, но не стал ее зажигать.

– Специалисты по юриспруденции, – начал он, – предостерегают нас от очевидных выводов, когда мы имеем дело с умным преступником. И вот по какой причине: преступник низшего разряда стремится только скрыть свою личность, преступник разрядом выше напрямую пытается перевести стрелки на кого-то другого, но преступник высшего разряда прибегает к тонким ухищрениям с двойным намерением. Примитивный преступник не переводит подозрения на кого-то другого вместо себя. Преступник чуть поумнее ставит перед своей дверью соломенное чучело в надежде на то, что одураченные представители власти схватят это чучело вместо него. Но преступник высшего разряда ставит чучело перед дверью другого человека, ожидая, что власти штата опрокинут чучело и заберут человека, перед дверью которого оно стоит. Итак, сэр, если посмотреть на дело с такой стороны, не кажется ли вам, что нашим очевидным выводам не хватает убедительности? Если бы Норткота Мура повесили за убийство, Эсдейл Мур получил бы поместье и земельные владения. Следовательно, он мог желать, чтобы Норткота Мура повесили, точно так же, как Норткот Мур мог желать смерти Дункана Мура. А если кто-то намеренно вместо себя поставил чучело, есть ли непоследовательность в том, чтобы вскрыть явно незапертый секретер? Торчащая из чучела солома, сэр, стала бы лишь чуть более заметной! И третий вывод…

Эбнер сощурил серые глаза и медленно договорил:

– Если один из подозреваемых слеп от рождения, а другой привык день за днем ходить по проходу, кто из них шел бы ночью, в темноте, нашаривая углы коридора – зрячий человек или слепой?

Изумленный судья стукнул кулаком по столу.

– Клянусь богами, – воскликнул он, – только не слепой! Ибо для слепого в коридоре всегда темно!

Адвокат не сдвинулся с места, но на его лице отразилось отчаянное недоумение, на лбу выступил пот. Судья резко повернулся к нему, но Эбнер протянул руку и сказал:

– Минутку, Рэндольф. Человеческое тело – любопытная штука. У него две стороны, как будто два похожих механизма соединены центральным стволом – правая сторона, та, что обращена к югу, когда человек стоит лицом к восходящему солнцу, и левая сторона, та, что обращена к северу. Эти стороны неравнозначны. Одна из них отвечает за контроль, и когда перед человеком стоит трудная задача, он подступает к цели именно с этой, более эффективной, контролирующей стороны. Таким образом, человек, решившийся на убийство и отчаянно стремящийся не издать ни звука, не сделать ни одного неверного шага, ни на градус не отклониться от цели, инстинктивно держался бы той стены, которую смог бы нащупать своей контролирующей рукой. Коридор тянется с севера на юг. Все кровавые отпечатки пальцев находятся на западной стороне стены, пыльные отпечатки – на восточной; следовательно, убийца следовал по восточной стороне стены, когда отправлялся на свое смертоносное дело, и по западной стороне, когда возвращался от окровавленного трупа. То есть, – голос моего дяди Эбнера стал громче, – убийца всегда держался левой стороны стены. А почему?

Эбнер вскочил, показывая пальцем на потеющего, загнанного в угол человека.

– Да потому что его управляющая сторона находилась слева – потому что он был левшой! А вы, сэр… Я наблюдал за вами…

До сих пор Эсдейл Мур сдерживался, но теперь его прорвало.

– Это ложь! – закричал он и бросился на Эбнера через стол, сжав в кулак левую руку.

14. Загадка случая

Ночь была темной, как преисподняя. Дождь лил не переставая. Время от времени порывы ветра сотрясали ставни, и вывеска таверны, изображавшая Георга Третьего, поврежденная мушкетными пулями и с выжженными глазами, поскрипывала.

Таверна стояла на берегу Огайо. Внизу простиралась река, где на длинном плоском острове злополучный Бленнерхассет[26] основал свое феодальное владение. Паводковые воды покрыли остров и разлились огромным желтым морем, захлестнувшим луга и подступившим к лесу.

Сейчас две комнаты таверны резко контрастировали друг с другом. В зале, открытом для широкой публики, царило веселье, раздавались взрывы смеха, слышались непристойные рассказы и песни – там пировала вся команда новоорлеанского парохода «Эльдорадо». Дальше находилась гостевая комната для знати с видом на реку, с полом, вычищенным песком, с высоким потолком из красного дерева, с полированной мебелью – в общем, с претензиями на солидность.

В этой комнате, не обращая

Время от времени этот человек вставал, подходил к окну и всматривался в него, но ничего не мог разглядеть, потому что дождь не прекращался, а ветер усиливался. Мужчина барабанил пальцами по подоконнику, затем, бросив взгляд на чемодан, возвращался на прежнее место между двумя большими сальными свечами.

Иногда в дверях появлялся хозяин таверны с каким-нибудь подобострастным вопросом, и это раздражало гостя.

– Черт возьми, – сказал наконец джентльмен, – вы что, вообще не отходите от двери?

– Угостить команду ромом, сэр? – спросил хозяин.

– Нет, я не собираюсь оплачивать импортную выпивку по вашим грабительским ценам.

– Они этого хотят, сэр.

Гость оторвался от своей брошюры.

– Они этого хотят, вот как? Ну, а я, мистер Кастоу, этого не хочу!

Джентльмен сделал ироничное ударение на «мистер» и приподнял верхнюю губу, обрамленную шелковистыми усами, обнажив зубы в какой-то странной угрожающей гримасе – так могла бы оскалиться кошка. Не успел он снова склониться над столом, как дверь опять открылась. Мужчина вскинулся, но, увидев, кто вошел в комнату, поднялся с церемонной учтивостью.

– Вы явились на день раньше, Эбнер, – сказал он. – Фургоны из Вирджинии уже прибыли за солью и железом?

– Будут завтра, – ответил мой дядя Эбнер – его шляпа и пальто были забрызганы грязью. – Дороги размыло дождем.

– Как же вы-то добрались? – спросил джентльмен.

– Верхом вдоль реки. Я думал, что найду вас на «Эльдорадо».

– На «Эльдорадо»! – воскликнул мужчина. – В такую ночь, когда в таверне «Георг Третий» горит камин, а в подвале стоят бочонки с пивом!

Эбнер вошел, закрыл за собой дверь, снял пальто и шляпу и сел у камина.

– Судно как будто обезлюдело, – сказал он.

– Все сошли на берег, до последнего негра, – отозвался мужчина. – Не мог же я воспользоваться удобствами таверны и отказать в них своей команде.

Эбнер начал греть руки у потрескивающего огня.

– Чуткое сердце, Берд, – сказал он задумчиво, – это прекрасное человеческое качество. Но как насчет владельцев вашего груза и компании, которая страхует ваше судно?

– Груз, Эбнер, сейчас на складе Бентона, ожидает ваши фургоны. Судно пришвартовано в заводи, где его не ударит ни одно бревно.

Джентльмен помолчал, поглаживая свой четко очерченный аристократический подбородок.

– Путешествие из Форт-Питта было ужасным, – снова заговорил он. – Целые мили проклятое течение гнало нас по желтому потоку воды. Поверьте, Эбнер, то было не увеселительное путешествие. Течение несло бревна, а когда мы подошли к берегу, поселенцы открыли по нам огонь. Какие беспечные головорезы эти ваши поселенцы, Эбнер!

– Вы думаете, Берд, они более беспечны, чем речные капитаны, которые опрокидывают полузатопленные хижины волнами, поднятыми их пароходами?

– Река, – заявил джентльмен, – это дорога для парохода.

– А хижина, – парировал дядя Эбнер, – это дом для поселенца.

– Можно подумать, что ваши поселенцы – цари Золотых гор, их халупы – дворцы, а здешние болота – сады Гесперид. Трубы моего парохода все в дырах от пуль.

Эбнер в задумчивости глядел в камин.

– Все это выльется в настоящую войну, – наконец сказал он. – Прольется кровь, будут насилие и убийства.

– Война, вот как? – отозвался Берд. – Я о ней и не помышлял, но мне выдвинули ультиматум. Когда мы прибыли сегодня вечером, здоровенный житель лесной глуши приплыл на каноэ и произнес речь. Я не повторяю все его тезисы, Эбнер, но главное – он угрожал сжечь меня живьем и отправить мой пароход к дьяволу, если я не спущусь дальше по реке и не причалю ниже поселка.

Джентльмен снова погладил подбородок.

– Если бы не его угрозы, я бы обогнул поселок стороной. Но после того, как он стал мне угрожать, я направил пароход туда, куда мне заблагорассудилось, и наглец получил по заслугам. Его каноэ перевернулось, и не будь он крепким орешком, сам отправился бы к дьяволу.

– Большой ущерб вы нанесли? – спросил дядя Эбнер.

– Да никакого ущерба не было, – ответил мужчина. – Некоторые хижины покачнулись, но ни одна не рухнула. Я оказался мишенью для пристрелки на вашей войне – из окон торчало не одно ружье. Если я снова соберусь плыть по этой реке, захвачу шестифунтовую пушку.

– Тогда вам придется покинуть реку, – заметил мой дядя.

– Что за собачья жизнь, – пожаловался джентльмен. – Чтобы в наши дни получить прибыль в торговле с янки, приходится самому путешествовать на своем судне. Капитаны слишком падки на взятки. Я имею в виду не вложенные в руку золотые монеты, а хлебосольство лавочника. Ваш янки, Эбнер, не видит различий в людях, а если видит, может закрыть глаза на эти различия за шесть лишних пенсов в своей кассе. Капитан пирует в его доме, а груз остается на плаву. Просто невозможно с комфортом сидеть в Новом Орлеане, ведя торговлю на берегах Огайо.

– Значит, в Новом Орлеане очень хорошо живется? – спросил Эбнер.

– В Новом Орлеане? Нет. Но Новый Орлеан – еще не весь мир. Мир находится на Пикадилли, где можно жить среди равных себе, как подобает джентльмену, и кое-что увидеть в жизни… Венецианскую танцовщицу, модных дам, мужчин, которые соперничают ради чего-то большего, чем грязные шиллинги торговца.

Берд снова встал и подошел к окну. Дождь и порывы ветра не стихали, и он, казалось, беспокоился все больше.

Эбнер поднялся, встал спиной к камину, топившемуся плавником, взглянул сперва на Берда, потом – на брошюру на столе, и его губы изогнулись в иронической улыбке.

– Что вы читаете, мистер Эвлин Берд?

Берд вернулся к столу, сел и изящно закинул ногу на ногу.

– Это эссе англичанина Милля, перепечатанное в издательстве, которое Бенджамин Франклин основал в Филадельфии. Я согласен с лордом Фэрфаксом в том, что касается уважаемого Бенджамина: «Черт бы побрал его маленькие сентенции! В них слишком много от Новой Англии!» Но в его издательстве время от времени появляются стоящие английские статьи.

– И чем это английское эссе заслужило ваше внимание? – спросил Эбнер.

– Тем, что в конечном итоге оно оправдывает самый интересный порок джентльмена. «Случайность, – доказывает мистер Милль, – лежит не только в основе всех наших знаний, но и в основе всех наших постулатов». Со случайности мы начинаем, Эбнер, и ею заканчиваем. Здание всей нашей

– Думаю, провидение божье не фигурирует в замечательном эссе мистера Милля.

Мистер Эвлин Берд рассмеялся.

– Не фигурирует, Эбнер, что верно, то верно. В нашем мире все происходит случайно, и эта случайность – не адъютант вашего бога. Случай входит в жизнь каждого человека, без исключения. Случай – не негодяй, который может вас погубить, и не добрый священник, скороговоркой читающий молитвы, который может вас спасти. Человек строит планы в соответствии со своим интеллектом, а случай является, чтобы помочь ему или навредить, вне зависимости от его моральных устоев и божественного замысла.

– Поэтому вы исключаете из своих рассуждений бога, – только и сказал мой дядя.

– А почему бы его не исключить? – отозвался джентльмен. – Есть ли в природе место для божественного вмешательства? Но, сэр, разум человека, который так презирают ваши священные писания, может легко нарушить скромный план библейских воздаяний и наказаний. Не добродетельные, а разумные люди владеют землей, Эбнер. Человека, который всесторонне обдумал свой план и осуществил его с мудрыми предосторожностями, ожидает успех. Каждый день предусмотрительность людей водит вашего бога за нос.

Эбнер приподнял подбородок над мокрым шарфом и посмотрел на окно, за которым сгущалась ночь, затем – на утонченного и элегантного джентльмена в кресле у стола и, напоследок, – на стянутый ремнями чемодан в углу. Мой дядя выдвинул тяжелую челюсть, и, судя по лицу и манерам, собрался приступить к какому-то жизненно важному делу, но тут вдруг из соседней комнаты донесся оглушительный грохот, проклятия, стук костей, упавших на блюдо, удар и поток ругательств.

Дядя Эбнер протянул руку в сторону общего зала.

– Вот ваш джентльменский порок, – сказал он. – А, мистер Берд?

Джентльмен, блеснув кольцами на пальцах, снял нагар со свечей.

– Порок-то порок, но не джентльменский. – Берд стряхнул немного нагара со своего безупречного рукава и небрежно махнул рукой. – Эти скоты – отребье из Нового Орлеана. Они могут опорочить что угодно. Нельзя иллюстрировать теорию подобными существами, Эбнер. Азартные игры – это развлечение для джентльменов и зависят от случая, как и любая торговля. Даже епископ Лондонский не смог указать, в чем безнравственность подобных игр.

– Что не делает чести уму епископа, – заметил мой дядя.

– Азартные игры обсуждались в кофейнях Нового Орлеана, – сообщил мистер Берд, – и никаких достойных возражений против них не нашлось.

– Думаю, я смогу найти такое возражение.

– Ну и в чем же оно заключается?

– Да хотя бы в том, что азартные игры поощряют надежду на прибыль без труда, и именно эта надежда, Берд, наполняет тюрьму слабыми людьми и толкает сильных на опасные дела.

Дядя Эбнер снова шевельнул железной челюстью, посмотрев на человека, сидящего за столом.

– Благодаря мудрости божьей, Берд, только труд может спасти мир. Труд повсюду предшествует всем благам, которыми мы можем наслаждаться. Каждый человек должен возделывать землю, прежде чем сможет вкушать ее плоды. Он должен вырубить лес и дать солнцу озарить поля, прежде чем его урожай созреет. Он должен прясть и ткать. И в торговых делах он тоже должен трудиться, чтобы доставить излишки товаров чужеземцам и взамен получить выгоду от их щедрот. Труд – вот главное условие любого вознаграждения. А ваш джентльменский порок, Берд, отменит это правило и перевернет мир.

Но мужчина не слушал Эбнера: он вскочил на ноги, снова подошел к окну и, крепко стиснув пальцами подбородок, тихо выругался.

– Что вас беспокоит, Берд? – спросил Эбнер.

Теперь он неподвижно стоял перед камином, протянув руки к пламени. Мужчина быстро обернулся.

– Сейчас ночь, Эбнер, ветер и проливной дождь. Черт бы все побрал!

– Согласно вашей философии, Берд, – отозвался мой дядя, – погода тоже даруется случаем. Поэтому довольствуйтесь тем, что она вам приносит. Ведь как вы только что сказали, случай не считается ни с чьими планами и не приносит выгоды ни мудрецу, ни глупцу.

– Ни справедливому, ни несправедливому человеку, Эбнер.

Сцепив большие бронзовые пальцы за широкой спиной, уставившись в пол, мой дядя Эбнер сказал:

– Это вы так считаете, Берд. Ну а я с вами не согласен. Думаю, то, что вы называете «случаем», на самом деле – промысел божий, и я считаю, что он благоволит к справедливым.

– Эбнер! – воскликнул мужчина, отворачиваясь от окна. – Если вы в это верите, ваша вера бездоказательна!

– Нет, я получил доказательства нынче ночью. Вместе с караваном фургонов я медленно ехал по дороге из Вирджинии и планировал вместе с ними прибыть сюда завтра. Но начались дожди, дорогу по нашу сторону холмов размыло, и я решил оставить фургоны, чтобы сегодня же вечером добраться сюда верхом. Называйте это изменение планов как хотите, Берд, хоть непредвиденными дорожными обстоятельствами, хоть «случаем»!

Эбнер замолчал, играя желваками на скулах.

– Но вовсе не случайно, сэр, то обстоятельство, что Мэдисон из Вирджинии, Саймон Кэрролл из Мэриленда и мой брат Руфус – честные люди, благородные и справедливые, – снова заговорил он. – Итак, сэр, если сегодня я по чистой случайности прибыл сюда раньше, чем фургоны из Вирджинии, то эта случайность сыграла на руку Мэдисону, Саймону Кэрроллу и моему брату Руфусу. Поэтому позвольте привести кое-какие события в качестве доказательства того, что благородные люди, которые честно относятся к своим собратьям, имеют некоторое отношение к случившемуся, мистер Берд.

Джентльмен теперь слушал с пристальным вниманием. Он отошел от окна и встал у стола, упершись пальцами в столешницу.

– К чему вы ведете, Эбнер? – спросил он.

Мой дядя поправил на шее широкий влажный шарф.

– Я веду к доказательству своей точки зрения, Берд, – ответил он.

– Но вы еще не рассказали, что же такое случилось?

Эбнер посмотрел на джентльмена сверху вниз.

– Нам некуда спешить, Берд. Прошла только половина ночи, а вы все равно не сможете продолжить свой путь.

– Не смогу продолжить путь! Что вы имеете в виду?

– А вот что. Полагаю, вы собирались отправиться на Пикадилли, чтобы посмотреть на танцующих женщин и на джентльменов, которые живут случайной жизнью. Но, поскольку вы никуда не поедете, у нас достаточно свободного времени для беседы.

– Эбнер, хватит загадывать загадки! – воскликнул мистер Берд.

Его собеседник слегка шевельнулся у камина.

– Я покинул караван фургонов в полдень, – начал он. – К тому времени, как на равнину опустилась ночь, моя лошадь с трудом шла под дождем по глубокой грязи. Весь мир стал похож на угольную яму. Бытует мнение, что лошадь может видеть в любую ночь, даже самую темную, но это заблуждение сродни тому, которое приписывает коням сверхъестественное восприятие. Моя лошадь натыкалась на деревья и ограды; время от времени в окне вспыхивала свеча, но не освещала мир, а только подчеркивала темноту. Казалось, я не

После короткой паузы мой дядя продолжил:

– Я ехал вдоль реки. Было темно, как в царстве сатаны. И вдруг я увидел свет и ваше судно, пришвартованное у берега. Казалось, свет горит где-то внутри него, и это пламя меня озадачило. Я спешился и поднялся на пароход. На борту не было ни души, зато я нашел источник света. Это был пожар, который только начал разгораться. На судне, наверное, недавно работал плотник и оставил кучу стружек и огарки свечей, вот в этой-то куче мусора и начался пожар.

Джентльмен сел в кресло рядом с двумя сальными свечами.

– Пожар! – повторил он. – Да, сегодня в моей каюте работал плотник и вполне мог оставить стружки, а может, и свечные огарки. Огонь был в моей каюте?

– Да. Там, на полу, разгоралось пламя.

– На полу! – повторил мистер Берд. И живо спросил: – Значит, в моей каюте ничего не сгорело? Там был письменный стол, Эбнер, с длинным ящиком красного дерева, он не сгорел?

– Не сгорел, – ответил мой дядя. – В нем было что-то ценное?

– Очень ценное, – ответил Берд.

– В таком случае, вы оставляете свои ценности на удивление незащищенными. Дверь в каюту была открыта.

– Но не письменный стол, Эбнер. Он был надежно заперт. Этот замок я привез из Шеффилда и ни один ключ, кроме моего собственного, не смог бы его отпереть.

Берд несколько мгновений сидел, приоткрыв рот, потирая подбородок изящной рукой, затем усилием воли вернулся к прежним добродушным манерам.

– Благодарю вас, Эбнер, вы спасли мое судно. И все благодаря странному стечению обстоятельств, которое привело вас сюда.

Джентльмен со смехом откинулся на спинку большого кресла.

– Но как же ваша теория, Эбнер? Это случайное событие ее не подтверждает. Стечение обстоятельств пошло на пользу не добрым людям и христианам, а мне. А я ведь не добродетелен и не христианин.

Мой дядя Эбнер не ответил, задумчиво глядя на собеседника. Дождь барабанил по оконному стеклу, в задней комнате продолжалось пьяное застолье.

– Берд, как, по-вашему, возник пожар? – спросил наконец мой дядя. – Виновата ли в нем недокуренная сигара? А если да, кто ее обронил – небрежный растяпа или враг?

– Враг, Эбнер, – уверенно ответил Берд. – Это дело рук проклятых поселенцев. Разве их посланец не угрожал мне? Разве не кричал, что если я здесь причалю, их хижины пострадают? Тогда я не придал значения угрозам, а зря. Мне следовало бы остерегаться злобы местных жителей. Но ведь они так легко сыплют угрозами, не подкрепляя их делом, что со временем перестаешь обращать внимание на их слова.

Джентльмен посмотрел на стоящего у очага широкоплечего мужчину.

– А вы что об этом думаете, Эбнер? Пожар устроили нарочно?

– По горящему мусору трудно сказать.

– И все-таки, каково ваше мнение? Что скажете, Эбнер?

– Пожар устроили нарочно, – ответил тот.

Берд встал и ударил кулаком по столу.

– Тогда, клянусь царством сатаны, я переверну все хижины поселенцев, когда завтра буду отплывать!

Дядя Эбнер не вспылил в ответ на жестокие слова собеседника.

– Вы причините бессмысленный вред невинным людям, – только и сказал он. – Поселенцы не поджигали ваше судно.

– Откуда вы это знаете?

Во всем облике дяди Эбнера теперь появились напористая сила и железная воля.

– Берд, позвольте напомнить, что у нас с вами недавно вышел спор. Вы сказали, что «случайности» бывают в равной степени со всеми, а я считаю, что они предопределены провидением божьим. Если бы я не приехал сюда сегодня вечером, судно сгорело бы, и вина за это пала бы на местных жителей. А Мэдисон из Вирджинии, Саймон Кэрролл из Мэриленда и мой брат Руфус, чья компания в Балтиморе страхует ваш пароход, понесли бы такие убытки, какие они едва могут себе позволить.

Голос Эбнера, по-прежнему ровный, стал твердым, как гранит:

– Потери понесли бы именно эти люди, а не вы, Берд – не добродетельный человек и не христианин, по вашему собственному признанию. Я прав, мистер Эвлин Берд?

Большие голубые глаза на смуглом лице расширились.

– Конечно, я должен был бы потребовать страховку, поскольку имел на это право, – хладнокровно, без тени страха, подтвердил Берд. – Но, Эбнер…

– Вот именно! – перебил мой дядя. – Теперь, мистер Берд, продолжим. У нас был еще один спор. Вы утверждали, что умный человек может перехитрить бога. И вы, сэр, взялись это сделать! Когда ваша команда пьянствовала, пароход остался без присмотра, поселенцы навлекли на себя подозрения, а ваш чемодан был собран для путешествия по суше в Балтимор, вы высматривали в окно, не вспыхнет ли пламя.

Голубые глаза джентльмена – странные глаза на фоне оливковой кожи – стали жесткими и невыразительными, как стекло. Его губы шевельнулись, а рука потянулась к оттопыренному карману атласного жилета.

Суровый, твердый и безжалостный, Эбнер продолжал:

– Но вы потерпели неудачу, Берд! Бог перехитрил вас! Когда я потушил горящий мусор, в каюте стало темно, и в темноте я увидел отблеск света, пробивающийся сквозь замочную скважину вашего письменного стола… Того самого, который открыть можете только вы и который вы так надежно запираете. В пустом ящике стола горели три огарка свечи.

Рука джентльмена продолжала ползти к жилетному карману.

Голос Эбнера зазвенел, как сталь:

– Перехитрить бога! Да ведь вы, Берд, забыли то, что мог сказать вам любой школьник. Вы забыли, что свечи в ящике из-за недостатка воздуха горят медленнее, чем мусор снаружи. Огарки на полу почти сгорели, но те огарки, которые вы заперли в ящике, на всякий случай – чтобы перехитрить бога, если, по случайности, подожженный на полу мусор не устроит пожар – они все еще горели, когда я сорвал крышку.

Ловкая рука джентльмена гибким змеиным движением выхватила «дерринджер»[27] из оттопыренного кармана. Но быстрее этого движения, быстрее взгляда Эбнер оказался рядом, и «дерринджер» упал на пол, не успев выстрелить. Кости тонких пальцев джентльмена хрустнули в железной ладони, и голос дяди Эбнера – громкий, гулкий, как труба – перекрыл шум бури и пьяные крики:

– И вы хотели перехитрить бога! Мистер Эвлин Берд, вам не перехитрить даже меня, ничтожнейшего из его созданий!

15. Скрытая тропа

Падал первый октябрьский снег, когда поздно вечером мой дядя Эбнер слез с лошади перед дверью огромного каменного дома, стоящего на склоне горы. За домом простирался лес, внизу лежали пастбища.

Было видно, что он и его лошадь проделали трудное и долгое путешествие. Когда старый слуга пригласил его войти, дядя Эбнер спросил:

– Кто сейчас в доме?

Слуга ответил двумя гэльскими словами, означавшими: «Красная орлица», и повел гостя через холл в столовую. Там в длинной комнате, освещенной сальными свечами, ужинала в одиночестве высокая женщина средних лет, за креслом которой стоял старый слуга. Такую сцену можно было бы увидеть где-нибудь на острове Скай лет сто тому назад. Самым примечательным во внешности женщины были две черты – ее горбатый нос и ее жесткие рыжие волосы.

Увидев моего дядю, она встала и воскликнула:

– Эбнер, клянусь богом, рада тебя видеть! Входи! Входи!

Дядя Эбнер вошел, и она усадила его за стол рядом с собой.

– Тебе нужно поесть, ведь судя по твоему виду, ты проделал долгий путь.

– Да, путь был долгим, – подтвердил мой дядя.

– Вороны пророка Ильи, что ли, послали тебя ко мне? – спросила женщина. – Потому что ты мне нужен.

– Зачем? – спросил дядя Эбнер, набрасываясь на говяжьи ребрышки и печеный картофель, поскольку обед, хотя и сервированный с толикой торжественности, был простым.

– А вот зачем: мне нужен свидетель, чье имя будет иметь вес в глазах всего мира.

– Свидетель, вот как?

– Да, свидетель, – кивнула женщина. – Эта страна сурово обходится со мной и пытается навязывать мне свою волю. Сегодня вечером в моем доме состоится свадьба, и я бы хотела, чтобы ты увидел ее собственными глазами. Моя племянница, Маргарет Макдональд, наконец-то образумилась.

Мой дядя опустил взгляд на скатерть.

– За кого она выходит?

– Его зовут Кэмпбелл, и он вполне подходит для такой глупой девушки, как Маргарет.

Мгновение дядя Эбнер не шевелился. Его руки, тело, даже веки стали неподвижными, будто сделанными из гипса. Потом он вернулся к еде.

– Значит, Кэмпбелл здесь? – только и спросил он.

– Приехал сегодня вечером, – ответила женщина. – В кои-то веки этот человек проявляет отвагу. Он получит девочку сегодня вечером или никогда. Кэмпбелл вместе с моим мужем Алленом Элиоттом перегоняют скот с пастбищ в Балтимор. Аллен остался со скотом на Камберлендской дороге, а Кэмпбелл прискакал сюда, чтобы забрать девушку или оставить ее. И независимо от того, уедет она с ним или останется, он сюда больше не вернется. Когда скот будет продан в Балтиморе, Кэмпбелл отбудет на корабле из Чесапика в Глазго.

Женщина насмешливо махнула рукой.

– То ли дьявол, Эбнер, то ли какой-то колдовской трюк сделал из Кэмпбелла мужчину. Раньше он был нерешительным и угрюмым, но сегодня я вижу в нем дух людей, которые пасли скот в Лоуленде.[28] В эту ночь он – Кэмпбелл из Гленлайона. Поверь мне, Эбнер, этот вечно колеблющийся парень теперь тверд, как дуб, и дьявольски храбр. Как человек может так измениться?

– Мужчина может колебаться между двумя хозяевами, – ответил мой дядя. – И быть до поры до времени слабым. Но когда он, наконец, сделает выбор, он получит то, что может дать ему хозяин: мужество небес, если он пойдет одним путем, или отвагу ада, мадам, если он пойдет другим.

– Мужчина! Мужчина! – рассмеялась женщина. – Если «тот, чье имя нельзя называть», как мы говорим, вложил свой дух в Кэмпбелла, он проделал великую работу. В эту ночь Кэмпбелл – просто старый дикий угонщик скота из Гленлайона, вот кто он такой!

– Ты думаешь, стоит смешивать кровь Макдональда из Гленко с кровью Кэмпбелла из Гленлайона?[29] – спросил дядя Эбнер.

Лицо женщины посуровело.

– Лорд Стэйр и Кэмпбеллы из Гленлайона перебили Макдональдов в Гленко вчера на рассвете или двести лет тому назад? Маргарет, хоть и дурочка, сама это сказала, прежде чем услышала мое последнее слово.

– Разве пословица не говорит, что горец не меняется?

– Но мир меняется, Эбнер, – возразила женщина. – Кэмпбелл не Красавчик Чарли[30]; он уже в средних летах, суровый и молчаливый, но он получит деньги за половину скота и сможет позаботиться об этой девочке.

Ее голос стал резким:

– Что Маргарет делать здесь, в этих горах, скажи мне? Мы беднеем! Нам нужно кормить стариков. Аллен едва ли сможет расплатиться с нашими долгами тем, что выручит за свою половину скота. Даже старый Макферсон, – она показала на старика за своим креслом, – пытался предостеречь девушку в своей манере ведьмовской болтовни: «Я вижу тебя в самой смертельной опасности, какая только может грозить девице, а широкоплечий мужчина спасет тебя». И то не было пустым пророчеством, Эбнер, эти слова основывались на здравом смысле. Наступили неурожайные годы, которые иссушат молодую дурочку, а Кэмпбелл наверняка достаточно широкоплеч, чтобы подходить на роль мужчины из предсказания. А теперь скажи, Эбнер, ты согласен остаться и быть свидетелем?

– Я буду одним из свидетелей, – медленно ответил дядя Эбнер, – если ты пошлешь за моим братом Руфусом, чтобы он был другим.

Женщина удивленно посмотрела на своего гостя.

– Это же двадцать миль по холмам. Мы сможем доставить сюда Руфуса только к утру.

– А до таверны Максвелла только три мили, – ответил дядя Эбнер. – Сегодня вечером Руфус там.

Горбоносая рыжеволосая женщина забарабанила по скатерти пальцами. Было понятно, о чем она думает. О ее непреклонной воле говорила вся округа. Чего бы ни захотела Красная Орлица, она без колебаний шла к цели. Но ее племянница боялась Кэмпбелла; он казался девушке злым. Не то чтобы он совершал злые поступки, просто Маргарет инстинктивно чувствовала, что натура Кэмпбелла похожа на ядовитую тварь, притворяющуюся ласковой и выжидающую своего часа. И страх, властный, непреодолимый, придал ей смелости сопротивляться воле старшей женщины. Всем было известно, что Кэмпбелл сватался к Маргарет и что ее тетя одобрила сватовство, но девушка сопротивлялась. Красная Орлица предвидела, что будут говорить люди в горах, и хотела предупредить сплетни, пригласив на свадьбу тех, в чьем слове никто не усомнится. Если Эбнер и его брат Руфус будут здесь, никто не поверит, что невеста вышла замуж по принуждению.

Хозяйка дома знала, какие сплетни породил ее властный характер. Она, а не ее муж, была главой семьи и с железной решимостью придерживалась всех обычаев горцев, всех формальностей, всех феодальных традиций, несмотря на новые демократические времена, несмотря на насмешки, вопреки бедности и неурожайным годам, которые выпали на долю ее дома. В этих нелегких делах ей никто не помогал. Ее муж, Аллен Элиотт, был человеком слабовольным и большую часть времени проводил на горном пастбище со

– Все равно твоего брата придется ждать, – наконец, сказала она. – А Кэмпбелл торопится, и женщины уже готовят невесту, и мы послали за священником… Таверна Максвелла, ты сказал?

Женщина встала.

– Хорошо, Эбнер, я заключу с тобой сделку. Я пошлю за Руфусом, но ты должен уговорить Кэмпбелла подождать. И ты должен уговорить его сам, Эбнер, потому что я не собираюсь объяснять ему, что послала за свидетелем, который сможет подтвердить свободную волю моей племянницы. Если ты сможешь заставить Кэмпбелла подождать, мы отложим свадьбу до приезда Руфуса. Но я не буду тебе помогать.

– Кэмпбелл в доме? – спросил мой дядя.

– Да, и готовится к приезду священника.

– Он один?

– Один, – ответила женщина с насмешливой улыбкой. – Как и подобает жениху, который должен заняться последними предсвадебными размышлениями.

– Тогда, – ответил мой дядя Эбнер, – я согласен на сделку.

Красная Орлица рассмеялась тяжелым мужским смехом.

– Задержи его, если сможешь. Это будет увлекательное занятие, Эбнер, и ты поупражняешься в сообразительности. Но действовать нужно тонко. Я не позволю тебе связывать жениха, подобно силачу в священном писании. – Она засмеялась громче. – Впрочем, связать его может оказаться не проще, чем действовать с хитростью. Он не слабее тебя.

Рыжеволосая женщина повернулась, чтобы выйти, но напоследок сказала, на этот раз спокойно:

– Эбнер, не суди меня слишком строго. Кто-то должен немного подумать о хорошеньких дурочках. Они похожи на полевые лилии, которые неразумно считают, что всегда будут цвести, что зимы не будет! Боже, да у них мозгов не больше, чем у телячьего рагу! И что такое их маленькие любовные увлечения по сравнению с жестокостью жизни? А их слезы, Эбнер, подобны летнему дождю, который льется из каждого облачка. Их головы забиты глупостями о том, что явится принц, и из-за этих бредней они не могут найти достойного мужчину! Я пошлю за Руфусом. А когда ты покончишь с ужином, Макферсон отведет тебя к Кэмпбеллу.

Не успела женщина выйти, как старик скользнул ближе к Эбнеру и прошептал:

– Друг мой, не найдется ли у тебя капельки?

– Никакого спиртного, Макферсон, – отрезал мой дядя.

Затуманенные глаза старика заморгали, как у полуослепшей совы.

– Это было бы так здорово, всего одна капелька на ночь.

– Прибереги выпивку для свадебного веселья, – сказал дядя Эбнер.

– Нет, дружище, какое там веселье! – Старик быстро огляделся по сторонам. – У орла есть клюв и когти, а что такое голубка, дружище?

– Что ты имеешь в виду, Макферсон?

Старик через стол уставился на гостя и сказал:

– У тебя плечи, как у твоего деда, приятель.

Мой дядя отложил вилку.

– Макферсон, что тебя беспокоит?

– Я родился в рубашке, поэтому умею видеть.

– И что же ты видишь? – спросил Эбнер.

– Летящего стервятника, – ответил старик, – но под ним темным-темно.

Дядя Эбнер снова застыл, словно вырезанная из дерева фигура.

– Стервятник! – повторил он.

– Да, дружище. Что нужно, чтобы спасти голубку?

– Стервятники… Может, и так, – пробормотал мой дядя.

– Красный орел и мерзкий стервятник! – воскликнул старик. – Да, друг мой, стервятник – это птица смерти!

– Птица смерти, но не хищная птица, – с этими словами дядя Эбнер встал и холодно добавил: – Судя по всему, у тебя есть фамильяр, Макферсон. Возможно, фамильяры продолжают появляться после Эндорской ведьмы. Это мир, полный тайн. Но я не должен приходить к тебе, чтобы вызвать дух Самуила, и теперь я понимаю, почему господь запретил колдовать. Потому что ты вводишь в заблуждение рабов божьих. Если в этом деле и замешан стервятник, Макферсон, то вряд ли он символ нашего жениха. А теперь не отведешь ли меня к Кэмпбеллу?

Старик распахнул дверь, и Эбнер вышел в холл. Стоило ему шагнуть за порог, как девушка, подслушивавшая у двери, бросилась прочь. Она была полуодета, вся в белом, как будто всего на мгновение вырвалась из рук утомленных женщин, готовивших ее к свадьбе. Ее бледное как мел, лицо и широко раскрытые испуганные глаза делали ее похожей на привидение.

Дядя Эбнер продолжал идти, как будто ничего не заметил, а старый шотландец, шагавший перед ним, только покачал головой и прошептал:

– Это было бы прекрасно – нынче ночью глотнуть капельку.

Они вошли в большую комнату, где на столе стояли свечи, а в камине горели каштановые поленья. Расхаживавший по комнате крупный мужчин средних лет остановился у камина; при виде Эбнера его лицо вспыхнуло яростью.

– Эбнер! – воскликнул он. – Кой дьявол тебя сюда принес?

– Было бы странно, Кэмпбелл, если бы дьявол был настроен против тебя, – ответил мой дядя. – На дьявола много клевещут. Священное писание говорит, что он почти равен царю царей. И он не так глуп, чтобы вводить в заблуждение свой народ и заманивать в ловушку своих слуг. Я считаю, Кэмпбелл, что он всегда ревностно защищает их интересы – изобретательный в хитростях и готовый прибегнуть к любой уловке, чтобы их спасти. Я не восхищаюсь дьяволом, мистер Кэмпбелл, но не считаю, что он виновен в отсутствии интереса к тем, кто ему служит.

– Тогда яснее ясного, что я ему не служу! – ответил Кэмпбелл. – Потому что, будь дьявол на моей стороне, Эбнер, сегодня ночью он не дал бы тебе войти в эту дверь.

– Ну, нет, – задумчиво ответил мой дядя, – из моего приезда ничего не следует. Я не признаю за дьяволом верховной власти. Над ним есть кое-кто другой, и если дьявол не всегда может управиться так, как того хотелось бы его слугам, они не должны обвинять его в предательстве их интересов.

Мужчина решительно отмахнулся.

– Эбнер, позволь мне выяснить кое-что. Ты явился сюда из-за каких-то пустых сплетен, чтобы помешать мне заключить брак? Или ты здесь случайно?

– Ни то, ни другое, – усевшись за стол, ответил мой дядя. – Я отправился в горы, чтобы купить скот, который вы с Элиоттом там пасете, и обнаружил, что вы уже отбыли со стадом в Мэриленд. Тогда на обратном пути я заехал сюда, в дом Элиотта, чтобы отдохнуть и задать корм своей лошади.

– Элиотт сейчас перегоняет стадо, – сказал Кэмпбелл.

– Нет, – покачал головой мой дядя, – Элиотта со стадом нет. Я обогнал стадо на Чит-ривер. Погонщики сказали, что ты нанял их сегодня утром, а сам уехал.

Мужчина у камина переступил с ноги на ногу.

– Сейчас поздняя осень, – сказал он. – Элиотт, должно быть, уехал вперед, чтобы позаботиться о пастбище и заготовке кормов.

– Он не уехал вперед, – ответил дядя Эбнер. – Арнольд и его погонщики явились по дороге из Мэриленда, и они его не видели.

– А он поехал не по дороге, он выбрал тропинку через горы.

Мой дядя некоторое

– Кэмпбелл, – наконец, сказал он. – Священное писание говорит, что есть тропа, которую не видит глаз стервятника. Элиотт поехал по такой тропе?

Кэмпбелл раздраженно передернул плечами и бросил:

– Послушай, Эбнер, я не могу ответить на подобную глупость.

– Что ж, тогда я могу ответить за тебя: Элиотт не поехал по такой тропе.

Кэмпбелл достал большие серебряные часы и открыл футляр ногтем большого пальца.

– Девушка уже должна быть готова.

– Кэмпбелл, отложи этот брак, – сказал мой дядя.

Тот вскинул глаза.

– Почему я должен его отложить?

– Ну, по той простой причине, что предзнаменования для твоей свадьбы неблагоприятны.

– Я не верю в приметы и предзнаменования.

– Священное писание пестрит описанием знамений, – заметил дядя Эбнер. – Было знамение для Иисуса Навина и знамение для Ахаза, и есть предзнаменование для тебя.

Могучий мужчина с ругательством шагнул к моему дяде.

– На какое такое проклятое предзнаменование ты намекаешь, Эбнер?

– Кэмпбелл, я согласен с твоим определением: предзнаменование и вправду проклятое.

– Скажи прямо! Какое предзнаменование? Какой знак?

– А вот какое: Макферсон, который родился в рубашке, видел летящего стервятника.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул Кэмпбелл. – Ты что, веришь в такую чушь? Макферсон видит свои предзнаменования в оловянной кружке с кукурузным виски, от которого ему могли бы примерещиться даже крылатые животные Иоанна Патмосского! Ты хочешь сказать, Эбнер, что веришь в видения Макферсона?

– Я верю в то, что вижу сам, – ответил мой дядя.

– И что же ты видел? – спросил мужчина.

– Я видел стервятника. А я родился без рубашки и не имею пристрастия к спиртному.

– Эбнер, ты бродишь в темноте, и у меня нет времени искать тебя на ощупь. Моя невеста, наверное, уже готова.

– Но готов ли ты? – спросил мой дядя.

– Приятель! – вскричал Кэмпбелл. – Ты что, вечно будешь ходить вокруг да около? Что ж, тогда иди к дьяволу! Я готов, а вот и женщины!

Но это была не невеста в сопровождении женщин, а Макферсон, который спросил, пора ли уже вести невесту.

Встав из-за стола, Эбнер заявил глубоким ровным голосом:

– Кэмпбелл, если невеста готова, то ты не готов.

Но его собеседник уже терял терпение.

– Черт бы тебя побрал! – закричал он. – Если ты имеешь в виду что-то конкретное, скажи, а не петляй по кустам!

– Кэмпбелл, по обычаю следует спрашивать, знает ли кто-нибудь причину, по которой брак не должен состояться. Должен ли я предстать перед собравшимися и назвать причину? Или мне сообщить ее тебе еще до начала свадьбы?

Эта угроза заставила Кэмпбелла насторожиться.

– Попроси всех подождать, – сказал он Макферсону.

Потом закрыл дверь комнаты и повернулся к моему дяде лицом – плечи расправлены, кулаки сжаты, с губ срываются проклятия.

– Итак, сэр, – и он снова выругался, – в чем дело?

Мой дядя встал, достал что-то из кармана и положил на стол. Это был кусочек хлопчатобумажного ворса, скрученного так, будто кто-то крепко покатал его в ладонях.

– Кэмпбелл, сегодня утром, когда я ехал по тропе на твоем горном пастбище, мне на глаза попалось что-то белое. Я наклонился и подобрал с твердой земли кусочек ворса. Это меня озадачило. Почему он здесь и в таком виде? Я начал осматривать землю, медленно двигаясь по все расширяющемуся кругу. Вскоре я нашел второй кусочек, затем третий, так же крепко скрученные, как и первый. И тут я заметил интересную вещь: все эти кусочки лежали на одной линии, которая вела вниз от тропы по склону пастбища к границе леса. Я вернулся на тропу и там, на спекшейся земле, рядом с этими кусочками ворса нашел место, куда вылили ведро воды.

Кэмпбелл подошел, встал напротив Эбнера и слегка наклонился, уставившись на ворс.

– И что дальше?

– Мне пришло в голову, – продолжал мой дядя, – что, возможно, такие же кусочки можно найти над тропой, а не только под ней, поэтому я поехал вверх по склону к ограде. Я не нашел ни единой скрученной ворсинки, но обнаружил кое-что другое: сорняки по другую сторону забора были вытоптаны. Я спешился и присмотрелся повнимательнее. Прямо над вытоптанными сорняками поперек верхней перекладины не так давно клали что-то железное.

– Продолжай, – сказал Кэмпбелл, когда Эбнер замолчал.

И тот, не сводя глаз с жениха, продолжил:

– От вытоптанного места след тянулся по прямой линии к тропе, туда, где выливали воду. Озадаченный, я сел в седло и поехал обратно вдоль линии, образованной кусочками ворса. На опушке леса я нашел огромное кострище. Там я снова спешился, пошел назад вдоль линии скрученного ворса и, присмотревшись повнимательнее, увидел, что клочки сухой травы и полынь тут и там примяты, как будто что-то протащили вниз по склону от тропы к куче сгоревших бревен. Итак, Кэмпбелл, что же произошло на том склоне?

Кэмпбелл распрямился и посмотрел моему дяде в лицо.

– А как по-твоему, что там произошло?

– Я думаю, – ответил Эбнер, – что кто-то сидел в траве за забором, положив на перекладину заряженное ружье с квадратным стволом, и из засады подстрелил того, кто шел по тропе. Потом стащил труп вниз по склону к куче бревен. Думаю, воду на тропе вылили для того, чтобы смыть кровь с того места, где упал убитый. Я не знаю, откуда взялись кусочки ворса, но, наверное, они очутились на траве тяжестью мертвого тела. Я правильно рассуждаю, а, Кэмпбелл?

– Правильно, – ответил тот.

Мой дядя изумленно посмотрел на Кэмпбелла, который ответил мрачным, решительным взглядом человека, готового справиться с любой угрозой.

– Эбнер, – сказал он, – ты что-то себе напридумывал. Так изложи свои выдумки простыми словами, будь добр.

Дядя Эбнер удивился еще больше.

– Кэмпбелл, раз уж ты хочешь полной ясности – вот она. Двое мужчин владеют большим стадом скота, которое нужно перегнать через горы в Балтимор и продать. Если один из партнеров будет выбит из седла выстрелом и преступление не раскроют, второй партнер сможет сам продать все стадо и положить кругленькую сумму себе в карман, верно? И если бы оставшийся в живых партнер был человеком дьявольской решимости, он мог бы попытаться добиться успеха в этом предприятии. Предположим, он нанял людей для перегона скота, сказав им, что партнер уехал вперед, а сам вернулся за женщиной, которую хотел взять в жены. Тогда он смог бы отвезти ее в Балтимор, продать скот и с женщиной и деньгами отплыть из Чесапика в шотландские высокогорья, откуда он родом! Кто сможет сказать, что стало с пропавшим партнером? Разве кто-нибудь сможет доказать, что пропавший не получил свою половину денег, а по дороге домой не столкнулся с грабителями, которые его убили?

Мой дядя замолчал, когда Кэмпбелл разразился громким издевательским хохотом.

– Пусть это послужит тебе уроком, Эбнер. Твои маленькие умозаключения верны,

– А кусочки ворса, – спросил мой дядя, – и мокрое пятно на тропе?

– Эбнер! – воскликнул Кэмпбелл. – Ты всю жизнь имеешь дело со скотом и не знаешь, как животные боятся крови? Мы не хотели волновать стадо, поэтому вылили несколько ведер воды там, где упала телка. А твои кусочки ворса! Что ж, я раскрою эту тайну. Чтобы не оставить кровавого следа, мы положили годовалую телку на старое стеганое одеяло и протащили ее на одеяле вниз по склону холма. Кусочки ворса, скатавшиеся под весом телки, остались там, где одеяло цеплялось за сорняки. Это случилось несколько недель тому назад, но дождя не было уже месяц, и «следы преступления», Эбнер, по воле провидения сохранились до твоего приезда!

– А груда бревен, – не отступал мой дядя – судя по тону, он желал получить исчерпывающие объяснения, – зачем надо было сжигать бревна на опушке леса?

– И после всех своих умозаключений ты еще задаешь такие вопросы? Чтобы избавиться от потрохов забитого животного, разумеется. Если бы мы оставили пятна крови, наш скот бы взбесился.

Кэмпбелл снова захохотал; теперь в его смехе слышались победные нотки.

– А теперь, Эбнер, – воскликнул он, – останешься ли ты посмотреть, как я женюсь? Или разочарованно уедешь? Ведь ты явился сюда в надежде увидеть, как меня повесят?

Мой дядя тем временем подошел к окну и сейчас, казалось, прислушивался не столько к собеседнику, сколько к тому, что происходило снаружи. Вдалеке, на крытом деревянном мосту, раздался слабый топот лошадиных копыт, и дядя Эбнер с мрачной улыбкой обернулся.

– Я останусь, – сказал он, – и посмотрю на твою свадьбу.

Свадьба была очень странной. Высокая, решительная женщина, похожая на саму Судьбу, одетые в лохмотья слуги со свечами в руках, священник – и невеста, укрытая фатой, такая безжизненная, что напоминала статую.

Церемония началась, и воцарилась тишина.

Мой дядя все еще стоял в соседней комнате у окна. Снег на дороге заглушал топот приближающихся коней, пока железные подковы не зазвенели по камням перед самой входной дверью. И тогда, будто он только того и ждал, дядя Эбнер громко объявил, что он против этого брака.

Рыжеволосая женщина с орлиным носом, повернувшись к нему, воскликнула:

– Ты-то почему против, ведь тебя это дело никак не касается?

– Я против потому, что Кэмпбелл направил Элиотта по ложному пути!

– По ложному пути! – повторила женщина.

– Да, по ложному пути. Иов говорит, что есть тропа, которой не видит глаз стервятника. Но тропу, по которой Кэмпбелл направил Элиотта, стервятник все-таки увидел.

Эбнер большими шагами вошел в комнату.

– Кэмпбелл, прежде чем я покинул то проклятое пастбище, я заметил, как канюк спустился в лес за кучей сожженных бревен. Я пошел туда и увидел в кустах обнаженное тело Элиотта с простреленным сердцем. Ты задался целью, Кэмпбелл, сжечь одеяло и одежду убитого, а остальное доверил стервятникам… Но стервятники, Кэмпбелл, тебя подвели.

Голос моего дяди стал громче:

– Я послал весточку моему брату Руфусу, чтобы тот собрал отряд и привел его в таверну Максвелла. Затем я заехал сюда отдохнуть и задать корм своей лошади, и застал тебя, Кэмпбелл, за осуществлением второго этапа твоего дьявольского плана! Я уговорил миссис Элиотт послать за Руфусом, чтобы он был свидетелем на твоей проклятой свадьбе, и взял с нее обещание отложить церемонию до его приезда.

Дядя поднял огромную руку со сжатыми бронзовыми пальцами, большими, как сцепные штифты телеги.

– Я бы остановил ее собственноручно, – сказал он, – но мне хотелось, чтобы люди с холмов повесили тебя… И вот они здесь.

В холле снаружи послышался громкий топот, вошла группа мужчин – широкоплечих, мрачных, решительных, и Эбнер назвал их всех по именам:

– Арнольд, Рэндольф, Стюарт, Элнатан Стоун и мой брат Руфус!

16. Край тени тучи

В наших краях встречались удивительные и разнообразные проявления мужества, но даже в Великих горах я никогда не видал человека, подобного Сайрусу Мэнсфилду. Он был стар и умирал, когда случилось это ужасное происшествие; но даже на пороге смерти, несмотря ни на что, он встретил свою судьбу в соответствии со своими языческими представлениями об общественном благе, и судить его должны его собственные боги.

Был долгий осенний день. Мертвец лежал в побеленном домике, уставившись в затянутый паутиной потолок. На его левой щеке виднелся след пули: она чиркнула вдоль брови и вонзилась в череп над ухом. Седеющие волосы стояли дыбом, как щетина, на мертвом лице застыло какое-то фанатичное выражение.

Высокая, худощавая женщина сидела на солнышке у открытой двери дома, держа на коленях полную тарелку веток гледичия, и сплетала эти ветки в подобие венка. Ветки были усеяны колючками, и руки женщины кровоточили от уколов – и подушечки пальцев, и ладони – но она сплетала ветки, не обращая внимания на свои исколотые руки.

Когда вошли мой дядя Эбнер и сквайр Рэндольф, женщина не встала, а с невозмутимым стоицизмом продолжала свою работу.

Мужчина и женщина были чужаками в этих краях и заняли одну из хижин на землях Мэнсфилда. Для местных оставалось загадкой, зачем они сюда явились; а теперь еще и гибель мужчины стала тайной за семью печатями.

Когда Рэндольф поинтересовался, как этот человек встретил свою смерть, женщина встала, ни слова не говоря, подошла к шкафу у стены, достала дуэльный пистолет и протянула судье. Только тогда она мрачно произнесла:

– Он был сумасшедшим. Он сказал: «Это дело требует кровавой жертвы».

Женщина пристально посмотрела на мертвеца и добавила:

– О да, он был сумасшедшим!

И она вернулась к своему стулу на солнцепеке перед дверью.

Рэндольф и Эбнер осмотрели оружие – красивый дуэльный пистолет с инкрустированным серебром прикладом и длинным восьмиугольным граненым стволом из твердой стали. Из него недавно стреляли, так как взорвавшийся капсюль все еще был на бойке ударника.

– Он был плохим стрелком, – сказал Рэндольф, – и едва не промахнулся.

Мой дядя внимательно осмотрел рану мертвеца и обожженную щеку под ней. Потом он начал медленно поворачивать оружие в руке, и Рэндольф нетерпеливо спросил:

– Ну что, Эбнер, этого человека убили из пистолета или его поразил перст божий?

– Его убили из пистолета, – ответил мой дядя.

– То есть, мы должны поверить этой женщине, а, Эбнер?

– Я готов ей поверить.

Они осмотрели хижину. На полу и на стене были пятна крови, на стволе пистолета тоже остались пятна, как будто мужчина,

Рэндольф составил свою докладную записку и вместе с Эбнером вышел на дорогу.

Был райский день. Дорога тянулась длинной бесконечной лентой на запад, к Огайо. На обширном поле негры убирали кукурузу и складывали ее в большие конические скирды, перевязывая их виноградной лозой. За полем, на высоком лесистом холме, стоял особняк с белыми колоннами.

Мой дядя достал из кармана дуэльный пистолет и протянул мировому судье.

– Рэндольф, такое оружие изготовлялось парами. Значит, должен быть еще один такой же пистолет. И на прикладе есть герб.

– В Вирджинии полно таких безделушек, – ответил судья. – Их покупают и продают, дают в залог и обменивают. Пистолет не поможет установить личность убитого. Кроме того, Эбнер, какое нам до этого дело? Он сам наложил на себя руки, к его смерти никто не имеет отношения – вот и пусть его тайны похоронят вместе с ним.

Судья покрутил поднятым указательным пальцем и процитировал Шекспира:

– «Дункан мертв, после долгой лихорадки он крепко спит». Не засвидетельствовать ли нам перед отъездом свое почтение Мэнсфилду?

Он показал на дом, похожий на белую глыбу снега, прилепившуюся к склону высокого утеса.

Во время этого разговора дядя Эбнер и Рэндольф стояли спиной к хижине, и тут мимо них прошла женщина. На ней была ситцевая шляпка с широкими полями для защиты от солнца, в руке она держала небольшой узелок из хлопчатобумажного платка. Медленно, словно отправляясь в бесконечное путешествие, она направилась по дороге на запад, в сторону Огайо.

Повинуясь какому-то импульсу, мужчины зашли в хижину. Мертвец лежал на прежнем месте – лицо обращено к потолку, руки нелепо скрещены – но теперь его растрепанные седеющие волосы прижимал венок из гледичия, над которым работала женщина. Солнечные пятна лежали на полу, в комнате царила тишина.

Рэндольф и Эбнер молча оставили хижину и поднялись по длинной дорожке к особняку на холме.

Мэнсфилд, накинув на плечи серую шаль, сидел в большом кресле на крыльце с колоннами – широком, прохладном, выложенным цветной плиткой, привезенной из Англии на парусном корабле.

Редко увидишь таких странных людей, как Мэнсфилд. Он был уже стар и умирал, но ничто не могло сломить его духа. Свет и тени лежали на его морщинистом лице, на большом, с горбинкой, костистом носу, на широкой челюсти, и делали еще выразительней суровые серые глаза.

– Мэнсфилд, – громко окликнул Рэндольф, – как поживаете?

– Жив еще, – ответил старик, – но в любой момент могу уйти из жизни.

– Мы все живем, Мэнсфилд, пока на то есть воля божья, – заметил мой дядя.

– Эй, Эбнер! – воскликнул старик. – Ты повторяешь церковную тарабарщину. Насколько мне известно, воля человека – единственная сила во вселенной, способная направлять ход событий. Никакие сверхъестественные силы не могут породить самое банальное событие или прекратить его. Ни один воображаемый бог или демон за всю историю человечества не повлиял на ход событий так сильно, как самое слабое человеческое существо за час своей жизни. Сядь, Эбнер, и позволь рассказать тебе правду, прежде чем я перестану существовать, как перестают существовать полевые мыши.

Старик показал на стоявшие поодаль массивные резные дубовые стулья, и оба посетителя сели.

Рэндольфу нравилась тщета таких дискуссий, и он сказал:

– Боюсь, Мэнсфилд, вы никогда не насладитесь удовольствиями рая.

Старик презрительно махнул рукой.

– Удовольствия, Рэндольф, это счастье маленьких людей; большие люди стремятся к чему-то большему. Они стремятся к удовлетворению, которое дает управление событиями. В этом и заключается единственное настоящее счастье: сокрушить все остальные авторитеты, быть единственным доминирующим авторитетом, направлять события по своему усмотрению. Это счастье творца вселенной, если творец вселенной вообще существует.

Он поерзал в кресле, расставив локти, растопырив пальцы и запрокинув костлявое лицо.

– Эбнер, я желаю тебе терпеть жизнь такой, какой ты ее считаешь, и твердить, что такова воля божья. Что же касается меня, я не позволю запугать себя и принудить к покорности. Никто не удержит меня от того, чтобы взяться за рычаг великого двигателя просто потому, что грохот этого механизма повергает других людей в ужас.

– Мэнсфилд, – ответил мой дядя глубоким, ровным голосом, – страх перед богом – это начало мудрости.

Старик сильно и резко взмахнул вытянутыми руками, словно стервятник, бьющий по воздуху огромными крыльями.

– Страх! – воскликнул он. – Да ведь страх, Эбнер, – это последнее животное начало, вцепляющееся в разум человека, поскольку страх возникает из инстинкта зверя. Первый человек считал богами окружавших его чудовищ. Наши отцы считали богами стихии, а мы считаем волей некоего божественного авторитета импульс, приводящий в движение механизмы мира. И всегда единственное существо во вселенной, якобы стоящее превыше всего прочего, боялось заявить о себе. Человек, способный все изменить, способный поступать так, как ему заблагорассудится, боялся призраков, которые никогда еще не поворачивали события так, как хочется им.

Старик сжал кулаки и опустил их резким насмешливым жестом.

– Я многого не понимаю, – сказал он, – но я не боюсь. Я не позволю смутным, унаследованным от предков страхам заставить меня подчиниться. Я не буду подчиняться тому, что обладает меньшей властью, чем я. Я не отдам управление событиями мертвым элементам, непродуманным законам или некоему неведомому влиянию. Все боги, которым когда-либо поклонялся человек, не могут сделать так, чтобы завтра произошли те или иные события, но я могу; следовательно, я – бог, стоящий над теми богами. И как бог, стоящий превыше прочих богов, может передать власть над событиями в их руки?

– Значит, Мэнсфилд, вы только что действовали, руководствуясь этими убеждениями? – спросил дядя Эбнер.

Старик быстро повернул к нему костлявое лицо.

– Ну-ка объясни, Эбнер, на что ты намекаешь своим дельфийским изречением?

Вместо ответа мой дядя показал на побеленный домик.

– Кто тот покойник, что лежит вон в той хижине внизу?

– Об этом тебе может сказать Рэндольф, – ответил Мэнсфилд.

– До сегодняшнего дня я никогда его не видел, – заявил судья.

– Ах, Рэндольф! – воскликнул старик. – Как же ты вершишь правосудие, если у тебя такая ненадежная память? В середине лета было заседание окружного суда. Ты что, забыл то расследование?

– Нет, не забыл, – ответил судья. – Расследование было идиотское. Одна из негритянок Никсона сообщила о заговоре рабов – дескать, они хотят отравить колодцы и напасть на людей с каким-то курьезным оружием. Она взяла описание оружия из речей одного проповедника… Нечто вроде копья. Если бы она назвала что-нибудь посовременнее, мы бы скорее поверили ее рассказу.

– Что ж, Рэндольф, не хочу подвергнуть сомнению мудрость твоих судей, но она сказала правду. Женщина видела пики, а не копья всадников Израиля. Ты заметил незнакомца, который

Лицо судьи просветлело.

– Клянусь господом, аболиционист! – воскликнул он.

Рэндольф пощелкал золотыми печатями, висящими на его жилетном кармашке и добавил, описав пальцем круг:

– Что ж, он сам наложил на себя руки.

– Туда ему и дорога. – Мэнсфилд выпятил челюсть, похожую на лемех. – Так и должно быть с подобными ему паразитами. Мы на Юге слишком беспечны по отношению к этим злобным рептилиям. Мы должны давить их везде, где встретим: они представляют угрозу миру на нашей земле, подстрекают рабов к поджогам и убийствам. Они должны стоять вне закона, как кугуар или волк. Мы должны набраться смелости и уничтожить этих тварей; судьба республики в наших руках.

– Она в руках божьих, – заметил дядя Эбнер.

– Божьих! – воскликнул Мэнсфилд. – Я бы не оставил места в палате представителей такому богу! Когда мы сидим сложа руки, Эбнер, янки всегда побеждают нас. Да уж, приятель, если так пойдет и дальше, все закончится тем, что нас будут лишать собственности в судебных процессах, и вместо того, чтобы диктовать республике свою волю, мы будем отвечать мелкому адвокату из Новой Англии возражениями и опровержениями.

– Байонет будет лучшим ответом? – спросил мой дядя.

– Знаешь, Эбнер, ты меня забавляешь. Эти янки не выносят штыкового боя. Они торговцы, Эбнер, они торгуют акциями и сталелитейными заводами.

Мой дядя пристально посмотрел на Мэнсфилда и сказал:

– Вирджиния придерживалась такого же мнения о Новой Англии, когда высадились королевские войска. Очень многие думали так же. Да что там, сэр, даже Вашингтон, направлявшийся на север, чтобы командовать нашей армией, когда услышал о битве при Банкер-Хилле[31], не поинтересовался, кто победил; его единственным вопросом было: «Сражалось ли ополчение Массачусетса?» Оно сражалось, Мэнсфилд, с беспримерным мужеством.

Дядя Эбнер посмотрел на огромную долину, усыпанную снопами спелой кукурузы, и в его голосе зазвучали задумчивые нотки:

– Ситуация в республике тяжелая, и я полон страха. В руках божьих все наконец наладится само собой. Если бог будет действовать медленно и аккуратно, все рано или поздно наладится. Но ни вы, Мэнсфилд, ни аболиционисты не препоручите это дело воле божьей – вы примчитесь и уладите его с помощью силы. Вы прорубите свою собственную короткую тропу через предначертанный богом путь, и я трепещу при мысли о том, какие реки крови вы прольете.

Хотя Эбнер говорил о страхе, крупные черты его бронзового лица были безмятежны, свидетельствуя о глубокой вере.

– В это жаркое время, – продолжал он, – наша единственная надежда на мир – быть справедливыми, обеспечивать повсюду соблюдение закона, пресекать насилие, беспристрастно судить каждого человека, который берет закон в свои руки, и, если такой человек виновен, наказывать его в соответствии с буквой закона без страха или снисхождения, поддерживать общественное мнение о честных действиях и отправлять правосудие вопреки шумихе!

Когда он говорил таким голосом, его слова казались чем-то конкретным, имеющим размеры и вес.

– Должен ли фанатик, подстрекающий наших рабов к убийствам, предстать перед судом присяжных как джентльмен? – спросил Мэнсфилд.

– Да, Мэнсфилд, именно как джентльмен, и именно перед судом присяжных! Если бы фанатик убил гражданина, я бы приговорил его к повешению, и если бы гражданин убил фанатика, я приговорил бы его к повешению, без малейшей разницы в процедуре. Я бы показал Новой Англии, что правосудие Вирджинии беспристрастно. И вся Новая Англия последовала бы примеру Вирджинии, и по всей стране закон встал бы против набирающего силу произвола.

– Эбнер, ты такой же бездельник, как и твой бог, – фыркнул Мэнсфилд. – Я знаю более быстрый способ.

– Готов в это поверить, – отозвался мой дядя. – Кто убил сумасшедшего аболициониста в той хижине?

– Не все ли равно, если зверь мертв?

– Мне не все равно.

– Тогда выясни это сам, Эбнер, если тебе не все равно, – сказал старик, щелкнув зубами.

– Я уже выяснил, – заявил дядя Эбнер, – и он умер такой странной смертью при таком необычном вмешательстве, что я не могу спасти штат от позора.

– Его смерть самая простая, какую только можно себе представить, – сказал Рэндольф. – Тот дурак покончил с собой.

Подобное умозаключение напрашивалось само собой. Вся страна была напряжена до предела. Назревало нечто страшное, и на фоне огромной тучи, повисшей на горизонте, люди начали придавать своему имуществу и своей жизни слишком мало значения. Страна готовилась к войне, и для того, чтобы ее разжечь, хватило бы и одной смерти. Тысячи безумцев были готовы принести себя в кровавую жертву. То, что фанатик застрелился в Вирджинии в надежде, что рабовладельцев обвинят в его убийстве и, таким образом, будет спровоцирована война, при тогдашнем накале страстей казалось вполне вероятным. А для безумца собственная смерть стала бы лишь незначительной жертвой в борьбе за бессмертную победу в священной войне.

Мой дядя пытливо посмотрел на судью и улыбнулся.

– Думаю, Мэнсфилд вряд ли поверит в самоубийство.

Старик рассмеялся.

– Прекрасное объяснение, Рэндольф, – сказал он, – и я порекомендую его всем, но сам я в самоубийство не верю.

– Не верите? – переспросил судья, переведя взгляд с Эбнера на старика. – Но, Эбнер, ты же сам сказал, что та женщина говорила правду!

– Она действительно говорила правду, – ответил мой дядя.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул судья. – Почему ты ходишь вокруг да около? Если ты веришь той женщине, почему вы, джентльмены, не верите моему заключению, основанному на ее словах?

– Я не верю ему, Рэндольф, по той убедительной причине, что я знаю, кто его убил…

– А я не верю в него по столь же убедительной причине, – вмешался Мэнсфилд, – по самой убедительной причине в мире, Рэндольф… – Громкий голос старика разнесся среди колонн крыльца. – …Потому что я сам его убил!

Дядя Эбнер не шевельнулся. У Рэндольфа был такой вид, будто он не верил своим ушам. Судья порылся в кармане, достал пистолет и положил его на подлокотник кресла, но ничего не сказал. Признание ошеломило его.

Изможденный старик встал и гомерически расхохотался.

– Хо! Хо! Значит, ты думал, что я испугаюсь, Рэндольф, и буду метаться, как твои маленькие человечки, потрясенный, охваченный страхом? – Он театральным жестом закутался в шаль. – Страх! – Смех Мэнсфилда снова прозвучал высоким стаккато. – Даже дьяволы в христианском аду Эбнера нуждаются в страхе! Я застрелил это существо, Рэндольф! Слышишь? И ты боишься за меня – как бы меня не повесили и я не угодил в ад Эбнера?

Притворный ужас в голосе старика был невыразимо драматичен. Мэнсфилд показал на пистолет, лежащий на подлокотнике кресла.

– Да, – сказал он, – пистолет – мой. Эбнер должен был догадаться об этом по гербу Мэнсфилда.

Старик посмотрел на судью со странной иронической улыбкой и вошел в дом.

– Подожди, Рэндольф! – крикнул он. – Сейчас я представлю доказательства и распутаю твое дело.

Задетый за живое словами Мэнсфилда, Рэндольф горько выругался.

– Клянусь вечностью, – воскликнул он, – я боюсь не больше любого из божьих созданий, но этот человек ставит меня в тупик!

Он говорил правду. Он был мировым судьей в Вирджинии в ту пору, когда эту должность могли занимать только джентльмены. Ему недоставало уравновешенности и способностей его предков-первопроходцев, он был склонен к тщеславию и напыщенным речам, но страх был ему неведом.

Тут старик вышел, неся шкатулку розового дерева, и судья пристально посмотрел на него.

– Мэнсфилд, предупреждаю: я представитель закона, и если вы совершили убийство, я добьюсь того, чтобы вас повесили.

Старик взглянул на Рэндольфа со своей сводящей с ума иронической улыбкой.

– Опять стращаешь, Рэндольф? Неужели ты всегда будешь взнуздывать меня страхом? Неужели только страх спасет меня от виселицы и ада Эбнера? Я слишком долго не обращал внимания на такую угрозу, поэтому ты должен найти для меня причину повесомей.

Мэнсфилд открыл шкатулку и достал пистолет, похожий на тот, что лежал на подлокотнике кресла Рэндольфа.

Непринужденно держа оружие в руке, старик сказал:

– Это существо явилось сюда, чтобы поговорить со мной, и, подобно джинну, выпущенному из медного кувшина, я предложил ему самому выбрать свою смерть.

Он рассмеялся, радуясь приведенному сравнению.

– Восхищенный его героизмом, Эбнер, я отнес пистолет вон туда, к ступеням крыльца, и отдал ему, а сам взял этот, второй пистолет и часы моего отца и сел здесь. «Через три минуты, сэр, – сказал я, – я вас пристрелю. Такова моя цена за то, чтобы вы произнесли речь. Валяйте, говорите, пока не истек срок. Для вашего удобства я буду отсчитывать минуты». И вот, Эбнер, я сидел здесь с часами моего отца, пока это существо разглагольствовало с моим пистолетом в руке. Я объявил, что время пошло, и он обратился ко мне с такой речью: «Черный негр будет отмыт кровью добела!» Я ответил: «Одна минута, сэр!» Его вторым тезисом было: «Господь сделает Вирджинию владением выпей!», а я ответил: «Две минуты вашего времени истекли!» «Юг – это один большой бордель!» – крикнул он, и я ответил: «Три минуты, мой славный друг», – и выстрелил в него, как и обещал! Он бросился в темноту, унося мой заряженный пистолет, и скрылся в хижине, где вы его и нашли.

На мгновение воцарилось молчание, потом мой дядя вытянул руку и показал туда, где вдали виднелся темный силуэт женщины, идущей по дороге через просторный луг.

– Мэнсфилд, – сказал он, – вы подожгли пороховой погреб, который бог, будь у него время, погасил бы. Вы подорвали веру всего мира в нашу искренность. Вирджинию будут винить в смерти этого человека, а мы не можем повесить вас за убийство!

– Почему не сможем? – вскричал Рэндольф, вскочив в приступе бурного гнева. – Республика не выдавала каперских свидетельств и не объявляла никого стоящим выше закона. Ни Мэнсфилд, ни кто-либо другой не имеют разрешения на убийство. Я добьюсь, чтобы его повесили!

Мой дядя покачал головой.

– Нет, Рэндольф, ты не сможешь это сделать.

– Почему? – с вызовом спросил взбешенный мировой судья. – Разве Мэнсфилд важнее закона? Разве ему вручили судебное постановление об освобождении от ответственности после того, как он убил того сумасшедшего?

– Но он его не убивал, – возразил дядя Эбнер.

Рэндольф изумленно застыл, а Мэнсфилд медленно покачал головой; на губах старика застыла ироническая улыбка.

– Нет уж, Эбнер, дай Рэндольфу самому разобраться с этим делом. Я же сказал, что застрелил то отродье.

Затем старик учтивым жестом протянул моему дяде руку.

– Будь спокоен. Если бы страх мог меня подмять, я боялся бы того, что пострашнее виселицы Рэндольфа. Я умру и буду похоронен раньше, чем большое жюри сможет провести расследование.

– Мэнсфилд, успокойтесь, потому что вы его не убивали, – сказал дядя Эбнер.

– Как не убивал?! – вскричал старик. – Я застрелил его – вот так!

Он сел в кресло и, достав пистолет из шкатулки, направил его на воображаемого человека на противоположной стороне крыльца. Рука мужчины не дрожала, стальное дуло сверкало на солнце.

– Поскольку вы стреляли вот так, – сказал мой дядя, – вы его не убили. Послушайте, Мэнсфилд: пистолет, из которого убили аболициониста, держали книзу дулом и стреляли с близкого расстояния. Ожог на лице убитого находится под пулевым отверстием. Если бы пистолет держали как обычно, ожог был бынадним. Таков закон пистолетных ранений: в какую сторону вы повернете оружие, в такой будет и ожог. Если направить пистолет вниз, ожог будет ниже раны.

Ирония на лице старика стала уступать место удивлению.

– Как же тогда это существо умерло, если я в него не попал?

Мой дядя взял оружие, лежащее на подлокотнике кресла Рэндольфа.

– В воображаемой дуэли Мэнсфилда убитый не стрелял, – сказал он. – Тем не менее, из этого пистолета стреляли. И обратите внимание – на острых краях ствола размазана кровь. Думаю, я знаю, что произошло. Безумец с пистолетом бросился в хижину, чтобы принести себя в «кровавую жертву» и, сведя счеты с жизнью, развязать войну. Кто-то пытался помешать ему совершить такой сумасшедший поступок, схватился за дуло пистолета и в ходе борьбы также был ранен – в руку. У кого в той хижине была ранена рука, Рэндольф?

– Клянусь богом живым! – воскликнул мировой судья. – У женщины, которая плела венок из колючек! Ее работа была прикрытием, чтобы мы не заметили ее раненную руку!

Эбнер посмотрел через бескрайние луга на крошечную фигурку вдали, растворявшуюся в сумерках далекой дороги, ведущей к Огайо.

– Она прикрывала колючим венком свою раненую руку, – отозвался он. – А может, венок символизировал также миссию покойного – так, как она ее себе представляла? Кто знает! Сердце женщины – глубочайшая из всех загадок бога!

17. Приемная дочь

– Разве она не красавица, э, Рэндольф?

Веспатиан Флорно взял бокал французского бренди, сделал большой глоток и поставил бокал на стол.

Дом Флорно, самый необычный в Вирджинии, был построен по иностранному образцу. Весь второй этаж с восточной стороны занимали две просторные комнаты с большими двустворчатыми окнами до самого потолка. В то безоблачное утро мир был желтым, сухим и обожженным, но солнце светило неярко, а осенний холодный воздух бодрил.

Мой дядя вместе со сквайром Рэндольфом, старым сельским врачом Стормом и хозяином дома, Веспатианом Флорно, сидели в одной из огромных верхних комнат за длинным столом из красного дерева, изготовленным в Англии и доставленным сюда на корабле. Рядом с пузатой бутылкой французского бренди стояло несколько бокалов.

После выпитого

Флорно был человеком, ради встречи с которым стоило бы проделать долгий путь… Раньше, но не сейчас. У него была фигура афинянина, лицо, отлитое в каком-то забытом литейном цехе близ Арно, густые вьющиеся волосы цвета красного дерева и глаза, похожие на бархатистые итальянские каштаны. Эти превосходные черты создал небесный работник, но теперь каким-то дьявольским колдовством они превратились в мерзкие. «Адские чары», – подумал бы тот, кто пристально вгляделся бы в лицо Флорно. В таком ужасном превращении виновно было время и грехи под стать грехам Гоморры.

– Дочь французского маркиза, э? – продолжал Флорно. Его шарф и тонкая рубашка с оборками были испачканы, атласный жилет заляпан спиртным. – Из-за насмешки богов похищенная из монастырского сада и проданная в рабство! Эту легендарную историю рассказывает каждый цветной в Новом Орлеане.

Легендарная или нет, история повествовала именно о девушке, на которую смотрел Флорно. Эта девушка была идеальным воплощением красоты, никому и в голову не пришло бы пожелать изменить хоть одну линию ее фигуры, хоть одну черту лица. Овал лица, сужающийся к подбородку, кожа нежно-оливковая, какая встречается на Востоке… Девушка стояла в комнате перед дверью, освещенная утренним солнцем, в причудливом, очаровательном наряде молодой знатной девицы того времени. Она вошла на зов пьяного Флорно, и на ее лице был ужас.

А Флорно продолжал хриплым, отвратительным голосом:

– Мой брат Шеппард, приехавший на север, чтобы осмотреть наши с ним владения, представил ее как свою приемную дочь. Но когда прошлой ночью он упал замертво в этой комнате, и я занялся подготовкой его тела для судейского расследования… Что же тогда я нашел, джентльмены? Я нашел купчую на имущество десятилетней давности, весьма соблазнительное имущество! Возможно, французское и благородное имущество, украденное из монастырского сада! Возможно! Но украденное не моим братом Шеппардом. Возможно, в сентиментальном смысле слова она и вправду его приемная дочь! Возможно! Но по закону, я думаю, она – часть собственности, переходящая к его наследникам. А, Рэндольф?

И Флорно протянул через стол сложенный желтый лист бумаги. Судья поставил на стол свой почти нетронутый бокал и просмотрел купчую.

– Все составлено по форме, – ответил он. – И вы правильно истолковываете суть бумаги, Флорно, в соответствии с буквой закона. Но, я полагаю, вы не захотите применить этот закон на деле?

– Почему бы и нет, Рэндольф? – воскликнул тот.

Судья твердо посмотрел ему в лицо.

– Вы и так благодаря случаю получили достаточно, сэр. Вы с вашим братом Шеппардом совместно владели поместьем после смерти вашего отца, а теперь, после смерти брата, остались его единственным наследником. Вы же не захотите оставить у себя его приемную дочь?

И Рэндольф, перейдя на формальный тон, разъяснил:

– Эта купчая будет иметь силу в суде в отношении любых непредусмотренных целей, не сопровождаемых намерением, выраженным в каком-либо явном действии. Она также закрепит нынешний статус девушки в качестве рабыни. Судьи могут поверить, что ваш брат Шеппард был убежден, что она теперь свободна, когда выкупил ребенка в нежном возрасте и осуществил неофициальное удочерение. Но судьи будут считать документ незыблемым, и их не обеспокоит предположительное, но юридически не закрепленное, освобождение.

– Они будут так считать, и я буду так считать! – воскликнул Флорно. – Вы так легко призываете меня отказаться от своих прав!

Его лицо приняло плотоядное выражение.

– «Откажись от нее», э! Она же леди! О, Рэндольф, я бы отдал Шеппарду пятьсот золотых орлов за эту маленькую красавицу – пятьсот золотых орлов наличными! Посмотрите на нее, Рэндольф. Вы еще не так стары, чтобы не оценить ее достоинства – изящные лодыжки, стройное тело, осанка чистокровной лошадки. Клянусь честью, в ней течет кровь французского маркиза и капля черной крови ее не испортит.

Он рассмеялся, щелкнув пальцами, в восхищении от собственного остроумия.

– Эта капля всего лишь делает благородную леди товаром! А возможно, на самом деле капли черной крови в ней нет. Боже мой! Старина, я бы выложил и тысячу орлов, если бы Шеппард выставил ее на продажу. Тысячу! А теперь я получаю ее даром! Шеппард падает мертвым в моем доме, и я получаю ее в наследство.

Веспатиан Флорно сказал сущую правду. Он и его брат Шеппард после смерти отца совместно унаследовали имущество старика. Оба брата не были женаты, и теперь, после смерти Шеппарда, оставшийся в живых брат Веспатиан по закону считался единственным наследником имущества покойного: его домов, его земель и его рабов. Купчая внесла девушку в список имущества Шеппарда, которому предстояло перейти по наследству к Веспатиану Флорно вместе с поместьем и землями. Все это досталось Веспатиану, поскольку судьба склонна менять ситуацию в мгновение ока, словно кто-то наверху бросил игральные кости.

В то утро на рассвете Веспатиан Флорно приказал негру скакать за старым сельским доктором Стормом, сквайром Рэндольфом и моим дядей Эбнером. В полночь, в этой самой комнате, где они сейчас сидели, Шеппард встал, держа в руке свечу, чтобы уйти к себе – и вдруг упал замертво. По словам Веспатиана, брат был мертв, прежде чем он успел к нему подбежать. Теперь покойник лежал, выбритый и одетый для погребения, в соседней большой комнате.

Старый Сторм раздел умершего и не обнаружил никаких подозрительных следов. На теле не было ни царапин, ни ушибов. Доктор не смог сказать, какой жизненно важный орган внезапно отказал – возможно, лопнул сердечный сосуд. Во всяком случае, смерть наступила не в результате насилия или отравления. Старый Сторм говорил, что каждое смертельное зелье или травка оставляют на теле жертвы свою подпись и печать, и, если иметь зоркое зрение, их можно увидеть так же, как ножевую рану или синяки, оставленные руками убийцы.

Вердиктом Рэндольфа стало: обычная смерть «по провидению божьему». Такой итог подвели судья и доктор Сторм и такой результат своего расследования они огласили согласно требованиям закона.

Мой дядя Эбнер никак не прокомментировал их заключение. Он подошел, посмотрел на тело и промолчал. В вердикте Рэндольфа он не согласился с формулировкой «по провидению божьему», отвергнув ее выразительным взмахом руки. Ему не нравился этот термин в любом человеческом понимании данного выражения.

– В таких случаях следовало бы скорее писать «по попущению божию», – сказал он, но не подал виду, что его возражение имеет какой-то особый подтекст.

Вид у дяди Эбнера был глубоко озадаченный.

Когда по команде Веспатиана Флорно в комнату вошла девушка, дядя продолжал хранить молчание, но когда Флорно во всеуслышание объявил о своих намерениях, крупная челюсть Эбнера напряглась так, будто под его загорелой кожей скрывались металлические кости.

Погрузившись

Пока судья и Флорно разговаривали, а Сторм смотрел себе под ноги, девушка, безмолвная и испуганная, украдкой бросила на моего дядю полный ужаса взгляд, похожий на мелькнувшую тень. Под столешницей большого стола тянулась широкая доска, соединявшая резные ножки и образовывавшая нечто вроде полки, немного приподнятой над полом. Быстрым испуганным взглядом девушка показала Эбнеру на эту доску из красного дерева. Посмотрев вниз, дядя увидел на полке большую сложенную клетчатую скатерть и набор огромных шахматных фигур из слоновой кости. Скатерти хватило бы, чтобы расстелить ее по всей просторной столешнице, но шахматные фигуры по сравнению с квадратами все равно казались непропорционально крупными: круглые шишечки на головках пешек были размером с мраморные шарики. Рядом с фигурами лежала шкатулка розового дерева для дуэльных пистолетов.

Дядя наклонился, поднял эти предметы и положил на стол.

– Значит, Флорно, – сказал он, – вы играли в шахматы со своим братом Шеппардом?

Флорно быстро повернулся и осушил весь бокал, прежде чем сказать:

– Я развлекал брата как мог. В горах Вирджинии нет ни одной кофейни, в которую можно было бы с ним пойти, и ни одной танцовщицы, которая могла бы порадовать глаз.

– И какова была ставка в игре? – спросил мой дядя.

– Я уже забыл, Эбнер. Какая-то пустячная.

– Кто выиграл?

– Я, – быстро ответил хозяин дома.

– Вы выиграли, – сказал дядя Эбнер, – и это вы помните. Но что именно выиграли, вы забыли! Есть над чем поразмыслить.

Флорно выругался, его лицо потемнело от гнева.

– Не все ли равно, Эбнер, много я выиграл или мало? Сегодня все, что в этом доме, – мое!

– Но вчера вечером не все здесь было вашим, – заметил мой дядя.

– Мой выигрыш был моим, – парировал Флорно.

– Вот тут-то и кроется пункт, который я хотел бы рассмотреть. Кто-то может выиграть, но не получить то, ради чего играл. Кто-то может объявить это своим, а проигравший может отрицать его претензии. Если бы ставка была велика, проигравший мог бы отказаться от уплаты. И как можно было заставить его платить?

Флорно поставил бокал на стол, наклонился и пристально посмотрел на моего дядю.

Эбнер медленно, большим и указательным пальцами, расстегнул серебряные крючки на шкатулке розового дерева.

– Я думаю, – сказал он, – что если некий джентльмен выиграет и ему откажутся отдать выигрыш, он может принять меры, чтобы отстоять свои права, но не в суде и не с помощью какого-либо юридического постановления. Он может прибегнуть к методам, к которым привыкли прибегать джентльмены в не столь отдаленные времена.

Дядя Эбнер открыл ящик, достал два пистолета… И явно пришел в недоумение. Оба пистолета были чистыми и заряженными.

Флорно, подперев подбородок ладонью, рассмеялся. У него было прекрасное лицо и звонкий смех – так могли бы смеяться ангелы, пошедшие за сатаной, временно одержав перевес над воинством Михаила и забыв о преисподней.

– Эбнер, вы одержимы дурными привычками, и они приводят вас к самым безумным фантазиям! – воскликнул Флорно. Смех так и клокотал у него в горле. – Позвольте мне изложить в общих чертах вашу теорию. Это очень красивая теория; правда, в ней не хватает некоторых мелочей, но она яркая и полная драматического напряжения. Позвольте обрисовать ее так, как она стоит перед вашим внутренним взором… Не бойтесь, я не омрачу ее ни деликатной заботой о коварном злодее, ни смягчением его злой натуры. Я раскрою темные деяния подлого создания!

Он сделал паузу и продолжал, издевательски подражая манерам трагедийных актеров:

– В этом доме настал час разверзшихся могил – то есть полночь. Веспатиан Флорно сидит за столом со своим добрым братом Шеппардом. В злом сердце Веспатиана живет алчность Давида, сына Иессеева. Он хотел бы обладать благородной дочерью латинского маркиза, по иронии судьбы ребенком проданной в рабство… Но по бдительному провидению божьему, для таких случаев созданному и предусмотренному, его добрый брат Шеппард купил девочку и удочерил! Заметьте, Эбнер, как прекрасно это вписывается в формулы трагических поэтов! Нечестивый Веспатиан Флорно, потерпев неудачу в своих планах купить девушку, движимый наущением дьявола и не испытывающий страха божьего, играет в шахматы со своим добрым братом Шеппардом. И вот Флорно выигрывает долю брата в поместье и землях и его последний золотой. Насмехаясь, он соблазняет брата на финальную игру, в которой все ставится против этой Ифигении. Злой дух, невидимый, но грозный, приходит Веспатиану на помощь. Он выигрывает. В ужасе, потрясенный, ошеломленный осознанием совершенной глупости, добрый брат Шеппард отказывается от сделки. Они сражаются на дуэли, стреляясь через стол, и Веспатиан, будучи лучшим стрелком, убивает своего доброго брата Шеппарда! Ой, Эбнер, это же план «Поэтики»[32], без малейших упущений. Он составлен и подогнан под стиль Еврипида!

Во время этой декламации прекрасное лицо Флорно, покрытое испариной, весь его облик Адониса казались мужественными и энергичными благодаря стремительному потоку слов. Старый Сторм не обращал на него внимания, а Рэндольф слушал так, будто отмечал периоды речи. Мой дядя продолжал озадаченно сидеть перед разложенными на столе предметами. Что касается девушки – когда глаза оратора останавливались на моем дяде, она украдкой, но настойчиво продолжала указывать на шахматные фигуры.

Дядя Эбнер начал переворачивать фигурки, прикрыв их рукой, лениво, как человек, который в задумчивости водит пальцами по столу. И вдруг он замер и положил ладонь на одну из фигур. Это была пешка, такая же большая, как и остальные шахматные фигуры, но без круглого набалдашника из слоновой кости на верхушке. Его отпилили!

Флорно, поглощенный своим лицедейством, не обращал внимания на то, чем занимается мой дядя, а продолжал развивать свою главную мысль:

– Это греческий план трагедии, разработанный в Афинах в пятом веке до рождества Христова. Такому плану следовали Софокл и Эсхил. Обратите внимание, как он перекликается с эллинской идеей о доминирующей судьбе, управляющей делами людей, языческой и недоброй. Невинный и добродетельный человек у эллинов не имеет преимущества перед хитрым и порочным. Так и здесь – добрый Шеппард умирает, а злой Веспатиан забирает его дочь, его имущество и земли, чтобы наслаждаться прекрасной жизнью, долгой и счастливой!

Флорно явно принял глубокую задумчивость слушателя за замешательство из-за остроумия оратора.

– Такая

Мой дядя, прикрыв рукой изуродованную пешку, спокойно и задумчиво поднял глаза на этого человека и сказал:

– Вы с большим педантизмом цитируете поэтов-трагиков. Что ж, я тоже их процитирую: «Нередко, чтобы нас завлечь в беду, орудья мрака говорят нам правду!»[33] Сколько правды было сейчас в вашей речи?

– Ну, Эбнер, – воскликнул Флорно, – если вы ищете истину, а не выдумки, основанные на какой-то теории, то сколько в моей речи может быть правды, как по-вашему? Если бы не гранитные выступы реальности, можно было бы выдувать радужные пузыри воображения и наблюдать, как они во всей своей красоте путешествуют к звездам! Но, увы, они сталкиваются с жесткими гранями твердокаменных фактов и лопаются. Начнем с того, что из пистолетов никто не стрелял…

– Пистолет можно перезарядить, – ответил мой дядя.

– Но нельзя выстрелить в человека так, Эбнер, чтобы на его теле не осталось следа от пули!

Тут Флорно показал на старого доктора.

– Я послал за Стормом тогда же, когда послал за Рэндольфом, чтобы оградить себя от любых намеков и сплетен. Спросите его, есть ли на теле моего брата следы насилия.

Старик поднял морщинистое, иссохшее лицо и ответил:

– Ни единой отметины!

Веспатиан Флорно перегнулся к нему через стол.

– Вы уверены? Возможно, вы ошибаетесь.

В его словах была такая же язвительная насмешка, как в тех, с какими Илия обратился к жрецам Ваала.

Доктор решительно махнул рукой.

– Вуаля! Я имел дело с тысячью мертвецов! Я не ошибаюсь!

Веспатиан Флорно воздел руки в притворном отчаянии.

– Увы, Эбнер, мы должны отказаться от вашей прекрасной теории. Она делает честь вашему творческому чутью, и, если бы не этот пустячок, мы могли бы представить ее широкой публике. Но, видите ли, Эбнер, Сторм и весь мир безосновательно будут настаивать на том, что пуля оставляет след. Я не думаю, что мы сможем убедить их в обратном. Мне жаль вас, Эбнер. У вас хорошая репутация в Вирджинии, репутация, которую нужно поддерживать. Давайте подумаем; возможно, есть способ обойти упомянутый доктором обескураживающий факт.

И он приложил ладонь ко лбу, делая вид, что раздумывает.

Именно в этот момент, когда лицо Флорно оказалось прикрыто, девушка, стоя перед дверью, сделала странный знак моему дяде Эбнеру. Веспатиан Флорно, убрав руку, мельком увидел выражение ее лица и, разразившись громким смехом, стукнул кулаком по столу.

– Боже мой! – воскликнул он. – Клянусь душой сатаны! Эта скромница подмигивает Эбнеру!

Увидев лишь выражение лица девушки, но не заметив ее отчаянного жеста, он зарычал, изображая ревнивый гнев.

– Я не позволю, чтобы в моем доме кто-то пялился на мою собственность. Вы ответите за это, Эбнер, на поле боя чести. И предупреждаю вас, сэр: у меня самый верный глаз и самая твердая рука в горах Вирджинии.

Флорно сказал чистую правду. Этот человек был настоящим чудом природы. Он мог рассечь веревку пистолетным выстрелом с десяти шагов; он мог с дальней стороны комнаты загнать пулю в гвоздь, удерживавший ковровую дорожку. С оружием того времени он обращался уверенно и владел им точно и смертоносно.

– Ни один мужчина, – воскликнул он, – не унесет с собой этот изящный багаж. Выбирайте оружие, Эбнер; давайте сразимся за прекрасный соблазн!

Он говорил легкомысленно, в шутку. Но лицо моего дяди теперь озарилось какой-то великой целью. Такое лицо может быть у человека, который начинает видеть объем и очертания предмета, хотя до сих пор, несмотря на все свои старания, не мог его разглядеть.

К удивлению Флорно, Эбнер протянул руку, взял один из пистолетов и внезапно выстрелил в деревянную каминную полку за столом. Потом встал и осмотрел отметину. Пуля едва вошла в фанеру.

– Вы используете небольшой заряд пороха, Флорно.

Тот был озадачен этим поступком, но ответил без промедления:

– Эбнер, в том-то все и дело. Я понял, что, поскольку пистолет во время выстрела дергается в руке, при стрельбе мешают попасть в цель два главных обстоятельства: во-первых, резкое нажатие на спусковой крючок, а во-вторых, подпрыгивание дула из-за отдачи. Ни один человек не сможет твердо держать оружие, если заряд пороха слишком большой. Если хочешь попадать в цель с точностью до миллиметра, пороха нужно класть немного.

Это показалось всем убедительным объяснением, но ни один из присутствующих так и не понял, назвал ли Флорно главную причину, или же его пистолеты были заряжены так по каким-то другим, более тонким мотивам.

– Но, Флорно, – сказал мой дядя, – при дуэли насмерть такой заряд мог бы помешать достижению цели.

– Ошибаетесь, Эбнер, – возразил тот. – Тело человека мягкое. Если не попасть в кость, даже самый пустячный заряд вгонит пулю в жизненно важный орган. Нет никакой пользы в том, чтобы прострелить человека насквозь, словно нанизывая его на нитку. Малой толики пороха для смертельного выстрела хватит.

– Тогда, может быть, есть смысл не стрелять так, чтобы пуля прошла навылет, – сказал Эбнер.

Флорно спокойно посмотрел на моего дядю и махнул рукой.

– Не возражаю, Эбнер, но все равно – что толку от таких выстрелов? Все дело в том, чтобы всадить пулю с точностью до волоска, чтобы она попала точно в выбранную точку. Посмотрите, что дает небольшой заряд пороха.

Взяв другой пистолет, он мгновение подержал его в руке, а потом выстрелил туда же, куда недавно стрелял Эбнер. На каминной полке не осталось следов. Можно было подумать, что пуля, если она была в стволе, просто испарилась. Но когда все присмотрелись, то увидели, что пуля Флорно вогнала в дерево чуть глубже пулю моего дяди. Это была поразительная меткость; неудивительно, что мастерство хозяина дома стало притчей во языцех.

– Вы стреляете, как пращники Вениамина![34] – только и сказал мой дядя.

Он вернулся к столу и остановился, глядя на Флорно и сжимая в левой руке изуродованную пешку из слоновой кости. Девушка, этот оцениваемый товар, все еще стояла в дверях; Сторм и Рэндольф без большого интереса наблюдали за происходящим.

– Флорно, вы сказали нам больше правды, чем хотели, – проговорил Эбнер. – Скажите теперь, как умер ваш брат Шеппард?

Лицо Флорно изменилось, в глазах появилась появились решимость и настороженность, пальцы крепче сжали пистолет.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул он. – Вы снова о том же! Шеппард упал и умер – там, где вы сейчас стоите,

Мой дядя повернулся к старому эксцентричному доктору.

– Сторм, как умер Шеппард Флорно?

Старик пожал плечами и развел нервными чуткими руками.

– Не знаю. Может быть, подвело сердце. Никаких следов насилия на нем нет…

Тут вмешался Рэндольф:

– Эбнер, ты задал вопрос, на который не может ответить ни один человек. Так бывает, что что-то вдруг отказывает в организме, и мы умираем. У нас нет ни малейшего намека на причину смерти Шеппарда.

– Ну почему же, – отозвался мой дядя, – по-моему, намек есть.

– И какой же? – спросил Рэндольф.

– А тот самый, который красноречивый Веспатиан только что дал нам в своей речи. Я думаю, он изложил причину смерти в удачном воспоминании из Книги Самуила.

Дядя сделал паузу и посмотрел сверху вниз на сидящего у стола Флорно.

Тот поднялся на ноги. Лицо и манеры хозяина дома разительно изменились; теперь в его голосе звучала угроза, глаза потемнели.

– Эбнер, пора положить этому конец, – заявил он. – Я пытался ответить на ваши неприятные намеки шуткой, я опроверг их неоспоримыми фактами. Но я не собираюсь продолжать в том же духе. Сейчас я оправдаюсь, как подобает джентльмену.

Мой дядя пристально посмотрел на этого человека.

– Флорно, если вы хотите доказать свою невиновность с помощью средневекового метода, я предлагаю более простой и действенный способ тех времен. В Вирджинии запрещено решать спор в личном поединке. Это запрещено законом, и мы не можем прибегать к таким методам. Но испытание, которое я предлагаю взамен, в равной степени средневековое. Оно основано на той же старой и стойкой вере, что промысел божий укажет виновных, к тому же оно не противоречит закону.

Мой дядя Эбнер многозначительно обвел глазами всех в комнате.

– То же поколение людей, которое верило в испытание поединком, в священный кусок[35], в зажатый в руке раскаленный лемех как в средство проверки того, виновен ли человек в убийстве, верило также, что если убийца прикоснется к своей жертве, то из тела убитого потечет кровь. Флорно, если вы хотите прибегнуть к одному из средневековых приемов, пойдемте со мной в соседнюю комнату. Прикоснитесь к телу своего брата Шеппарда, и я даю честное слово, что соглашусь с тем, что покажет это испытание.

Невозможно было решить, что Эбнер шутит, и все же его предложение выходило за рамки разумного.

Сторм, Рэндольф и даже девушка, стоящая в дверях, воззрились на моего дядю с удивлением.

Веспатиан Флорно был просто поражен.

– Черт возьми, приятель! – воскликнул он. – Суеверия свели вас с ума. Как вы можете верить в такое?

– Я предпочитаю поверить такому испытанию, – ответил мой дядя, – чем тому, что на поединке бог направит пулю убийцы, – и добавил – решительно и веско: – Если вы хотите избавиться от моих подозрений, если хотите свободно распоряжаться унаследованными землями и имуществом и наслаждаться ими, войдите в комнату и в присутствии этих свидетелей прикоснитесь к мертвому телу вашего брата Шеппарда. На нем нет никаких отметин. Сторм не обнаружил раны, которая могла бы кровоточить. Вы говорите, что ни в коей мере не повинны в его смерти. Вам ничто не угрожает, и после завершения испытания я уеду, чтобы заверить каждого, что Шеппард Флорно умер, как написал в своем заключении Рэндольф, по провидению божьему.

Мой дядя протянул руку в сторону соседней комнаты и через стол посмотрел в лицо Флорно.

– Войдите первым и прикоснитесь к мертвецу.

– Клянусь душой сатаны! – воскликнул Веспатиан. – Если вы настаиваете на такой глупости, вы ее полу́чите. Проклятые суеверия впились в вас, как колючки в овечью шерсть, Эбнер.

Он повернулся, распахнул дверь и вошел в соседнюю комнату. Остальные последовали за ним – Сторм, Рэндольф, потрясенная и испуганная девушка и мой дядя Эбнер.

Шеппард Флорно лежал, одетый для погребения, на столе в центре комнаты. Утреннее солнце, проникавшее сквозь высокие окна, заливало ярким светом его лицо с опущенными веками; лицо, на котором, подобно маске, лежала печать смерти.

Все встали вокруг мертвеца, мирного и спокойного под этим великолепным солнечным саваном, и Флорно уже собирался прикоснуться к телу брата, когда мой дядя останавливающим жестом протянул руку.

– Флорно, покойник должен видеть, кто подходит и прикасается к нему. Я открою ему глаза.

При этих словах, к полному недоумению двух других мужчин, Веспатиан Флорно вдруг выругался и бросился на моего дядю. Веспатиан обезумел от ужаса, он был широкоплечим и высоким, но даже его молодость и ярость не могли помочь ему в схватке с Эбнером. Выпивка и излишества сдались перед чистой жизнью в горах под ветром и солнцем, и Флорно рухнул под ударом кулака моего дяди, как падает бык под ударом дубины.

Все столпились вокруг мертвеца и его брата, лежащего без сознания на полу.

– Эбнер, Эбнер! – первым вскричал Рэндольф. – И какова разгадка этой ужасной тайны?

Вместо ответа мой дядя приподнял веки мертвеца. И, наклонившись, Рэндольф и старый Сторм увидели, что Шеппард Флорно был убит выстрелом в глаз и что головка пешки из слоновой кости вставлена в отверстие от пули, чтобы округлить поврежденное глазное яблоко под закрытым веком.

Пока девушка всхлипывала, цепляясь за руку моего дяди, Рэндольф разорвал купчую в мелкие клочья.

Старый доктор широко раскинул скрюченные руки.

– Боже мой! – с отвращением вскричал он. – Мой отец служил полевым хирургом у Наполеона, я вырос среди мертвецов, а здесь, в горах Вирджинии, меня одурачил какой-то пьяный убийца!

18. Виноградник Навуфея[36]

В нашей стране часто говорят о верховной власти народа, и многим людям представляется, что это своего рода фикция. Они задаются вопросом: в чем заключается такая власть, кто является ее хранителем и как ее можно было бы осуществить на деле, если бы были устранены представители закона и государственные учреждения. Я не из тех, кто размышляет об этой тайне, потому что я видел верховную власть народа – изначальную, высшую власть – в действии и без прикрас. И я понял, насколько она могущественна и насколько ужасна. Я знаю, где она находится, кто ее хранит, как ее используют, если возникает такая необходимость.

В зале суда собралась огромная толпа, потому что буквально вся округа съехалась на этот печально известный судебный процесс.

Элиху Марша нашли застреленным в его доме. Он лежал в одной из комнат, в его груди зияла дыра, в которую можно было бы просунуть большой палец. Марш, вспыльчивый старик, пережил остальных членов своей семьи, поэтому жил один. Он владел богатыми землями, но только

Когда соседи обнаружили Марша, в доме все осталось на своих местах; к нему залезли явно не с целью ограбления, поскольку значительная сумма денег лежала на своем месте.

Поначалу показалось, что ничего загадочного в убийстве нет, потому что исчез работник фермы. Этот человек был чужаком в наших краях: он приехал откуда-то из-за гор несколько месяцев тому назад и поступил на работу к Маршу. Крупный светловолосый мужчина, молодой и симпатичный, он производил впечатление человека благородного происхождения, а не обычного рабочего. Он назвался Тейлором, но, поскольку не любил болтать попусту, больше о нем почти ничего не было известно.

Вся округа поднялась на ноги, и подозреваемого настигли у подножия гор. При нем был узел с запасной одеждой, на плече висело длинноствольное охотничье ружье. Вот какую историю он рассказал: Марш рассчитался с ним в то утро, и работник в полдень вышел из дома, но забыл свое ружье и вернулся за ним. До фермы он добрался около четырех часов, прошел на кухню, снял ружье с кизиловой подставки возле камина и сразу вышел из дома. Он не видел Марша и не знал, где тот находился. Работник заявил, что его ружье заряжено одной большой свинцовой пулей – он зарядил его, чтобы убить бродячего пса, который иногда подходил к дому, но недостаточно близко, чтобы его удавалось подстрелить. Когда Тейлору указали, что сейчас ружье разряжено, подозреваемый изобразил удивление и сказал, что не стрелял из него и до сего момента не замечал, что оно разряжено. На вопрос, почему он так внезапно решил покинуть наши места, он ничего не ответил.

Работника доставили обратно, поместили в окружную тюрьму, и теперь он предстал на сентябрьском заседании окружного суда.

Суд собрался рано. Хотя судья Саймон Килрейл был землевладельцем и жил в своем загородном поместье примерно в полудюжине миль отсюда, утром он приезжал верхом в здание суда, а вечером возвращался домой с юридическими документами в седельных сумках. Законником он становился только на время судебных заседаний, в остальное время убирал сено и пас скот, а также пытался приумножить свои земли. Как и любой другой человек в горах, он усердно занимался сельским хозяйством и не меньше остальных жаждал заполучить еще акр-другой земли.

В Вирджинии владение землей было знаком отличия. Мистер Джефферсон аннулировал титулы, пожалованные Георгом Третьим, и только земля оставалась признаком знатности. Судья хотел стать одним из знатных землевладельцев и уже проделал немалый путь к достижению своей цели. Но, когда собирался суд, он становился юристом и восседал на своем месте такой же бессердечный и такой же резкий на язык, как и любой из английских судей.

Думаю, на этом процессе присутствовали все, кроме младенцев и престарелых. Мой дядя Эбнер и чудаковатый старый доктор Сторм сидели на скамье у центрального прохода, а я – позади них, потому что был еще подростком, которому позволили лицезреть, как ужасен и суров закон.

В центре всеобщего внимания находился, несомненно, подозреваемый – он восседал на скамье подсудимых с невозмутимым видом человека, безразличного к жизненным проблемам. Но не все глядели только на него: мой дядя Эбнер и Сторм наблюдали за девушкой, которая обычно пекла для Марша и убирала в его доме. Она была красива своеобразной красотой: темноволосая и темноглазая, как цыганка, с нравом переменчивым, как апрель, полный грозы и солнца. Девушка сидела среди свидетелей, сжимая в руках маленький носовой платок, и нервничала так, будто вот-вот могла забиться в истерике. Мне подумалось, что именно по этой причине старый доктор и посматривал на нее. То на ее глаза наворачивались слезы, то она с вызывающим видом вскидывала голову и мяла в пальцах платок, завязывая его узлом. В зале многие были напряжены и многие свидетели встревожены; наверное, я бы не обратил внимания на девушку, если бы не перешептывания Сторма и моего дяди Эбнера.

Судебный процесс продолжался, и стало ясно, что обвиняемого повесят. Его упрямый отказ назвать причину своего поспешного ухода мог быть истолкован только в одну сторону, а косвенные улики выглядели неоспоримыми. Под сомнением оставался лишь мотив, и судья привел такое количество примеров других дел и говорил с такой суровой решимостью, что никакого снисхождения к обвиняемому ждать не приходилось. Да, судья был суров к этому парню, и никакого сочувствия у публики чужак не вызывал, потому что убийство было жестоким: жертвой стал пожилой человек, и убили его не в порыве внезапной ярости, которая могла бы хоть как-то оправдать случившееся.

На всех процессах, представляющих большой общественный интерес, когда большинство улик против обвиняемого, всегда наступает момент, когда все люди в зале суда единодушно соглашаются с приговором. Даже если нет никаких видимых признаков такого единодушия, каждый его чувствует, и это – момент сильнейшего потрясения.

Судебный процесс над Тейлором подошел к такому поворотному моменту, и на мгновение воцарилась глубокая тишина, как вдруг сидевшая среди свидетелей девушка разразилась рыданиями. Она встала, сотрясаясь от плача, и слова застряли у нее в горле, а слезы, когда она закрыла лицо руками, просочились сквозь пальцы.

То, что она сказала, расслышал сначала только судья, но не сидящие в зале. И слова девушки заставили судью вскочить, а присяжных – столпиться вокруг свидетельницы. Только тогда подсудимый нарушил свое молчание – чтобы яростно все отрицать. Мы слышали, как его голос прорвался сквозь шум всеобщего смятения, и видели, как он изо всех сил пытается добраться до девушки и заставить ее умолкнуть. Но то, что она сказала, вскоре стало известно всем, потому что было запротоколировано и подписано; и это вывело дело против Тейлора, выражаясь адвокатским языком, из-под контроля суда.

Девушка сама убила Марша. И вот каким образом и по какой причине это произошло: они с Тейлором были влюблены друг в друга и собирались пожениться. Но накануне смерти Марша они поссорились, и на следующее утро Тейлор покинул страну. Что послужило поводом для ссоры? Марш сказал Тейлору кое-что, касавшееся репутации девушки. На следующий день она пришла в дом, обнаружила, что ее возлюбленный исчез, узнала, в чем причина его исчезновения и, взъярившись на того, кто отнял у нее возлюбленного, сняла с подставки у камина ружье и убила Марша. Затем она положила ружье на место и ушла. Это было около двух часов дня и примерно за час до того, как Тейлор вернулся за своим

Настроение собравшихся в зале суда круто изменилось: теперь все решили, что наконец-то докопались до истины, поскольку история не только соответствовала косвенным уликам против Тейлора и его рассказу, но и раскрывала мотив убийства. Она также объясняла, почему подозреваемый отказался назвать причину своего ухода. То, что Тейлор отрицал слова девушки и пытался заставить ее замолчать, означало лишь одно: будучи мужчиной, он не позволил бы любимой женщине принести себя в жертву ради него.

Я не могу перечислить все юридические процедуры, на которые ушли последние часы работы суда. Девушка твердо стояла на своем, ничто не могло заставить ее изменить признательные показания. После всех формальностей, какие требовал закон, ее передали на попечение шерифа, чтобы завтра утром она предстала перед судом.

Тейлора не освободили, а оставили под стражей, хотя дело, казалось, было полностью раскрыто. Судья отказался разрешить адвокату заключенного вынести вердикт. Он сказал, что отзовет присяжных заседателей и продолжит рассмотрение дела, и, казалось, не желал отступать от буквы закона до тех пор, пока кого-нибудь не осудят за это преступление.

В тот вечер мы поехали домой вместе с судьей Килрейлом, поскольку нам было по пути. Он говорил с дядей Эбнером и доктором Стормом о пастбищах и ценах на скот, но, к моему разочарованию, не о судебном процессе. Только один раз он поинтересовался, почему прокурор не вызвал ни врача, ни моего дядю в качестве свидетелей, хотя они первыми обнаружили Марша, а Сторм был в числе врачей, осматривавших тело. Сторм объяснил, что он смертельно оскорбил прокурора, когда перед его выборами заявил, что только джентльмен должен занимать подобный пост.

– Я всего лишь процитировал мистера Гамильтона, – сказал Сторм, – но этот человек воспринял мои слова как ужасное оскорбление и тем самым доказал правдивость слов мистера Гамильтона.

А дядя Эбнер заметил, что, поскольку ни одно обстоятельство, связанное со смертью Марша, не вызывало сомнений и в суде опрашивались другие люди, прибывшие в дом убитого примерно в то же время, прокурор, несомненно, счел дальнейшие показания излишними.

Судья кивнул, и разговор перешел на другие темы.

У ворот дома Килрейла, после обычных для тех времен церемонных прощаний, судья пригласил нас зайти, и, к моему удивлению, дядя Эбнер и Сторм приняли приглашение. Я увидел, что хозяин дома тоже удивлен – и, как мне показалось, раздосадован – но он провел нас в свою библиотеку.

Я не мог понять, почему дядя Эбнер и Сторм захотели тут остановиться, пока не вспомнил, как с самого начала они рассматривали девушку. Тогда мне пришло в голову, что они заглянули к судье в надежде услышать от него хоть какое-то слово в ее пользу. Меня девушка тоже не оставила равнодушным. Принеся себя в жертву, она проявила безоглядную храбрость, и в характере этих двух мужчин было помочь ей всем, чем удастся.

Они действительно зашли к судье, чтобы поговорить о той девушке, но то, что они сказали, не сыграло ей на руку. Эбнер и Сторм поведали необычную историю: когда начался судебный процесс, они придерживались мнения, что Тейлор невиновен, но позволили выступить всем свидетелям, чтобы посмотреть, к чему приведут их показания. Дело в том, что прокурор упустил из виду некоторые косвенные улики, указывающие на вину женщины и невиновность Тейлора. Когда Сторм осмотрел тело Марша, он обнаружил, что мужчина умер от яда и был уже мертв, когда в него попала пуля. Это означало, что выстрел сделали, чтобы сфабриковать улику против Тейлора. Женщина пекла для Марша тем утром, а яд был в хлебе, который он съел в полдень.

Эбнер еще не закончил свои объяснения, как вошел слуга и спросил судью Килрейла, который час. Судья, глубоко впечатленный рассказом, сидел в глубокой задумчивости; он достал из кармана часы и некоторое время просто держал их в руке. Только потом до него как будто дошло, о чем его спрашивают, и он ответил, что у часов кончился завод, а ключ куда-то потерялся. Эбнер сказал слуге, сколько сейчас времени, и предложил, если получится, завести часы своим ключом. Судья передал ему часы, мой дядя завел их и положил на стол.

Мне показалось, что Сторм с интересом наблюдает за этой сценкой, но судья, все еще погруженный в размышления, не замечал ничего вокруг. Наконец он словно очнулся и сказал:

– Это проясняет дело. Женщина убила Марша по мотивам, которые указала в своем признании, и сфабриковала улику против Тейлора, потому что тот бросил ее. Таким образом, она жестоко отомстила за себя сразу двоим… Как это все-таки по-женски – натворить такое, а потом раскаяться и признаться.

Судья спросил моего дядю, не хочет ли тот сообщить еще что-нибудь. Только что я мог поклясться, что перед приходом слуги дядя Эбнер собирался сказать еще что-то, но теперь он ответил, что нет, не хочет, и попросил привести лошадей.

Судья вышел распорядиться, чтобы привели лошадей, а мы остались в библиотеке. Мой дядя был спокоен и сосредоточен, как будто обдумывал какую-то идею, но Сторм нервничал, как проскользнувшая в дом бродячая кошка. Когда дверь закрылась, врач вскочил со стула и принялся бегать по комнате, разглядывая стоящие на полках книги по юриспруденции в кожаных переплетах. Внезапно он остановился и вытащил небольшой томик, провел по нему указательным пальцем, подавил ругательство и сунул книгу в карман. Он поманил пальцем моего дядю, они начали разговаривать о чем-то в нише окна и говорили, пока не вернулся судья.

Я был уверен, что эти двое собирались сообщить судье что-то такое, что могло бы свидетельствовать в пользу женщины, ведь виновная или нет, она поступила правильно, когда встала и призналась. Но что-то в беседе с судьей заставило их передумать. Возможно, они поняли, что их заступничество тут не поможет.

Когда мы покинули дом судьи Килрейла, Сторм и дядя Эбнер ехали впереди меня, разговаривая друг с другом, но я не мог расслышать, о чем именно они говорили; уловил только обрывок их диалога.

– Но в чем же мотив? – спросил доктор Сторм.

А мой дядя ответил:

– Он в двадцать первой главе Книги Царств.

Назавтра мы приехали в окружной суд пораньше – и правильно сделали, потому что зал суда был переполнен, люди стояли даже в проходе до самых дверей. Увидев это, дядя принес из кабинета окружного клерка большую регистрационную книгу, и я обрадованно уселся на нее. Теперь я мог видеть, что делается в зале. Здесь собралась вся округа, и Сторм тоже пришел; по сути, здесь были все сколько-нибудь значимые люди.

Шериф открыл заседание, в зал ввели арестованных, и

Приказав зачитать признание девушки, судья велел ей встать. Тейлор снова попытался протестовать, но его силой усадили на место. Девушка храбро встала, но была бледна как полотно и стояла с широко раскрытыми глазами. Ее спросили, не отказывается ли она от своего признания и понимает ли его последствия. Она дрожала с головы до ног, но отчетливо ответила, что не отказывается и все понимает. На мгновение воцарилась тишина. Судья уже собирался заговорить, когда в зале суда раздался другой голос. Я повернулся, сидя на книге, и обнаружил, что мой дядя Эбнер встал.

– Я оспариваю это признание! – громко заявил он.

Весь зал суда пришел в движение. Взгляды собравшихся были прикованы к двум стоящим людям: стройной бледной девушке и широкоплечему мрачному Эбнеру.

– На каком основании вы его оспариваете? – спросил пораженный судья.

– На том основании, что ее признание – ложь!

Если бы в этом помещении упала булавка, мы бы услышали звук ее падения.

У девушки перехватило дыхание, а Тейлор приподнялся и тут же рухнул на место, как будто у него внезапно ослабели колени. Судья открыл рот, но мгновение или два не мог произнести ни слова.

Еще бы ему было не удивляться! Эбнер только что оспорил признательные показания, которые сам же поддержал в разговоре с судьей, и выступил в защиту невиновности женщины, виновность которой сам доказывал. То есть в частном порядке он занял одну позицию, а публично – другую. Что же он имел в виду своим внезапным заявлением?

Меня не удивило, что голос судьи звучал сурово, когда Килрейл, наконец, заговорил:

– Это нарушение законной процедуры. Возможно, женщина отравила Марша, а может быть, его убил Тейлор, и между двумя подозреваемыми существует некий сговор. Вы предполагаете это? Но если вы знаете нечто, что прольет свет на преступление, вас в любом случае не время сейчас выслушивать. У вас будет достаточно возможностей высказаться, когда я начну рассмотрение дела.

– Но вы никогда не будете рассматривать дело, – ответил дядя Эбнер.

Я не берусь описать напряженный интерес, с которым люди в зале суда, затаив дыхание, слушали их разговор. Через открытые окна до нас доносились голоса из деревни, топот лошадей и шаги людей. Никто не понимал, к чему клонит Эбнер, но он был человеком, который не бросает слов на ветер, все это знали.

Судья с разъяренным видом повернулся к нему и спросил:

– Что вы имеете в виду?

И мой дядя ответил жестким низким голосом:

– Я имею в виду, что вы должны освободить судейское кресло.

Судья Килрейл разъярился еще больше.

– Вы обвиняетесь в неуважении к суду! – прорычал он. – Я прикажу арестовать вас. Шериф! – окликнул он.

Но дядя Эбнер не двинулся с места, спокойно глядя судье в лицо.

– Вы угрожаете мне, но всемогущий бог угрожает вам. – С этими словами мой дядя повернулся к собравшимся. – Власть закона находится в руках избирателей этого округа. Давайте посмотрим, встанут ли они?

Я никогда не забуду, что произошло потом, потому что никогда в жизни не видел ничего столь обдуманного и впечатляющего. Медленно, в тишине и так спокойно, будто они были в церкви божьей, мужчины в зале суда начали вставать.

Рэндольф поднялся первым. Он был мировым судьей, тщеславным и напыщенным, гордившимся теми способностями своих предков, которые сам не унаследовал. Его поверхностность раздражала моего дядю Эбнера, но что бы я ни говорил о Рэндольфе раньше, сейчас хочу сказать следующее: под его предрассудками и тщеславием скрывалась твердость настоящего мужчины. Он встал так, словно был тут один, не оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, что станут делать другие, и спокойно посмотрел на судью поверх своей огромной черной шляпы, которую держал у груди. И тогда я понял, что человек может быть хвастуном и львом одновременно.

Хайрам Арнольд поднялся, и Рокфорд, и Армстронг, и Алкир, и Купман, и Монро, и Элнатан Стоун, и мой отец, и Льюис, и Дейтон, и Уорд, и Мэдисон из-за гор. И мне показалось, что сами холмы и долины поднялись на ноги.

Это было странное и поучительное зрелище. В зале суда присутствовали крикуны и горлопаны, которые могли драть глотки на политическом съезде или с воем мчаться вместе с толпой, но, когда Эбнер призвал народную власть явиться, встали не они, встали другие. Поднялись люди, на которых никто раньше не задержал бы взгляд – кузнец, шорник и старый Аза Дайверс. И я увидел, что закон, порядок и все созданные цивилизацией структуры зиждутся на чувстве справедливости, которое многие люди носят в своей душе, и что те, кому не свойственно чувство справедливости, в критической ситуации не имеют значения.

Встал отец Донован: у него была небольшая паства за рекой Вэлли, и он был так же беден и почти так же скромен, как сам Иисус, но он не боялся; встали и кальвинист Бронсон, и Адам Райдер, странствующий методист. Ни один из них не верил в то, чему учил другой, но все они верили в справедливость, и, когда была проведена черта, все они могли очутиться только по одну сторону этой черты.

Встал и Натаниэль Дэвиссон – последним, потому что был очень стар и ему пришлось ждать, когда сыновья помогут ему подняться. Он неоднократно выступал в Ассамблее Вирджинии в то время, когда там могли заседать только джентльмены и землевладельцы, и был справедливым человеком, благородным и бесстрашным.

Судья с багровым лицом предпринял отчаянную попытку удержать ускользающую от него власть. Он ударил кулаком по столу и приказал шерифу очистить зал. Но шериф продолжал стоять в сторонке. У него не было недостатка в мужестве, и, думаю, он не побоялся бы противостоять собравшемуся народу, если бы считал, что таков его долг. Шериф стоял твердо и уверенно, но не сделал ни шага, чтобы подчиниться приказу.

Тогда судья яростно закричал ему:

– Я здесь представляю закон. Выполняйте, что велено!

Шериф был простым человеком и не был знаком с изящными выражениями мистера Джефферсона, но не мог бы ответить лучше, даже если бы сам мистер Джефферсон подсказал ему ответ:

– Я подчинился бы представителю закона, если бы здесь не присутствовал сам закон!

Судья встал.

– Это революция, – заявил он. – Я пошлю к губернатору за милицией!

Тут заговорил Натаниэль Дэвиссон. Он был очень стар, у него дрожали руки, но голос звучал ровно:

– Присядьте, ваша

Голос старика стал низким и решительным:

– Это серьезное дело – призывать нас встать, чтобы бросить вам вызов, и человек не посмеет поступать так по пустячной причине.

Тут он повернулся к моему дяде.

– Итак, Эбнер, в чем же дело?

Несмотря на то, что я был очень юн, я чувствовал, что старик говорит от имени людей, стоящих в зале суда, и опирается на их авторитет. Поэтому я начал опасаться, что мера, к которой прибегнул мой дядя, выходит за рамки закона. Но дядя Эбнер стоял непоколебимый, словно тень огромной скалы.

– Я обвиняю Килрейла в убийстве Элайху Марша! – сказал он. – И я призываю его покинуть судейское кресло.

Когда сейчас я думаю об этом из ряда вон выходящем событии, я удивляюсь спокойствию, с которым Саймон Килрейл встретил удар, но потом вспоминаю, что он предвидел его и был к нему готов. И все равно требовались железные нервы, чтобы противостоять такому обвинению, не дрогнув ни единым мускулом. Судья уже пробовал прибегнуть к насильственным мерам, но потерпел неудачу, и теперь ему пришлось вернуться к прежним манерам законника. Он сидел, положив локти на стол и подперев подбородок кулаками и холодно смотрел на моего дядю, но молчал. Тишина в зале длилась до тех пор, пока вместо судьи не заговорил Натаниэль Дэвиссон – его лицо и голос были тверды, как сталь:

– Нет, Эбнер, он не покинет судейское кресло по чьему-либо голословному обвинению. Если не возражаете, мы хотим получить доказательства.

Судья перевел холодный взгляд с Эбнера на Натаниэля Дэвиссона, затем оглядел мужчин, стоящих в зале суда.

– Я не собираюсь здесь оставаться, – сказал он, – чтобы меня судила толпа на основании громкого обвинения случайного свидетеля. Вы можете не признавать мои полномочия судьи, если хотите, вы можете не подчиняться требованиям закона, но вы не можете аннулировать конституцию Вирджинии и лишить меня прав гражданина. А теперь, – с этими словами он встал, – если вы будете любезны расступиться, я покину этот зал, который из-за ваших действий превратился в место подстрекательства к мятежу.

Судья говорил холодным, ровным голосом, и я подумал, что он столкнулся с непреодолимой трудностью. Как могли стоявшие перед ним люди понять, что нужно поддерживать мир на границе, заставляя ее своенравных обитателей подчиняться закону и судебным разбирательствам – и в то же время отказывать ему самому в соблюдении всех юридических формальностей? Как могут такие вещи, как заседание большого жюри, официальное предъявление обвинения и все права и привилегии, предусмотренные законной процедурой, быть обязательными для одного, но не для другого?

Натаниэль Дэвиссон не дрогнул перед этой опасной проблемой.

– В данный момент нас не волнуют ваши права гражданина. Права частного лица неприкосновенны и останутся за вами, когда вы станете частным лицом. Но сейчас вы не просто гражданин, вы наш уполномоченный. Мы выбрали вас, чтобы вы вершили вместо нас закон. Ваше право судить было оспорено. Что ж, мы, как стоящая за вами власть, должны узнать причину.

Судья сохранял невозмутимое спокойствие.

– Вы захватили меня и держите здесь в плену? – спросил он.

– В служебном здании мы считаем вас должностным лицом, – ответил Дэвиссон. – Мы не только не разрешаем вам покидать зал суда, мы не позволяем вам покидать судейское кресло. Суд останется в том виде, в каком мы его создали, до тех пор, пока мы не захотим его изменить. И это не может быть изменено по желанию или требованию кого бы то ни было, кроме нас самих и по представленной нам веской причине.

Я снова забеспокоился за дядю, потому что увидел, насколько серьезная вещь – вмешательство во власть народа, воплощенную в юридических формальностях и органах закона. Дядя Эбнер, наверное, был очень уверен в том, что у него есть твердая почва под ногами.

И он вправду был в этом уверен. Теперь он заговорил без предисловий, напрямик и простыми словами:

– Эти два человека, – он показал на Тейлора и девушку, – готовы были умереть, чтобы спасти друг друга. Ни один из них не повинен в совершенном преступлении. Тейлор хранил молчание, а девушка с той же целью лгала. Это правда, что произошла ссора влюбленных, и Тейлор покинул наши края именно так, как он рассказал. Он не сказал только о мотиве своего ухода, чтобы не впутывать в дело женщину. А она, чтобы спасти его, призналась в преступлении, которого не совершала. Итак, кто же на самом деле совершил убийство?

Дядя Эбнер, продолжая говорить, махнул рукой в сторону Сторма.

– Мы с доктором подозревали девушку, потому что Марша убили ядом, подмешанным в хлеб, а после изуродовали выстрелом. Вчера мы отправились к судье, чтобы изложить ему факты, но… – мой дядя сделал паузу. – Во время нашей беседы случилось кое-что, показавшее, что мы с доктором ошибались. Этих случаев было два, а позже добавился третий и окончательно нас убедил. Во-первых, у часов судьи закончился завод; во-вторых, мы нашли в его библиотеке книгу, в которой все страницы были неразрезанными, за исключением одной-единственной страницы; а в-третьих, в кабинете окружного клерка мы обнаружили неиндексированную запись в старой книге регистрации актов.

В зале наступила глубокая тишина – в полном молчании люди слушали, как дядя Эбнер продолжил:

– У нас с доктором была теория о невиновности Тейлора и этой женщины, но мы боялись обнародовать ее, пока не найдем объяснения мотива преступления. Теория заключалась в том, что некто, желая извлечь выгоду из смерти Марша, планировал убить его таким образом, чтобы бросить подозрение на женщину, которая пекла для него хлеб. Этот человек, обнаружив, что Тейлор исчез, а у камина осталось его ружье, решил сфабриковать еще одну улику. И вот тут он перестарался! Спусковой крючок ружья при отдаче зацепился за цепочку часов убийцы и вырвал их из жилетного кармана. Убийца подобрал часы и вернул на место, но не заметил, что ключ от часов тоже упал на пол. Вот этот ключ, который я подобрал рядом с телом убитого.

Дядя Эбнер показал собравшимся ключ и повернулся

– Итак, я обвиняю Саймона Килрейла в убийстве по следующим трем причинам: потому что найденный мною ключ заводит его часы; потому что согласно записи в старой книге актов наследники Марша передают ему земли покойного после смерти пожизненного арендатора; и потому что книга, которую мы нашли в библиотеке судьи, – это книга о ядах, где не разрезаны все страницы за исключением той, где описывается яд, которым убили Элайху Марша.

Напряженная тишина, воцарившаяся после слов дяди Эбнера, была нарушена громовым голосом Рэндольфа.

– Освободите судейское кресло! – приказал он.

И на сей раз Натаниэль Дэвиссон промолчал.

Судья медленно встал. На его лице появилось выражение решимости, и было видно, как эта решимость крепнет.

– Я отвечу на обвинения через минуту, – сказал он, повернулся и ушел в свою комнату за судейским возвышением.

Там была только одна дверь, да и та выходила во внутренний двор, поэтому люди ждали.

Окна были открыты, и мы видели зеленые поля, солнце и далекие горы; вокруг царили мир, тишина и безмятежность осени. Судья так и не появился, а вскоре из-за закрытой двери раздался звук выстрела.

Шериф распахнул дверь.

На полу, распластавшись в луже крови, лежал Саймон Килрейл с дуэльным пистолетом в руке.

Notes

1

Эдвард Брэддок – британский генерал, участник франко-индейской войны.

2

Рене-Робер Кавелье де Ла Саль – французский исследователь Америки, первым из европейцев проплывший по реке Миссисипи.

3

Итурбиде, он же Августин Первый – первый правитель независимой Мексики, после мятежа отрекся от престола и бежал в Италию, а когда вернулся, был расстрелян.

4

Книга Судей Израилевых, 3:24: «Слуги вернулись сразу же после его ухода. Они увидели, что дверь заперта, и сказали: „Должно быть, царь закрылся, чтобы оправиться“».

5

Актиномикоз – грибковое заболевание скота. Болеют и люди.

6

Смерть, один из четырех всадников Апокалипсиса, должен ездить на бледном коне.

7

Имеется в виду Валаам, чью ослицу остановил ангел.

8

На гумне Орны Иевусеянина Господь остановил ангела, карающего народ Израиля моровой язвой.

9

Уильям Блэкстоун – английский политик, юрист, адвокат XVIII века.

10

Джозеф Вильям Читти – английский законотворец, судья, политик XIX века.

11

«Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! Позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов». Евангелие от Матфея.

12

Возможно, имеется в виду стихотворение Джона Китса:

Через печальное сердце Руфи,

когда тосковала по дому,

она стояла в слезах среди чужой кукурузы…

13

Уильям с Эйвона – Шекспир. Он родился и рос в городе Страдфорд-на-Эйвоне.

14

Исход, 22:22–27.

15

A priori (лат.) – букв. «от предшествующего», то, что известно заранее.

16

Post hoc ergo propter hoc (лат.) – «после этого, следовательно, из-за этого». Логическая ошибка, возникающая, когда кто-то предполагает, что, поскольку одно событие произошло после другого, то второе событие должно причиной первого.

17

Уильям Шекспир, «Генрих Пятый». Перевод Е. Н. Бируковой.

18

«И сказал им Самсон: загадаю я вам загадку…» Суд.14.

19

«Ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям». Послание апостола Павла к Тимофею, гл. 6, стих 10.

20

Эндорская волшебница – персонаж Ветхого Завета, колдунья, вызвавшая по просьбе царя Саула дух покойного пророка Самуила для предсказания судьбы накануне решающей битвы.

21

В XVII веке в новоанглийском городе Салем в Массачусетсе был устроен процесс над ведьмами. Роджер Уильямс (XVII век) – английский и американский теолог, основатель баптистской церкви в Америке.

22

Мэтью Хейл (XVII в.) – английский адвокат, судья, юрист.

23

Томас Джефферсон (XVIII–XIX вв.) разработал законопроект «О соразмерности преступлений и наказаний в случаях, ранее предусматривавших смертную казнь».

24

Возможно, имеется в виду Илья пророк.

25

Святой Августин такого не говорил. Это история из Талмуда: один нееврей пришел к Шамаю и сказал: «Хочу, чтобы ты ввел меня в еврейство, но только при условии, что научишь меня всей Торе, пока я смогу стоять на одной ноге».

26

Англо-ирландский юрист, эмигрировавший накануне своего восстания в 1798 году, чтобы стать социально и политически выдающимся владельцем плантации в тогдашней западной Вирджинии. Замешанный в заговоре Берра, предполагаемом военном заговоре с Великобританией с целью отделения территории Луизиана от Американского союза, он дважды арестовывался и был разорен. Последние годы жизни провел в Англии.

27

«Дерринджер» – разновидность маленького карманного пистолета.

28

Лоуленд – низинная часть Шотландии.

29

В 1692 году отряд под командованием Роберта Кэмбелла из Гленлайона устроил бойню в деревне Гленко, убив тридцать восемь человек, из уцелевших и бежавших сорок потом умерли от холода.

30

Красавчик Чарли, он же Молодой Претендент – претендент на английский и шотландский престолы, предводитель якобитского восстания 1745 года.

31

Битва при Банкер-Хилле – первая битва английских и американских войск во время Войны за независимость США.

32

«Поэтика» – трактат Аристотеля, посвященный теории драмы.

33

Уильям Шекспир, «Макбет». Пер. М. Лозинского.

34

В Книге Судей Израилевых рассказывается, что пращники Вениамина, метавшие камни левой рукой, нанесли тяжелые потери израильтянам.

35

В англосаксонском праве один из способов проверки виновности заключался в том, что подозреваемый съедал кусок ячменного хлеба с сыром, освященный с помощью экзорцизма. Предполагалось, что в случае вины хлеб вызовет судороги, побледнение и удушье, если же человек невиновен, с ним ничего плохого не случится.

Навуфей владел виноградником, расположенным рядом с дворцом царя Ахава, и отказался продать Ахаву свой наследственный надел. Тогда царица Иезавель инициировала неправедный суд, и Навуфей был оклеветан, официально обвинён в богохульстве и казнён. Из-за этого пророк Илия наложил проклятие на весь царский род.