Дух Офуми

Кидо Окамото

Записки об инспекторе Хансити

Дух Офуми

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

Дух О-Фуми

お文の魂

I

Мой дядя, чье рождение пришлось на самый закат эпохи Эдо, хранил в памяти несметное число преданий тех сумрачных лет: он помнил рассказы о домах, в которых поселилась беда, о затворенных комнатах, куда десятилетиями не ступала нога человека, о неприкаянных душах ревнивиц и о призрачной злобе мужей, что не угасала и за порогом могилы. И все же дядя, верный суровым заветам самурайского воспитания, изо всех сил старался вытравить в себе веру в подобное. Он свято верил, что человеку воинского звания не подобает прельщаться небылицами о нечисти или чудесах. Этот склад духа он сохранил и в годы Мэйдзи. Стоило нам, детям, завести разговор о чем-то таинственном или пуститься в сбивчивые пересказы страшных историй, как дядя брезгливо морщился и никогда не опускался до того, чтобы поддакивать нашему воображению.

Однако однажды и он не удержался:

– И все же на свете порой случаются вещи, которым нет объяснения. Взять хотя бы ту историю с О-Фуми…

Что именно произошло с О-Фуми, никто из нас не знал. Вероятно, дяде и самому было не по себе от того, что он невольно признал существование чего-то, идущего вразрез с его убеждениями, а потому он тотчас замолчал и больше не проронил ни слова. Отец мой тоже хранил молчание. Но по тому, как скупо обронил эти слова дядя, можно было догадаться, что к тем событиям имел какое-то отношение дядюшка К. В конце концов, детское любопытство, не знающее преград, привело меня к его порогу. Мне тогда едва исполнилось двенадцать. Дядя К. не был нам кровным родственником; просто мой отец водил с ним дружбу еще с дореформенных времен, и я с малых лет привык почитать его как близкого человека.

Но и от него я не добился внятного ответа.

– Хватит тебе, всё это пустяки. Не стоит попусту толковать о призраках. И отец твой, и дядя лишь разгневаются, узнай они о наших беседах.

Дядюшка К. слыл человеком словоохотливым, но в этом деле он упорно держал рот на замке, и мне не за что было зацепиться, чтобы выведать подробности. Вскоре школьные будни, где нас изо дня в день пичкали сухими правилами физики и математики, вытеснили из моей головы и имя О-Фуми, и все это туманное происшествие. Так миновало около двух лет. Помню, стоял конец ноября. Когда я возвращался из школы, небо разродилось холодным, пронзительным дождем, который к сумеркам зарядил уже в полную силу. Тетушка К. еще с утра отправилась в театр Синтомидза, куда ее позвали соседи.

Накануне дядюшка К. приказал мне:

– Загляни ко мне завтра вечером. Я буду дома один.

Я сдержал обещание и, наскоро поужинав, отправился к нему. В ту пору город еще хранил в себе нетронутые осколки старых самурайских усадеб, оставшихся в наследство от Эдо; даже в ясный полдень эти строения ложились на улицы сумрачной тенью, а уж в дождливые сумерки всё вокруг погружалось в невыразимое уныние. Дядюшка К. обитал за воротами бывшего даймёского поместья; вероятно, прежде там располагалось жилище какого-нибудь старшего управляющего или доверенного лица. Это был отдельный домик с крошечным садом, скрытым за грубой бамбуковой изгородью.

Дядя уже вернулся со службы, отужинал и успел смыть дорожную пыль в бане. Мы сидели вдвоем подле лампы и больше часа вели неспешную беседу о всякой всячине. Снаружи дождь гулко шлепал по широким листьям фатсии и барабанил в ставни, отчего мрак за окном казался еще гуще и беспросветнее. Когда стенные часы пробили семь раз, дядя вдруг умолк и прислушался к шуму воды.

– Разошелся не на шутку.

– Тетушке, должно быть, будет непросто добираться домой, – заметил я.

– О том не беспокойся, я уже послал за ней рикшу.

Он снова отхлебнул чаю, помолчал немного, а затем выражение его лица стало непривычно серьезным.

– Послушай-ка, хочешь, я поведаю тебе ту самую историю об О-Фуми, о которой ты допытывался когда-то? Для подобных рассказов такая ночь – самая подходящая. Вот только ты ведь у нас из робкого десятка.

И это было чистой правдой: я рос ужасно трусливым. Но, как это вечно бывает в детстве, всё пугающее обладало над моей душой неодолимой властью. Я обожал жуткие истории, слушал их, сжавшись в комок и каменея от страха. А тут речь шла о загадке, что годами бередила мой ум. Стоило дяде заговорить, как глаза мои невольно заблестели. Под теплым светом лампы привидения казались чем-то далеким и невозможным; я нарочно расправил плечи, стараясь казаться храбрецом, и дядя, должно быть, забавляясь моей детской миной, некоторое время молча посмеивался в усы.

– Ну, так слушай. Только, чур, потом не жаловаться, что боишься возвращаться в потемках и не проситься потом на ночлег.

Припугнув меня напоследок, он начал свой рассказ.

– Мне тогда едва исполнилось двадцать лет. Стало быть, шел первый год Гэндзи – тот самый, когда в Киото отгремела битва у ворот Хамагури.

В те годы здесь, в квартале Бантё, располагалась усадьба хатамото по имени Мацумура Хикотаро, чье жалованье составляло триста коку. Мацумура был мужем образованным, глубоко постигшим голландские науки, и состоял на службе по иностранному ведомству. Слыл он человеком не бедным и пользовался немалым весом в свете. Его младшая сестра О-Мити четырьмя годами ранее была выдана замуж за другого хатамото, Обату Иори, чей дом стоял на западном берегу Эдогавы в Коисикаве. К тому времени она уже воспитывала трехлетнюю дочь О-Хару.

И вот однажды эта самая О-Мити явилась к брату, ведя за руку маленькую О-Хару, и с порога объявила:

– Я больше не в силах оставаться под кровом Обаты. Заклинаю вас, добейтесь для меня развода.

Мацумура был не на шутку поражен. Он принялся допытываться о причинах столь дерзкого решения, но сестра лишь сидела с мертвенно-бледным лицом и не находила слов для ответа.

– Это немыслимо. Ты обязана объясниться. Если женщина однажды вошла в чужой дом, она не вольна требовать свободы по своей прихоти, как не может быть и разведена без веских на то оснований. Нельзя просто прийти и просить о расторжении брака, не открыв обстоятельств. Если я сочту твои причины достойными, тогда я смогу хлопотать за тебя. Говори же.

Всякий на его месте рассудил бы так же.

– Да опомнись же ты! Разве можно идти с просьбой о разводе, скрывая причину? Разве другая сторона смирится с этим? Ты замужем не день и не два, прошло почти четыре года, у тебя растет дитя. В доме нет ни свекра, ни золовки, с которыми тебе пришлось бы делить кров и мириться; муж твой, Обата, человек благородный и кроткий, и хоть не богат, но службу свою несет исправно. Чего еще тебе недостает? Зачем тебе эта свобода?

Ни мольбы, ни гневная брань не возымели действия. Тогда Мацумура невольно задумался. Мир полон соблазнов и падений. В доме Обаты служили молодые вассалы; да и в соседних усадьбах хватало вторых и третьих сыновей, праздных и дерзких. Сестра его еще молода – неужто она совершила роковую ошибку, оступилась и теперь пытается бежать, пока позор не накрыл её с головой? При этой мысли расспросы брата стали еще суровее. Он объявил, что если она не откроет правду немедленно, ему останется лишь одно: силой отвезти ее назад к Обате и заставить говорить в присутствии мужа. С этими словами он уже схватил ее за ворот платья, готовый исполнить угрозу.

Гнев его был столь страшен, что О-Мити окончательно пала духом. Залившись слезами, она взмолилась о прощении и прошептала:

– Хорошо… я скажу всё.

И когда, прерываясь от рыданий, она поведала брату о случившемся, изумление его превзошло всякие границы.

Случилось это семь дней назад, в ту самую ночь, когда в домах убрали кукол после праздника девочек. У изголовья О-Мити возник призрак молодой женщины с распущенными волосами и лицом, лишенным красок жизни. Она была пропитана влагой с головы до пят, точно лишь миг назад вышла из речных глубин. По манерам своим она походила на служанку из знатного дома: она смиренно опустилась на татами, положила руки перед собой и отвесила глубокий поклон. Она не произнесла ни единого слова, не сделала ничего, что могло бы напугать явной угрозой. Она просто сидела у изголовья – неподвижная, покорная и безмолвная, – но именно в этом безмолвии таился невыносимый, леденящий ужас. О-Мити в беспамятстве вцепилась в край одеяла, и в тот же миг страшное видение рассеялось.

Но в ту же секунду пробудилась и маленькая О-Хару, спавшая рядом. Малышка зашлась в таком крике, словно ее коснулось пламя, и сквозь слезы запричитала:

– Фуми пришла! Фуми пришла!

Стало быть, мокрая женщина явилась и ребенку. Имя «Фуми», сорвавшееся с губ девочки, вероятно, и принадлежало незваной гостье.

О-Мити провела остаток ночи в трепете. Дочь самурая и жена воина, она стыдилась подобных призрачных видений и потому поначалу скрыла всё от мужа. Однако на следующую ночь мокрая женщина вновь замерла у ее изголовья. И на третью ночь – тоже. И всякий раз малютка О-Хару вскрикивала: «Фуми пришла!». Измученная бессонницей и неизбывной тревогой, О-Мити больше не могла таиться и открылась мужу. Но Обата лишь поднял её на смех, не придав словам супруги значения. Между тем призрак и не думал исчезать: женщина неизменно являлась к постели О-Мити. Что бы та ни говорила, муж оставался глух. В конце концов, он и вовсе разгневался, заявив, что подобное малодушие недостойно его жены.

– Пусть он трижды самурай, – воскликнула О-Мити, – но разве может человек безучастно взирать на муки собственной жены!

Обида на холодность мужа поселилась в ее сердце. Она была убеждена: если это не прекратится, неведомый дух рано или поздно сведет ее в могилу. Теперь ей виделось лишь одно спасение: забрать дочь и бежать из этого проклятого дома, пока рассудок окончательно не покинул её.

– Вот почему я не могу больше там оставаться. Умоляю, поймите меня.

Пока она говорила, по ее телу то и дело пробегала судорожная дрожь; она прерывисто дышала, словно вновь переживала тот липкий ужас. В ее полных отчаяния глазах не было и тени лжи, и Мацумура невольно погрузился в раздумья.

– Неужто и впрямь подобное возможно?..

Как ни старался он найти разумное объяснение, поверить в рассказанное было свыше его сил. Он понимал, почему Обата отнесся к ее словам с таким пренебрежением. Мацумура и сам готов был прикрикнуть на сестру и прогнать ее прочь, обозвав дурой, но, видя, до какого исступления она доведена, он не смог остаться безучастным. К тому же за этой историей могло скрываться нечто куда более запутанное. Как бы там ни было, он решил прежде всего повидаться с Обатой и выслушать его самого.

– По одним твоим словам судить не возьмусь. Я должен переговорить с Обатой и понять, что известно ему. Предоставь это мне.

Оставив сестру под своей защитой, Мацумура, взяв с собой лишь одного преданного слугу, тотчас отправился на западный берег Эдогавы.

II

По пути в усадьбу Обаты Мацумура пребывал в тягостных раздумьях. Сестра его – лишь женщина, и спрос с нее невелик; но он-то – муж, самурай, облеченный правом носить два меча. Подобает ли человеку его сословия с серьезным видом рассуждать о привидениях, ведя переговоры с другим воином? Сердце его сжималось от стыда при мысли, что почтенный сосед посмотрит на него как на безумца, дерзнувшего нести суеверный вздор. Но как бы он ни пытался повернуть дело в уме, никак не мог подыскать достойного предлога для начала беседы: вопрос был до крайности прост, а потому, с какой стороны к нему ни подступись, всё выходило неловко и нелепо.

Когда он прибыл на место, хозяин дома, Обата Иори, оказался в своих покоях и тотчас велел проводить гостя в приемную. Они обменялись положенными по этикету сезонными приветствиями, однако Мацумура всё не решался изложить истинную цель своего визита. Он заранее приготовился к тому, что будет осмеян, но теперь, оказавшись лицом к лицу с хозяином, почувствовал: говорить о призраках куда труднее, нежели он воображал. К счастью, тишину нарушил сам Обата:

– Не заглядывала ли к вам сегодня О-Мити?

– Да, была у меня, – отозвался Мацумура, но продолжить не нашел в себе сил.

– Верно, уже успела наговорить вам с три короба. Женщины и дети – народ неразумный: ей в последнее время почудилось, будто в наших стенах поселилось привидение. Ха-ха-ха!

Обата смеялся

– Как бы там ни было, это надлежит расследовать, – произнес наконец Обата.

По его рассуждению, если в доме и впрямь завелась нечистая сила – то есть если усадьба действительно обрела дурную славу, – кто-то из домочадцев непременно должен был столкнуться с чем-то подобным. Он сам прожил здесь двадцать восемь лет и никогда не слышал даже тени подобных слухов. Его дед с бабкой, чей облик он помнил лишь смутно, покойный отец, покинувший этот мир восемь лет назад, и мать, ушедшая двумя годами позже, – никто из них ни разу не обмолвился о чем-то сверхъестественном. И это само по себе казалось странным: отчего же призрак является именно О-Мити, вошедшей в этот дом всего четыре года назад? И если допустить, что по неведомым причинам дух избрал именно её, то почему не раньше, а лишь теперь, спустя столько времени? Но так как иного пути не виделось, Обата решил собрать всех домашних и учинить подробный расспрос.

– Весьма прошу об этом, – кивнул Мацумура, соглашаясь.

Первым делом Обата призвал старшего управляющего, Годзаэмона. Тому шел сорок первый год, и он принадлежал к роду наследственных слуг дома.

– Еще со времен покойного господина мы не знали ничего подобного, – ответил тот без малейшего колебания. – И отец мой в своих рассказах никогда не упоминал о чем-то таком.

Затем настала череда младших слуг и носильщиков, но те были людьми пришлыми, нанятыми недавно, и, разумеется, ничего не знали. После допросили служанок; однако для них эта весть стала громом среди ясного неба, и они лишь мелко дрожали от страха. Расследование зашло в тупик.

– В таком случае, должно вычистить пруд, – распорядился Обата.

Поскольку призрачная женщина являлась О-Мити промокшей до нитки, он предположил, что на дне пруда может таиться некая мрачная тайна. В усадьбе имелся старый пруд, занимавший площадь около ста цубо. На следующий день согнали множество рабочих, которые принялись вычерпывать воду и разгребать ил. Обата и Мацумура лично следили за каждым их движением. Но кроме сонных карасей да карпов ничего не обнаружили. На илистом дне не нашлось ни единого женского волоса, не подняли ни гребней, ни заколок, ни иных вещей, в которых могла бы затаиться чья-то злая память. По настоянию Обаты прочистили и колодец на территории усадьбы, но из темной глубины всплыла лишь одна красная вьюнковая рыбка, вызвавшая общее изумление, – и на том всё кончилось. След оборвался в неизвестности.

Тогда уже Мацумура предложил другое: наперекор страху О-Мити, вернуть ее в дом мужа и уложить спать в прежних покоях вместе с О-Хару, а самим спрятаться в соседней комнате и дождаться глубокой ночи.

На дворе стояла теплая весенняя ночь, укутанная низкими облаками. О-Мити, чьи нервы были натянуты, словно тетива, едва ли могла забыться сном, зато маленькая девочка, не знающая тревог, вскоре мирно задремала. И вдруг она пронзительно вскрикнула, точно ее коснулись раскаленной иглой, а затем захрипела тихим, надтреснутым голосом:

– Фуми пришла… Фуми пришла…

– Вот она! – в один голос воскликнули самураи.

Они рванули на себя фусума и ворвались в комнату. В плотно затворенной комнате застоялся тяжелый, прогретый весенний воздух; пламя в затененном андоне даже не колыхнулось, неподвижно освещая постель матери и дитя. Снаружи не проникало ни малейшего дуновения. О-Мити в беспамятстве прижимала к себе дочь, уткнувшись лицом в подушку.

Получив это живое свидетельство собственными глазами, Мацумура и Обата в немом оцепенении переглянулись. Но от этого загадка стала лишь еще более зловещей: откуда трехлетняя девочка знает имя незримой гостьи, которую не способны увидеть взрослые мужи? Вот что не поддавалось никакому осмыслению. Обата пытался ласково выведать у О-Хару, что именно та видела, но дитя в таком возрасте еще не владело речью в достаточной мере, и добиться от нее толку было невозможно. Поневоле закрадывалась мысль, что мокрая женщина, завладев детской душой, сама заставляет девочку выкрикивать свое тайное имя. И двоим мужчинам, привыкшим полагаться на сталь своих мечей, стало не по себе.

На следующий день управляющий Годзаэмон, глубоко удрученный происходящим, отправился к известному гадателю в Итигая. Тот велел раскопать корни старой камелии, росшей к западу от дома. Дерево выкорчевали, но это лишь подорвало веру в предсказателя: под корнями не обнаружилось ровным счетом ничего.

Так как ночами О-Мити была лишена сна, ей приходилось забываться в дреме в дневные часы. Днем О-Фуми, по всей видимости, не являлась, и это давало женщине краткую передышку. Но жизнь самурайской жены не может уподобиться жизни куртизанки, что бодрствует во мраке и спит при свете солнца. Это было и унизительно, и крайне неудобно для ведения хозяйства. Если не найдется способа навеки изгнать привидение, миру в доме Обаты не бывать. При этом скандал нельзя было предавать огласке: для благородной семьи это стало бы несмываемым позором. Поэтому Мацумура хранил молчание, а Обата строго-настрого запретил слугам болтать лишнее. Однако, видно, кто-то всё же не удержал язык за зубами, ибо вскоре по знакомым домам пополз ядовитый шепоток:

– В доме Обаты, говорят, завелось привидение. Женский призрак, не иначе.

Люди, как водится, прибавляли от себя жуткие подробности, но в кругу самураев было не принято расспрашивать о подобном в лицо. И всё же нашелся человек, достаточно бесцеремонный, чтобы вмешаться в это дело. То был тот самый дядюшка К., сосед Обаты, второй сын в семье хатамото. Прослышав о слухах, он тотчас явился к Обате и прямо потребовал ответа: правда ли то, о чем шепчутся в квартале?

Поскольку с ним Обата водил давнюю и крепкую дружбу, он не стал утаивать истины и поведал всё как есть, после чего попросил совета – нельзя ли как-то докопаться до самой сути этого наваждения. Надлежит сказать, что не только у хатамото, но и у гокэнин вторые и третьи сыновья в Эдо чаще всего оставались

Подобное положение неизбежно толкало их к распущенности. Многие становились завсегдатаями чайных домов и искателями сомнительных развлечений. Дядюшка К. был именно таким человеком, а потому для подобного расследования подходил как нельзя лучше. Разумеется, он с радостью принял предложение.

Пораскинув умом, дядюшка К. рассудил, что караулить у постели, подражая героям древних сказаний, сейчас бесполезно. Прежде следовало выяснить, кто такая эта О-Фуми и какие незримые нити связывали ее с домом Обаты.

– Не было ли среди ваших родственниц или прислуги женщины по имени О-Фуми? – осведомился он.

Обата ответил отрицательно. Среди родни таковой не числилось. Что до прислуги, то люди менялись часто, и всех имен он упомнить не мог, но в последние годы женщины с таким именем в доме точно не служили. Когда принялись разбираться глубже, выяснилось, что в доме Обаты издавна держали двух служанок: одну привозили из деревни, принадлежавшей их родовым землям, а другую нанимали здесь, в Эдо, через посредничество вербовочной конторы. Этой конторой из поколения в поколение была лавка Сакая в Отова.

Судя по словам О-Мити, призрак походил на женщину, прежде служившую в знатном доме, и потому дядюшка К. решил начать поиски не с далекого поместья, а с конторы Сакая. Ведь вполне могло статься, что некая О-Фуми служила у Обаты в те времена, о которых сам нынешний хозяин имел лишь смутное представление.

– Что ж, полагаюсь на ваше рвение. Только прошу вас: действуйте втайне, – напутствовал его Обата.

– О том не беспокойтесь.

На том они и расстались. Стоял ясный погожий день конца третьего месяца, и на махровой сакуре в усадьбе Обаты уже густо зеленели молодые листья.

III

Дядюшка К. направился к заведению Сакая, что в квартале Отова, и погрузился в изучение долговых и учетных книг, где из года в год отмечались все поступления и выбытия служанок. Поскольку этот дом из поколения в поколение поставлял прислугу в усадьбу Обаты, там, разумеется, должны были сохраниться имена всех женщин, когда-либо переступавших порог их дома ради службы.

Как и предсказывал Обата, в книгах последних лет имени О-Фуми не значилось. Дядюшка упорно листал записи всё дальше и дальше в прошлое – за пять, за десять, за пятнадцать лет, – однако под его пальцами не промелькнуло ни О-Фуми, ни О-Фую, ни О-Фуку, ни О-Фусы: не встретилось ни единого женского имени, начинавшегося со слога «фу».

– Стало быть, это девица из их собственного поместья? – промелькнула у него догадка.

Но, вопреки этому соображению, он продолжал с упрямством перелистывать ветхие тома один за другим. Тридцать лет назад в лавке Сакая случился опустошительный пожар, и все древние записи обратились в пепел; больше ранних книг не уцелело ни одной. И все же дядюшка решил дойти до самого конца, до последней возможной черты, и терпеливо разбирал бледные следы туши на пожелтевшей, местами закопченной бумаге.

Разумеется, эти реестры не составлялись специально для нужд семейства Обата. В одну толстую, переплетенную поперек тетрадь заносились сведения обо всех усадьбах, с которыми вела дела контора, и уже одно то, чтобы выуживать в этом море имен редкие упоминания фамилии Обата, было трудом нешуточным. К тому же записи тянулись через десятилетия, и почерки в них сменяли друг друга, точно времена года. Среди грубого мужского письма, напоминавшего кривые, ржавые гвозди, то и дело вклинивались тонкие женские каракули, схожие со спутанными шелковыми нитями; иные строки, выведенные почти сплошь каной, казались начертанными неопытной детской рукой. Разбирать этот хаос «гвоздей» и «ниток» было столь утомительно, что у дядюшки вскоре зарябило в глазах, а мысли его окончательно спутались.

Ему понемногу начало докучать это занятие. В глубине души уже шевелилось едкое сожаление о том, что он по мимолетной прихоти ввязался в столь нелепое и безнадежное дело.

– Неужто это молодой господин с берегов Эдогавы? Что за сокровища вы здесь разыскиваете? – раздался чей-то голос, сопровождаемый легким смешком.

Тот, кто срашивал, присел у входа в лавку. То был худощавый мужчина лет сорока двух или сорока трех, облаченный в простое полосатое кимоно и такое же хаори – с виду самый обыкновенный горожанин. Смуглый цвет лица, высокая переносица и особенно живые, исполненные лукавства и ума глаза, напоминавшие взгляд искусного актера, были самой приметной чертой его удлиненного лица. Звали его Хансити, и был он сыщиком из Канды. Его сестра обучала пению токивадзу подле Мёдзинсита; дядюшка К. порой заглядывал к ней на уроки, и потому с самим Хансити со временем сошелся довольно близко.

Среди собратьев по ремеслу Хансити пользовался немалым весом. И всё же для человека его занятия он был на редкость честным, прямодушным «эдокко» – коренным сыном Эдо; о нем никогда не шептались за спиной, не упрекали в злоупотреблении властью или притеснении слабых. Напротив, в народе он слыл человеком добрым и всегда отзывчивым к чужой беде.

– Всё в трудах, как и прежде? – осведомился дядюшка.

– Ваша правда. Вот и нынче забежал сюда по надобности, – отозвался сыщик.

Они перекинулись парой пустяковых фраз, и тут дядюшку осенила мысль: пожалуй, этому Хансити можно доверить тайну. Не лучше ли будет рассказать ему всё без утайки и испросить совета?

– Не сочти за труд, Хансити, – промолвил дядюшка, опасливо оглянувшись по сторонам, – есть у меня к тебе разговор, не терпящий лишних ушей.

Хансити тотчас охотно кивнул.

– О чем бы ни шла речь, я готов слушать. Эй, хозяйка! Позволь нам на малую толику времени занять твою верхнюю комнату. Не откажешь?

Он первым поднялся по крутой лестнице на тесный второй этаж. Там располагалась крохотная шестициновая комнатка; в полумраке у стены громоздились дорожные корзины и прочая домашняя утварь. Дядюшка поднялся следом и во всех подробностях изложил странную историю, терзавшую дом Обаты.

– Ну как, скажи на милость, можно ли найти способ выведать, кто эта призрачная женщина? – вопросил он в конце. – Если удастся установить ее имя и отслужить по ней обряд, быть может, дух ее, наконец, обретет покой, и на том всё кончится…

– Хм-м… – протянул Хансити, склонив голову и на мгновение погрузившись в раздумья. – Скажите на милость, господин… а

– Ну… – дядюшка и сам замялся, не зная, что ответить. – Говорят, что является. Сам-то я его не видел.

Хансити вновь умолк и неспешно раскурил трубку.

– Стало быть, обликом она – сущая служанка из самурайского дома, да к тому же вся пропитана водой? Ежели рассудить просто – нечто вроде О-Кику из «Сарайясики»?

– Пожалуй, весьма на нее походит.

– А книжки с картинками в том доме почитывают? – вдруг спросил Хансити, и вопрос этот был столь неожиданным, что дядюшка даже растерялся.

– Хозяин, правду сказать, к этому не склонен, а вот в женских покоях, кажется, читают. К ним по соседству захаживает разносчик из прокатной лавки Тадзимая.

– А храм у этого семейства какой?

– Дзёэн-дзи, что в Ситае.

– Дзёэн-дзи? А-а, вот оно что, – с понимающей улыбкой проговорил Хансити.

– Что, у тебя возникла какая-то догадка?

– Госпожа Обата… она хороша собой?

– Да, пожалуй, весьма недурна. Ей всего двадцать первый год.

– В таком случае вот что, господин, – произнес Хансити, не переставая улыбаться. – Негоже нам, людям посторонним, слишком уж ревностно соваться в чужие семейные дела, но не доверите ли вы сию загадку мне? Обещаю, через два-три дня я непременно распутаю этот узел и доложу вам о результате. Само собой, всё останется строго между нами; ни единому человеку я не проговорюсь.

Дядюшка К. всецело доверился Хансити и объявил, что поручает ему дело целиком. Тот принял поручение, однако прибавил, что сам он намерен действовать исключительно из тени. Снаружи всё должно было выглядеть так, будто расследование ведет именно дядюшка; поэтому, начиная с завтрашнего утра, ему придется, пускай это и доставит неудобство, сопутствовать сыщику, чтобы впоследствии он мог со спокойной совестью отчитаться перед Обатой. Дел у дядюшки было немного, времени – в избытке, и он тотчас согласился. Ему и самому было до крайности любопытно увидеть, как такой искушенный мастер, как Хансити, примется за дело. Расставшись с новым союзником, дядюшка в тот день отправился на поэтическое собрание, затянувшееся где-то в недрах Фукагавы.

Вернулся он поздно и наутро с превеликим трудом оторвал голову от подушки, но к условленному часу всё же явился в назначенное место.

– С чего начнем наше расследование? – осведомился он.

– Для начала заглянем в прокатную книжную лавку.

Они направились в Тадзимаю, что в Отова. Тамошний приказчик хорошо знал дядюшку, ибо лавка исправно снабжала книгами и его собственный дом. При встрече с ним Хансити осведомился, какие именно книги с самого Нового года брали для чтения в усадьбу Обаты. В книгах учета подобные мелочи не всегда фиксировались, и приказчик не сразу нашелся с ответом, однако, покопавшись в памяти, назвал несколько названий в жанре сёси и ёмихон.

– А не давали ли вы им случайно книжку с картинками под названием «Усузуми-дзоси»? – вкрадчиво спросил Хансити.

– Было такое. Кажется, еще в феврале, – припомнил приказчик.

– Позвольте взглянуть.

Тот поискал на полках и вынес небольшое издание в двух тетрадях. Хансити взял вторую часть, раскрыл её и, пролистав несколько страниц, нашел нужное место – где-то на восьмом развороте – и, молча, указал дядюшке. На картинке была изображена знатная дама, восседающая в покоях, а перед ее верандой замерла, уныло склонив голову, молодая служанка. И эта служанка была точь-в-точь тем самым призраком, о коем шла речь. В саду виднелся пруд с цветущими ирисами, и, судя по всему, дух девицы восстал из этих глубин; её волосы и одежды были зловеще мокрыми. Лицо и вся фигура были выписаны с таким мастерством и жутью, что могли бы лишить покоя любую женщину или дитя.

Дядюшка невольно вздрогнул. Его поразил не столько сам рисунок, сколько то обстоятельство, что призрак этот был как две капли воды похож на ту О-Фуми, которую он уже успел нарисовать в своем воображении. Он взял книгу в руки. На обложке значилось: «Новое издание „Усузуми-дзоси“», за авторством Тамэдзуй Хётё.

– Берите её с собой, господин. Весьма занятная вещица, – промолвил Хансити тем особым тоном, в коем явно крылся некий скрытый смысл.

Дядюшка спрятал обе тетради за пазуху, и они покинули лавку.

– Я и сам когда-то листал эту книжонку, – признался Хансити, когда они вышли на улицу. – Как только вы вчера заговорили со мной о привидении, она тотчас всплыла у меня в памяти.

– Стало быть, госпожа увидела картинку, испугалась, и теперь этот образ является ей в снах? – предположил дядюшка.

– Нет, дело здесь не только в воображении. Пойдемте-ка теперь в Ситаю – там вы всё увидите сами.

Хансити уверенно зашагал вперед. Они одолели подъем Андо-дзака, миновали Хонго и вышли к Икэнохате в Ситае. С самого утра в воздухе царило полное безветрие; небо поздней весны сияло над головой, словно отполированный кусок лазурита. На пожарной каланче, не шелохнувшись, дремал коршун. У молодого самурая, скакавшего верхом и понукавшего уже слегка запыхавшуюся лошадь, позолоченный козырек дзингасы ярко вспыхивал в лучах солнца, уже почти летнего и горячего.

Храм Дзёэн-дзи, под сенью которого покоились предки Обаты, был строением весьма величественным. Едва они переступили порог ворот, как взору их открылись густые, пышно цветущие кусты ямабуки. Вскоре их принял настоятель. То был мужчина лет сорока; лицо его отличалось болезненной бледностью, а кожа на щеках после утреннего бритья отливала густой синевой. Один из гостей был благородным самураем, другой – человеком из сыска; поэтому настоятель и не помышлял о пренебрежении.

По дороге соратники уже всё обсудили, и дядюшка первым повел нить разговора. Он поведал, что в доме Обаты в последнее время творится неладное: по ночам к супруге хозяина является женский дух. После чего осведомился, не известно ли настоятелю какого-либо обряда, заклинания или молитвы, способных изгнать это наваждение.

Настоятель выслушал его в глубоком молчании.

– Исходит ли эта просьба от самого господина и его супруги? Или же вы явились по собственной воле? – спросил он, наконец, беспокойно перебирая четки.

– Разве это имеет значение? Главное – в силах ли вы взяться за это дело? – отрезал дядюшка.

И он, и Хансити одновременно вперили в монаха острые, пронизывающие взгляды. Настоятель побледнел еще сильнее и заметно вздрогнул.

– Мы, смиренные рабы веры, не дерзаем ручаться за чудеса, – пробормотал он, – однако, собрав все душевные силы, вознесем молитву об избавлении.

– Будем вам премного обязаны, – кивнул дядюшка.

Вскоре подошло время трапезы, и гостям подали изысканное постное угощение. Не обошлось и без сакэ. Настоятель к чаше не прикоснулся, зато двое гостей отдали должное угощению. На прощание монах промолвил: «Я велел бы подать вам паланкин, да в этот час все заняты…» – и неприметным жестом

– Ну вот, господин, на сегодня, пожалуй, довольно, – произнес Хансити с усмешкой, едва они покинули храмовую ограду. – Видали, как преподобный едва не затрясся?

То, как стремительно переменился в лице настоятель, и та чрезмерная, почти подобострастная учтивость, с которой он их угощал, красноречиво свидетельствовали: он сдался. И всё же в уме дядюшки оставалось одно неясное место.

– И всё-таки, – не удержался он, – отчего маленькая О-Хару кричала: «Фуми пришла»? Вот этого я никак не могу взять в толк.

– Того и мне пока неизвестно, – отозвался Хансити, по-прежнему загадочно улыбаясь. – Само дитя до такой хитрости не додумается; стало быть, кто-то его научил. Замечу лишь на всякий случай: этот монах – человек дурной славы… из той же породы, что и те, из Энмёина, – о нем и прежде доходили недобрые слухи. Оттого-то, стоило нам явиться, он и без лишних слов преисполнился страха: совесть его нечиста. Теперь, когда мы его припугнули, он, верно, больше не решится на подобные каверзы. На этом моя роль исполнена. А далее уж вам решать, как преподнести всё господину Обате. Позвольте откланяться.

У Икэнохаты они разошлись в разные стороны.

IV

На обратном пути дядюшка заглянул к приятелю в Хонго, и тот напомнил ему о светском долге – необходимости почтить своим присутствием пышное представление воспитанниц одной именитой наставницы танцев. Смотр этот устраивали в Янагибаси, и дядюшка, захватив с собой подобающее случаю денежное подношение, отправился туда вместе с другом. Среди пестрого многоцветья нарядов, в шуме праздного веселья и звонкого женского смеха они пробыли до тех пор, пока в сумерках не зажглись фонари. Дядюшка вернулся под родной кров уже в весьма благодушном хмелю, отчего в тот вечер так и не сумел навестить Обату, чтобы поведать ему о плодах своих изысканий.

Лишь на следующий день он предстал перед Иори. Об участии Хансити дядюшка предпочел не обмолвиться ни единым словом; напротив, он принял на себя вид мужа проницательного и сообщил всё так, будто дошел до истины собственным умом. С изрядной долей важности он изложил и находку в книжной лавке, и сомнительные дела храмового настоятеля. Пока он вел свой рассказ, лицо Обаты становилось всё мрачнее, точно на него ложилась тень грозовой тучи.

О-Мити немедленно была призвана к мужу. Перед ней безмолвным укором положили «Новое издание „Усузуми-дзоси“» и сурово осведомились: не этот ли призрак является ей в ночных видениях? О-Мити побледнела так, что на лице её не осталось ни кровинки, и она не смогла вымолвить ни слова.

– Поговаривают, будто настоятель Дзёэн-дзи – монах, отринувший святость и поправший обеты, – произнес муж. – Уж не ты ли, прельщенная его речами, замыслила нечто недоброе? Отвечай же всю правду!

Как ни допрашивали её, О-Мити, захлебываясь слезами, клялась, что не совершала ничего порочного. Однако она признала, что впала в тягчайшее заблуждение. После чего, смиренно взывая к милосердию, открыла супругу и дядюшке все тайники своей души.

– В дни празднования Нового года, когда я явилась в Дзёэн-дзи для поклонения, – начала она свой горестный рассказ, – настоятель, приняв меня в отдельном покое, вдруг пристально всмотрелся в черты моего лица и несколько раз тяжело вздохнул. После он едва слышно промолвил, словно обращаясь к самому себе: «Ах, сколь несчастная вам уготована доля». На том мы и расстались. Но в феврале, когда я вновь пришла в храм, он, завидев меня, повторил те же слова и вновь преисполнился печали. Мне стало не по себе, и я робко спросила: «Отчего вы так говорите, преподобный?» Тогда настоятель с глубоким состраданием молвил: «Печать дурной судьбы лежит на вас. Пока у вас есть муж, рано или поздно на вас обрушится беда, коя может стоить вам самой жизни. Благом было бы для вас остаться в одиночестве; иначе страшное несчастье постигнет не только вас, но и вашу малютку-дочь». Услышав это, я почувствовала, как сердце моё леденеет. За собственную участь я еще могла бы не трепетать, но я в исступлении стала молить его: неужто нельзя хоть как-то уберечь дитя? На что он ответил: «Узы матери и ребенка нерасторжимы. Покуда вы сами не избегнете грядущего рока, и дочери вашей не уйти от него». Когда он это сказал… когда он это сказал… вы можете вообразить, что творилось в моей душе… – тут О-Мити не выдержала и разрыдалась в голос.

– Вы, люди нынешнего склада, услышав подобное, тотчас бы усмехнулись и назвали это суеверием и глупостью, – вставил дядюшка, обращаясь ко мне. – Но в те поры люди были иного закала, а уж женщины – и подавно.

После того разговора мрачное предчувствие больше не покидало О-Мити. Какое бы горе ни стучалось в двери, думала она, пускай это и есть возмездие за грехи прошлых жизней, пусть оно падет на неё одну. Но мысль о том, что та же кара настигнет и милую О-Хару, была для матери невыносима. Это было слишком жестоко, слишком беспощадно. Разумеется, муж был дорог её сердцу, но дочь была стократ дороже. Она любила её больше собственного дыхания. И в смятенном её уме созрело убеждение, что спасти ребенка, а заодно и самой остаться в живых, можно лишь одним единственным способом: покинуть дом мужа, с которым они, казалось, никогда не ведали взаимной скуки.

Однако она не раз колебалась, раздираемая сомнениями. Так миновал и февраль. Настал праздник девочек, и в доме Обаты на ступенчатых подставках чинно расставили кукол. Взирая в сумеречном свете на это кукольное величие, над которым смутно белели и розовели нежные ветви персика, О-Мити с тоской спрашивала себя: удастся ли ей в следующем году, и через год, и через многие годы так же благополучно праздновать Хина-мацури? Будет ли её дочь по-прежнему невредима? Кого из них двоих – проклятую мать или безвинное дитя – первой настигнет рок? Этот страх и эта скорбь столь переполнили её существо, что в тот год она не смогла захмелеть даже от сладкого белого вина.

Пятого числа кукол прибрали. И хотя сей обряд был привычен, расставание с ними показалось О-Мити особенно зловещим. После полудня того же дня она читала книжку, принесенную разносчиком, а О-Хару, прильнув к её коленям, бездумно разглядывала картинки. То была та самая «Усузуми-дзоси». В том месте повествовалось о служанке по имени О-Фуми, которой жестокий хозяин повелел принять смерть в глубоком пруду среди ирисов, и о том, как её неприкаянный дух явился после госпоже дома, чтобы возроптать

Маленькая О-Хару, по всей видимости, была до крайности напугана. Указав пальчиком на рисунок, она робко спросила:

– Это кто?

– Это привидение женщины по имени Фуми. Если и ты станешь капризничать, из нашего пруда тоже выйдет вот такое страшное существо, – отозвалась мать.

Она промолвила это без тайного умысла, вовсе не желая мучить ребенка; но слова эти пали на благодатную почву детских страхов. О-Хару внезапно смертельно побледнела, точно в припадке, и в беспамятстве вцепилась в материнский пояс. В ту же ночь она вскрикнула так, словно на неё напал неведомый враг:

– Фуми пришла!

На следующую ночь крик повторился. О-Мити поняла, что совершила непоправимое, и поспешила вернуть книгу в лавку. Но малютка три ночи подряд звала О-Фуми по имени. От терзаний и тревоги О-Мити и сама почти лишилась сна. Ей начало казаться, что ночные бдения дочери – то самое предвестие великой беды, о котором пророчил настоятель. Перед её собственными глазами, точно в лихорадке, уже начал вставать призрачный образ О-Фуми.

Тогда она, наконец, решилась. Повинуясь наставлению монаха, которому верила слепо и беззаветно, она рассудила: остается лишь одно – уйти. И, воспользовавшись тем, что невинное дитя повторяет имя О-Фуми, О-Мити в одно мгновение превратилась в сочинительницу жуткой небылицы. Эта вымышленная история о призраке и должна была послужить ей благовидным предлогом, чтобы навсегда покинуть мужа.

– Глупая, несчастная женщина! – только и смог вымолвить Обата, взирая на рыдающую у его ног супругу.

Но даже суровый дядюшка К. не мог не признать, что за этим жалким женским обманом скрывался глубокий, чистый источник материнской любви. По его заступничеству О-Мити в конце концов получила прощение мужа.

– Не желаю, чтобы об этой слабости узнал даже мой шурин Мацумура, – распорядился Обата. – Но перед ним и перед всеми домочадцами нам всё равно надлежит сохранить лицо. Как же нам поступить?

Обата просил совета, и дядюшка К. тоже погрузился в раздумья. В итоге порешили так: призвать священника из храма, где покоились предки самого дядюшки, и устроить, для отвода глаз, торжественную заупокойную службу по неведомой душе О-Фуми. О-Хару доверили заботам искусного лекаря, и ночные крики вскоре утихли. А после стали со всей серьезностью рассказывать, будто благодаря силе поминальных молитв призрак О-Фуми больше не осмеливался тревожить живых.

Мацумура Хикотаро, не ведавший всей подоплеки дела, лишь сокрушенно качал головой и повторял, что в подлунном мире, верно, случаются вещи, которых не объять рассудком; об этом он по секрету поведал двум-трем близким друзьям. Одним из них и был мой дядя.

Дядюшка К. еще долгие годы не переставал восхищаться зоркостью Хансити, сумевшего распознать обман по одной лишь картинке из никчемной книжонки. Что же до того, с какой целью настоятель Дзёэн-дзи наговорил О-Мити столь ужасных вещей, то Хансити, по всей видимости, не желал пускаться в слишком уж подробные объяснения. Но когда через полгода этого настоятеля арестовали храмовые власти за постыдное нарушение обета целомудрия, О-Мити вновь похолодела от ужаса. Оказалось, что она стояла на самом краю пропасти, и лишь благодаря проницательности Хансити избежала окончательного падения.

– Как я уже сказывал, эту тайну, кроме супругов Обата да меня, не знает никто, – добавил дядюшка К., завершая свой рассказ. – Обата с женой благополучно здравствуют и поныне. После Реставрации он поступил на государственную службу в новом правительстве и ныне занимает положение весьма почтенное. Поэтому не вздумай болтать о том, что довелось тебе услышать в эту ночь.

Пока повествование подходило к концу, ночной дождь понемногу утих, и даже широкие листья фатсии в саду, казалось, забылись сном и больше не шелестели.

В моей детской памяти эта история запечатлелась с необычайной яркостью. Но теперь, оглядываясь назад через пелену лет, я понимаю: для Хансити всё это было делом пустячным, едва ли достойным упоминания. Случались в его практике и куда более поразительные приключения, способные по-настоящему всколыхнуть душу. Он был негласным Шерлоком Холмсом той великой и суровой эпохи Эдо.

По-настоящему часто видеться со стариком Хансити я начал уже десять лет спустя, как раз к исходу японо-китайской войны. Дядюшки К. к тому времени давно уже не было в живых. Хансити сказывал, что ему перевалило за семьдесят три, но то был на диво бодрый, почти невероятно свежий старик. Приемный сын его открыл лавку заморских товаров, а сам он жил на покое и предавался праздному безделью в свое удовольствие. По одному счастливому случаю я сошелся с ним близко и стал частым гостем в его уединенном домике в Акасака. Старик был человеком не без изысканного вкуса: он всегда угощал превосходным чаем и отменными сладостями.

За этими неспешными беседами я и выслушал несметное множество его воспоминаний. Почти целая записная книжка оказалась испещрена заметками о его сыскных делах. Из них-то я и намерен понемногу выбирать те, что показались мне наиболее примечательными, – не слишком заботясь о строгом порядке времени.

Каменный фонарь

石燈籠

I

Однажды старик Хансити во всех подробностях поведал мне о том, какое положение он занимал в прежнем мире чинов и служб. Чтобы тем, кто читает эти сыскные истории эпохи Эдо, было легче в них ориентироваться, я перескажу здесь кое-что из его слов.

– Те свитки, что звали «торимоно-тё», или книги поимок, велись своеобразно: ёрики и досины выслушивали донесения от оккаппики, а затем передавали их в городскую управу, где в особой комнате хранилась своего рода текущая летопись. Туда писец и заносил все свежие сведения. Вот эту книгу и именовали торимоно-тё, – начал объяснять Хансити. – Что до нас самих, то люди называли нас как бог на душу положит: гоёкики, оккаппики, тэсаки и еще на десяток ладов. Слово «гоёкики» было скорее учтивым: так к нам обращались либо из почтения, либо когда мы сами желали кого-нибудь припугнуть весом своей должности. Официально же наш чин звался «комоно», что значит «мелкая служба». Но в этом слове не было дельного веса, вот и прижились в народе «гоёкики» да «мэакиси», а чаще всего – «оккаппики». Порядок же был заведен строгий: при каждом ёрики состояло по четыре-пять досинов, у каждого досина – по два-три оккаппики, а за каждым оккаппики следовало еще по четыре-пять подручных-тэсаки. Если же оккаппики выбивался в люди и обретал имя, он мог держать при себе и до десяти помощников. Жалованье, которое магистрат отпускал комоно, составляло в лучшем случае один бу и два сю в месяц, а то

Вот почему лишь немногих оккаппики официально признавали в магистратуре; многочисленные же тэсаки, как и следует из самого названия, были лишь «руками» своего хозяина. Между ними и старшим складывались отношения как в семье: подручные буквально ели хлеб с кухни своего господина. Само собой, и среди них встречались люди на редкость толковые; без надежных тэсаки и самому оккаппики было трудно заслужить уважение.

Хансити не был потомственным сыщиком. Он родился в Нихонбаси, в семье главного приказчика хлопчатобумажной лавки. Когда ему исполнилось тринадцать, а его младшей сестре О-Кумэ – пять, их отец, Хамбэй, скончался. Мать, О-Тами, оставшись вдовой, сумела поднять детей на ноги и мечтала, чтобы старший сын пошел по стопам отца и поступил на службу в ту же лавку. Однако Хансити, чье сердце лежало к гулянкам и беспутной жизни, не чувствовал склонности к честной торговле.

– Я был неблагодарным сыном, – говорил он с оттенком раскаяния. – В молодости я не раз заставлял мать проливать слезы.

Это было его собственное признание. Едва выйдя из детского возраста, он уже познал вкус разгульной жизни; в конце концов он сбежал из дома и нанялся подручным к кандскому оккаппики по имени Китигоро. Тот был человеком с дурной привычкой к вину, но о своих людях заботился по-доброму. Хансити прослужил у него около года, когда ему, наконец, выпал случай отличиться в своем первом настоящем деле.

– Никогда того не забуду: стоял декабрь, год Быка, двенадцатый год Тэмпо. Мне тогда шел девятнадцатый год.

Вот как сам старик Хансити вспоминал свой первый успех.

Был пасмурный день начала декабря; календарь того года уже подходил к концу. Хансити не спеша шел по главной улице Нихонбаси, когда из бокового переулка Сироки показался молодой человек с землистым лицом. Шел он тяжело, словно придавленный тяжкой заботой. То был главный приказчик старой лавки мелочных товаров «Кикумура», что располагалась в том же переулке. Хансити вырос по соседству и знал его с малых лет.

– Сэй-сан, куда это вы направились?..

Окликнутый Сэйдзиро молча поклонился. Лицо его казалось мрачнее зимнего неба, и это не укрылось от взора Хансити.

– Уж не простудились ли вы? Вид у вас совсем неважный…

– Да нет… ничего особенного.

Сэйдзиро, казалось, колебался, не зная, стоит ли открывать душу, но затем все же подошел ближе и едва слышно произнес:

– Госпожа О-Кику исчезла. Пропал и след…

– О-Кику? Что же случилось?

– Вчера после полудня она отправилась поклониться Каннон в Асакуса, взяв с собой служанку О-Такэ. По дороге они разминулись в толпе, и О-Такэ вернулась домой одна, сама не своя от испуга.

– Вчера после полудня… – Хансити нахмурился. – И с тех пор о ней ни слуху ни духу? Матушка ее, верно, места себе не находит. Неужто нет ни единой догадки? Странное дело.

Как рассказал Сэйдзиро, в лавке «Кикумура» с прошлого вечера и до самого рассвета искали девушку повсюду, но не нашли ни малейшей зацепки. Было ясно, что приказчик сам не смыкал глаз: веки его покраснели и припухли, а в глубине усталых зрачков лихорадочно блестела тревога.

– Да что вы, приказчик, полно шутить! Уж не вы ли сами ее куда-нибудь умыкнули да спрятали? – засмеялся Хансити, дружески хлопнув его по плечу.

– Нет, что вы, как можно… – Сэйдзиро слегка покраснел, и на его бледном лице это было отчетливо видно.

Хансити и прежде смутно догадывался, что чувства между дочерью хозяев и Сэйдзиро выходят за рамки простого почтения служащего к госпоже. Но, несмотря на эти подозрения, ему было трудно поверить, чтобы честный Сэйдзиро решился подбить девушку на побег. Приказчик добавил, что у «Кикумура» есть дальние родственники в Хонго; хотя он и не надеется найти ее там, но для очистки совести намерен заглянуть и к ним. Его растрепанные на ветру волосы дрожали на холодном декабрьском холоде.

– Ну что ж, ступайте, попытайте счастья. А я тоже по мере сил пригляжусь к этому делу, – пообещал Хансити.

– Очень вас прошу.

Расставшись с Сэйдзиро, Хансити тотчас направился к лавке «Кикумура». Её фасад тянулся на четыре с половиной кэна в ширину, а слева, в узком проходе во внутренний двор, виднелся решетчатый вход. Дом уходил глубоко внутрь; в самом конце располагалась комната в восемь татами, служившая, по-видимому, хозяйской гостиной, а перед ней зеленел маленький сад площадью около десяти цубо, обращенный к северу. Хансити давно и хорошо знал это место.

Хозяин лавки покинул этот мир лет пять назад, и теперь всем домом правила вдова О-Тора. О-Кику была её единственной дочерью, последней памятью о муже; в этом году ей исполнилось восемнадцать, и она славилась своей красотой. В лавке, помимо старшего приказчика Дзюдзо, служили двое молодых – Сэйдзиро и Фудзикити, а также четверо мальчиков-посыльных. Во внутренней части дома жили сама О-Тора с дочерью, старшая работница О-Такэ и две кухонные служанки. Хансити помнил каждого.

Он переговорил и с хозяйкой О-Торой, и со старшим приказчиком, и с О-Такэ. Но все они лишь сидели с потемневшими от горя лицами, вздыхали и не могли дать Хансити ни малейшего намека на то, где следует искать девушку. Уходя, он подозвал О-Такэ к решетке и негромко сказал:

– Послушай, О-Такэ. Ты ведь была с госпожой в Асакуса, и как ни крути, а к нынешнему делу причастна. Смотри в оба – и в доме, и за порогом. Если хоть что-то покажется тебе странным, немедля дай мне знать. Поняла? Скрывать ничего не смей – сама же в беду попадешь.

Молоденькая О-Такэ вся задрожала и побледнела как пепел. Видно было, что угроза достигла цели. Когда на следующее утро Хансити снова пришел к лавке, О-Такэ, подметавшая улицу в утреннем холоде, бросилась к нему, будто только его и ждала.

– Послушайте, Хансити-сан… госпожа О-Кику вчера вечером вернулась домой!

– Вернулась? Ну и слава богу.

– Только… тут же снова куда-то исчезла.

– Вот это уже странно.

– Еще бы не странно… С тех пор ее опять никто не видел.

– И никто не заметил, как

– Нет, отчего же, я видела. И хозяйка её точно видела. А потом вдруг – как сквозь землю провалилась…

По лицу девушки было ясно, что ей самой случившееся кажется совершенно непостижимым.

II

– Вчера в сумерках, как раз когда в Иситё пробило шесть часов, – начала О-Такэ, понизив голос до едва различимого шепота, – решетчатая дверь внезапно отворилась с резким стуком, и госпожа О-Кику молча вошла в дом. Остальные служанки были на кухне, готовили ужин, так что в передней я оказалась одна. Я невольно вскрикнула: «Госпожа О-Кику!» – но она лишь едва повела головой в мою сторону и прошла мимо, прямо в глубь дома, к покоям хозяйки. Тут я услышала из комнаты голос О-Торы: «Ах, это ты, О-Кику?» – а мгновение спустя хозяйка сама вышла в коридор и спросила: «Где О-Кику? Она только что прошла здесь?» Я ответила: «Нет, госпожа, я её больше не видела». Хозяйка посмотрела на меня в полном недоумении: «Как же так? Она ведь только что вошла. Поищи её немедленно!» Мы вдвоем обыскали весь дом – ни тени, ни следа. В лавке были приказчики, на кухне суетились служанки, но никто не видел, чтобы госпожа выходила наружу. Мы подумали, не ушла ли она через сад, но садовая калитка была заперта изнутри, как обычно, и на земле не осталось никаких следов. Но самое странное другое: у входа так и остались стоять её гэта, которые она сняла, когда вошла. Неужели она отправилась во мрак босиком? Этого я никак не могу взять в толк.

– Во что была одета О-Кику, когда ты её видела? – спросил Хансити, на мгновение погрузившись в раздумья.

– В то же, что и позавчера: кимоно из желтого кисати с узором, а на голове – лиловый капюшон.

После того как несчастную О-Куму из лавки Сиракоя провезли на позорной лошади в желтом кисати, молодые девушки долгое время избегали этой ткани. Однако мода постепенно возвращалась, и в Эдо всё чаще можно было встретить девиц, подражавших в своих нарядах театральной О-Кома. Хансити легко представил себе этот образ: яркий шелк, накладной воротник и алый пояс в пятнышках.

– Когда она уходила из дома, капюшон тоже был при ней?

– Да, лиловый, из тонкого крепа.

Ответ немного разочаровал Хансити – деталь была слишком обычной. Он осведомился, не пропало ли из дома что-нибудь ценное, но О-Такэ покачала головой. Всё случилось в один миг. Хозяйка сидела в комнате, как вдруг створка фусума чуть шелохнулась. О-Тора обернулась и увидела мелькнувший силуэт дочери в желтом кимоно. Изумленная и обрадованная, она окликнула её, но дверь беззвучно закрылась, и в коридоре уже никого не было. Можно было бы решить, что О-Кику погибла и её дух вернулся в родные стены, но ведь она сама открыла решетку и вошла; более того, она оставила в прихожей свои гэта, запачканные уличной грязью, – поступок живого человека.

– Когда вы позавчера ходили в Асакуса, не встречалась ли она там с Сэйдзиро? – внезапно спросил Хансити.

– Нет, что вы…

– Не лги мне. У тебя на лице всё написано. Они сговорились заранее и встретились в одной из чайных в Окуяма. Ведь так?

О-Такэ не выдержала и во всем призналась. О-Кику давно была в тайной связи с Сэйдзиро, и поход к храму Каннон был лишь предлогом для свидания. Они встретились в чайной; О-Такэ, служившая посредницей, намеренно оставила их одних и около получаса бродила по храмовым дворам. Когда же она вернулась, в чайной никого не оказалось. Служанка пояснила, что мужчина ушел чуть раньше, а девушка последовала за ним, сама оплатив счет.

– Я долго искала её в толпе, – шептала О-Такэ, и голос её дрожал. – Но так и не нашла. Подумала, что она вернулась домой, и поспешила назад. Но госпожи там не было. Я втайне спросила Сэй-сана, но он ответил, что расстался с ней раньше и ничего не знает. Хозяйке правду открыть мы не посмели и сказали, будто потеряли друг друга в сутолоке. С того дня мы с ним совсем лишились покоя. А вчера она вернулась – и тут же снова пропала… Просто ума не приложу, что происходит.

Хансити молча выслушал этот сбивчивый рассказ.

– Ладно. Скоро всё прояснится. Передай хозяйке и приказчикам, чтобы не тревожились зря. На сегодня я закончил.

Вернувшись в Канду, Хансити доложил о деле своему старшему. Китигоро, выслушав его, лишь покачал головой:

– Приказчик этот подозрителен. Каким бы честным он ни казался, а за дочерью хозяина приударил. С такого станется что угодно. Завтра же прижми его как следует.

На следующее утро, около десяти часов, Хансити снова подошел к лавке «Кикумура». Перед входом уже собралась толпа. Люди перешептывались, с тревогой и любопытством заглядывая внутрь. Даже соседские псы шныряли под ногами с видом существ, почуявших беду. Хансити обошел дом и открыл решетку заднего входа – прихожая для слуг была доверху забита чужой обувью. О-Такэ с заплаканным лицом выбежала ему навстречу.

– Что случилось?

– Хозяйку убили… – О-Такэ зарылась лицом в рукав.

Даже Хансити на мгновение онемел от неожиданности.

– Кто?

Служанка не отвечала, лишь сотрясалась от рыданий. С трудом Хансити вытянул из неё подробности. О-Тора была убита ночью. Официально преступник был неизвестен, но в доме шептались, что её заколола родная дочь. О-Такэ клялась, что видела это собственными глазами. Её слова подтвердили и другие служанки: О-Тоё и О-Кацу тоже видели в полумраке фигуру О-Кику.

Дело принимало самый скверный оборот: убийство матери дочерью. До этого момента Хансити считал это простой любовной интрижкой, но теперь он по-настоящему растерялся. «Ну уж нет, именно сейчас и нужно показать, на что ты способен», – подбодрил он себя, стараясь вернуть самообладание.

События сплетались в тугой узел. Позавчера девушка исчезла. Вчера внезапно возникла в доме – и вновь испарилась. А сегодня ночью, едва появившись снова, зарезала мать и бежала. Было ясно: за этим фасадом скрывается нечто сложное и зловещее.

– Где сама девушка?

– Никто не знает… – снова всхлипнула О-Такэ.

Из её путаного рассказа выходило, что вчера вечером, в тот же час, когда зажигали огни, О-Кику снова появилась в доме. Никто не видел, как она вошла, но вдруг из глубины комнат раздался радостный возглас хозяйки: «О-Кику!..» – а следом за ним – пронзительный, леденящий душу крик. Служанки бросились на шум и увидели, как силуэт О-Кику в желтом кимоно и лиловом капюшоне скользнул прочь через веранду. Ловить её не стали – все кинулись к О-Торе. Хозяйка лежала на татами в луже крови; удар под

Квартальные власти уже осмотрели тело. Сэйдзиро, чья связь с О-Кику стала явной, был немедленно взят под стражу. О-Такэ дрожала от страха, ожидая, что её тоже объявят пособницей.

– Ну и дела… – невольно вырвалось у Хансити.

– Что же теперь со мной будет? – причитала О-Такэ. – Уж лучше бы мне вовсе не жить…

– Перестань молоть чепуху, – строго прервал её Хансити. – Ты теперь – важный свидетель. Кто из сыскных ведет дело?

– Говорят, Гэнтаро из Сэтомонотё…

Хансити вспыхнул: Гэнтаро был старым и опытным оккаппики с множеством подручных. Обыграть такого соперника и добыть славу своему старшему было делом чести. Но с чего начать?

– Значит, вчера на ней снова был капюшон?

– Да, всё тот же, лиловый.

– И она выскользнула через веранду в сад? Открой мне калитку, я хочу осмотреть всё снаружи.

Вскоре вышел старший приказчик Дзюдзо. Вид у него был изможденный.

– Благодарим за участие. Проходите, пожалуйста…

– Беда у вас стряслась небывалая. Я хотел осмотреть сад, но раз зовете внутрь – не откажусь.

Хансити провели в ту самую комнату, где еще не просохла кровь хозяйки. Веранда выходила на север, в крохотный садик. Всё здесь было прибрано к зиме: сосны на подпорках, банан, заботливо укутанный от мороза.

– Ставни были открыты?

– Нет, заперты, – пояснил Дзюдзо. – Только одну створку у умывального камня мы всегда держим приоткрытой до вечера, для свежего воздуха. На ночь закрываем наглухо.

Хансити посмотрел на верхушку высокой сосны у забора. Вор мог бы спуститься по ней, но ветви были не тронуты. На бамбуковом заграждении с шипами тоже не было следов.

– Стена у вас высокая.

– Да, господа чиновники тоже сказали: перелезть через такую непросто. Лестницы в саду не нашли, а по сосне никто не карабкался. Выходит, через сад она уйти не могла. Но калитка была заперта изнутри, как и прежде. Ума не приложу, как она выбралась.

Всё это казалось невыполнимым для обычной девушки. Хансити поначалу заподозрил работу опытного преступника, но три свидетельницы в один голос утверждали, что видели именно О-Кику. Значит, здесь крылась какая-то иная истина. На всякий случай он надел садовые гэта и вышел в сад. В восточном углу высился старый каменный фонарь, густо поросший темно-зеленым мхом. Запах сырости и старины, исходивший от него, казался частью истории этого дома.

– Хороший фонарь. Его давно не трогали? – как бы между прочим спросил Хансити.

– Что вы, к нему годами никто не прикасался. Видите, как мох разросся? Хозяйка строго-настрого запрещала его трогать.

– Вот как…

И тут взгляд Хансити замер. На крыше древнего фонаря, прямо на густом слое изумрудного мха, виднелся слабый, едва заметный отпечаток носка ноги.

III

Отпечаток носка оказался совсем крохотным. Если мужской – то разве что детский, но Хансити рассудил иначе: ножка была женской. Стало быть, его первая догадка о тертом преступнике была ложной. Но неужели это всё же О-Кику? Трудно было вообразить, чтобы обычная городская девушка, пускай и опираясь на каменный фонарь, могла с такой легкостью перемахивать через высокую стену.

Погруженный в раздумья, Хансити тотчас покинул лавку «Кикумура» и направился в сторону Рёгоку Хирокодзи – это место напоминало нынешний шестой квартал Асакусы, только было еще суматошнее и многолюднее.

Дело шло к полудню. Театры и ёсэ на Хирокодзи, как и балаганы на другом берегу Рёгоку, готовились зазывать публику. У входов в крытые соломой шатры бледное зимнее солнце освещало пыльные вывески; выцветшие флаги трепетали на студеном речном ветру. Ивы у чайных лавок стояли голые, точно обглоданные, и всем своим видом навевали уныние промерзшей зимы. И всё же жизнь здесь била ключом: отовсюду стекался народ, и толпа росла на глазах. Пробравшись сквозь сутолоку, Хансити зашел в одну из чайных.

– Ну что, всё так же процветаете?

– Ой, господин, милости просим! – белолицая девушка тотчас поднесла ему чашку чая.

– Послушай-ка, сестрица. Есть у меня к тебе дело. Та акробатка из соседнего балагана, что зовется Харукадзэ Коянаги, – что за человек при ней крутится?

– Хи-хи-хи! Да у неё еще нет мужа.

– Муж, любовник или брат – не важно. Кто тот мужчина, что всегда рядом?

– Вы про Кин-сана? – смеясь, переспросила девушка.

– Точно, Киндзи. Он ведь живет на той стороне Рёгоку? Коянаги, должно быть, у него?

– Хи-хи, кто же его знает…

– А Киндзи всё так же без дела шатается?

– Слыхала, раньше он служил в большой суконной лавке, а потом пришел с товаром к Коянаги и так при ней и остался. С виду он очень смирный и куда моложе её.

– Спасибо. Этого мне довольно.

Выйдя из чайной, Хансити заглянул в соседний балаган. Там выступала труппа акробатов. Сама Харукадзэ Коянаги на сцене показывала опасные трюки – ходила по канату, взлетала под самый купол. Лицо её было густо замазано белилами, точно маской: она изо всех сил старалась казаться моложе, хотя на деле ей, верно, было уже под тридцать. Тщательно выведенные тушью брови и большие глаза, обведенные алой краской, ни на миг не оставались в покое; даже во время номера она беспрестанно строила толпе зазывные глазки. Зрители смотрели на неё, разинув рты от восторга. Хансити постоял немного, а затем перебрался на другой берег.

Неподалеку от мясной лавки у моста Комадомэ он отыскал переулок, где жил Киндзи, и несколько раз окликнул хозяина у входа. Но ответа не было. Тогда Хансити постучался к соседям, и те сказали, что Киндзи, оставив дом открытым, ушел в ближайшую баню.

– Я нарочно приехал к нему из Яманотэ. Подожду у порога, пока он вернется, – сказал Хансити соседке.

Предупредив её, он вошел за решетку. Сидя на пороге и покуривая трубку, он вдруг кое-что сообразил и осторожно приоткрыл внутреннюю перегородку. В передней комнате в шесть татами стояла длинная жаровня. В соседней, поменьше, был устроен котацу: из-за небрежно задвинутой фусума виднелся край красного стеганого одеяла.

Чуть приподнявшись, Хансити заглянул дальше и заметил висевшее на стене женское кимоно из желтого кисати. Он разулся и тихо прокрался внутрь. Из щели между створками он разглядел отчетливо: это и вправду было женское платье, причем рукава его казались влажными, точно кровь с них недавно смыли и теперь сушили. Хансити удовлетворенно кивнул сам себе и вернулся к входу.

В ту же минуту послышались шаги по дощатому настилу, а затем мужской голос ответил соседке:

– Кто-то меня спрашивал? Ах, вот как…

Не успел Хансити подумать, что это и есть Киндзи, как решетчатая дверь с

– Ба, господин из Канды! Вот уж кого не ждал. Прошу, проходите.

Понимая, что перед ним человек не простой, Киндзи любезно усадил гостя у жаровни и принялся обмениваться вежливыми словами. Но Хансити ясно видел: парень был не в себе.

– Послушай, Киндзи. Я прежде всего должен перед тобой повиниться.

– Да что вы, господин, с чего вдруг такие речи…

– А с того. Хоть я и человек по сыскному делу, а всё же нехорошо входить в чужой дом без хозяина, да еще заглядывать в комнаты. Так что уж извини.

Киндзи, как раз подбрасывавший уголь в жаровню, мгновенно переменился в лице. Щипцы в его руке задрожали так сильно, что зазвенели.

– То кисати принадлежит Коянаги? Ишь ты, даже для артистки узор больно броский. Впрочем, когда у женщины такой молодой любовник, как ты, ей, верно, волей-неволей приходится молодиться… ха-ха-ха. Что ж ты молчишь, Киндзи? Нелюбезно это. Может, угостишь меня чем-нибудь в уплату за осмотр и похвастаешься своей Коянаги? Ну же, отвечай. Ведь если тебя пригрела женщина постарше и заботится о тебе, то порой, хочешь не хочешь, а приходится подставлять плечо там, где самому не по душе. Я это прекрасно понимаю и постараюсь выпросить для тебя столько снисхождения, сколько смогу. Ну, выкладывай всё как есть.

Киндзи, побелев до самых губ, тяжело опустился на татами.

– Господин… я всё скажу.

– Вот и славно. Значит, то кисати – платье дочери из «Кикумуры», верно? Где вы спрятали девушку?

– Не я её привел, – ответил Киндзи, подняв на него печальные, молящие о пощаде глаза. – Позавчера до полудня мы с Коянаги пошли гулять в Асакуса. Когда она выпьет, у неё такая привычка: объявляет, что представлений на сегодня хватит. Я уговаривал её вернуться, но она ни в какую. Да и вообще, хоть ремесло у неё и шумное, деньги утекают сквозь пальцы; у меня самого дела плохи, долгов полно, и этот конец года для нас – сущая погибель. Она, верно, совсем с отчаяния распустилась. Слонялись мы по Окуяма, и тут из одной чайной выходит молодой приказчик, а следом – аккуратная, опрятная девушка. Коянаги увидела их и говорит: «Да это же дочь Кикумуры с Нихонбаси. Смотри-ка, строит из себя тихоню, а сама с приказчиком по таким местам шляется. Вот бы и с неё поживиться…»

– А откуда Коянаги знала, что это она? – перебил Хансити.

– Она время от времени ходила в ту лавку за помадой и белилами. «Кикумура» – лавка старая, известная. Тогда я сразу побежал искать паланкин. Что она там наговорила девушке, не знаю, но выманила её к стороне Ума-мити. Паланкинов было два. Коянаги с девушкой поехали вперед, а я шел следом пешком. Когда я вернулся домой, девушка плакала. Чтобы шум не дошел до соседей, Коянаги велела заткнуть ей рот кляпом и запереть в шкафу. Мне было её жалко до смерти, но Коянаги только набросилась на меня: «Что ты мямлишь, тряпка?» – и так яростно наседала, что я сам помог затолкать несчастную в задний шкаф.

– Вот уж змея так змея, твоя Коянаги, – заметил Хансити. – Я и прежде слышал, что она баба скверная, а выходит – настоящая людоедка. Ну, а дальше?

– В тот же вечер она позвала одну торговку живым товаром, и они сговорились: до конца года отправить девушку в Итако за сорок рё. Дешево, конечно, но Коянаги сказала, что выхода нет. На другое утро девушку посадили в паланкин и отправили в дорогу. Но пока посредница не вернется, денег нам не видать. А тут декабрь, каждый день новые беды. И тогда Коянаги придумала еще вот что. Когда девушку увозили в Итако, с неё сняли желтое кисати – мол, товар надо украсить – и переодели в платье самой Коянаги. Так что кимоно О-Кику осталось у нас.

– Понятно. Значит, в этом желтом кисати и лиловом капюшоне Коянаги и выдала себя за О-Кику, когда пробралась в дом? Хотела денег взять?

– Да, – кивнул Киндзи. – Мы выпытали у девушки, что деньги лежат в ларце в комнате её матери.

– Значит, это было задумано с самого начала?

– Не знаю, – ответил Киндзи. – Но Коянаги говорила, что её просто крайность вынудила на такое. Позавчера ночью дело не вышло, и она вернулась ни с чем. Сказала: «Завтра уж наверняка управлюсь». Вчера вечером тоже ушла туда. Но и на этот раз возвратилась с пустыми руками и заявила: «Опять сорвалось. А вдобавок хозяйка заорала во всё горло – ну я с досады ей брюхо и распорола». Сказала это – и, честное слово, я от страха задрожал и долго слова вымолвить не мог. На рукаве у неё была кровь – значит, не врала. Я понял, что она натворила ужасное, а она преспокойно добавила: «Ничего, всё обойдется. По этому капюшону и кимоно весь свет решит, что мать убила собственная дочь». Потом вымыла кровь с одежды, развесила её сушиться – вон там – и сегодня как ни в чем не бывало отправилась в балаган.

– Вот так удаль, – усмехнулся Хансити. – Любовница у тебя, брат, не по тебе. Ну да ладно: ты всё сказал начистоту, и это хорошо. Твоя беда в том, что привязался к скверной женщине. Ей самой, уж конечно, отсекут голову, а тебе, если всё изложить как следует, пожалуй, жизнь сохранят. Так что не дрожи понапрасну.

– Умоляю, заступитесь… Я человек слабый. Всю ночь глаз не сомкнул. А как только увидел вас, сразу понял: всё, конец. Перед той женщиной неловко, что я всё выдал, но для такого, как я, уж лучше разом во всем признаться. На душе хоть полегче станет.

– Ну что ж, раз так – ступай со мной сейчас же к нашему старшему, в Канду. Вольно тебе уже не гулять по свету, так что можешь не спеша собраться.

– Благодарю вас…

– День на дворе, соседи смотрят. Веревкой вязать тебя не стану, – мягко сказал Хансити.

– Благодарю… благодарю вас…

Киндзи поклонился еще раз. Глаза его бессильно увлажнились. Они оба были молоды, и оттого Хансити вдруг стало особенно жаль этого слабого юношу, который теперь должен был идти за ним как пленник.

IV

Выслушав донесение Хансити, его хозяин Китигоро изумился так, словно на берег в Канасуги выбросило кита.

– Вот уж верно говорят:

Двое опытных подручных отправились вместе с Хансити обратно в Рёгоку. Короткий зимний день уже клонился к закату, и представление в балагане как раз подходило к концу. Двое остались снаружи, а Хансити один вошел внутрь. Коянаги как раз переодевалась за кулисами.

– Я от кандского Китигоро, – небрежно бросил он. – Хозяин велел передать, что у него к тебе дело. Будь добра, пройдем с нами.

На лицо Коянаги легла темная тень. Но держалась она на диво спокойно и лишь сухо усмехнулась:

– У хозяина ко мне дело? Что-то мне это не по душе. И что же это за дело?

– Слыхал я, о тебе идет добрая слава – вот хозяину, видно, и приспичило познакомиться, – насмешливо ответил Хансити.

– Ах, оставьте шутки. Что стряслось на самом деле? Вы-то, небось, сами знаете.

Прислонив гибкое тело к сундуку с нарядами, Коянаги смотрела на него змеиными глазами.

– А я всего лишь посыльный, – ответил Хансити. – Ничего не знаю. Да и дело, думаю, долго не затянется. Так что не упрямься и иди по-хорошему.

– Что ж, если зовут по делу, не стану ни бегать, ни прятаться, – сказала Коянаги и спокойно достала кисет, чтобы неторопливо набить трубку табаком.

За стеной, в соседнем балагане, застучал барабан, возвещая конец представления. Другие артисты тоже, видно, почуяли недоброе и, затаив дыхание, издали прислушивались к разговору. В тесной закулисной каморке быстро густели сумерки.

– День короткий, а хозяин у нас нетерпеливый, – поторопил ее Хансити. – Будешь тянуть – и мне достанется. Идем.

– Да, да. Сейчас иду.

Наконец Коянаги вышла из-за занавеса и тут же увидела в тени еще двоих подручных. Она сердито сверкнула глазами на Хансити.

– Ох и холодно, – сказала она, запахивая рукава. – Как только солнце село – сразу зябко стало.

– Потому и говорю: пошли скорее.

– Не знаю, что там за дело, но если меня не отпустят сразу, будет худо. Нельзя ли мне сперва зайти домой, хоть немного собраться? Всё-таки я женщина.

– Домой можешь не спешить. Киндзи там нет, – холодно отрезал Хансити.

Коянаги остановилась и зажмурилась. Через мгновение она снова открыла глаза; на длинных ресницах блеснула влага.

– Киндзи нет?.. И всё же, раз я женщина, позвольте мне хоть немного приготовиться.

Окруженная троими преследователями, Коянаги пошла через мост Рёгоку. Временами её плечи вздрагивали, и она тихо, безутешно всхлипывала.

– Что, так уж жаль Киндзи? – спросил Хансити.

– Да.

– И не скажешь по такой, как ты.

– Постарайтесь понять…

Когда они дошли примерно до середины длинного моста, в домах у берега уже зажигались редкие желтые огоньки. Над водами Окавы стлался серый дымок; дальнее течение бледно белело в вечернем свете и казалось еще холоднее. В сторожке мостовой стражи зажгли бумажный фонарь со слабой свечой. Над корабельными амбарами, точно предвещая ночной иней, с криком пролетела стая диких гусей.

– Если меня теперь признают виновной, что будет с Киндзи? – спросила Коянаги.

– Это уж зависит от того, какие он сам даст показания.

Коянаги молча вытерла глаза. И вдруг вскрикнула:

– Киндзи, прости меня!

С силой оттолкнув стоявшего рядом Хансити, она метнулась в сторону, как ласточка. Быстрота у неё, как у настоящей акробатки, была такая, что глаз не успевал уследить. Она лишь коснулась рукой перил – и в тот же миг её тело уже сорвалось вниз, прямо в черную воду великой реки.

– Проклятье! – сквозь зубы выругался Хансити.

На звук падения из караулки выбежал сторож. По служебному требованию тут же велели спустить лодку с ближайшей пристани, но Коянаги больше не всплыла. Лишь наутро у свай на противоположном берегу нашли её волосы, черные, как листы асакусской нори, опутавшие деревянные столбы. Когда тело подняли, подтвердилось, что это Коянаги. Окоченевший труп выставили на береговом морозе для осмотра. Женщина-акробатка в конце концов сорвалась со своей последней канатной дорожки. О происшествии заговорил весь Эдо, и имя Хансити тоже вдруг стало известным.

Из лавки «Кикумура» немедленно послали людей, и О-Кику, которую еще не успели продать окончательно, благополучно вернули из Итако.

– Теперь, когда я вспоминаю об этом, всё кажется мне страшным сном, – рассказывала О-Кику на допросе. – Господин Сэйдзиро ушел раньше меня, и мне вдруг стало тоскливо одной. Я сама не зная зачем вышла на улицу подождать О-Такэ. И тут из тени большого дерева вышла знакомая мне акробатка Коянаги. Она сказала, будто господину Сэю внезапно стало плохо, он упал, и мне нужно немедленно идти к нему. Я в испуге последовала за ней. Она уверяла, что его уже отвезли в паланкине к лекарю и мне следует ехать следом. Меня насильно усадили в паланкин и привезли в какой-то темный незнакомый дом. И там Коянаги вдруг совершенно переменилась. С ней был еще один молодой человек; они ужасно мучили меня, а потом отправили куда-то очень далеко. Я была словно полумертвая, совсем потеряла разум и не могла ни понять, что делать, ни придумать, как спастись…

Приказчика Сэйдзиро в конце концов лишь строго выговорили и отпустили.

Коянаги избежала казни лишь потому, что сама себя погубила; однако её отрубленную голову всё равно выставили на площади Кодзукаппара. Киндзи как сообщник подлежал тому же наказанию, но ввиду особой милости его сослали на дальние острова, и на этом дело было закрыто.

– Вот так я и выдвинулся в люди, – сказал старик Хансити. – Года через три или четыре мой хозяин Китигоро умер от холеры. Умирая, он завещал мне и свою дочь О-Сэн, и всё свое дело, и просил не дать дому пропасть. Подручные тоже поддержали меня – так я и стал вторым хозяином. С тех самых пор я стал полноправным оккаппики. Вы спрашиваете, как это я догадался насчет Коянаги? Всё из-за следа на каменном фонаре, как я вам и говорил. По отпечатку на мху было видно: носок скорее женский. Но ведь обычная женщина не сможет так легко перелезть через высокий забор. Значит, требовалась необыкновенно легкая и ловкая особа. И тут мне вдруг пришли на ум акробатки. Их в Эдо было не так уж

В лавке «Кикумура» приказчика Сэйдзиро сделали зятем, и торговля продолжалась. Но даже у старого дома, если на нем однажды появится пятно, дела потом редко идут как прежде. Торговля у них, по-видимому, так и не оправилась, и к концу эпохи Эдо они перебрались куда-то в сторону Сибы. Что с ними стало дальше – не знаю.

Так или иначе, спасти Коянаги было уже невозможно, но то, что я позволил ей броситься в реку, до сих пор мне досадно. В этом была наша собственная оплошность. Пока ловишь человека – весь насторожен, а как только схватил, сразу невольно расслабляешься. Из-за такой небрежности и случается иной раз, что задержанный ускользает. Говорите, нет ли еще какой-нибудь занятной истории? О, моих собственных удачах наберется сколько угодно. Ха-ха-ха! Приходите как-нибудь еще – расскажу.

– Обязательно приду послушать, – ответил я и простился со стариком Хансити.

Куда девался сокол

鷹のゆくえ

I

Однажды в дождливое майское воскресенье мы со стариком сидели друг против друга и проговорили добрую половину дня. По случаю времени года беседа зашла о цветении глициний в Камэйдо; от цветов мы перешли к танцу «Фудзимусумэ», от него – к народным картинкам Оцу-э, а затем и к сокольничим. Если передавать весь разговор по порядку, выйдет слишком длинно, поэтому я опущу предисловие и перейду сразу к самой истории.

Случилось это в десятом месяце шестого года Ансэй. Хансити с самого утра отправился в баню, но не успел он еще как следует прогреться, как за ним в великой спешке прибежал один из его подручных.

– Хозяин, вас срочно требуют в Хаттёбори! Господин досин велел явиться немедля.

– Вот как. Сейчас иду.

Вызовы в Хаттёбори не были для него редкостью. Однако Хансити по многолетнему опыту понимал: если бы дело было обычным, его сразу послали бы на место происшествия. Раз его требовали в самурайскую усадьбу, значит, тайна была глубокой и касалась людей непростых. Пока он торопливо завтракал и переодевался, всё пытался разгадать, что же стряслось. У людей его ремесла порой бывает особое чутье – то, что называют предчувствием сердца, которое редко обманывает. Хансити прислушивался к себе, но в то утро душа его молчала. Он не мог понять, какого рода беда его ждет, и потому вышел из дома в Канде в полном смятении.

Досин из Хаттёбори, Ямадзаки Дзэмбэй, ждал его и сразу перешел к делу:

– Эй, Хансити. Нужно тебе снова послужить. Есть одно деликатное поручение.

– Слушаю вас, господин. Что за история?

– Хитрая история. Живность.

Под «живностью» в сыскных книгах могли подразумевать кого угодно: воров, поджигателей или убийц – все они живые существа. Но Дзэмбэй произнес это слово с таким нажимом, что стало ясно: речь идет о птице или звере. Хансити слегка удивился. «Вот почему утром мне ничего не мерещилось», – подумал он. Понизив голос, он спросил:

– Неужто журавль?

В ту эпоху за убийство журавля полагалась либо плаха, либо распятие. Убийца этой птицы считался опасным преступником. Услышав о «живности», Хансити первым делом подумал о самом страшном, но Дзэмбэй, усмехнувшись, покачал игриво головой.

– Перепел? – снова спросил Хансити.

В те времена перепела тоже нередко становились причиной шумных и неприятных разбирательств. Однако Дзэмбэй вновь лишь прищурился, словно дразня прославленного сыщика.

– Не догадаешься?

– Нет, господин, сдаюсь.

– Эх, Хансити, не похоже на тебя. Наша живность – сокол. Да не простой, а государев.

– А-а, сокол, – понимающе кивнул Хансити. – И что же, он улетел?

– Угу, улетел. Сокольничий теперь бледнее смерти ходит. Сегодня утром его дядя прибегал ко мне, чуть не плача, умолял о помощи. Дело серьезное, рукой на него не махнешь. Да и самого парня жаль, пропадет ведь.

Государев сокол принадлежал самому сёгуну. Сокольничий, упустивший такую птицу, навлекал на себя кару, от которой можно было и головы лишиться; нередко такие дела кончались сэппуку. Неудивительно, что и виновник, и вся его родня подняли невообразимый переполох.

– А где же и как именно это произошло? – осведомился Хансити.

– В том-то и загвоздка: упустили его в веселом доме.

– В трактире для гуляк?

– Вот именно. В Синагаве, в заведении под названием «Маруя».

По словам Дзэмбэя, дело обстояло так.

Сокольничий Мицуи Кинносукэ вместе с двумя сослуживцами накануне отправился в сторону Мэгуро на вываживание птиц. По долгу службы им полагалось время от времени выпускать соколов на волю, чтобы те не теряли сноровки в полете и охоте. Вообще сокольничие, хотя и получали скромное жалованье – кто в сто коку, а ученики и вовсе в пятьдесят, – держались в Эдо крайне заносчиво. Им были вверены птицы из дома сёгуна, и потому величали их не иначе как «господами сокольничими». Они разгуливали по городу, точно сошедшие с гравюр: в хаори с изящным узором, в нарукавниках и поножах, в соломенных сандалиях и широких плетеных шляпах, с гордой птицей на руке. Стоило прохожему оказаться недостаточно проворным – и жди беды: его тут же могли обвинить в том, что он испугал драгоценного сокола. Каким бы мелким чином ни был такой служащий, за его спиной стояла тень самого сёгуна, и возражать было бесполезно. Обвиненный горожанин должен был пасть ниц и молить о прощении. Казалось, сокольничие сами перенимали хищный нрав своих подопечных: они взирали на жителей Эдо сверху вниз и шагали по улицам с преувеличенной важностью.

Когда они выезжали «тренировать птицу», то обычно останавливались на ночь в увеселительных домах неподалеку. В отличие от Ёсивары, в Синдзюку и Синагаве такие заведения официально считались постоялыми дворами, а потому отказать самураям в ночлеге не могли. Однако для хозяев это было сущей мукой: стоило сокольничим переступить порог, как заведению запрещалось принимать других гостей. Нельзя было ни трогать струны сямисэна, ни бить в барабаны, ни даже громко ходить по коридорам – любой шум мог быть объявлен «испугом сокола», за которым следовала суровая кара. Весь дом замирал, слуги ходили на цыпочках. На одну ночь жизнь в заведении прекращалась. Каким бы важным ни был постоянный клиент, его отправляли восвояси. Хозяева старались во всем угодить гостям, а порой и тайком подносили щедрые подарки, лишь

Звали их Мицуи Кинносукэ, Курасима Исиро и Хонда Матасаку; всем троим едва исполнилось по двадцать два года. В «Маруе» к ним приставили трех куртизанок – О-Яэ, О-Таму и О-Киту. Самую пригожую, О-Яэ, определили к Кинносукэ. Он был среди спутников самым младшим, к тому же отличался приятной внешностью и тихим нравом. Женщины прислуживали им с величайшей осторожностью, но О-Яэ, казалось, старалась для молодого человека больше прочих. Видимо, она ожидала увидеть грозного чиновника, а встретив юношу наивного и мягкого, прониклась к нему симпатией. Ночь прошла мирно, но утром, когда гости уже собирались в путь, О-Яэ и Кинносукэ, видно, заигрались: она в шутку толкала его, шлепала и смеялась. И тут – в отличие от обычных придирок сокольничих – птица и впрямь перепугалась. Сокол яростно захлопал крыльями, сорвал ремешок и взмыл вверх. «Маруя» стояла на склоне холма, и, на беду, сёдзи в комнате были распахнуты настежь. Птица камнем вылетела наружу.

Всё произошло в одно мгновение. Пока они успели лишь вскрикнуть, сокол уже скрылся из виду. На шум прибежали Исиро и Матасаку, но было поздно. Все трое стояли бледные как полотно, не в силах вымолвить ни слова. Что уж говорить о самом Кинносукэ: он был ни жив ни мертв. А О-Яэ, ставшая невольной виновницей несчастья, дрожала всем телом, понимая, какая кара может обрушиться и на неё саму.

Первым пришел в себя старший из них, Исиро. Он объявил, что случившееся нужно держать в строжайшей тайне и любой ценой разыскать птицу. Иного выхода не было. Обитателям «Маруи» строго-настрого запретили болтать, после чего сокольничие поспешили в свой двор в Сэндаги. Поскольку наказание грозило не только Кинносукэ, но и его спутникам, вся их родня поднялась на ноги. После долгих споров решили, что вернее всего будет тайно просить помощи у городской сыскной службы. Так дядя юноши, Ядзаэмон, и примчался к Ямадзаки Дзэмбэю.

Закончив рассказ, Дзэмбэй перевел дух.

– Вот такое дело. Как думаешь, Хансити, есть надежда? Конечно, они сами виноваты – нрав у них тот еще, – но ведь парню теперь одна дорога – сэппуку. Спутников его тоже либо службы лишат, либо под домашний арест запрут. Столько людей пострадает. Жалко мне их, если по-человечески.

– Еще бы не жалко, – отозвался Хансити. – Но сокольничие в последнее время и впрямь слишком уж возгордились.

– Твоя правда. Однако раз уж беда пришла, надо выручать.

Хансити покачал головой. Из всех живых существ хлопотнее всего с птицами, а уж с летучими – и подавно. Тем более сокол – птица быстрая и сильная, поди разбери, в какую сторону он умчался. Даже прославленный сыщик в замешательстве коснулся лба – задача казалась почти невыполнимой.

– Что ж, попробую что-нибудь придумать.

– Постарайся, Хансити. Дядя того юноши чуть не со слезами на глазах просил.

– Слушаю и повинуюсь.

С тем Хансити и покинул усадьбу Дзэмбэя, но сколько ни размышлял, дело это виделось ему безнадежным. Говорят: «Искать – что облако ловить». А тут и вовсе не облако, а то, что само по небесам гуляет. По дороге в Канду он перебирал в уме скудные зацепки.

«Домой идти толку мало. Наведаюсь-ка я для начала в Синагаву».

Решив так, он повернул на юг. А небо, как часто бывает в эту пору, уже затягивалось свинцовыми тучами, предвещая скорый дождь.

II

В Синагаве Хансити направился прямиком в «Марую», где встретился и с хозяином, и с О-Яэ. Содержатель заведения буквально трясся от страха, ожидая, что на его голову вот-вот обрушится неминуемая беда; однако О-Яэ выглядела еще бледнее и несчастнее. Раз речь шла о птице, долгих расспросов учинять не имело смысла, но Хансити для порядка осмотрел её покои, уточнил, в каком именно направлении скрылся сокол, и покинул дом.

Оказавшись на улице, он вновь погрузился в раздумья. По словам девушки, птица взяла курс на Мэгуро. К тому же сами сокольничие накануне выезжали именно в те края для тренировок. Выходило, что сокол мог опуститься где-то в тех окрестностях. Стоило проверить это направление. С этой мыслью Хансити зашагал в сторону Мэгуро, а небо тем временем наливалось тяжелым, свинцовым мраком.

– Пожалуй, и вправду хлынет, – пробормотал он, с тревогой поглядывая вверх.

В других делах он привык шаг за шагом распутывать ниточку улик, но здесь само происшествие было таково, что оставалось лишь идти куда глаза глядят и полагаться на слепую удачу. Хансити прекрасно понимал, как мало в этом проку, но всё же решил обойти ближайшие деревни и расспросить старост: не видел ли кто сокола и не попал ли он к кому в руки.

Простолюдинам держать соколов запрещалось под страхом смерти еще с незапамятных времен. В эпоху Камакура и при Асикага законы были суровы, но при Токугава они стали поистине беспощадными: того, кто осмеливался тайно держать ловчую птицу, ждал смертный приговор, а доносчик получал награду в пятьдесят серебряных монет. Поэтому любой крестьянин, нашедший или изловивший такого сокола, обязан был немедля явиться к деревенскому старосте. К тому же у птицы на лапе имелся приметный ремешок, так что была надежда, что она не улетела далеко и прибилась к кому-то из местных. Рассудив так, Хансити решил первым делом наведаться к нануси.

У берега, подле насыпи, две женщины полоскали в воде ослепительно белые корни дайкона. Заметив их, Хансити окликнул:

– Послушайте, добрые люди, где тут дом старосты?

Обе обернулись; то были еще молодые женщины. Одна из них, снимая с головы полотенце, ответила:

– Ступайте всё прямо по насыпи, а там свернете направо. Увидите дом с большим бамбуковым кустом – это он и есть.

– Благодарю. А скажите еще… не слыхали ли вы ненароком, не садился ли с утра где-нибудь здесь сокол?

Женщины обменялись молчаливыми взглядами.

– Не припомните?

– Нет, не слыхали, – ответила та же женщина.

– Спасибо и на этом.

Поблагодарив их, Хансити продолжил путь. Он отыскал дом старосты, как ему и указали, и расспросил о птице. Оказалось, во всей округе никто ничего подобного не видел, и никаких вестей о пойманном соколе не поступало. Поняв по лицу гостя, что дело принимает серьезный оборот, староста нахмурился:

– Этот сокол, случаем, не из государева ли двора будет?

– Из Сэндаги, – честно признался Хансити. – Только прошу вас, держите это в строжайшей тайне. Если что-нибудь услышите – сообщите мне без лишнего шума.

– Понимаю, не беспокойтесь.

Попросив старосту о содействии, Хансити

– Милости просим. Что прикажете?

– Ну… что у вас найдется?

Окинув взглядом скудную обстановку, Хансити понял, что на изыски рассчитывать не приходится, и, чтобы не привередничать, заказал простую лапшу с нори – ханамаки. Из глубины строения вышел хозяин, мужчина лет пятидесяти, и, бормоча приветствия, направился к котлу. Прислонившись спиной к закопченной стене, Хансити молча курил. Снаружи ливень разошелся не на шутку; по пустынной дороге изредка проносились случайные путники, спасаясь от воды. И тут в харчевню, гонимый дождем, вбежал еще один человек.

– Ну и поливает! Не думал, что так затянет!

С его широкой соломенной шляпы ручьями стекала вода. Путник был одет в удобное дорожное платье, с нарукавниками и поножами, а в руках держал длинный составной бамбуковый шест. Увидев на шесте налепленные комья птичьего клея, Хансити сразу узнал в нем ловца мелких птиц. Судя по всему, тот бывал здесь часто и был в добрых отношениях с хозяевами – они обменялись несколькими простыми фразами. Лавчонка была тесной, и ловец присел прямо напротив Хансити, снял мокрую шляпу и почтительно склонил голову.

– Ненастье-то какое, – промолвил он.

– Ваша правда, – отозвался Хансити, ответив на поклон. – Вам, должно быть, совсем непросто в такую погоду.

– Еще бы. Клей-то намокает, – вздохнул птичник, поправляя клетку у себя на поясе.

– Вы из Сэндаги будете? Или из Дзосигая?

– Из Сэндаги.

У дома Токугава было два соколиных двора – в Сэндаги и Дзосигая. Ловцы птиц, состоявшие там на службе в качестве добытчиков корма, каждый день прочесывали город и предместья, отлавливая воробьев для соколов. Хансити, разыскивавший пропавшую птицу, увидел в этой встрече не простую случайность, а знак судьбы. Но, разумеется, старик еще мог ничего не знать о беде. Сболтнуть лишнее было опасно, и Хансити некоторое время колебался. Ловцу на вид было за пятьдесят; высокий, смуглый и крепкий, он казался человеком жилистым и привыкшим к невзгодам.

Старик заказал чашку горячей лапши и принялся за еду. Хансити тоже пододвинул к себе поднос и, превозмогая себя, стал есть соба с серыми, тонкими листами нори, напоминавшими дешевую асакусскую бумагу. Заметив, с каким трудом гость одолевает стряпню, старик негромко рассмеялся:

– Такая лапша, пожалуй, эдокковцу не по вкусу. Мы-то люди служивые, по долгу службы и сюда забредаем, вот и привыкли к простоте. А когда с утра набегаешься да проголодаешься, то и это кажется угощением. Ха-ха-ха!

– Верно говорите. Нам, жителям Эдо, негоже быть слишком уж разборчивыми.

С этого и завязалась беседа. Дождь не утихал, и оба, точно старые товарищи по несчастью, курили и болтали о пустяках. Затем Хансити, словно невзначай, поинтересовался:

– Вы говорите, что из Сэндаги. А есть ли у вас в округе господин по фамилии Мицуи?

– Как не быть, – ответил старик. – И Ядзаэмон-сама, и Кинносукэ-сама – оба служат исправно. Вы с ними знакомы?

– С Кинносукэ-сама мне довелось однажды видеться. Он еще совсем молод, и нрав у него тихий…

– Да, человек он смирный, – кивнул старик. – О нем в нашем кругу хорошо отзываются. Глядишь, со временем и до высокой должности дорастет.

Было ясно, что старик и не подозревает о том, что Кинносукэ уже накликал на себя беду, грозящую смертью. Разговор продолжался, и Хансити мало-помалу понял, что тот относится к молодому сокольничему с искренним расположением, говоря о его будущем почти с отеческой нежностью. Обычно сокольничие и ловцы птиц, хотя и были связаны службой, ладили между собой не слишком гладко, так что услышать такую похвалу было в диковинку. Раз этот человек так радеет за Кинносукэ, значит, между ними есть некая особая связь. И Хансити решился сделать старика своим союзником.

– А вы сегодня рано покинули Сэндаги? – спросил он.

– Часов в шесть с половиной, – отозвался тот.

– Стало быть, вы еще ничего не слыхали о господине Мицуи? – вполголоса проговорил Хансити.

– А что с ним?

– Это должно остаться только между нами… Господин Мицуи сегодня утром упустил сокола.

Лицо старика вмиг переменилось, краска сбежала с его щек.

– Где же он его упустил?

– В Синагаве, в одном заведении. В «Маруе», на втором этаже…

– В «Маруе»?.. – повторил ловец и нахмурился еще сильнее.

Когда Хансити изложил все обстоятельства, старик тяжело, со стоном вздохнул. Он опустил голову, словно вмиг лишился всех сил, и долго хранил молчание. Вид у него был до того сокрушенный, что Хансити невольно удивился. Это было не простое сочувствие; сыщик заподозрил, что между этим человеком и молодым самураем таится некая тайна.

В эту минуту через заднюю дверь в харчевню вошла молодая женщина и подошла к котлу, чтобы высушить намокшие рукава и подол. Хансити взглянул на неё и узнал одну из тех женщин, что стирали дайконы у реки. Видимо, она вернулась сюда – под кров этого дома. На вид ей было около двадцати лет: белолицая, статная, с открытым и добрым лицом. Она встретилась с Хансити взглядом и молча поклонилась.

– Часто же мы сегодня видимся, – усмехнулся Хансити. – Ты, стало быть, дочь хозяев?

– Да, – впервые заговорила она. – А… дом старосты вы отыскали?

– Отыскал, отыскал. Благодарю.

Старик-ловец, услышав голоса, поднял голову и посмотрел на девушку. Она тоже безмолвно склонилась перед ним. Но едва их взгляды встретились, как выражение её лица резко переменилось; эта мгновенная перемена не укрылась от проницательного взора Хансити. Ловец вновь опустил голову, а девушка продолжала смотреть на него – пристально, испытующе и сурово.

III

Девица следила за стариком с каким-то затаенным умыслом. Тот сидел неподвижно, уставившись в землю. Хансити не мог сразу разгадать, какие путы связывают этих двоих, но видел ясно: старик изнывал от душевной муки так явно, что оставаться сторонним наблюдателем было невозможно. Решив приободрить его, сыщик произнес вполголоса:

– Послушайте. Пустыми раздумьями беде не поможешь. Я – Хансити из квартала Микава-тё, что в Канде. По тайному слову господина из Хаттёбори я веду этот розыск. Вижу, вы с господином Мицуи люди не чужие. Сокольничий и ловец – птицы одного полета, считай, товарищи.

– Ваша правда, – кивнул старик, и в голосе его прорезалась надежда. – Иного пути нет. Всё, что в моих силах, исполню. Прошу вас об одном – найдите сокола как можно скорее. От меня вам будет нижайший поклон.

– Если вы станете мне помогать, дело пойдет куда резвее. Недаром говорят: змеиную тропу лучше знает змея. Дождь, к счастью, почти стих. Идемте, обсудим всё на ходу.

Хансити расплатился за обоих. Старик рассыпался в благодарностях и покорно последовал за ним. Обычно люди его круга, прикрываясь казенной службой, держались с изрядным гонором, но сейчас старик вел себя на диво смирно, словно видел в Хансити единственное спасение. Они зашагали по деревенской дороге, еще влажной и пахучей после ливня.

– А вы хорошо знаете ту девицу из харчевни? – поинтересовался Хансити.

– Да, забредаю к ним порой, – отозвался старик. – С хозяевами лажу, да и с дочкой их знаком. О-Суги её зовут. До недавнего времени она была в услужении.

– Лет двадцать ей, не меньше?

– Примерно так. Она и сама бы еще послужила, да родители этой весной насильно вернули её в родной дом. Хотят выдать замуж, да только, видно, достойного жениха всё не подберут.

– А где же она служила?

– У сокольничего по имени Ёсими Сэндзабуро, в Дзосигая. Потому-то мы с ней так хорошо и знакомы.

– А этому Ёсими сколько лет исполнилось?

– Года двадцать три или двадцать четыре, не больше.

– Женат?

– Не скажу наверняка, мы ведь разного круга. Но, кажется, есть в доме хозяйка. Сама О-Суги поминала, что есть у них молодая госпожа. С самим Ёсими я иногда пересекаюсь. Смуглый он, обходительный в речах, дело свое знает крепко. Впрочем, болтают, что и погулять он не дурак.

– Вот оно как, – кивал Хансити, укладывая в памяти каждое слово. – А долго ли О-Суги у него прослужила?

– Кажется, с семнадцати лет там жила.

– А люди из дзосигайского круга тоже наведываются к Мэгуро на вываживание птиц?

– Случается и такое.

Хансити на мгновение замер, погруженный в думу, затем огляделся и прошептал:

– Послушайте. Простите за лишние хлопоты, но не воротитесь ли вы на минуту к той харчевне?

– А?.. – старик в недоумении уставился на него. – Неужто забыли чего?

– Похоже, забыл кое-что изрядной важности, – усмехнулся Хансити. – У вас в клетке пока всего три птахи, верно?

– Поздно я сегодня вышел, вот и улов небогатый.

– Трех мало… пожалуй, надо бы еще пару-тройку. Сможете добыть?

– В этих краях птицы в достатке. Две-три штуки – дело минутное.

– Тогда будьте любезны, наловите еще. Чем больше, тем лучше.

Старик, хоть и не взял в толк, к чему такие хлопоты, послушно принялся разминать намокший клей на шесте. Тучи постепенно рассеивались; бледное солнце осветило соломенные крыши вдоль дороги.

– Славно солнце выглянуло. Теперь я мигом добуду вам птиц, – произнес старик, глядя в небо.

– Повторюсь: чем больше, тем лучше.

– Ну, не тридцать же штук вам нужно?

– Столько ни к чему. Пять-шесть, ну, десяток – и будет в самый раз. Я пока еще раз загляну в харчевню. Как закончите – возвращайтесь туда же.

Они разошлись. Хансити вернулся к лавке и приметил, что О-Суги высунула голову из-за занавески, украдкой наблюдая за ним. Он поманил её пальцем. Девушка помедлила, но всё же вышла. Они остановились под старым вязом и, глядя, как куры роют землю у их ног, заговорили вполголоса.

– Тебя зовут О-Суги, так? – начал Хансити.

Она молча кивнула.

– Я – сыщик Хансити из Канды. Сейчас я расспрашиваю тебя по службе, так что отвечай честно. Поняла?

Припугнув её для начала, он принялся выпытывать подробности о жизни в доме Ёсими. О-Суги отвечала прямо. Сказала, что пришла в дом в Дзосигая весной, когда ей исполнилось семнадцать, а в феврале этого года, когда сменяли прислугу, получила расчет. Подтвердила она и то, что Ёсими Сэндзабуро – зять, вошедший в семью; он женился на дочери хозяев, О-Тиэ, пять лет назад, но жена его слаба здоровьем, и детей у них нет.

– Вернули тебя, стало быть, чтобы под венец поскорее отправить? – с улыбкой спросил Хансити.

– Так и объявили. Насилу вытребовали расчет.

– Отчего же не идешь? Неужто жених не мил?

О-Суги густо покраснела и промолчала.

– А сам хозяин Ёсими захаживает к вам? – в упор спросил Хансити.

Она метнула на него быстрый, огненный взгляд и тут же уставилась в землю.

– Ну да, всё верно. Ёсими-сама ведь вчера вечером был здесь, так? Приходил ведь?

О-Суги по-прежнему хранила молчание. Тогда Хансити коснулся её плеча:

– Ну, признавайся. Приходил? Не вздумай таиться.

– Нет.

– Точно не было его?

– Не было, – отрезала она.

– Не лги мне. Если поймаю на лжи – боком выйдет. Господин Ёсими вправду не показывался?

– Ни разу не приходил.

Хансити молча изучал её лицо. Вдруг одна из кур у их ног неожиданно и громко закукарекала, и О-Суги невольно вскинула голову. Лицо её к тому времени стало белым как полотно.

Похоже, за кротким видом скрывался на редкость упрямый нрав. Хансити понял, что давить более нет смысла. Он мог бы силой забрать её на допрос, но здесь была власть окружного управителя; дело бы неминуемо вышло наружу. Даже если бы сокол нашелся, Кинносукэ и его товарищам пришлось бы отвечать по всей строгости закона. Проку в этом не было никакого, и Хансити решил на сегодня оставить девушку в покое.

– Ладно. Если так – достаточно. Только родителям о нашем разговоре ни слова.

О-Суги поклонилась и бросилась прочь, точно пташка, вырвавшаяся из силков. Проводив её взглядом до самой занавески, Хансити зашел в лавчонку через два дома. Там молодая хозяйка у жаровни занималась штопкой.

– У вас найдутся сандалии из конопли?

– Пожалуйте, – отозвалась та, отложив иглу. – Добрых, боюсь, уже не осталось…

– Да любые сгодятся. Дождем меня так вымазало – дайте что покрепче.

Хансити купил первую попавшуюся пару. Присев у порога, он как бы невзначай спросил:

– Хозяйка, а дочка из той харчевни, что рядом, ведь в Дзосигая служила?

– Точно так. Откуда вам это известно?

– Я и сам из тех краев, – небрежно бросил Хансити. – Кажется, она жила в доме сокольничего Ёсими?

– Всё верно, у Ёсими-сама.

– Только вот не возьму в толк, как её отпустили. Что-то здесь не так…

– Да она и сама уходить не желала, – разоткровенничалась хозяйка. – Это родители её насильно забрали.

– Еще бы. Госпожа в том доме хворая, с чего бы хозяину отпускать добрую служанку?

Женщина

– Хо-хо, да вы, я гляжу, всё на свете знаете.

– А как же иначе. Я ведь, как уже сказывал, живу там по соседству, – подхватил Хансити. – Вот из-за этой-то истории девка и не идет замуж. Так ведь?

Молодая хозяйка многозначительно усмехнулась.

IV

Поддавшись на его уловку, хозяйка лавчонки в конце концов выложила всё без утайки. По её словам, пока О-Суги служила в доме Ёсими, куда она поступила в семнадцать лет, между ней и хозяином, чья жена постоянно хворала, завязалась тайная близость. Родители девушки, разумеется, ни о чем не подозревали. Видя, что дочь вошла в пору расцвета, они рассудили, что незачем ей вечно оставаться в чужих людях: пора вернуть её под родной кров и подыскать достойного мужа. И вот, невзирая на слезы и сопротивление О-Суги, они насильно забрали её назад. Но из-за своей сердечной привязанности девушка наотрез отказывалась идти под венец.

– И всё же вон она, у речки дайкон мыла, – заметил Хансити.

– Ну, от такой-то работы не отвертишься, – усмехнулась молодая хозяйка. – Если сидишь на шее у родителей, приходится помогать по хозяйству. Но поговаривают, будто тот прежний господин и поныне иногда наведывается к ней.

– Прямо в родительский дом?

– Что вы! Отец с матерью у неё люди строгого нрава, такого позора они бы не потерпели. Влюбленные встречаются в доме у Тацудзо, вон там, чуть дальше по дороге… хе-хе-хе…

С примесью злорадного любопытства женщина выболтала и эту тайну. Тацудзо, хозяин захудалой харчевни, слыл человеком ненадежным и заядлым игроком. Семья его состояла из старой матери да девчонки-прислуги. Каким образом О-Суги сумела с ним сговориться, Хансити не ведал, но, видимо, она выпросила у него угол для тайных свиданий и время от времени виделась там с прежним хозяином. В округе об этом, как выяснилось, знали многие, и лишь родители девушки по какому-то странному стечению обстоятельств оставались в неведении. Если бы до них дошел слух, непременно разразился бы скандал – так, с важным видом, заключила собеседница.

– Ну и дела. Могли бы, казалось, подыскать место получше, хоть у самого храма Фудо, там и чайные почище найдутся, – усмехнулся Хансити.

Но он тут же поправил себя: Ёсими получал всего сто коку жалованья, да к тому же был не чужд кутежам. При таком достатке и легком нраве деньги у него задерживались редко. Значит, грошовая харчевня в глуши была ему как раз по карману.

Теперь связь между О-Суги и Ёсими не вызывала сомнений. Хансити прежде пытался узнать, не заглядывал ли сокольничий в деревню накануне вечером, но даже болтливая хозяйка лавки этого не знала. В ту же минуту на дороге показался старик-птицелов, и Хансити, выйдя наружу, поманил его к себе.

– Ну что, добыл птиц?

– Вот, наловил сколько смог.

Старик, видно, бегал во весь дух: в клетке, набитой до отказа, трепыхалось с дюжину воробьев.

– Превосходно, – с улыбкой одобрил Хансити. – Этого более чем достаточно. Только скажите-ка: перья у них в клею. Сумеют ли они взлететь?

– Одни полетят, другие – нет, – отозвался старик. – Впрочем, клей мы всё равно потом смываем. Давать соколу птицу с липкими перьями никак нельзя.

– А здесь их можно отмыть так, чтобы они не разлетелись вмиг?

– Можно, если приложить старание.

– Хорошо. Пока оставим как есть. Пойдемте.

– Куда теперь направимся?

– Вон туда, в ту самую харчевню.

Хансити что-то быстро шепнул старику на ухо, и тот послушно кивнул. Расплатившись за сандалии, Хансити двинулся вперед, и вскоре они остановились перед домом Тацудзо.

Заведение это влачило жалкое существование: в углу пылились соломенные сандалии и бумажные веера, словно лавка приторговывала еще и всякой хозяйственной мелочью. На узком земляном полу теснились две-три скамьи. В глубине виднелась крохотная комната в четыре с половиной татами с потемневшими от времени, наполовину раздвинутыми сёдзи. У входа к старой иве была привязана вьючная лошадь. И тут же изнутри донесся яростный крик:

– Ах ты, мошенник! Обещал вернуть через три дня, а минуло уже пять!

Заглянув внутрь, Хансити увидел рослого рыжеватого мужчину лет тридцати пяти, по виду – типичного возчика. Тот в ярости наступал на другого – смуглого, среднего роста человека, по всей видимости, самого Тацудзо.

– Не лгу я тебе! Говорю же – сейчас в мошне пусто, потерпи! – оправдывался Тацудзо, суетливо запахивая ворот. – К чему ты такой ор поднимаешь перед соседями?

– Да плевал я на твоих соседей! Всем и без того известно, что ты лжец и пройдоха! Если не хочешь, чтобы тебя возненавидели вконец, выкладывай монеты!

– Да ведь я же просил: подожди немного! Завтра… не позже завтрашнего дня!

– Слыхал я твои «завтра»! Оскому уже набили! При таком хозяйстве да не найти жалких тысячу двести мон – не смеши меня!

С этими словами возчик схватил Тацудзо за грудки. Тот сбросил короткую куртку и приготовился к схватке. У стены в растерянности замерла девчонка-прислуга, не смея вмешаться. Старой матери, видно, не было дома. Из их перебранки стало ясно, что возчик явился требовать игорный долг. Драка была неизбежна. Хансити стоял на пороге и молча наблюдал. И точно: в следующий миг противники вцепились друг в друга. Возчик был сильнее; он ловко заломил Тацудзо руку и прижал его к скамье. Та опрокинулась, и оба покатились по земле. Хансити решил, что пора вмешаться.

Он шагнул внутрь и громко произнес:

– Эй, почтенные! Что за шум? Мы с товарищем уже давно ждем, а вы тут кулаками машете. С дракой успеете, сперва бы с гостями разобраться.

Но до разъяренных мужчин слова дошли не сразу. Хансити с досадой прицокнул языком, подошел и перехватил руку возчика. Человек, привычный к поимкам, он так искусно сжал запястье забияки, что тот, несмотря на всю свою мощь, лишь беспомощно дернулся.

– Ну-ка, остынь. Хватит буянить, в доме всё же торговля идет. Я ведь слышал: долг-то у вас игорный. К чему так бесноваться? Хозяин обещает, что деньги сегодня будут. Давай я буду посредником. Подожди до завтра – не убудет.

Возчик, в упор глядя на Хансити, почуял и по хватке, и по властному тону, что перед ним человек непростой и опасный. Не проронив ни слова, он круто развернулся и вышел вон.

– Эй, погоди, висельник! – рванулся было за ним Тацудзо.

Но Хансити удержал и его.

– И ты уймись. Негоже так позориться. Вон, к тебе гости пожаловали.

Каким бы прохвостом ни был Тацудзо, он дорожил клиентами и не мог встречать посетителей с недовольным лицом. К тому же возчик уже отвязал лошадь и

– Уж не обессудьте, господа, что довелось вам увидеть такое безобразие…

– Видно, жизнь у тебя не сахар, – усмехнулся Хансити, усаживаясь на скамью. – Но с такими людьми лучше до драки не доводить.

– Истинно так… – вздохнул Тацудзо, приглаживая растрепавшиеся волосы. – А тут еще, как назло, у знакомых кто-то захворал, и мать ушла помогать. Время уже за полдень, а у нас, как видите, стол не накрыт. Так что испейте чаю и, будьте ласковы, загляните в другое место.

Он велел прислуге подать табачный прибор и чай. Пока девочка возилась с подносом, Хансити крикнул в сторону двери:

– Эй, заходи и ты! Выпей с нами чаю. Тут, оказывается, обеда не дождешься.

Старик-птицелов прислонил свой длинный шест к стене и вошел в дом. Едва Тацудзо завидел его, как глаза хозяина странно блеснули.

V

– Какое могучее дерево стоит прямо напротив вас, – заметил Хансити, неспешно прихлебывая чай и поглядывая на улицу.

Только теперь он по-настоящему обратил внимание на то, что через дорогу, подле крохотного придорожного святилища, на пустыре возвышался величественный гинкго. Его листва, омытая недавним дождем, золотилась в прозрачном зимнем свете, точно чеканное золото.

– От него одна морока, – проворчал Тацудзо. – Листья сыплются без счета, только успевай подметать.

– А по-моему, зимой гинкго чудо как хорош.

Хансити, ступая на цыпочках в новых сандалиях по размокшей земле, вышел из лавки и остановился под деревом. Некоторое время он словно без всякой цели разглядывал ковер из желтых листьев у себя под ногами, затем закинул голову, всматриваясь в хитросплетение ветвей у самой верхушки. Он снова наклонился, будто подбирая что-то из листвы, и наконец вернулся под кров харчевни.

– Послушай, хозяин, – произнес он как бы между прочим. – Не случалось ли кому в последнее время лазить на этот гинкго?

– Нет, вроде бы никто не лазил, – ответил Тацудзо, стараясь казаться равнодушным.

– Странно. Вон сколько мелких веток обломано, и след идет прямо к вершине. Выходит, кто-то всё же карабкался вверх. Не обезьяны же у вас тут прыгают.

– Ваша правда, – вымученно улыбнулся Тацудзо. – Может, какой-нибудь сорванец лазил за орехами. Шалунов в наших краях хватает.

– Может, и так, – усмехнулся Хансити. – А под деревом я вот что нашел…

Он разжал кулак. На ладони лежало маленькое темное перышко. Тацудзо невольно подался вперед, в глазах его промелькнул страх.

– Птичье перо…

– Похоже на соколиное. Ну-ка, почтенный, взгляни, – сказал Хансити, протягивая его старику-птицелову.

Тот долго и пристально изучал находку.

– Да. Сомнений нет. Это перо сокола.

– Значит, сокол опустился именно на это дерево, – заключил Хансити, указывая на вершину гинкго. – Ремешок на его лапе запутался в ветвях, и птица не смогла взлететь. Тогда кто-то взобрался наверх и снял её. Ветки обломаны, перо на земле… Всё сходится, не так ли?

С этими словами он в упор взглянул на Тацудзо. Тот стоял как громом пораженный.

– Да, это точно перо сокола, – подтвердил старик.

– Вот оно как!

Хансити внезапно вскочил и железной хваткой вцепился в руку Тацудзо.

– Ну, Тацудзо! Говори правду. Сегодня утром ты снял сокола с этого дерева?

– Да что вы, шутить изволите?.. Ничего я не знаю!

– Ничего не знаешь? А я тебе еще вот что скажу: вчера ночью у тебя в доме ночевал сокольничий из Дзосигая.

– Н-ничего подобного не было!

Голос Тацудзо предательски дрогнул. Вероятно, по тяжести руки он уже понял, кто перед ним, и побледнел как полотно. Хансити видел, что перед ним не закоренелый злодей, и повел атаку еще решительнее.

– Эй, не надейся меня провести. Я и без тебя знаю, что дзосигайский сокольничий Ёсими Сэндзабуро встречается с О-Суги именно здесь. Итак, отвечай: сокола снял ты или Ёсими?

– Батюшка… вы меня зря мучаете, – совсем затрясся Тацудзо. – Я и вправду ничего не знаю.

– Опять упрямишься? А ведь ты не хуже меня знаешь: за сокола – смерть. Головы тебе не сносить. Но у нас есть особые обстоятельства. Если выдашь птицу по-хорошему, на этот раз всё можно будет уладить миром. А если нет – пойдешь со мной под стражей. Выбирай сам.

– Но, почтенный… дом-то здесь не один. Вокруг полно соседей. Ну, сломаны ветки, ну, лежит перо – с чего вы решили, что это непременно я?

– Не юли! Даже если сам не лез, без тебя не обошлось. Ты ведь только что кричал возчику, что к вечеру у тебя непременно будут деньги. Откуда бы им взяться, если не от продажи сокола? Ну? Говори. Снял ты его или Ёсими?

Хансити усадил его на скамью и навис над ним грозной тенью. Тацудзо онемел. И тут у входа послышался легкий шорох. Хансити заметил: под тенью ивы стоит О-Суги и жадно заглядывает внутрь. Как только она встретилась с ним взглядом, тут же бросилась бежать.

– Ах ты, негодница! Как раз вовремя!

Хансити оттолкнул Тацудзо и выскочил на улицу. О-Суги уже успела отбежать на несколько саженей. Он мгновенно сообразил, как её остановить: схватил прислоненный к стене длинный птицеловный шест и помчался следом. Настигнув девушку, он ловко ткнул концом шеста ей в голову. Это был настоящий рабочий инструмент с липким птичьим клеем. Клей намертво прилип к её волосам – от самого виска до основания прически. О-Суги забилась, точно воробей в силках, но вырваться не смогла. Хансити отбросил шест и подхватил её за плечи.

– Назад!

Так О-Суги была втащена в дом Тацудзо. Старик-птицелов, впервые в жизни видевший, как человека ловят на клейкий шест, лишь изумленно вытаращил глаза.

– Ну, теперь вас двое. А ну, выкладывайте всё! О-Суги! Зачем ты подглядывала? Ты ведь ночевала здесь и всё знаешь. Кто снял сокола?

Стоило пригрозить ей казнью, как О-Суги, всё-таки женщина, сломалась первой. Следом за ней во всем признался и Тацудзо. Догадка Хансити подтвердилась до мелочей. Ёсими и О-Суги действительно провели здесь ночь. А утром, когда сокольничий уже собирался уходить, на вершину гинкго сел сокол. Птица запуталась ремешком в ветвях, и Ёсими, привычный к соколам, ловко взобрался на дерево и снял её.

Если бы он просто вернул птицу властям, беды бы не случилось. Но Тацудзо нашептал ему иное: мол, в деревне есть богатей, мечтающий о соколе. За птицу можно выручить огромные деньги. Ёсими, вечно нуждавшийся в средствах, соблазнился. Покупателем должен был стать зажиточный землевладелец Тобэй. Он знал, что это преступление, но спесь толкнула его на этот шаг. О цене договорились немалой – сто пятьдесят рё. Ёсими ушел, а Тацудзо сам отнес птицу в

– Теперь всё ясно, – произнес Хансити. – Ну, Тацудзо, веди меня к Тобэю. А ты, О-Суги, ступай домой и сиди тише воды, ниже травы.

Тацудзо уже направился к двери, когда Хансити вдруг окликнул старика:

– Погодите. Есть у меня одна задумка. Не смоете ли вы клей с перьев у воробьев?

– Сейчас сделаю.

Старик, воспрянувший духом, смыл липкий клей, и птички снова стали легкими.

– Теперь полетят? – переспросил Хансити.

– Непременно.

– Вот и славно. Идемте.

Все трое отправились к дому Тобэя – добротному подворью с солидными воротами. Хансити вошел во двор и потребовал вызвать хозяина.

– Есть к тебе дело. Открывай все кладовые одну за другой!

Тобэй, испуганный до беспамятства, не посмел перечить. Под страхом казни он отпер все пять амбаров.

– Обыскивать их долго. Ну, почтенный, теперь ваша очередь, – кивнул Хансити старику.

Тот выступил вперед и стал по одному забрасывать воробьев в распахнутые двери. В первых трех амбарах царила тишина. В четвертом же, едва воробьи влетели внутрь, послышался резкий, яростный хлопот крыльев. Хансити и старик переглянулись и бросились в полумрак. В углу сверкнули острые соколиные глаза. Птица тревожно била крыльями, следя за добычей, но путы не давали ей броситься в атаку. Старик осторожно подошел, распутал ремешок – и сокол взмыл вверх, мгновенно схватив одного из воробьев.

Так сокол вернулся на кулак птицелова. Птицу звали Юки-но-Яма («Снежная Гора»), и она считалась бесценной.

Хансити понимал: если это дело выйдет наружу, головы полетят у всех – и у Тобэя, и у Тацудзо, и у Ёсими. Даже молодого Кинносукэ принудили бы к сэппуку. Подумав о том, что из-за одной птицы четыре человека могут погибнуть, он решил похоронить тайну здесь.

– Счастливцы вы, черти, – сказал он Тобэю и Тацудзо. – Смотрите: ни единого слова никому. Просочится хоть слух – головы у вас полетят.

Оба пали ниц. Старик-птицелов тоже, со слезами на глазах, кланялся Хансити. Два дня спустя он явился к сыщику в Канду с благодарностями.

– Да полно вам, – ответил Хансити. – Я лишь исполнял долг. Но скажите мне: отчего вы так горячо пеклись о господине Мицуи? Сердце-то у вас за него не по-службе болело.

– Раз вы спрашиваете, скажу, – отозвался старик. – У меня есть дочь, ей нынче восемнадцать исполнилось…

– Ах, вот оно что! – расхохотался Хансити. – Так и передайте господину Мицуи: нечего ему по Синагавам околачиваться, когда дома такая девушка о нем сохнет!

Цу-но-куния

津の国屋

I

Стоял тихий осенний вечер. Где-то неподалеку слышались мерные удары барабана, под которые тянули молитвенное даймоку. Как ни привычен был этот звук, всё же, если вслушаться в него в сумерках, он нагоняет особенную, щемящую тоску.

– Верно, именно в такой вечер семеро чудаков и затеяли когда-то свой пир из ста рассказов о привидениях, – заметил я.

– Пожалуй, что так, – с улыбкой отозвался старик Хансити. – Конечно, та история – лишь выдумка, но прежде в Эдо и впрямь любили такие вечера, когда страшилки рассказывали до самой зари. В те годы призраки были в большой моде: и в театре, и в книжках с картинками – куда ни глянь, всюду являлись тени.

– В вашем ремесле, должно быть, тоже накопилось немало подобных историй?

– Хватало, чего уж там. Да только в наших делах настоящей жути, по правде сказать, маловато: под конец всё чаще вскрывается подоплека, и тайна оказывается совсем не тем, чем грезилась впотьмах, – ответил старик. – Я, кажется, еще не рассказывал вам про «Цу-но-кунию»?

– Нет. Это тоже страшное дело?

– Страшное, – серьезно кивнул Хансити. – И к тому же случилось оно здесь, в самом Акасака. Только я не вел его с самого начала. Работал там молодой малый, Дзёнкити из Кирибаты, а я лишь, по старой памяти, немного подсобил ему из-за кулис: когда-то я водил дружбу с его отцом. Так что, может статься, я и упущу какие-то мелочи. История эта запутанная; если услышать её наспех, она покажется небылицей. Но всё это – чистейшая правда, подлинное происшествие. И хотя «давно» – это всего каких-нибудь тридцать-сорок лет назад, мир тогда был совсем иной, и порой случались вещи, какие нынешнему человеку и в голову не придут.

В середине шестого месяца четвертого года Кока, под вечер, наставница по пению токивадзу по имени Модзихару, жившая в Акасака, возвращалась из храма в Хориноути. До святыни она дошла пешком, и теперь, волоча усталые ноги, добралась лишь до главных ворот в Ёцуя. Из Акасака в Хориноути вели и более короткие тропы, но женщина была одна и потому предпочла людную улицу; к тому же в полуденный зной она немного передохнула в одной лавке, торгующей сигараки. Так что в город она вошла лишь около половины шестого часа вечера – по нынешнему времени это начало восьмого. И хотя летние дни длинны, кругом уже совсем стемнело.

Смахивая с влажного воротника пот, перемешанный с дорожной пылью, Модзихару торопливо шла по улице Ёцуя и время от времени опасливо оглядывалась на девушку лет шестнадцати, которая всю дорогу следовала за ней по пятам.

– Послушай, милая, а ты куда путь держишь?

Эта девчонка с самого начала то оказывалась позади Модзихару, то забегала вперед, но, так или иначе, не отставала ни на шаг, точно приклеенная тень. В полумраке трудно было её разглядеть, но при свете уличной лавки Модзихару заприметила, что это худенькая, бледная особа с прической симада, в светлом хлопчатом кимоно с узором из гвоздик.

В самой встрече не было ничего особенного. Но девушка держалась совсем близко, словно была спутницей наставницы, и почти терлась рядом плечом. Сперва Модзихару не придала этому значения: молодая девчонка, верно, боится идти одна в сумерках и потому пристроилась к взрослому человеку. Но та липла с такой назойливостью, что под конец это стало неприятно. А потом и вовсе сделалось жутко.

И всё же перед ней была хрупкая девушка. Вряд ли воровка или грабительница. Самой Модзихару исполнилось двадцать шесть; она была женщиной рослой и крепкой. Даже если бы девица задумала пакость, справиться с ней не составило бы труда. Потому Модзихару и не чувствовала настоящего страха. Но одно дело – не бояться, а другое – терпеть, когда кто-то идет за тобой след в след. Это не давало покоя. Мало-помалу Модзихару начала смекать, что дело здесь вовсе не в карманщице, а в чем-то ином – не в обычном человеке, а в нечистой силе. Не смерть ли это крадется за ней, не лисица ли или барсук в людском обличье? От этой мысли по спине пробежал холод. Модзихару уже не могла

Так она миновала заставу у ворот и, сообразив, что вошла в жилые кварталы Эдо, немного воспрянула духом. Хотя уже зажглись вечерние огни, улицы жили своей жизнью, из домов доносились голоса. Только тут она решилась заговорить со странной попутчицей. Девушка ответила ей тихим, чуть робким голосом:

– Да… в Акасака иду…

– А куда именно?

– В Ура-Тэмматё…

Модзихару снова вздрогнула. Казалось бы, радоваться надо: попутчица идет в те же края. Но при таких обстоятельствах радости не было. Наставница лишь сильнее насторожилась: откуда девчонка знает, куда она сама направляется? Оглянувшись, Модзихару спросила:

– А в какой именно дом ты идешь?

– В винную лавку Цу-но-куния…

– А сама ты откуда?

– Со стороны Хатиодзи…

Модзихару промолчала, но на сердце стало еще тревожнее. Даже из Хатиодзи до Эдо в те времена путь был неблизкий – целое путешествие. А между тем по девушке вовсе не было видно, что она в дороге: ни шляпы, ни узелка с вещами, ни даже соломенных сандалий на ногах. Подол кимоно она не подоткнула, как делают путники, а обута была в простенькие дзори. Девчонка в таком виде идет из Хатиодзи в Эдо – это никак не укладывалось в голове. Но раз уж разговор завязался, просто так броситься прочь было неловко, да и та явно не отстала бы. Пришлось Модзихару продолжать путь, беседуя с подозрительной спутницей.

– В Цу-но-кунии у тебя есть знакомые?

– Да. Человек, которого я должна увидеть.

– Как его зовут?

– Девушку по имени О-Юки…

О-Юки была любимой дочерью хозяев Цу-но-кунии и брала у Модзихару уроки пения. Услышав это имя, наставница почувствовала настоящий страх. О-Юки исполнилось семнадцать, и она славилась красотой по всей округе. Лавка их была зажиточной, а хозяева ценили искусство, так что для Модзихару такая ученица была гордостью. Теперь же наставнице почудилось, что над девушкой нависла беда. Она принялась расспрашивать уже всерьез:

– Ты давно знаешь О-Юки?

– Нет, – едва слышно прошептала та.

– Ни разу с ней не виделась?

– Ни разу. Но с её старшей сестрой встречалась…

От этих слов Модзихару окончательно похолодела. Старшая сестра О-Юки, О-Киё, умерла десять лет назад, сгорев от какой-то внезапной болезни. Как могла эта девчонка знать покойную?

– Значит, О-Киё была тебе подругой?

Девушка промолчала.

– А как тебя зовут?

Но та лишь опустила голову и не проронила ни слова.

Пока шел этот разговор, совсем стемнело. В лавках вспыхнули огни, на летних помостах зазвенел смех. Но Модзихару не покидало чувство, будто ей в затылок кто-то смотрит, и подозрение ничуть не рассеивалось. Она украдкой покосилась на спутницу и увидела, что прическа у той растрепалась как-то жалко, а пряди дрожат на бледных щеках. Модзихару тотчас вспомнила привидений с театральных афиш – и ей стало невмоготу. Пусть кругом город и люди, идти рядом с такой особой было выше её сил.

Когда главная улица закончилась, нужно было пройти вдоль темного, безлюдного рва. Охваченная ужасом, Модзихару свернула к берегу. Девушка, не поднимая головы, последовала за ней. Они миновали усадьбу наместника Садо и почти дошли до Ай-но-баба, когда фигура спутницы вдруг бесследно растворилась в темноте.

Модзихару в ужасе огляделась – никого. Она окликнула её – тишина. По телу пошли мурашки. Идти дальше она не могла; почти бегом, едва не падая от страха, она метнулась обратно, к светлым улицам.

– Эй, наставница! Что с вами стряслось?

Оглянувшись, она увидела плотника Канкити, своего соседа.

– А, мастер!..

– Что случилось? На вас лица нет. Неужто кто-то приставал?

– Нет… не то чтобы… – задыхаясь, вымолвила Модзихару. – Вы ведь в наш квартал идете?

– Конечно. Засиделся у приятеля за игрой, вот и припозднился. А вы куда?

– И я домой. Ради всего святого, проводите меня!

Канкити было около пятидесяти; человек он был надежный, крепкий – в такой час лучшего спутника не найти. Модзихару почувствовала облегчение. Но и теперь, проходя мимо ристалища, она съеживалась, будто за шиворот ей плеснули ледяной воды. Канкити смекнул, что дело неладно, и принялся расспрашивать. Тогда Модзихару шепотом рассказала ему всё.

– Мне с самого начала было не по себе, – призналась она. – Вроде бы и ничего особенного, а муторно и страшно… А потом она вдруг взяла да исчезла посреди дороги. Я и сама не помню, как назад бежала. Тут вы навстречу – я и ожила…

– И впрямь странно, – серьезно отозвался Канкити. – Говорите, лет шестнадцати? И прическа симада?

– Да. Я плохо разглядела, но лицо бледное… и вроде собой недурна.

– С чего бы ей идти в Цу-но-кунию?

– Сказала – к О-Юки. Мол, саму её не видела, а вот с покойной сестрой встречалась…

– Гм-м… Плохо дело, – тяжело вздохнул плотник. – Значит, опять явилась…

Модзихару вскрикнула и вцепилась ему в руку.

– Что вы такое говорите, мастер?.. Вы её знаете?

– Жалко О-Юки. Видно, недолго ей осталось…

Тут у Модзихару и слова отнялись. Так и шла она, вцепившись в руку Канкити и дрожа всем телом, а он почти тащил её за собой к дому.

II

Едва Канкити довел её до порога, Модзихару ощутила, как к ней наконец возвращается самообладание, словно блуждающий дух вновь обрел пристанище в теле. В благодарность за спасение она упросила соседа войти и выпить хотя бы чашку чаю. Жила она вдвоем с маленькой прислужницей, и та была немедленно послана к лавочнику за сладостями. Канкити, не найдя вежливого предлога для отказа, поднялся в комнату. Модзихару подала ему веер и промолвила:

– Право слово, мастер, сегодня вы меня спасли. Вот уж сходила на богомолье – до конца дней не забуду. Видно, много за мной грехов числится, раз довелось пережить такое. Но одно мне не дает покоя… Зачем этой тени понадобилось идти именно в «Цу-но-кунию»?

Она пригласила его вовсе не ради чая: ей во что бы то ни стало нужно было выведать скрытую за этим тайну. Канкити поначалу отмалчивался и отвечал уклончиво, но раз уж сам нечаянно обронил неосторожное слово, а наставница вцепилась в него мертвой хваткой, ему ничего не оставалось, как открыться.

– Нехорошо, конечно, перемывать кости хозяевам дома, где работаешь, – начал он, – но вы, наставница, годитесь мне в дочери, а потому многих событий тех лет помнить не можете. Скажите, та девушка так и не назвала своего имени?

– Нет. Сколько я ни допытывалась, она лишь хранила молчание. Разве это не странно?

– М-м… Еще как странно. Сдается мне, это была О-Ясу. Та самая, что, по слухам, лишила себя жизни где-то

Модзихару замерла, подавшись вперед всем телом, и не сводила с плотника испуганных глаз.

– Так и есть! Она ведь сама сказала, что пришла со стороны Хатиодзи. Стало быть, та бедняжка умерла в тех краях?

– Поговаривают, бросилась в колодец, – глухо отозвался Канкити. – Хотя доподлинно мне не известно, места-то глухие. То ли в воду кинулась, то ли в петлю залезла – как бы там ни было, конец её был страшен и горек.

– Пречистые боги… – Модзихару побледнела как полотно. – Зачем же ей понадобилось накладывать на себя руки?

– В «Цу-но-кунии» об этом помалкивают, а мы, люди со стороны, делаем вид, будто нам и дела нет. Но раз уж вам довелось сегодня делить с ней одну дорогу, выходит, и вы теперь к этой истории причастны.

– Что вы, мастер, не говорите так! Какая еще причастность? Я ведь вовсе ни при чем!

– Ну, как знать, – покачал головой плотник. – Просто так призраки на дороге не встречаются. Поведаю вам всё по секрету, но только чур – ни слова живой душе. Узнай в «Цу-но-кунии», что я распускаю язык, лишусь богатого заказа, а то и вовсе из квартала выживут. Поняли меня?

Модзихару безмолвно кивнула.

– О тех временах я и сам знаю лишь понаслышке, от покойного отца, – продолжил Канкити, тяжело вздохнув. – «Цу-но-куния» – дом с историей, нынешние хозяева владеют им уже в третьем колене. Их предок приехал в Эдо простым слугой в винную лавку в Ситае. Был он человеком старательным и терпеливым, так угодил господам, что те позволили ему взять их вывеску и открыть собственное дело. С тех пор богатство текло к ним рекой. Та главная лавка давно разорилась и канула в небытие, а здешняя лишь крепла: за первым хозяином пришел второй, за ним – третий. Но вот беда: у нынешнего хозяина и его супруги детей долго не было. Когда мужу перевалило за тридцать, поползли слухи, что дому нужен преемник. Тогда-то они и привезли из Хатиодзи дальнюю родственницу, девочку по имени О-Ясу, и стали растить её как родную дочь.

Он на мгновение умолк, собираясь с мыслями.

– Но стоило О-Ясу исполниться десять лет, как госпожа, уже потерявшая надежду, вдруг сама затяжелела и родила девочку. Назвали её О-Киё. О-Ясу росла рядом с ней почти как старшая сестра. Да только в человеческом сердце родная кровь всегда берет верх: своя дочь стала мила, а приемная – в тягость. Прогнать её в открытую совесть не позволяла, да и перед родней в Хатиодзи нужно было лицо сохранить. Поначалу судили так: О-Киё унаследует дом, а для О-Ясу подыщут зятя и выделят долю на отдельное хозяйство. Но время шло, и хозяевам стало жалко отдавать деньги: ведь на обустройство нового дома требовалась немалая сумма. С того дня приемная дочь стала мешать им пуще прежнего.

– Как же черство бывает людское сердце, – прошептала Модзихару.

– И ведь всё делалось исподтишка, чтобы соседи не заподозрили неладного. На людях О-Ясу по-прежнему ни в чем не знала отказа. А затем родилась вторая девочка – нынешняя О-Юки. Когда в доме появились две родные дочери, для приемной и вовсе не осталось места.

– Понимаю. Будь на её месте мальчик, его можно было бы женить на стороне… А раз все девицы – тут и впрямь дело непростое.

– В том-то и суть. Проще всего было бы честно признаться, что обстоятельства переменились, и вернуть её в Хатиодзи. Но, видно, были у хозяев свои причины так не поступать. Когда О-Ясу исполнилось семнадцать, её всё же выставили вон. И ведь как подло: пустили слух, будто она спуталась с молодым кровельщиком, что ходил к ним на заработки. На том основании и отправили назад к родителям.

– Неужто это была напраслина?

– Чистой воды ложь, – угрюмо подтвердил Канкити. – Тот парень звался Такэ. Обычный мастеровой, лицом неприметный, а душой – гнилой: пьяница, игрок, из тех, кто жизнь свою пустил по ветру. Тихая, благонравная О-Ясу на него бы и не взглянула. Но в «Цу-но-кунии» именно это выставили на всеобщий позор и вернули девушку в деревню почти без гроша в кармане. Округа, конечно, правды не знала. А между тем, поговаривали, над приемной дочерью и раньше измывались втихомолку. О-Ясу была девушкой смышленой и видела хозяев насквозь. Когда её выгоняли, она рыдала навзрыд и говорила старой служанке, что всё понимает: она чужая, и раз есть свои дети, ей не место под этим кровом. Но такую клевету терпеть выше её сил. Уйти с клеймом бесчестной женщины – это хуже смерти. Как ей теперь смотреть в глаза соседям? И она поклялась, что эта обида не останется безнаказанной.

– Бедная, бедная душа… – на глазах у Модзихару выступили слезы. – И что же было дальше?

– Она вернулась в Хатиодзи и вскоре скончалась. Утопилась ли, повесилась – кто теперь разберет, но одно ясно: умирала она с черной ненавистью к этому дому. А с тем парнем, Такэ, произошло и вовсе неладное. Казалось бы, если он ни при чем – почему промолчал? Видно, Цу-но-куния его подкупила, чтобы не мешал расправе. Не прошло и двух месяцев, как Такэ в самую летнюю жару работал на высокой крыше, оступился, сорвался вниз головой и разбился насмерть. Тут уж соседи в открытую заговорили: мол, это кара О-Ясу настигла лжеца.

– Страшно слышать… Воистину, зло возвращается к тому, кто его посеял.

– Казалось бы, на том и конец: оба виновника в могиле, обида должна утихнуть. Но в этой истории есть зловещая тайна. Десять лет назад – вы, наставница, должны это помнить – старшая родная дочь, О-Киё, внезапно занемогла и угасла. Ну, смерть дело житейское, под луной ничто не вечно. Но ведь умерла она в семнадцать лет – ровно в том возрасте, в каком выгнали и погубили О-Ясу. Семнадцать – одной, семнадцать – другой. Те, кто помнил старую обиду, начали шептаться. Но самое жуткое вот что: перед самой кончиной О-Киё случилось точь-в-точь то же, что и с вами сегодня.

– Мастер, умоляю, не надо…

– Не пугайтесь, скоро закончу, – невесело усмехнулся Канкити. – Перед тем как О-Киё слегла, кто-то из соседей видел вечером на углу девушку. На ней было то самое хлопчатое кимоно с узором из гвоздик…

– Замолчите, прошу вас! Я уже всё поняла! – Модзихару застыла, не в силах шевельнуться, её взгляд остекленел, а рука судорожно вцепилась в татами.

– Ладно, скажу только последнее. Та девушка была лицом – сущая О-Ясу. Хотели её окликнуть – она и растаяла в воздухе. Я раньше думал – досужие сплетни, но

В этот миг на кухне раздался громкий лязг и грохот. Модзихару вскрикнула и содрогнулась всем телом. Но это была лишь маленькая служанка, вернувшаяся от лавочника со сладостями.

III

В ту ночь Модзихару почти не сомкнула глаз. Ей всё чудилось, будто молодая женщина в хлопчатом кимоно с узором из гвоздик заглядывает в комнату, просачиваясь сквозь ячеистую ткань москитной сетки. Стоило ей на мгновение впасть в забытье, как она тотчас просыпалась в холодном поту. Ночь выдалась душная, липкая, и папирус на её подушке промок насквозь. Наутро голова была тяжелой, грудь точно сдавило невидимым обручем, и даже к скромному завтраку она не смогла притронуться. Перед маленькой служанкой она еще пыталась прикинуться бодрой, сетуя на вчерашний зной, но в глубине души её переполнял леденящий ужас. Тепля перед домашним алтарем благовония, она, не смея произнести имя вслух, истово молилась об упокоении души неприкаянной О-Ясу.

Как обычно, к положенному часу на уроки стали собираться соседские девушки. Явилась и О-Юки из лавки «Цу-но-куния». Увидев ученицу живой и невредимой, Модзихару поначалу облегченно перевела дух; но в тот же миг ей причудилось, будто за спиной О-Юки колышется бесплотная тень, и от этого сидеть с ней лицом к лицу стало зябко, точно от внезапного сквозняка. Когда занятие подошло к концу, О-Юки вдруг промолвила:

– Учительница, вчера вечером в нашем доме случилось нечто из ряда вон выходящее.

Сердце Модзихару болезненно сжалось.

– Кажется, было уже около половины девятого, – начала рассказ О-Юки. – Я сидела на скамье перед лавкой, наслаждаясь вечерней прохладой, как вдруг приметила: прямо перед входом замерла девушка в светлом кимоно… летами, пожалуй, ровня мне… и как-то уж очень пристально, точно с тайным умыслом, вглядывается в глубину лавки. Мне это показалось странным. Тут и наш приказчик Тётаро её заметил, подошел и спросил, не нужно ли ей чего, – а она не проронила ни слова, лишь тихо повернулась и скрылась во мраке. Минуло немного времени, и вдруг является к дверям незнакомый носильщик паланкина и требует оплаты за проезд. Мы ему твердим: «Почтенный, вы, верно, ошиблись домом, из наших близких сегодня никто не пользовался вашими услугами». А он стоит на своем: «Нет, – говорит, – у ворот Ёцуя я посадил в паланкин молодую барышню, привез её сюда, она вышла на углу квартала и велела получить плату в лавке Цу-но-куния». И никак не желает уходить.

– И что же было далее?..

– А что мы могли поделать? – с досадой отозвалась О-Юки. – Мы ведь и вправду не знали, что ответить. Тогда старший приказчик вышел из-за конторки и осведомился, как выглядела та особа. Носильщик описал её: лет семнадцати-восемнадцати, в легком кимоно с узором из гвоздик. Мы тут же смекнули: да ведь это, верно, та самая девица, что только что заглядывала к нам. Решили, что это какая-то ловкая мошенница: назвала имя первой попавшейся лавки, лишь бы самой не платить. Но тут из внутренних покоев вышел отец. Он выслушал шум и сказал: «Пусть даже эта женщина солгала, но раз уж она упомянула имя Цу-но-кунии, честь нашего дома затронута. Негоже, чтобы из-за этого пострадал простой труженик». И он велел выплатить паланкинщику всё, что тот требовал. Носильщик, обрадованный, поспешил прочь. Отец тоже не проронил больше ни слова и вернулся к себе. А в лавке потом долго судачили: мол, нынешние девицы – сущий ужас; совсем еще молодая, а уже находит способы не платить за проезд. Сегодня за паланкин плату зажмет, а завтра, глядишь, и на воровство пойдет…

– Да уж, в самом деле… – тихо отозвалась Модзихару.

Она старалась отвечать как ни в чем не бывало, но смотреть прямо в глаза О-Юки больше не могла. Какие там мошенницы – истина была во сто крат страшнее. Ни сама О-Юки, ни домочадцы даже не догадывались, кто была та гостья. И лишь хозяин лавки, не сказав ни слова, покорно расплатился с носителем – должно быть, потому, что в глубине его сердца шевельнулось жуткое воспоминание. Стало быть, расставшись с Модзихару у рва, дух О-Ясу не побрезговал нанять паланкин, чтобы добраться до ворот своего прежнего дома. О-Юки, повествовавшая обо всем с полным неведением, казалась наставнице окутанной призрачной дымкой, в которой угадывался узор из гвоздик. Ей становилось и страшно, и невыносимо жалко свою любимицу.

И дело было не только в том, что О-Юки была старательной и выгодной ученицей – Модзихару по-человечески не могла смириться с мыслью, что эта славная девочка будет погублена мстительной тенью. Но разве могла она предостеречь её открыто? Скажи она хоть слово – и родители, чего доброго, обрушились бы на неё с гневом за нелепые суеверия. Да и страшно было невзначай навлечь на себя ярость мертвой души. Обдумав всё это, Модзихару не нашла иного исхода, кроме как молчать и наблюдать, как О-Юки безропотно идет навстречу своей судьбе.

От этих мыслей, от тягостной бессонницы ей стало совсем немощно, и после полудня она отменила занятия. Она не гасила огонек перед алтарем, молясь о том, чтобы О-Ясу наконец обрела покой, и вместе с тем взывала к милосердию святого из Хориноути, прося уберечь и О-Юки, и её саму. И в ту ночь сон к ней тоже не пришел.

Назавтра с самого утра стояла изнуряющая жара. О-Юки, как ни в чем не бывало, пришла на урок, и Модзихару немного успокоилась. Миновало два, затем три дня – и ничего дурного не случалось; страх в её душе начал постепенно угасать, а по ночам она вновь стала забываться кратким сном. Но стоило ей припомнить, что призрак О-Ясу действительно шел с ней бок о бок, как тревога возвращалась с новой силой. И вот на пятый день О-Юки снова промолвила:

– Матушка вчера вечером сильно ушиблась.

У Модзихару внутри всё снова похолодело.

– Что произошло?

– Было уже после шести часов. Матушка поднялась на второй этаж за вещами и, спускаясь, вдруг оступилась на второй ступеньке лестницы. Кубарем полетела вниз. Слава богам, головой не ударилась, но очень неловко вывихнула ногу. Тотчас послали за лекарем, и со вчерашнего вечера она не встает с постели.

– Вывихнула ногу?

– Лекарь говорит, что кость цела, но матушка жалуется на ноющую боль, говорит, что ногу дергает, так что и сегодня лежит. Обычно наверх бегает служанка, а вчера матушка отчего-то сама пошла – и вот такая напасть.

– Какое

Проклятие О-Ясу, казалось, начинало обретать зримые очертания, и от этого Модзихару становилось по-настоящему жутко. О-Юки и сама точно побледнела, а когда она уходила, её спина показалась наставнице какой-то особенно хрупкой и беззащитной. Как бы там ни было, правила приличия требовали визита, и потому, хоть идти ей совсем не хотелось, после полудня она купила коробку сладостей монадзака и отправилась в «Цу-но-кунию» навестить больную.

Жена хозяина, О-Фудзи, действительно лежала в постели. Она призналась, что к полудню боль немного утихла.

– Благодарю, что нашли время навестить меня, – проговорила она, морщась. – Право слово, беда пришла откуда не ждали. Я поднялась наверх снять с веревки белье. Обычно этим занимается служанка, но она сама накануне пострадала: поскользнулась у колодца, упала и сильно содрала кожу на колене, теперь вот прихрамывает. Пришлось мне идти вместо неё – и нате вам. Теперь в доме сразу две хромые женщины, хоть плачь.

Услышав это, Модзихару испугалась еще сильнее. Выходило, что невидимое зло расползается по дому всё шире. Оставаться в этих стенах было выше её сил, и, торопливо распрощавшись, она поспешила уйти. Лишь оказавшись на людной улице, она перевела дух, но, невольно обернувшись, заметила на массивном коньке крыши Цу-но-кунии огромного ворона. Птица сидела неподвижно, точно изваяние из черного дерева. И это тоже показалось наставнице зловещим знаком. Она ускорила шаг, а ворон, точно провожая её, каркнул – громко, резко и пронзительно.

После этого случая хозяйка лавки пролежала в постели еще десять дней. А затем до Модзихару дошли еще более тревожные вести. Один из молодых работников лавки отправился с поручением в соседнюю усадьбу, и внезапно с крыши прямо на него рухнула тяжелая черепица. Она сильно ударила его по правой брови, и глаз распух так, что совсем закрылся. Этим работником был Тётаро – тот самый, что первым окликнул призрачную девушку у дверей лавки. Теперь Модзихару не сомневалась: проклятие шаг за шагом настигает всех, кто имел несчастье видеть ту гостью. Ей и самой стало казаться, что рано или поздно беда коснется и её. Жить в вечном страхе было невыносимо. С того дня она стала каждое утро ходить в храм Энцу-дзи, вверяя свою судьбу милосердным богам.

IV

Ушиб О-Фудзи, хозяйки «Цу-но-кунии», никак не желал заживать. Боль затаилась в самом неудачном месте – ногу легко было испортить на всю жизнь, и тогда простая неловкость грозила обернуться чем-то куда более скверным. Прослышав, что в Асакусе, на улице Ума-мити, живет прославленный костоправ, она решила каждое утро ездить к нему в паланкине.

Стояло начало седьмого месяца. По старому календарю это время уже считалось осенью, но зной стоял невыносимый. К тому же лекарь тот пользовался такой славой, что, приди к его дверям чуть позже, рискуешь до вечера просидеть в ожидании. Поэтому О-Фудзи старалась выезжать пораньше, пока воздух еще хранил ночную прохладу. В одно такое утро, едва рассветный шестой час сменился следующим, она вышла из лавки и уже собиралась сесть в ожидавший её паланкин, как вдруг заметила странное: какой-то монах, замер перед её домом и, словно отрешившись от всего мира, усердно творил молитву, обратив лицо к дверям лавки.

На фоне череды бед, что одна за другой обрушивались на дом, это зрелище невольно показалось ей зловещим. О-Фудзи не смогла просто отвернуться и уехать. Опершись на паланкин, она пристально вгляделась в фигуру незнакомца. Маленький слуга Юкити, провожавший хозяйку до улицы, тоже замер рядом, глядя на монаха с тревожным недоумением.

Монаху было на вид около сорока; обликом своим он ничем не отличался от обычного странствующего сборщика подаяний. В том, что такой человек стоит перед лавкой, не было бы ничего удивительного, но здесь, в Акасака, его прежде никто не видел. Да и весь его вид – то ли из-за натянутых нервов хозяйки, то ли и вправду – казался О-Фудзи необычным. Наконец монах двинулся прочь и, проходя мимо паланкина, словно бы обращаясь к самому себе, едва слышно пробормотал:

– Дом несчастливый. Наму Амида Буцу… наму амидабуцу…

– Послушайте! – не выдержав, окликнула его О-Фудзи. – Почтенный, постойте! Скажите, неужели нашему дому и вправду грозит беда?

– На нем лежит тень мстительной души. Горько говорить, но род этот может пресечься.

Бросив эти слова, он ушел так же стремительно и бесследно, как и появился. О-Фудзи побледнела как полотно. Прихрамывая, она почти ввалилась обратно в лавку и во всех подробностях пересказала всё мужу, Дзиробэю. Тот сперва нахмурился, но уже в следующую минуту, словно опомнившись, усмехнулся:

– Эти бродячие попы только и ищут повод для таких речей. Верно, прознал где-то, что у нас одно несчастье за другим, и решил сыграть на нашей тревоге. Напугает до смерти, а потом явится вымогать деньги за молебен. Только этого нам не хватало – попадаться на такие старые уловки. Вот увидишь: завтра он снова будет тут и заведет ту же песню.

В словах мужа была доля истины, и О-Фудзи, не зная, чему верить, всё же села в паланкин. Но образ монаха стоял у неё перед глазами всю дорогу до Асакусы. Она мучительно гадала: пророчество это было или подлое вымогательство? Однако ни по пути туда, ни на обратной дороге ничего необычного не случилось. А на следующее утро монах перед дверями «Цу-но-кунии» так и не появился.

И именно это породило в душе хозяйки новый, еще более гнетущий страх. Будь он обычным обманщиком, разве исчез бы он, так и не дождавшись платы за свои страхи? Нет, думала она теперь, значит, он сказал правду и вовсе не был тем продажным пройдохой, за которого его принял муж. Она велела слугам приглядывать за улицей, но монах больше не показывался.

Разумеется, домашним было строго-настрого запрещено болтать лишнее. Но один из мальчишек-рассыльных, Ихиносукэ, в бане по неосторожности проговорился, и слух мгновенно разлетелся по округе. Дошел он и до Модзихару. Наставница, и без того перепуганная до крайности, окончательно лишилась покоя. Встретив на улице плотника Канкити, она шепнула ему:

– Мастер, неужели ничего нельзя сделать? Выходит, из-за обиды О-Ясу «Цу-но-куния» и вправду погибнет…

– Трудно тут что-то придумать, – угрюмо отозвался Канкити.

Смотреть со стороны на то, как на знакомый дом одно за другим валятся несчастья, было невыносимо. Но дело касалось таких материй, в которые и вмешаться-то было боязно. Плотник предложил Модзихару самой пойти к хозяевам и честно рассказать, как она шла по дороге вместе с призраком О-Ясу. Но наставница

Страх Модзихару рос не только за ученицу, но и за собственную жизнь. Каждый день, когда к ней приходила О-Юки, ей чудилось, что за спиной девушки неотступно следует бледная тень. В это время из женской бани пришел новый слух.

Служанка из «Цу-но-кунии» по имени О-Мацу, возвращалась из бани около десяти часов вечера. И вдруг из темного переулка, точно наваждение, вышла молодая женщина. Проходя мимо, она тихо, но отчетливо промолвила:

– Возьми расчет поскорее. «Цу-но-куния» всё равно разорится.

О-Мацу в страхе обернулась, но незнакомка исчезла. Девушка, задыхаясь от испуга, бросилась домой бегом. Хозяевам она ничего не сказала, но шепнула подружке. Та пересказала остальным. Вскоре и сама О-Мацу в бане выболтала историю соседкам. Так слух пошел гулять по кварталу.

Во все времена людская молва обрастает подробностями. А уж тогда, в век суеверий, такие разговоры никто не оставлял без внимания. Шепоток тянулся от дома к дому, и вскоре уже не только в парикмахерских, но и в почтенных купеческих лавках вполне серьезно рассуждали о том, что на «Цу-но-кунии» лежит проклятие.

Накануне ярмарки трав О-Юки пришла на урок. Увидев, что в тот час других учениц нет, она тихо промолвила:

– Учительница… Вы, верно, уже слышали? Говорят, на наш дом пало мщение мертвой души…

Модзихару на мгновение смешалась. Она не могла заставить себя сказать правду и потому притворилась, будто ничего не понимает.

– Неужели? Кто же распускает такие слухи? Какая дерзость. И с чего бы им такое выдумывать?

– Повсюду только об этом и толкуют. Теперь уже и отец, и матушка знают, – сказала О-Юки, и лицо её потемнело. – Матушка совсем пала духом, говорит, что нога её, верно, так и не заживет.

– Отчего же она так думает? – спросила Модзихару, чувствуя, как сердце тяжело забилось в груди.

– Не знаю, – ответила О-Юки. – Но родители очень тяготятся этими разговорами. Говорят, что перед праздником Обон слышать такое особенно горько. Кто пустил этот слух – неизвестно, но на душе от него тяжко. Когда начинают болтать, будто перед нашей лавкой по ночам стоит женский призрак… даже если умом понимаешь, что это ложь, всё равно становится не по себе.

Модзихару было до слез жалко девушку. Было ясно: О-Юки не знает подлинной истории О-Ясу. Именно поэтому она говорила так спокойно. Наставнице хотелось предостеречь её, но храбрости не хватило. Она отделалась общими словами и поспешила сменить тему.

После праздника Обон О-Юки снова пришла и сообщила новость:

– Учительница, отец вдруг объявил, что хочет уйти на покой и постричься в монахи. Матушка и приказчик едва его удержали, и он вроде бы отступился…

– В монахи?.. – поразилась Модзихару. – С чего бы это Дзиробэю вдруг такое пришло в голову?

Оказалось, утром двенадцатого числа в лавку приходил настоятель их родового храма. Прочтя молитву перед домашним алтарем, он неожиданно спросил: не было ли в последнее время в их роду какой-нибудь смерти? Сам вопрос заставил супругов похолодеть. Но, сколько они ни гадали, припомнить ничего не смогли. Настоятель лишь покачал головой и замолчал. В его молчании почудилось что-то зловещее, и, когда его принялись расспрашивать, он признался: вот уже три ночи подряд он видит перед могилой «Цу-но-кунии» тень молодой женщины, которая поднимается там, точно серый дым. Кимоно на ней светлое, с узором из гвоздик.

Супруги твердили, что им ничего об этом не известно, но, вручив священнику щедрое подаяние, поспешили его проводить. Однако уже к вечеру нога у О-Фудзи разболелась с новой силой, а Дзиробэй почувствовал такую слабость, что слег еще засветло. Посреди ночи муж и жена по очереди начали стонать, так что весь дом в испуге вскочил на ноги.

К счастью, назавтра боль у хозяйки немного утихла. Дзиробэй же до полудня то вставал, то снова ложился, жалуясь на дурноту. Вечером, когда зажигали встречный огонь для душ предков, сам хозяин к порогу не вышел. А после того как на пятнадцатый день проводили души и погасили провожающий огонь, Дзиробэй позвал жену и старшего приказчика Кимбэя и объявил, что решил отойти от дел. О-Фудзи была потрясена, но Кимбэй изумился еще сильнее. Он принялся расспрашивать хозяина, однако тот подробностей не открыл. Впрочем, не трудно было догадаться, что это связано с его походом в храм. Кимбэй и О-Фудзи наотрез отказались принимать его решение: нельзя бросать дело, пока не найдут достойного зятя для О-Юки. Но в споре выяснилось, что Дзиробэй хочет не просто отдыха, а намерен принять постриг. Жена и приказчик пришли в ужас. Со слезами они долго уговаривали его и наконец кое-как поколебали его решимость.

– Понять отца можно, – сказала О-Юки на следующий день. – Но если он сделает это сейчас, никто не знает, что станет с самой лавкой…

Слушая её, Модзихару лишь молча кивала. Теперь ей стало ясно, почему Дзиробэй решил обрить голову. Вероятно, настоятель объяснил ему закон причины и следствия, и тот, надеясь умилостивить дух О-Ясу, вознамерился отречься от мира. То, что жена и приказчик противились этому, было естественно; но Модзихару подумала: не лучше ли было хозяину поскорее выдать дочь замуж и передать дела молодому зятю? Быть может, это было бы надежнее, чем смотреть, как призрак день за днем подтачивает стены дома. Но вслух она этого не сказала.

V

Миновало пять или шесть дней, и злой рок Цу-но-кунии вновь явил себя – на сей раз жертвой стала О-Комэ. Всё случилось почти в тот же час, когда О-Мацу встретила ту призрачную женщину: О-Комэ возвращалась из квартальной бани в вечерних сумерках. С неба сеялся мелкий, холодный дождь; девушка торопилась под кров, наклонив над собой бумажный зонт, как вдруг нога её неловко соскользнула, и ремешок на гэта с треском лопнул. Улица тонула во мраке и сырости, починить обувь в такой темени было невозможно. О-Комэ подхватила испорченную гэта, решив дойти до дома босиком, и в тот же миг из тени её собственного зонта выплыло мертвенно-белое лицо, а тихий, леденящий голос прошелестел:

– Цу-но-куния скоро разорится.

После рассказов О-Мацу несчастная девушка и без того была напугана до смерти. Она вскрикнула, отбросила сандалии и, сбросив вторую гэта, в чем была помчалась к лавке. Едва переступив порог, она рухнула на пол без чувств. В доме поднялась невообразимая суматоха: принесли холодную воду, лекарства, кое-как вернули её к жизни, но ночью О-Комэ забилась в сильном жару и принялась бредить.

– Цу-но-куния скоро разорится… – эти слова срывались

Хозяева и слуги, охваченные ужасом, решили поскорее отправить больную О-Комэ к родным. Когда за ней прибыл паланкин, соседи, конечно, не упустили этого из виду, и пересуды вспыхнули с новой силой. Каждому было ясно: если напасти не прекратятся, лавка неминуемо начнет хиреть. Старший приказчик Кимбэй пребывал в глубокой тревоге, но, к счастью, боль в ноге О-Фудзи наконец стала утихать, и надобность в ежедневных поездках в Асакусу отпала. Что же до Дзиробэя, то хозяин, казалось, и вовсе отрешился от мирской суеты: утро и вечер он проводил перед алтарем, погруженный в чтение молитв.

Обо всем этом О-Юки рассказывала Модзихару, и та лишь мрачнела, чувствуя, что гибель Цу-но-кунии – лишь вопрос времени.

Наступил восьмой месяц. Какое-то время в доме царило обманчивое затишье, но вечером двенадцатого числа внезапно вспыхнул домашний алтарь в задней комнате. Поминальные таблички предков и родовая книга умерших сгорели дотла. Лишь то, что беда случилась в ранний час и люди успели сбежаться на крик, спасло дом от большого пожара. И всё же то, что пламя родилось именно в алтаре, привело домочадцев в истинное исступление.

– Сквозняк раздул огонек лампады, не иначе, – пытался успокоить всех Кимбэй.

В такое время выпускать правду наружу было бы роковой ошибкой, и приказчик изо всех сил старался замять случившееся. Но кто-то всё же проговорился, и квартал тотчас узнал о пожаре. О-Мацу, видно, и сама больше не могла выносить жизни в проклятом доме: в конце месяца, сославшись на немощь родителей, она слезно выпросила расчет и ушла. Сначала О-Комэ, теперь О-Мацу – служанки исчезали одна за другой, хотя до обычного срока смены прислуги было еще далеко. В Цу-но-кунии стало некому даже готовить еду. А в конторах, где подыскивали работников, уже знали о дурной славе дома и не спешили присылать новых людей.

– Теперь на кухне трудимся только мы с матушкой, – жаловалась О-Юки своей наставнице. – Пока еще справляемся, но матушка еще слаба после ушиба, так что я стараюсь брать на себя всю тяжелую работу. Боюсь лишь холодов – тогда нам придется совсем туго.

Модзихару совсем сникла от этих речей. Дело было не в уроках – сама мысль о том, что О-Юки, выросшая в неге и достатке, теперь вынуждена возиться у котлов, причиняла ей почти физическую боль. Она не могла без сострадания смотреть на эти нежные, белые руки, думая о том, как скоро они огрубеют от холодной воды.

– Но неужели младшие помощники вам совсем не подсобляют? – спросила она.

– Юкити помогает во всем, – отозвалась О-Юки. – Остальные мальчишки лишь ищут повод убежать на улицу.

– Юки-дон и впрямь малый расторопный.

Юкити был дальним родственником Кимбэя; он поступил в лавку еще в одиннадцать лет и за шесть лет службы стал не по годам рослым и дельным, охотно помогая в женской половине дома. Среди старших работников отличался и Тётаро. Ему исполнилось девятнадцать, и даже после раны от упавшей черепицы он, перевязав голову чистой тканью, уже на следующий день вернулся к делам – Модзихару сама видела его в лавке.

Спустя два дня хозяин Цу-но-кунии окончательно переселился в родовой храм у Кодокудзи в Ситае. В лавке говорили, что он просто ищет уединения, но соседи уже строили догадки: кто-то считал, что он принял постриг, а кто-то – что рассудок окончательно покинул его.

Десятые числа девятого месяца принесли в утренний воздух легкую осеннюю прохладу. Как-то утром, закончив занятия, Модзихару принялась переодеваться: она собиралась на праздник в Синмэй. В этот миг у кухонной двери раздался голос, просивший впустить. Служанка вышла и увидела женщину лет пятидесяти, которая почтительно склонилась в поклоне.

– Позвольте узнать, дома ли учительница? – осведомилась гостья.

Домик был невелик, и голос долетел до самой Модзихару. Торопливо затягивая пояс, она вышла к незнакомке.

– Вы и есть наставница? – женщина вновь поклонилась. – Простите за нежданный визит, но я слышала, что вы близки с домом Цу-но-куния.

– Да, это так.

– Говорят, они остались без служанки и ныне терпят в том великую нужду. Я живу в Аояме и как раз ищу место. Мне бы хотелось предложить им свои услуги, если я им придусь по нраву. Но являться к ним без доброго слова неловко, а через посредников устраиваться я не желаю. Вот и пришла просить вас замолвить за меня словечко.

Модзихару задумалась. Было ясно, что Цу-но-куния отчаянно нуждается в паре крепких рук, особенно перед зимними холодами. Женщина перед ней была немолода и не выглядела богатыршей, но если бы она осталась в доме, это стало бы великим подспорьем для О-Юки. Всё складывалось как нельзя лучше. С другой стороны, перед ней стояла совершенно чужая душа: ни кто она, ни каков её нрав, Модзихару не ведала. Заметив её колебание, незнакомка заговорила мягче:

– Я понимаю, что моя просьба может показаться подозрительной. Но если в Цу-но-кунии решат меня принять, я честно поведаю о себе и о своем роде. Поверьте, никакой беды из-за меня не случится.

– Что ж, обождите немного. Я схожу к ним и узнаю.

Поскольку наставница уже была готова к выходу, она тотчас отправилась в лавку, пересказала всё хозяйке, и О-Фудзи, не тая радости, велела немедленно вести женщину.

– Учительница, вы просто спасаете нас, – воскликнула О-Юки, рассыпаясь в благодарностях.

Радуясь, что удалось помочь, Модзихару привела незнакомку в дом, и там, без лишних расспросов, её решили принять. Звали её О-Каку. Видно было, что она знает толк в службе, и манеры её были вполне достойными.

VI

Первые три дня службы, положенные для знакомства, прошли без сучка и задоринки, и О-Каку окончательно обосновалась в «Цу-но-кунии». Вскоре О-Юки заглянула к Модзихару с коробкой сладостей, чтобы еще раз поблагодарить её, и обмолвилась: новая служанка, хоть и пришла недавно, пришлась О-Фудзи по душе. Услышав это, Модзихару почувствовала, как тяжелый камень свалился с её души.

Вскоре и сама О-Каку пришла выразить почтение. Так завязалось их знакомство: время от времени, когда её посылали с поручениями, она заглядывала к наставнице перекинуться парой слов. Миновал месяц. В доме, казалось, воцарился покой, но однажды О-Каку, заглянув как обычно, вдруг понизила голос и прошептала:

– Вы, учительница, столько для меня сделали… И потому я, право, не знаю, как и быть. Душа моя просит остаться в этом доме подольше, но сердце чует неладное.

– Что же случилось? – удивилась Модзихару. – Ведь вы сами говорили, что хозяйка вами довольна.

– Это истинная правда. О-Фудзи ко мне добра, и барышня О-Юки – душа-человек, мне

Когда Модзихару стала настойчиво её расспрашивать, та наконец открылась. По её словам, хозяйка дома, О-Фудзи, состояла в порочной связи со старшим приказчиком Кимбэем. Кимбэй был мужчиной в самом расцвете сил и неженатым, но О-Фудзи уже перевалило за пятьдесят. Модзихару сперва наотрез отказалась верить в такую нелепицу. Но О-Каку стояла на своем: она не раз замечала подозрительные знаки и даже видела собственными глазами, как эти двое украдкой исчезали то в тени кладовой, то в каморке на втором этаже.

– Долго такая скверна таиться не может, – вздохнула служанка. – А когда правда выплывет наружу, не решат ли, что я была их пособницей? Вот чего я страшусь.

В те времена за сокрытие связи между хозяйкой и служащим полагалась смертная казнь. Страх О-Каку был оправдан. Если она просто уйдет – беда невелика; но если её слова правдивы, «Цу-но-кунию» ждет позор куда более страшный, чем все слухи о призраках. Эта новая напасть показалась Модзихару более зловещей, чем мщение покойной О-Ясу.

Однако безоговорочно поверить О-Каку она не могла. Наставница строго-настрого запретила ей болтать лишнее и отпустила домой. Но мысли о подлом предательстве не давали ей покоя. О-Юки говорила, что отец сам решил уйти в храм, но теперь Модзихару гадала: а не подтолкнули ли его к этому О-Фудзи и Кимбэй, сговорившись за его спиной? Не было ли это новым витком проклятия – будто бы дух О-Ясу, не довольствуясь мелкими бедами, решил разложить дом изнутри самым постыдным образом?

– Сколько ни прошу расчета, О-Фудзи и слышать ничего не хочет, – пожаловалась О-Каку, заглянув через несколько дней.

Хозяйка сулила прибавить жалованье, обещала новое кимоно к Новому году – только бы служанка осталась хотя бы до весны. О-Каку не смела грубо отвергнуть эти милости. О-Юки, ничего не подозревая, подтверждала слова матери: в доме очень дорожили новой работницей.

То, что рекомендованная ею женщина пришлась ко двору, было лестно. Но если в «Цу-но-кунии» действительно зрела такая страшная тайна, то и она, Модзихару, невольно оказывалась втянута в это грязное дело. От этой мысли тревога не покидала её.

Так незаметно подступил двенадцатый месяц. Дни стояли промозглые, свинцовое небо время от времени рассыпалось крупной крупой града. Утром четвертого числа, когда рассвет уже давно миновал, в дверь наставницы постучал плотник Канкити.

– Эй, учительница! Неужто еще почиваете?

– Что за речи, мастер! – отозвалась Модзихару. – Я уже двух учениц отпустила. Конец года на носу, не до сна!

– Коль вы так рано на ногах, значит, уже слыхали новости из «Цу-но-кунии»?

– Что там еще стряслось? – Модзихару невольно подалась всем телом к жаровне.

– Нечто ужасное. У меня до сих пор руки дрожат, – Канкити молча затянулся трубкой, а затем, гулко стукнув мундштуком о край жаровни, выдохнул: – Хозяйка и Кимбэй удавились в кладовой.

– Что вы такое говорите?..

– Вот вам и «что». Сам не верю, а глаза видели. Оторопь берет.

Лицо Модзихару стало серым, точно пепел в жаровне.

– Неужто… двойное самоубийство? – едва слышно прошептала она.

– Похоже на то. Записки не нашли, а раз мужчина и женщина уходят из жизни вместе – значит, был меж ними уговор.

– Но ведь у них такая пропасть в летах…

– В том-то и диво, что в голове не укладывается. Только, сказать по правде, О-Фудзи была женщиной не без греха. Видно, мщение О-Ясу добралось до самой сути. В «Цу-но-кунии» сейчас такой содом, что и не опишешь: двое мертвецов в доме, тут уж ничего не скроешь. Хозяина вызвали из Ситаи, ждут чиновников для осмотра, весь дом вверх дном. Я с утра там помогал, да только что толку – там теперь одна барышня О-Юки да растерянная прислуга.

Слова О-Каку всплыли в памяти Модзихару с новой, пугающей силой. Она тяжело вздохнула.

– Осмотр уже закончили?

– Нет, только-только приехали. Я и ушел, чтобы под ногами не путаться. Вернусь, когда господа уедут.

– Я тоже зайду позже. Случай странный, но О-Юки нельзя оставлять одну.

– Ваша правда. Тем более что вы, выходит, ту самую тень до их ворот и довели.

– Не говорите так! – вскрикнула Модзихару, и на глазах её выступили слезы. – Молю вас, замолчите! За что мне такое наказание?

Канкити посидел еще немного и ушел. Модзихару, дрожа от холода, выглянула за дверь: соседи уже перешептывались на порогах, а перед лавкой «Цу-но-куния» теснилась толпа. Хмурое небо низко висело над кварталом, обещая холодную зиму.

– Эй, наставница, шумно у вас тут с утра, – раздался спокойный голос.

Обернувшись, она увидела Цунэкити. Его отец, почтенный Коэмон, почти отошел от дел, и теперь сын исполнял все поручения. Цунэкити было лет двадцать пять; он был удивительно белолиц, тих и совсем не походил на сурового сыщика. За его мягкий нрав соседи прозвали его Кукольным Цунэ.

При виде его Модзихару невольно густо покраснела. Он прикрыл рот рукавом и с каким-то почти юношеским смущением произнес:

– Холодно нынче, не правда ли?

– Ваша правда. А тут еще несчастье за несчастьем, – отозвалась она.

– Слышал, вы уже знаете о беде. Осмотр подходит к концу. Мне бы хотелось после расспросить вас кое о чем, учительница. Я зайду позже.

– Да, конечно. Буду ждать.

Цунэкити направился к «Цу-но-кунии», а Модзихару поспешно вернулась в дом. Она переоделась в чистое кимоно, заново перевязала пояс и подбросила угля в жаровню. Хотя ей было страшно погружаться в это дело еще глубже, приход Цунэкити почему-то не пугал её – напротив, она ждала его визита с неясным волнением.

VII

Примерно через полчаса Цунэкити и вправду постучался в её двери.

– Госпожа, позволите войти?

Он переступил порог, и Модзихару, словно давно ожидавшая этого визита, поспешно поднялась из-за жаровни ему навстречу.

– Простите за недавнюю суматоху. Обитель моя бедна, но прошу вас, присаживайтесь здесь…

– Ну что ж, раз зовете, посижу немного, – отозвался молодой оккаппики, снимая сандалии.

Модзихару шепнула что-то служанке, и та упорхнула в соседнюю лавку за угощением.

– Так вот, госпожа, – начал Цунэкити, едва устроившись на татами. – Нужно мне задать вам несколько вопросов. Говорят, дочь хозяев «Цу-но-кунии» – ваша ученица. Стало быть, вы и в этот дом время от времени заглядываете?

– Да, случается бывать.

– Тогда слушайте. Я, может, сейчас скажу что-то не совсем по-сыщицки, но уж как на душу ложится, так и вымолвлю. История с хозяйкой и приказчиком мне решительно не по нутру. Не походит это на любовное самоубийство. Я Кимбэя давно знаю: человек он был тихий, душой чистый, не из тех, кто пускается в такие постыдные авантюры. Да и между ними, в конце

– Ну… вы и сами, верно, слышали, – промолвила Модзихару, – что о «Цу-но-кунии» ходят дурные слухи…

– Дурные слухи? Вы о тех разговорах, что лавке сулят скорую погибель?

– Да. Болтают, будто над домом тяготеет обида девушки по имени О-Ясу…

– Дух девушки? Это для меня новость. Кто же она такая, эта О-Ясу?

Видя, как собеседник насторожился и с каким вниманием ловит каждое слово, Модзихару невольно разоткровенничалась. Было в её душе и еще одно чувство: ей искренне хотелось, чтобы этот мягкий молодой человек добился успеха. Она подробно пересказала ему всё, что прежде слышала от плотника Канкити: и историю приемной дочери, и её изгнание, и её горькую смерть, и странное совпадение с кончиной старшей дочери хозяев. А затем, робея и понижая голос до шепота, поведала и о том, как сама однажды вечером, возвращаясь из Хориноути, всю дорогу шла плечом к плечу с той, кто по всем приметам была тем самым призраком.

Этот рассказ поразил Цунэкити до глубины души. Он принялся расспрашивать о мелочах: сколько лет ей можно было дать на вид, каково было её лицо, во что она была одета, как именно уложены её волосы – точно старался запечатлеть этот призрачный образ в памяти до последней черты.

– Ну, наставница, великое дело вы мне открыли, – заметил он наконец. – Огромное вам спасибо.

Тем временем из соседней лавки принесли закуску, и Модзихару тотчас подала сакэ.

– Вот уж неловко вышло, – смутился Цунэкити. – Негоже мне так вас стеснять.

– Что вы. Всего по глотку, лишь бы кровь разогнать да холод прогнать.

– Ну, если так – приму с благодарностью.

Они сели друг против друга. Пока гость осушал чашечку за чашечкой, Модзихару рассказала ему всё без утайки. Она открыла даже то, что именно по её совету в дом была принята служанка О-Каку. И это известие, казалось, чрезвычайно его заинтересовало: сыщик не раз откладывал чашечку и погружался в раздумья. Наконец, невзирая на уговоры хозяйки остаться, он поднялся.

– Дел еще невпроворот. Тут уж не до хмельных бесед. Но я непременно зайду еще, – пообещал он.

Он оставил на татами деньги, завернутые в бумагу, и, как ни отказывалась Модзихару, так и ушел, оставив её в смущении. На улице всё еще временами сыпалась ледяная крупа. От неё он прямиком направился обратно к «Цу-но-кунии», выманил наружу плотника Канкити и еще раз расспросил его об О-Ясу. Потом призвал служанку О-Каку. Та повторила то же, что уже говорила Модзихару: по её словам, она действительно видела приметы тайных встреч. Но при этом упорно твердила, что сама к этому делу не причастна и лишь случайно стала свидетельницей греха.

После этого Цунэкити сходил в Хаттёбори. Там все уже склонялись к мысли, что дело ясное: женщина и приказчик сговорились и повесились. Но поскольку связь между хозяйкой дома и служащим почиталась преступлением тяжким, ему всё же велели: если где-то всплывет новая улика, не лениться и продолжить поиски. Однако ни про О-Ясу, ни про призрак он начальству не обмолвился. Лишь заметил вскользь, что кое-что в этом деле кажется ему сомнительным и он хотел бы копнуть глубже. Оттуда он сразу направился в Канду, к мастеру Хансити, и они долго о чем-то совещались за закрытыми дверями.

На следующий день из «Цу-но-кунии» вынесли тело О-Фудзи. Но так как считалось, что она умерла в позоре, открытые похороны были невозможны; потому лишь с наступлением густых сумерек гроб вынесли потихоньку, почти крадучись. Соседи нарочно держались в стороне, и мало кто пошел провожать её в последний путь. Модзихару зашла лишь на миг выразить соболезнование. За гробом шли плотник Канкити, двое молодых работников да один родственник. Соседи перешептывались: для хозяйки столь зажиточной и уважаемой лавки это была жалкая и безотрадная кончина.

Хозяин, Дзиробэй, от стыда не показывался людям и всё сидел взаперти. Поговаривали, что по прошествии первых семи поминальных дней он окончательно уйдет в монастырь. В доме осталась одна О-Юки. Если и хозяин покинет стены лавки, кто же станет её опорой? Этим вопросом жил весь квартал. Модзихару же всё сильнее верилось, что проклятие О-Ясу и впрямь истребит этот род до корня. Но семь дней миновали, а Дзиробэй так и не уехал. Напротив, пополз слух, будто он слег: слишком тяжким грузом легли на его плечи недавние беды. Лавка почти не торговала; какие-то дальние родственники сновали по дому, помогая справляться с делами.

Три дня спустя после поминок, уже поздно вечером, Модзихару возвращалась из Сибы, где навещала знакомую. Когда она подошла к краю пруда Тамэикэ, было уже около десяти часов. Последние события так измотали её, что сама эта темная дорога вдоль воды казалась ей преддверием ада. В ту пору у подножия холма Саннояма раскинулся широкий пруд, и ходили даже слухи, будто в его глубинах водятся выдры-оборотни. Вспомнив о призрачной девушке, Модзихару вся сжалась от страха. Ночь была безлунная, небо тусклое, затянутое морозной дымкой, а в сухих камышах слышались холодные крики диких гусей.

Прижимая рукава к груди и вздрагивая от каждого звука собственных шагов, она ускорила ход. И тут из темноты кто-то бросился прямо на неё. Они столкнулись так внезапно, что Модзихару оцепенела от ужаса. А незнакомка в отчаянии выдохнула:

– Скорее! Молю вас, идите скорее! Беда!

По голосу это была молодая женщина, и, вглядевшись, Модзихару в испуге узнала О-Юки.

– О-Юки-сан! Это вы?

– Ах, учительница! Как благословенно небо, что я встретила вас! Идите же скорее!

– Что случилось? Говорите!

– Наш Тётаро и Юкити…

– Что с ними?

– С ножом… с огромным кухонным ножом…

– Да неужели они затеяли драку?

В темноте Модзихару не видела её лица, но чувствовала, что О-Юки вся дрожит. Девушка уже не могла говорить и вдруг, точно лишившись сил, опустилась на землю прямо у ног наставницы.

– Да соберитесь же! – воскликнула Модзихару, поднимая её. – Где они? Где это происходит?

– Там… где-то там…

Но во мраке ничего не было видно. Ни криков, ни звона стали. Модзихару принялась звать во весь голос:

– Тётаро-сан! Юкити! Где вы? Отзовитесь! Тётаро! Юкити!

Никто не подал голоса. Страх ледяной волной захлестнул её сердце. Тогда она крепко схватила О-Юки за руку и почти бегом повлекла её прочь от воды, к

VIII

Лишь добравшись до своего порога, Модзихару смогла наконец перевести дух. При свете лампы она увидела, что О-Юки бледна, точно чистый лист бумаги, и едва держится на ногах. Наставница втащила её в дом, усадила и поспешила дать воды и снадобий, что хранились на случай внезапной хвори. Когда девушка немного пришла в себя, Модзихару принялась расспрашивать её о случившемся – и услышала рассказ столь же неожиданный, сколь и леденящий душу.

По словам О-Юки, этим вечером, едва она вышла за порог лавки, за ней тенью последовал молодой приказчик Тётаро. Он промолвил, что должен поведать ей нечто важное, и просил отойти на пару шагов. Ничего не подозревая, девушка повиновалась. И вдруг, в тишине переулка, Тётаро выхватил короткий кинжал и приставил его к самому её лицу. Он велел ей идти вперед и не издавать ни звука: малейший крик – и он лишит её жизни. Так, онемев от ужаса, она дошла под конвоем до самого края пруда Тамэикэ.

Там, убедившись, что во мраке они одни, Тётаро объявил свою волю: О-Юки должна стать его женой. От испуга у девушки отнялся язык. Тогда он стал угрожать еще свирепее: если она не даст согласия, он убьет её на месте, сбросит тело в черную воду пруда, а затем и сам последует за ней. Пусть люди думают, будто они решили вместе уйти из этого мира, раз не суждено им быть парой в жизни. О-Юки плакала, молила о пощаде, но сердце приказчика оставалось твердым, точно камень.

Именно в этот миг из камышей выскочил маленький Юкити. В руках его блеснул тяжелый кухонный нож – дэба. Мальчик, не раздумывая ни секунды, бросился на Тётаро, и завязалась отчаянная схватка: нож против ножа. О-Юки, лишившись от ужаса остатков рассудка, бросилась бежать прочь, взывая о помощи. В суматохе она сбилась с пути и лишь чудом наткнулась во тьме на свою наставницу.

Теперь медлить было нельзя. Модзихару срочно отправила служанку в «Цу-но-кунию». Оттуда примчались двое работников и мальчишки с бумажными фонарями. Всей толпой они поспешили к пруду и в самом деле обнаружили в прибрежных зарослях Тётаро и Юкити. Оба были в крови и яростно сцепились в густой траве. Раны их, по счастью, оказались не смертельными: видно, после первых ударов они выронили оружие и принялись бороться врукопашную. Однако во время этой борьбы они скатились в прибрежную тину. Тётаро угодил лицом в густую, вязкую грязь и, лишившись сил, захлебнулся в ней. Юкити же нашли живым, хоть он и пребывал в глубоком беспамятстве. После того как ему перевязали раны, он пришел в себя.

В доме «Цу-но-куния» Модзихару осыпали благодарностями за спасение дочери. Но едва суета немного улеглась, она поспешила известить о случившемся еще одного человека – Цунэкити.

– До вас, господин, вести о смерти всё равно дойдут, – промолвила она, когда он явился на зов, – но я рассудила, что лучше вам знать об этом первому.

– Ваша правда. Вы оказали мне неоценимую услугу, – отозвался сыщик, тотчас собираясь в путь. – Чувствую, что клубок этот почти распутан. Позже я непременно отблагодарю вас как должно.

Ночь и дождь, тени прошлого и липкий страх – всё это в тот миг отступило для Модзихару на задний план. В ней даже проснулось странное, неведомое прежде любопытство: ей хотелось самой увидеть, к чему приведет эта нить.

Цунэкити немедля отправился в «Цу-но-кунию» и, как только Юкити немного окреп, велел отвести его в квартальную сторожку для допроса.

– Ну, парень, наделал ты дел, – начал он негромко. – Но, если рассудить по чести, ты спас дочь хозяев от верной гибели. За такое усердие тебя, возможно, ждет награда. Скажи мне лишь одно: как ты прознал, что Тётаро увел её под угрозой ножа? Ты видел это сам?

– Видел, – едва слышно отозвался Юкити. – Я видел, как он приставил сталь к горлу О-Юки-сан и потащил её во мрак.

– Хорошо. Но вот что не дает мне покоя. Отчего ты не позвал на помощь? Почему сам схватил кухонный нож и бросился следом в одиночку?

Юкити хранил угрюмое молчание.

– В этом вопросе кроется самая суть, – мягко продолжал Цунэкити. – От твоего ответа зависит, останешься ты в глазах людей героем или сам станешь преступником. Говори же правду.

Юкити вновь не проронил ни слова. Тогда Цунэкити наклонился к самому его уху и прошептал:

– Позволь мне сказать за тебя. Ты не просто хотел вызволить девушку. В сердце твоем жила лютая ненависть к Тётаро. Ты искал случая, чтобы покончить с ним. Не так ли?

– Виноват… – прошептал мальчик и низко склонил голову.

– Так. Но за что же ты так возненавидел его?

– Мне чудилось… я был уверен, что это он убийца. Что это он лишил жизни Кимбэя-сан…

– Убийца Кимбэя? Стало быть, ты считал, что Тётаро расправился с приказчиком?

– Да… я не мог думать иначе.

– На чем же строились твои подозрения?

Юкити признался, что явных улик у него не было. Но с самого первого дня он не мог поверить в добровольную смерть Кимбэя. Кимбэй был его родственником, и мальчик твердо знал: тот не мог совершить столь бесчестный поступок. Когда тела обнаружили, Юкити закралась мысль, что Кимбэя сперва лишили дыхания, а лишь после подстроили всё так, будто он сам накинул на шею петлю. О своих догадках он помалкивал, но за Тётаро следил неотступно.

– Отчего же твой взор пал именно на него?

Юкити объяснил: накануне той страшной ночи Тётаро позволил себе непристойную шутку в присутствии О-Юки. Кимбэй, сидевший за конторкой, сурово одернул его. Тётаро смолчал, но, уходя, бросил на старшего такой взгляд, что Юкити запомнил его навсегда. С того мига он понял: этот человек затаил в душе черную злобу. И сегодня, увидев, как Тётаро силой уводит О-Юки, мальчик не выдержал. Он решил: либо спасет госпожу, либо погибнет сам, но Тётаро не уйдет от возмездия.

– Что ж, – произнес Цунэкити. – Для начала этого достаточно. Залечивай раны и жди решения властей. Но запомни: больше не смей вершить суд самовольно. Если у Кимбэя и остались враги, я сам найду их и призову к ответу.

Юкити разрыдался от облегчения. Распорядившись, чтобы мальчика отвезли в лавку и окружили заботой лекаря, Цунэкити вновь направился к «Цу-но-кунии». Проходя мимо дома Модзихару, он вдруг услышал оттуда пронзительный женский крик. В тот же миг дверь черного входа с грохотом распахнулась, и на улицу вылетела женщина. Следом за ней, с занесенной бритвой в руке, мчалась другая, чье

Цунэкити бросился наперерез, заслоняя беглянку своим телом. Преследовательница, не помня себя от ярости, рубанула сталью в его сторону; сыщик ловко увернулся, выбил оружие из её рук и выкрикнул:

– О-Каку, именем закона, остановись!

Услышав этот властный голос, женщина рванулась, выскользнула из его рук и со всех ног помчалась обратно во двор. Цунэкити бросился в погоню. Но О-Каку, поняв, что выхода нет, внезапно метнулась к колодцу, перевалилась через сруб и камнем ушла в черную глубину воды.

Её вытащили быстро, созвав на помощь всех соседей, но было поздно: О-Каку захлебнулась. Так выяснилось, что именно эта женщина, вошедшая в дом по совету Модзихару, пыталась только что расправиться со своей благодетельницей. Оказалось, она подкралась к двери и принялась осыпать наставницу обвинениями: мол, это из-за её длинного языка тайна раскрылась и всему пришел конец. С этими словами она и бросилась на Модзихару с бритвой. Лишь чудо и внезапное появление Цунэкити спасли наставницу от гибели.

– Я догадывался, что события примут такой оборот, – промолвил позже сыщик. – Благодарите богов, что всё обошлось без ран.

Так в доме «Цу-но-куния», где еще недавно оплакивали двоих, за какие-то десять дней прибавилось еще два мертвеца – Тётаро и О-Каку. Но именно этой страшной данью, как вскоре выяснилось, кровавый счет и был закрыт.

IX

Жизнь хозяйки О-Фудзи пресекла рука служанки О-Каку – та безжалостно задушила её. Приказчика Кимбэя постигла та же участь от рук Тётаро. Лишив несчастных дыхания, сообщники тайно перенесли тела в кладовую и обставили всё так, будто хозяйка и её помощник покончили с собой, решив вместе уйти из мира живых.

Тем временем Хансити и Цунэкити взяли под стражу пятерых соучастников: Дзюэмона из лавки «Икэдая», что в Ситае, Яхэйдзи из «Оомасуи» в Асакусе, двоих бродяг – Кумакити и Гэнсукэ – и женщину из стрелкового балагана по имени О-Канэ. Не избежали правосудия и те, кто действовал под покровом святости: по линии храмового ведомства арестовали настоятеля родового храма «Цу-но-кунии» и того самого лжемонаха, что пророчил беду у дверей лавки. На этом кровавая история наконец пришла к своей развязке.

Ныне нет нужды в долгих объяснениях: истина сама проступает сквозь пелену лжи. И Дзюэмон, и Яхэйдзи, и почтенный настоятель с самого начала вступили в преступный сговор, желая прибрать к рукам состояние «Цу-но-кунии». Хозяин лавки Дзиробэй годами тайно терзался виной за то, что когда-то жестоко изгнал приемную дочь О-Ясу, тем самым обрекая её на гибель. После того как его родная старшая дочь О-Киё скончалась в том же роковом возрасте, что и О-Ясу, он окончательно лишился душевного мира. В минуты слабости он исповедовался в своих страхах настоятелю, и именно эта исповедь легла в основу коварного замысла.

План заговорщиков был прост и беспощаден: напугать обитателей лавки мщением мертвой души, сломить волю Дзиробэя, заставить его отречься от дел и, когда настанет время искать зятя для О-Юки, протолкнуть в дом младшего сына Дзюэмона. Так всё имущество и само имя процветающей лавки постепенно перешли бы в руки злоумышленников. Но для столь сложной игры одних купцов и монаха было недостаточно, и потому они привлекли к делу уличных проходимцев – Кумакити и Гэнсукэ.

Личину призрачной О-Ясу принимала на себя О-Канэ, женщина из стрелкового тира в Асакусе. На вид ей можно было дать не более восемнадцати лет, но в действительности ей давно перевалило за сорок. Именно её, облаченную в светлую юкату с узором из гвоздик, послали поджидать Модзихару на дороге из Хориноути. Расчет был на то, что впечатлительная наставница разнесет по всему кварталу весть о встрече с духом. Однако Модзихару не спешила делиться своим страхом с каждым встречным, и преступникам пришлось искать другие пути.

Тогда у дверей лавки появился мнимый нищий монах, а О-Канэ принялась пугать служанок, возвращавшихся из бани в сумерках. Мало-помалу им удалось отравить душу Дзиробэя страхом и превратить его в безвольного заложника собственных суеверий. Однако хозяйка О-Фудзи и приказчик Кимбэй оказались крепче, чем надеялись враги, и до конца не поддавались наваждению. Тогда заговорщики решились на крайние меры. О-Канэ подослала в дом свою тетку О-Каку, которая должна была при удобном случае избавиться от О-Фудзи и Кимбэя. Одной женщине это было не под силу, и в дело втянули Тётаро. Он давно питал чувства к О-Юки, и ему пообещали, что в награду за помощь он получит руку хозяйской дочери. Так Тётаро стал предателем. Сперва через О-Каку пустили ядовитый слух о постыдной связи между хозяйкой и приказчиком, а когда почва была подготовлена, О-Каку и Тётаро совершили двойное убийство.

До этого мига заговор развивался успешно. Но тут Цунэкити, побеседовав с Модзихару и испросив совета у мудрого Хансити, напал на след. Хансити припомнил О-Канэ: она и прежде промышляла кражами и обманом, выдавая себя за юную деву. За ней установили наблюдение и вскоре выяснили, что она тайно видится с Дзюэмона. Затем стало известно, что бродяга Кумакити часто наведывается в «Оомасую» за деньгами для игры. Оба этих человека были дальними родственниками семьи «Цу-но-куния». Подозрение крепло, и Хансити без лишних церемоний арестовал Кумакити. Тот долго упорствовал, не желая выдавать сообщников.

Однако стоило схватить одного, как остальных охватило смятение. Гэнсукэ тотчас пустился в бега. Весть о том, что сыск напал на след, долетела и до лавки. О-Каку и Тётаро не на шутку перепугались. О-Каку, несмотря на всё свое хладнокровие, узнала через служанку, что именно Модзихару открыла Цунэкити многие тайны. Тётаро же, будучи слабее духом, и вовсе потерял голову от ужаса. В отчаянии он решил бежать вместе с О-Юки, надеясь силой заставить её следовать за ним. Но вмешательство смелого Юкити оборвало этот порыв, и Тётаро нашел свою смерть в липкой грязи пруда Тамэикэ.

После гибели сообщника О-Каку лишилась последнего спокойствия. Будь она хитрее, возможно, успела бы скрыться, но её захлестнула слепая ненависть к наставнице Модзихару, в которой она видела корень своих бед. Потому-то она и явилась в её дом ночью с бритвой в руке, что и привело её к бездонному колодцу. Все остальные участники сговора в конце концов сознались в содеянном. Гэнсукэ, пытавшийся укрыться в Сэндзю, был схвачен. Главных зачинщиков – Дзюэмона и Яхэйдзи – приговорили к смертной казни. Настоятель храма и хитрая О-Канэ отправились в вечную ссылку на дальние острова. Прочие соучастники были изгнаны из пределов Эдо.

Так завершилась эта мрачная история.

А в следующем году, как со смехом добавил позже старик Хансити, квартал отпраздновал две свадьбы. Первыми

– Ну что, – подытожил Хансити, – история и впрямь хитро сплетенная, не так ли? Нынешнему человеку всё это может показаться излишне сложным и даже нелепым. Но люди тех времен отличались завидным терпением. К тому же большие деньги добывались тогда с превеликим трудом. «Цу-но-куния» – или, если быть точным, «Цукуния», ибо на вывеске лишь для красоты писали иначе – владела капиталом в две-три тысячи рё. По тем временам это было баснословное состояние. Чтобы завладеть таким домом, требовалось много времени, верных рук и коварства. Нынешние мошенники создают липовую компанию, печатают громкую рекламу и в один миг загребают десятки тысяч. В старину же злодеи не знали таких удобств. Вот и приходилось им ради наживы ставить спектакль в нескольких актах. Пожалуй, старые преступники были даже в чем-то честнее и прямодушнее нынешних добродетельных господ. Ха-ха-ха!

Как и следовало ожидать, подлинного призрака в этой истории не оказалось. Я сидел и смотрел в смеющееся лицо старика Хансити, чувствуя себя так, будто меня самого искусно провели, заставив поверить в сверхъестественное там, где властвовал лишь холодный расчет.

Второй этаж купальни

湯屋の二階

I

В один из погожих дней нового года я вновь навестил старика под его скромным кровом.

– С Новым годом вас.

– И вас с Новым годом. Пусть и это лето пройдет в добром здравии и благополучии…

Слыша, как старик Хансити поздравляет меня с такой изысканной учтивостью, я, человек еще почти студенческого склада, невольно смутился. Тем временем подали праздничное угощение – пряное тосо. Старик пил мало, я же и вовсе не питал пристрастия к хмельному, но вскоре лица наши посветлели, и беседа потекла легко и непринужденно.

– Не найдется ли у вас в запасе какой-нибудь истории по случаю весны? – спросил я. – Чего-нибудь радостного, в духе первых дней года?

– Вот уж задача так задача, – отозвался старик, со смехом потирая лоб. – В нашем-то деле, как ни крути, всё больше попадаются убийцы да воры. Веселых, по-настоящему весенних рассказов у нас и впрямь немного. Но и в моей службе, случалось, бывали промахи. Мы ведь не боги, чтобы видеть всё насквозь. Бывает, и в догадке ошибешься, и преступника упустишь. А это, если рассудить, порой превращается в сущую комедию. Обычно я вспоминаю лишь о своих удачах, но сегодня, пожалуй, поведаю историю о том, как сам сел в калошу. То будет мой покаянный рассказ. Ныне, когда я возвращаюсь к нему мыслями, всё случившееся кажется мне верхом нелепости.

Шли первые дни года, сосновые украшения у ворот уже были убраны; в народе это время называли шестидневным Новым годом. Под вечер к Хансити в его дом в квартале Микава-тё, что в Канде, заглянул один из его подручных по имени Кумадзо. Тот держал общественную баню в Атаго-сита, и за глаза его звали Юя-Кума, что значит «Кума из купальни». Был он человеком на редкость рассеянным и порой приносил такие путаные донесения, что в дополнение к первому прозвищу заслужил и второе, почетное: Хора-Кума – «Кума-брехун».

– Добрый вечер хозяину…

– Ну что, Кума, нет ли у тебя какой забавной весенней вести? – спросил Хансити, устраиваясь у длинной жаровни.

– Да нет, я, собственно, потому и пришел… Есть у меня одно дело, о котором я просто обязан вам доложить.

– Что же стряслось? Опять, небось, очередные басни твоего Хора-Кумы?

– Да что вы, как можно! На сей раз в моих словах нет и тени выдумки, – со всей серьезностью произнес Кумадзо, подаваясь вперед. – С прошлой зимы, примерно с середины одиннадцатого месяца, в верхнюю комнату моей бани каждый день наведывается один человек. И до того он странен, что как ни гадай – всё выходит диковинно.

Те, кто читал «Баню в духе Эдо» Сикутэя Самбы, знают: с давних времен и почти до первых лет Мэйдзи при большинстве бань имелся второй этаж, где молодые женщины подавали чай и сладости. Там бездельники коротали время за послеобеденным сном, праздные люди сражались в сёги, а любители развлечений тратили деньги лишь ради мимолетной улыбки хорошенькой служанки. В бане Кумадзо тоже был такой покой, и служила там весьма пригожая девушка по имени О-Кити.

– Так вот, хозяин, человек этот – самурай. Разве это не подозрительно?

– Ничуть. Самое обычное дело.

Когда самурай приходил смыть пыль дорог, ему волей-неволей приходилось сперва подняться на второй этаж, чтобы оставить там свои длинный и короткий мечи на специальной стойке, и лишь затем спускаться в воду.

– Да, но ведь он является каждый божий день!

– Значит, дежурный служака. Или просто заглядывается на твою О-Кити, – усмехнулся Хансити.

– Нет, тут кроется нечто куда более чудное. Послушайте же. С прошлой зимы он не пропустил ни дня, пятьдесят суток кряду! И в канун года, и в первый его день, и во второй… Да где это видано? Пускай он и на службе, но чтобы житель усадьбы в первый день года валялся на втором этаже баньки! Разве такое мыслимо? И это еще не всё: он никогда не приходит один. Обычно их двое. То выйдут куда-то, то вернутся, а к вечеру непременно уходят вместе. И так каждый день, без передышки. Похоже это на почтенных самураев?

– Верно, любопытно, – произнес Хансити уже серьезнее и погрузился в думу.

– А вы как полагаете, хозяин? Кто они такие?

– Может, самозванцы?

– Золотые слова! – Кумадзо даже хлопнул в ладоши. – Я и сам так мыслю. Готов спорить: это люди, которые лишь рядятся в самурайское платье и замышляют недоброе. Днем сходятся у меня наверху, шепчутся в углу, а в сумерках отправляются на свое грязное дело. Что скажете?

– Может быть и так. А каков их облик?

– Оба молоды… Одному на вид года двадцать два или двадцать три. Лицом бел, собой недурен. Другой – его ровесник, только ростом повыше, и тоже на дешевку не похож. Видно, что люди бывалые, знавшие и разгул, и хорошую жизнь: за чай платят не скупясь, с женщинами говорят не как деревенщина про рыбу да китов, а держатся не хуже знатных господ. О-Кити, правду сказать, уже начала по светлолицему сохнуть – вот ведь дуреха. Потому, когда я пытаюсь выведать у нее, о чем они

Хансити снова задумался. С тех пор как черные корабли показались у берегов Идзу, в мире стало заметно тревожнее. По городу шатались всякие шайки, вымогавшие деньги у зажиточных горожан под предлогом сборов на «войну против варваров». Настоящих ронинов среди них было мало. Чаще это были распущенные вассалы, праздные сынки служилых домов или простые головорезы, сбивавшиеся в стаи ради грабежа. Хансити невольно подумал, что эти двое, облюбовавшие второй этаж бани, вполне могут быть из этой породы.

– Что ж, завтра я сам приду и погляжу на них, – решил он.

– Буду ждать. К полудню они непременно объявятся, – ответил Кумадзо и откланялся.

На следующее утро, отведав положенной каши из семи трав, Хансити зашел по дороге к досину в Хаттёбори. Тот как раз сокрушался, что мир становится всё опаснее, и велел усилить розыск поджигателей и воров. Эти напутствия лишь подлили масла в огонь, и Хансити окончательно настроился заняться делом, о котором твердил Кумадзо.

В баню в Атаго-сита он пришел около одиннадцати часов утра. По улицам еще бродили люди с запоздалыми новогодними визитами. Где-то вдалеке весело раздавалась музыка львиного танца. Он незаметно вошел с заднего хода. Кумадзо уже поджидал его.

– Очень кстати, хозяин. Один из них уже здесь. Сейчас в помывочной.

– Вот как. Ну тогда и я, пожалуй, сперва окунусь.

Хансити обошел здание, вошел через парадный вход как обычный гость и, заплатив положенное, прошел внутрь. Днем в бане было просторно. За занавесом кто-то бодро выводил мелодию дотёицу, но кроме певца там было лишь несколько человек. Хансити немного погрелся в горячей воде, вскоре вышел, накинул кимоно и поднялся на второй этаж. Кумадзо бесшумно последовал за ним.

– Это тот самый, что сидел у чана с водой? – спросил Хансити, прихлебывая чай.

– Он самый, тот, что помоложе.

– Нет, Кума, этот – не самозванец.

– Стало быть, настоящий воин?

– Посмотри на его ноги.

У самурая, который постоянно носит на поясе тяжелую пару мечей, левая нога по естественной причине развита сильнее правой. И щиколотка у нее массивнее. Раз уж они видели его без одежд, ошибки быть не могло.

– Значит, гокэнин?

– По прическе не похоже. Скорее, вассал какого-нибудь княжеского дома.

– Понятно, – кивнул Кумадзо. – А вот еще что, хозяин. Сегодня они принесли с собой узел в фуросики, и на вид он был весьма увесист. Я видел, как они отдали его О-Кити на хранение. Не заглянуть ли нам внутрь? Вдруг там отыщется след.

– А где сейчас О-Кити?

– Ей сейчас не до службы – у входа львиный танец, вот она и убежала глазеть, как дитя. Самое время. Наверху ни души, можно осмотреться. Кто знает, вдруг там и впрямь зацепка.

– Пожалуй, ты прав.

– О-Кити сунула узел в шкаф для одежды. Погодите-ка…

Кумадзо пошарил по полкам и вскоре извлек сверток. Снаружи он был обернут в темно-синюю ткань, а внутри оказались два лакированных ящичка, укрытых материей цвета молодой зелени.

– Я только гляну вниз, – шепнул Кумадзо. Он сбежал по лестнице и тут же вернулся. – Я велел банщику: как только тот тип начнет выходить из воды, пусть громко закашляется. Времени у нас вдоволь.

Из двойной обертки показались два старых ящика, напоминавших коробки для масок театра Но. Сквозь их дно был продет плоский, потемневший от времени шнур, туго завязанный крест-накрест. Кумадзо, снедаемый любопытством, в котором уже сквозил страх, поспешно развязал шнур на одном из них. Но даже сняв крышку, они не сразу поняли, что скрыто внутри. Предмет был плотно укутан в тонкую желтоватую материю – то ли в рыбью кожу, то ли в промасленную бумагу.

– Ишь ты, как надежно спрятано, – пробормотал Хансити.

Кумадзо развернул ткань – и невольно вскрикнул.

Перед взором их предстала человеческая голова.

Это была древняя, до предела высохшая голова. Трудно было даже вообразить, сколько столетий она пролежала в сырой земле. Кожа её стала желто-черной, точно сгнивший лист. Ни Хансити, ни Кумадзо не могли с первого взгляда разобрать, мужская она или женская. Оба, затаив дыхание, застыли перед этим жутким зрелищем.

II

– Хозяин, да что же это за напасть такая?

– Не знаю. Ну-ка, открывай второй ящик.

Кумадзо, бледнея на глазах, приоткрыл крышку второго ящика. Оттуда тоже выкатился сверток, заботливо укутанный в промасленную бумагу. Но на сей раз это была не человеческая плоть. Из складок бумаги показалась голова диковинного зверя – с короткими рогами, огромной пастью и острыми клыками. Невозможно было понять, дракон это, змея или иная неведомая тварь. Голова была иссохшей, почерневшей и твердой, точно вырезанной из дерева или камня.

После такой находки обоим стало по-настоящему не по себе. Кумадзо предположил, что перед ними какой-нибудь бродячий балаганщик: мол, таскает с собой жуткие редкости, чтобы показывать их за деньги доверчивой публике. Но Хансити, до конца стоявший на своем и видевший в незнакомце настоящего самурая, не мог принять такое простое объяснение. Если тот не комедиант, то зачем ему подобные мерзости? И почему он так беспечно оставляет их на хранение простой служанке из купальни? Разгадать этот узел было непросто даже для опытного сыщика.

– Не к добру это. С наскока здесь истину не выведать.

Снизу донеслось нарочитое покашливание банщика. Оба, спохватившись, поспешно сунули страшные находки обратно в ящики и задвинули их вглубь шкафа. Звуки львиного танца за окном уже затихали; О-Кити вернулась в комнату. Вскоре и сам самурай, с мокрым полотенцем в руке, поднялся на второй этаж. Хансити как ни в чем не бывало сидел у жаровни и прихлебывал чай.

О-Кити, видимо, узнала сыщика и что-то шепнула самураю. Тот, устроившись в углу, мгновенно насторожился и больше не проронил ни слова. Кумадзо потянул Хансити за рукав, и они вместе спустились вниз.

– О-Кити так на нас зыркнула, что парень мигом закрылся, – заметил Хансити. – Сегодня от него ничего не добьешься.

– А я, хозяин, за этими ящиками теперь буду следить в оба глаза, – злобно прошептал Кумадзо.

– А второй, рослый, так и не объявился?

– Что-то запаздывает нынче.

– Ладно. Гляди в оба.

После этого Хансити отправился по делам в сторону Акасаки. Шагая по оживленным улицам ранней весны, он всё пытался

«Не колдун же он, в самом деле. Носит с собой кости да шкуры – то ли для заговоров, то ли для напущения порчи. А может, и вовсе тайный христианин из запрещенной секты?..»

С тех пор как у берегов показались «черные корабли», розыск по делам веры стал особенно суров. Если эти люди принадлежали к запрещенной вере, оставлять их без присмотра было нельзя. С этой думой Хансити вернулся под свой кров и провел ночь спокойно. Однако на рассвете Кумадзо вновь ворвался к нему в дом.

– Хозяин, беда! Они всё же совершили злодейство! Как же досадно, что мы их не упредили!

По словам Кумадзо, ночью в лавку ростовщика Исэи, что стояла в их же квартале, ворвались двое в одеждах ронинов. Они потребовали денег «на военные нужды». Когда хозяева отказались выдать наличность, налетчики обнажили мечи, ранили владельца и приказчика и забрали около восьмидесяти рё – всё, что подвернулось под руку. Лица их были скрыты, так что наверняка поручиться никто не мог, но возраст, сложение и повадки, как уверял Кумадзо, во всем походили на тех двоих из купальни.

– Это они, больше некому! – горячился Кума. – Мой второй этаж они сделали своим логовом, а по ночам грабят соседей. Надо брать их немедля.

– Тут уж в самом деле медлить нельзя, – согласился Хансити.

– Еще бы! Если их схватит кто другой, позора не оберемся – и вы, и я!

Хансити и сам понимал: упустить дело, к которому уже прикоснулся, значило бы навлечь на себя насмешки. Но и хватать людей без прямых улик было опасно. К тому же против него могли оказаться настоящие воины, и любая ошибка могла обернуться кровью.

– Ладно. Ступай домой и присматривай, придет ли сегодня самурай. А я позавтракаю и сразу буду у тебя.

Отпустив помощника, Хансити быстро собрался и направился в Атаго-сита. По дороге он решил немного крюкнуть, и, проходя через Хикагэ-тё, заметил у лавки торговца мечами Айдзуи молодого самурая. Тот сидел у входа и о чем-то настойчиво спорил с приказчиком. Приглядевшись, Хансити узнал в нем владельца ящиков.

Он хотел было сразу проследить за ним, но решил, что сперва нужно разнюхать хоть какую-то зацепку. Дождавшись, пока самурай получит деньги и уйдет, Хансити вошел в лавку.

– С добрым утром.

– А, это вы, старшина из Канды. Здравствуйте.

Приказчик знал его в лицо.

– Ну и стужа нынче, не по-весеннему, – заметил Хансити, присаживаясь. – Позвольте узнать: тот самурай, что только что покинул вас, – ваш знакомый?

– Нет, вижу его впервые. Притащил вот эту штуку. Говорит, в двух местах ему уже отказали, а мне всё же всучил. – Приказчик с кривой усмешкой указал на длинный сверток в промасленной бумаге.

– Что же это?

– Да вот…

Он развернул бумагу, и взору предстала темная, покрытая грязью и тиной шкура, напоминавшая крупную рыбу. Приказчик пояснил, что это акулья кожа, которой обтягивают рукояти и ножны дорогих мечей.

– Вот оно как. А с виду – мерзость какая-то.

– Так ведь она еще не очищена. Сырая, в грязи, – пояснил приказчик, переворачивая шкуру. – Сами знаете, её везут из заморских земель. Она прибывает в таком неприглядном виде, и лишь здесь её моют, чистят и шлифуют, пока она не станет белоснежной и пригодной для дела. Но доводить её до ума – труд адский, да и убытки могут быть велики. Пока не отчистишь, не поймешь, нет ли на ней изъяна или «кровяных пятен». Изъян – это полбеды, а вот кровяные пятна – сущая напасть. Говорят, когда акулу закалывают, кровь намертво въедается в кожу. Сколько ни мой, ни три – темный след останется. А на белой отделке пятно недопустимо. Можно, конечно, замазать лаком, но цена такой коже будет вполовину меньше чистой. Из десятка шкур три-четыре всегда с изъяном. Потому мы берем их оптом по средней цене, заранее ожидая убытка. Но заранее никогда не угадаешь, где проступит эта дрянь.

– Понятно, – кивнул Хансити, делая вид, что поражен такой премудростью. Простому человеку трудно было вообразить, что эта склизкая шкура превратится в изысканную отделку меча.

– Стало быть, самурай принес именно её? – спросил он, вновь ощупывая кожу.

– Да. Сказал, что купил где-то в Нагасаки, и просил хорошую цену. Я бы и рад взять, но мы люди торговые: когда вещь приносит случайный человек, да еще в таком виде – невольно опасаешься. Тем более шкура всего одна. Если на ней пятна – кому она нужна? Хотел отказать, но он так упрашивал: возьмите хоть за сколько-нибудь. В итоге взял по дешевке. Хозяин еще, небось, бранить будет. Хе-хе…

Было ясно, что приказчик сбил цену безжалостно. Но важнее было другое: самурай носил с собой одни странности – высохшую голову человека, голову чудовища, а теперь и эту грязную акулью шкуру… За этим явно крылась какая-то тайна.

– Что ж, благодарствую. Не буду больше отвлекать.

Выпив чашку чая, Хансити покинул лавку и поспешил к Кумадзо. Тот почти выбежал ему навстречу.

– Хозяин, тот молодой снова заглядывал – и уже ушел.

– Сверток был при нем?

– Да, длинный и узкий, в фуросики.

– Знаю, я встретил его по пути. А второй, рослый?

– Сегодня так и не показался.

– Тогда вот что, Кума: сбегай-ка к ростовщику Исэе и разузнай в точности, что именно у них украли, кроме денег.

С этими словами Хансити поднялся на второй этаж купальни. У жаровни в одиночестве сидела О-Кити. Визит старшины второй день подряд её явно тревожил; она смотрела опасливо, но натянула на лицо приветливую мину.

– Ох, и холодно же сегодня, господин старшина…

Она засуетилась, подавая чай и сладости, но Хансити не спешил принимать её любезности. Он неспешно раскурил трубку, а затем, подав немного денег «за беспокойство», заговорил:

– Скажи-ка, О-Кити, матушка твоя и брат живы-здоровы?

Он знал, что брат её работает штукатуром, а матери уже перевалило за пятьдесят.

– Слава богам, все живы.

– Брат еще молод, а мать в возрасте. Недаром говорят: когда захочешь быть почтительной дочерью, родителей может уже не стать. Так что почитай её, пока есть время.

– Да… – ответила О-Кити, покраснев и опустив глаза.

Но в её смущении Хансити почуял не только стыд, но и страх. Он решил надавить сильнее:

– Слыхал я, будто ты в последнее время стала больно ветрена. Правда ли это?

– Да что вы, господин старшина! – девушка вспыхнула еще ярче.

– Полно притворяться. Поговаривают, один из тех двоих самураев, что ходят сюда с прошлого года, тебе уж очень по сердцу пришелся.

– Ах…

– Не «ах», а отвечай. Я ведь

– Да будто бы так… – пробормотала она уклончиво.

– Вот что: возможно, тебе придется зайти в сторожку для допроса. Будь готова.

О-Кити побледнела как полотно.

– Господин старшина… за что же?..

– Из-за тех двоих. Или ты хочешь всё рассказать здесь, не доводя до официального дела?

Девушка точно окаменела.

– Ну? Чем они промышляют? Не может быть, чтобы служилые люди проводили все праздники на втором этаже бани. Есть у них иное ремесло. Ты ведь знаешь это. Отвечай честно: что за ящики лежат у тебя в шкафу?

Лицо О-Кити, только что пунцовое, стало мертвенно-серым.

III

Несмотря на легкость своего ремесла, О-Кити, видно, еще не научилась лукавить и скрывать мысли. Припугнутая Хансити, она так растерялась, что у неё перехватило дыхание. Однако о том, кто эти двое на самом деле и откуда они явились, она упорно твердила, что не знает. Слышала лишь, будто усадьба их находится где-то в стороне Адзабу, а больше – ни слова. И всё же, когда Хансити, чередуя угрозы с мягкими уговорами, окончательно прижал её к стене, она выдавила из себя:

– Кажется… они говорили, будто вышли мстить за убитого…

– За убитого?.. – Хансити не сдержал смеха. – Что ты мелешь, девочка? Не в театре ведь мы. Какие мстители в самом сердце Эдо, да еще двое разом? Ладно, пускай – мстители так мстители. Но где они живут, ты вправду не ведаешь?

– Истинная правда, не знаю.

Больше из неё ничего нельзя было вытянуть. Пока Хансити в раздумье молчал, на лестнице показался Кумадзо и торопливо поманил его:

– Хозяин, на минуту…

– Что еще? Не суетись.

Нарочно сохраняя спокойствие, Хансити спустился вниз. Кумадзо тут же прильнул к нему и зашептал в самое ухо:

– У Исэи, кроме денег, похитили еще три изделия из рога и пять акульих шкур.

– Акульих шкур?.. – сердце Хансити дрогнуло. – Они были уже очищены или еще сырые, в грязи?

– Про то не спросил… Сбегать еще раз?

Кумадзо вновь умчался и вскоре вернулся с ответом: все пять шкур были уже отделаны, выбелены и готовы к делу; ростовщик держал их в закладе от мастера, обтягивающего рукояти мечей. Услышав это, Хансити понял: его догадка дала осечку. Ночной налет на Исэю и самурай, утром пытавшийся сбыть в Хикагэ-тё сырую, грязную кожу, никак не складывались в одну цепочку.

– Ничего не выходит… – пробормотал он.

Приближался полдень, и Хансити увел Кумадзо поесть в соседнюю лавку.

– Похоже, О-Кити и впрямь прилепилась сердцем к одному из этих господ, – заметил он с усмешкой.

– Еще как прилепилась, – со злостью отозвался Кумадзо. – Оттого и дело идет наперекосяк. Может, припугнуть её как следует в сторожке?

– Нет. Я её уже попугал вдоволь. Излишний страх только мутит разум, проку от этого не будет. Оставь пока.

Когда они возвращались, пожевывая зубочистки, то издали увидели, как молодой самурай выходит из бани. Это был тот самый человек, которого Хансити приметил утром в Хикагэ-тё. Под мышкой он бережно прижимал коробку, обернутую в зеленоватую ткань.

– Вон он! – Кумадзо привстал на цыпочки. – Опять ящик уносит!

– Тот самый. Немедленно иди за ним.

– Понял.

Кумадзо кинулся следом. Хансити же, вернувшись в купальню, поднялся на второй этаж и увидел, что О-Кити тоже исчезла. Он рванул створки шкафа: ящиков там уже не было.

– Утащили оба, мерзавцы…

Он быстро спустился вниз и окликнул банщика. Тот ответил, что О-Кити только что сошла по лестнице и скрылась в задних покоях. Хансити бросился туда. Но помощник, подбрасывавший дрова в топку, объяснил, что девушка лишь бросила: «Сейчас вернусь», – и в большой спешке выбежала на улицу через задний ход.

– Не видать ли было чего у неё в руках?

– Не приметил, хозяин.

Деревенский парень, видно, и впрямь не обратил внимания на ношу. Хансити с досады щелкнул языком. Теперь всё стало ясно: пока они с Кумадзо обедали, явился самурай, сговорился с О-Кити, и оба, подхватив по ящику, ушли разными выходами. Они разминулись с ними на какой-то миг и самым нелепым образом упустили добычу.

– Надо было сразу брать её, – проворчал он.

Хансити еще раз расспросил о жилье О-Кити – оказалось, она жила в переулке за святилищем Мёдзин. Он тотчас отправился туда. Но брата девушки не оказалось дома, а старая мать, женщина с виду простая и честная, сидела у жаровни и латала тряпье. Она ответила, что дочь ушла утром и с тех пор не возвращалась. По лицу старухи было ясно, что она не лжет. Дом был тесен – спрятаться в нем О-Кити не могла. Хансити вернулся ни с чем. Вскоре явился и Кумадзо с виноватым лицом.

– Хозяин, беда. На полпути встретил знакомого, перекинулся парой слов – и этот черт словно в землю провалился.

– Болван! Кто же болтает со знакомыми в такой миг?

Но бранить помощника было поздно.

– Ладно, теперь уж что сделано, то сделано. Следи, воротится ли О-Кити. И если второй самурай объявится – на сей раз веди его до самого порога. Ты всё это затеял – так поработай хоть раз на совесть.

На том и разошлись. Хансити всю ночь не смыкал глаз: досада жгла его. А наутро ударил такой холод, что лужи на улицах застыли, точно железо. Он плеснул в лицо ледяной водой и отправился в Атаго-сита.

– Ну что, Кума? Есть вести?

– Есть. О-Кити, похоже, сбежала. Домой не являлась. Утром мать приходила в баню, вся в слезах и тревоге.

– Вот как… – у Хансити на лбу пролегла глубокая складка. – Что ж, придется еще день посидеть в засаде. Тот второй тоже может прийти.

Хансити поднялся наверх. Без О-Кити там было пусто и зябко; на втором этаже еще даже не развели огонь. Жена Кумадзо принесла жаровню и чай, неловко извиняясь за неустройство. До полудня посетителей не было; Хансити сидел в одиночестве, покуривая трубку, пока ранневесенний холод пробирал до костей. Кумадзо бесцельно слонялся из угла в угол и, оглядывая рваную бумагу на сёдзи, ворчал:

– Эта дрянь О-Кити совсем обленилась. Даже бумагу не подклеит…

Хансити не отвечал. Перед его взором снова и снова, точно картинки в бумажном фонаре, проплывали высохшая голова человека, морда неведомого зверя, грязная акулья кожа… Маг, христианин или разбойник – ни одна догадка не давала покоя. Больше всего его мучило то, что вчерашний самурай ускользнул из-за чужой нерадивости.

В доме царила тишина. Вдруг внизу хлопнула решетка, банщик приветствовал вошедшего, а следом раздалось условное покашливание. Хансити и Кумадзо переглянулись.

– Пришел, кажется, – шепнул Кумадзо и поспешил к лестнице.

– Пожалуйте наверх, пожалуйте… – засуетился Кумадзо, растягивая слова. – Стужа нынче нешуточная.

– И девки сегодня нет, – заметил самурай, снимая мечи и кладя их на стойку.

– Да вот, захворала, должно быть, – отозвался Кумадзо. – Наверное, простуда.

Самурай слегка нахмурился.

– Неужто занемогла… О-Кити?

– Не знаю в точности. Может, та самая горячка, что нынче в моде.

Незнакомец еще немного постоял молча, затем разделся и спустился вниз, в помывочную.

– Это и есть второй? – вполголоса спросил Хансити.

Кумадзо кивнул.

– Что станем делать?

– Не бросаться же сразу вязать его. Попробуем сперва поговорить. Только помни: он настоящий самурай, да еще при оружии. Спрячь-ка его мечи подальше. А там посмотрим.

– Может, людей на подмогу кликнуть?

– Ни к чему. Один человек, не десяток. Справимся.

Хансити незаметно нащупал в рукаве свой дзюттэ. Оба затаили дыхание и стали ждать.

IV

– Нелепая вышла история, – промолвил старик Хансити, не сдержав усмешки. – Ныне-то вспоминать об этом без смеха невозможно.

Едва тот самурай воротился из купальни, Кумадзо, согласно нашему уговору, завел с гостем неспешную беседу, исподволь выспрашивая о его товарище. Однако ответы незнакомца были скользкими и туманными, точно он и впрямь таил в душе некое черное дело. Хансити тоже не остался в стороне и принялся понемногу прижимать его к стене. Чем дольше текла их речь, тем меньше сыщику нравилось услышанное. В конце концов терпение его лопнуло, и он явил свой знак власти – стальной дзюттэ.

И вот тут-то и случился его великий промах.

Припертый к стене, воин наконец открыл правду. Звали его Кадзии Гэнгоро, и был он вассалом одного из западных княжеств. Вместе со своим верным другом Такасимой Ясити он и впрямь находился в Эдо по делу кровной мести.

Случилось это так. В ноябре минувшего года они вдвоем, вместе с сослуживцами – Кандзаки Госукэ и Мобарой Итироэмоном – отправились на прогулку в Синагаву, в один из веселых домов. Там, за чашей вина, Кандзаки и Мобара затеяли ссору. Кадзии с Такасимой кое-как примирили товарищей, но когда вся четверка возвращалась под родной кров и достигла берега в Таканаве, Кандзаки внезапно обнажил меч. Одним ударом он сразил Мобару и скрылся в ночной тьме. Кадзии и Такасима, оцепенев от ужаса, застыли над бездыханным телом, не в силах осознать произошедшее.

Труп тайком доставили в усадьбу. Начались поиски убийцы, но след его простыл. Младший брат покойного, Итидзиро, подал прошение о праве на отмщение за кровь брата. Ему дозволили отбыть в провинцию с прахом убиенного, но Кадзии и Такасиму, как людей, упустивших преступника, постигла кара: им велели в течение ста дней разыскать Кандзаки в пределах Эдо и помочь свершить возмездие. Иными словами, с рассвета до заката они обязаны были прочесывать городские кварталы.

Поначалу они и впрямь ревностно исполняли приказ. Но вскоре силы их иссякли. Искать человека, о котором неизвестно было, остался ли он в столице, оказалось делом почти безнадежным. Тогда они стали лишь для видимости покидать усадьбу по утрам, а дни проводить то в чайных домах, то слушая рассказчиков, то на вторых этажах купален. Так они и облюбовали баню в Атаго-сита.

Они выбрали это место лишь потому, что здесь можно было за гроши коротать часы. Со временем Такасима слишком сблизился с О-Кити. Девушка, полюбив его всей душой, принялась твердить, что не должно ему больше заниматься столь опасным ремеслом и лучше бы им вовсе исчезнуть. Такасима к тому времени и сам всерьез подумывал о побеге. Друг его, Кадзии, напротив, пребывал в сомнениях: Такасима был одинок, а у самого Кадзии в провинции оставались мать и родные, и он не решался навеки оборвать связи с домом.

С начала нового года Такасима стал потихоньку выносить из усадьбы свои вещи и отдавать их на хранение О-Кити. Среди них и оказались те самые причудливые ящики. Услышав от О-Кити шепот, что хозяин бани подозрительно косится на них и, верно, связан с сыском, Такасима окончательно пал духом. Накануне он забрал свое добро, увел с собой О-Кити и скрылся в неизвестном направлении.

Так открылась вся подоплека дела. Оставалось лишь выяснить, что за жуткие предметы были скрыты в лакированных коробках.

– То фамильные реликвии рода Такасима, – признался Кадзии.

Выяснилось, что один из предков Такасимы еще во времена походов Хидэёси на Корею привез оттуда диковинную добычу: высохшую голову человека и голову неведомого зверя, коими, по местным преданиям, пользовалась в своих обрядах корейская ведьма. Из-за их редкости их хранили как святыни дома. Все в роду Такасимы знали об их существовании, и Кадзии сам не раз видел их прежде.

Что же до сырой акульей кожи, то Кадзии лишь пожал плечами. По его словам, дед Такасимы долгое время служил в Нагасаки и, по всей вероятности, приобрел эту кожу у иноземцев. Она имела свою цену, и Такасима решил продать её, чтобы выручить денег на побег. Две же другие вещи сбыть было трудно, да и рука не поднималась: всё же память предков.

Так и вышло, что молодой самурай и банная служанка пустились в бега, прихватив с собой мумифицированную голову человека и морду сказочной твари. Нелепее дорожной клади, пожалуй, и вообразить невозможно.

– Понимаешь теперь, до какого безумия я дошел в своем служебном пылу? – промолвил старик, вновь касаясь ладонью лба. – Слишком уж меня занесло. Размахивал знаком власти, напускал на себя важность, а вышло – курам на смех. Хорошо еще, Кадзии оказался мужем разумным и не затаил обиды. Напротив, он сам посмеялся вместе со мной, и дело обошлось без громкого скандала.

Такасима в усадьбу так и не вернулся. Об О-Кити тоже больше ни слуху ни духу не было. Поговаривали, будто они скрываются где-то в окрестностях Канагавы, но чем кончилась их судьба – так никто и не проведал. Самого же Кадзии, по словам старика, в провинцию не выслали; он потом еще не раз заглядывал на второй этаж той самой купальни. А настоящих разбойников, что дерзнули ограбить Исэю, позже схватили в Ёсиваре.

– А тот человеческий череп, – добавил Хансити, – как мне много позже растолковал один знаток, вероятно, и впрямь был корейской мумией. Но кто теперь разберет… Как бы там ни было, урок я извлек добрый: когда слишком торопишься с выводами, чаще всего и попадаешь впросак.

Учительница-призрак

お化け師匠

I

С самого февраля я так плотно был занят делами, что

– Как некстати, – посетовал я, переступив порог. – Всё же пошел дождь.

– Самое преддверие сезона ливней, – отозвался старик Хансити, с досадой глядя на потемневший небосвод. – А ведь в нынешнем году праздник обещал быть великим. Досадно, что и говорить. Впрочем, быть может, тучи еще разойдутся.

Как и было обещано, подали праздничное кова-мэси, нежные тушеные блюда и подогретое сакэ. Я угощался без лишних церемоний, мы вели неспешную беседу о танцевальных повозках, что должны были украсить улицы, но дождь лишь набирал силу. Старая прислужница уже в спешке убирала с карниза фонари и праздничные ленты. Даже звуки музыки, доносившиеся из глубины квартала, стали какими-то глухими и сиротливыми.

– Ну вот, теперь разгулялся вовсю, – промолвил старик. – В такую непогоду на повозки не посмотришь. Что ж, станем коротать время дома. Пожалуй, я поведаю вам еще одну историю из былых времен.

Для меня это было дороже любого угощения и ярче самого праздника. Я, точно ребенок, принялся упрашивать его рассказать что-нибудь из своего сыскного прошлого. Старик лишь посмеивался в усы:

– Опять вы желаете слушать о моих поимках?

Но в конце концов он сдался и заговорил:

– Скажите, не принадлежите ли вы к тем людям, что питают неодолимый страх перед змеями? Любителей этих тварей на свете немного, но есть и такие, кто при одном лишь упоминании о чешуйчатом гаде меняется в лице. Если вы не из робкого десятка, я расскажу вам «змеиную историю». Случилось это, если память мне не изменя, за год до великого землетрясения Ансэй.

В десятый день седьмого месяца в храме Асакуса Каннон праздновали Симанрокусэн-нити, и Хансити отправился на богомолье еще в предрассветных сумерках. Пятиярусная пагода высилась во влажном утреннем мареве; стаи голубей еще дремали под крышами, не слетая вниз за зерном. Народу в столь ранний час было мало. Хансити неспешно совершил молитву и пустился в обратный путь.

Когда он достиг Она-римити в Ситае, его внимание привлекла кучка людей у бокового переулка возле оружейной лавки. Человек семь или восемь мужчин стояли там с крайне озабоченными лицами. По привычке своего ремесла Хансити не мог пройти мимо и заглянул в переулок. Тотчас от группы отделился невысокий муж в летней юкате в полоску и поспешил к нему.

– Старшина, куда путь держите?

– С утра наведался к Каннон.

– Как удачно мы встретились. Тут такое стряслось – уму непостижимо…

С этими словами мужчина, болезненно поморщившись, заговорил вполголоса. То был Гэндзи, бондарь, служивший одним из «нижних людей» – тайных осведомителей.

Здесь старик Хансити счел нужным пояснить:

– Такой осведомитель – это наш незримый дозор. Он не участвует в поимках открыто. Для всех он обычный торговец, рыбник или ремесленник, но между делом он подмечает всё важное и передает сведения. У оккаппики есть свои подручные-тэсаки, а у тех – вот такие помощники. Все они тянут нити, из которых сплетается сеть. Без их глаз ни одного вора не поймать.

Гэндзи давно обитал в этих краях и славился среди своих зоркостью. Раз он заговорил о странном, Хансити мгновенно подобрался.

– Ну, выкладывай. Что произошло?

– Человек скончался. Умерла Учительница-призрак.

Так в народе прозвали наставницу танцев по имени Мидзуки Камэдзю. Много лет назад она взяла на воспитание маленькую племянницу, вырастила её как родную дочь, обучила изящным искусствам и нарекла Камэё, намереваясь со временем передать ей свою школу. Но Камэё умерла прошлой осенью, едва ей исполнилось восемнадцать. Именно после этой безвременной кончины за Камэдзю и закрепилось зловещее прозвище.

Камэдзю шел сорок девятый год, но она выглядела на диво свежей и ухоженной. В молодости о ней шептались всякое, в последние же десять лет соседи видели в ней лишь женщину, в чьем сердце не осталось ничего, кроме жадности. Племянницу она пригрела вовсе не из милосердия, а с холодным расчетом – желая вырастить из неё залог собственного достатка. Она изнуряла девочку столь суровой выучкой, что смотреть на это со стороны было мучительно. Быть может, оттого, что её с малых лет безжалостно гнули, Камэё росла хрупкой и болезненной, но мастерства достигла совершенного. К тому же она была одарена редкой красотой. С шестнадцати лет она уже заменяла приемную мать на занятиях, и слава о её очаровании привлекала в школу множество мужчин. Доходы Камэдзю росли день ото дня.

Но жадной женщине было мало платы за уроки и подношений учеников. Она задумала использовать красоту Камэё, чтобы поймать добычу покрупнее. И такая возможность представилась ей прошлой весной. Один из управляющих в усадьбе могущественного князя из западных земель загорелся желанием заполучить Камэё. Камэдзю, искусно набивая цену, поначалу отвечала отказом, сетуя на то, что девушка – её единственная наследница. Это лишь распалило просителя: он предложил содержать Камэё как наложницу, выплачивать щедрое пособие ежемесячно, а сверх того выдать сто рё в качестве первого взноса. Сто рё в те времена были состоянием, и Камэдзю, не помня себя от радости, согласилась. Улыбаясь, она шептала девушке:

– Вот увидишь, теперь мы обе наконец станем настоящими госпожами.

Но Камэё, обливаясь слезами, молила о пощаде:

– Матушка, только не это. Умоляю, не принуждайте меня.

Она говорила, что тело её и без того едва справляется с уроками, и если ей придется стать чьей-то содержанкой, она просто не вынесет этой доли. Она клялась работать не покладая рук, пока силы не покинут её, лишь бы избавить приемную мать от нужды, но та оставалась глуха.

Камэдзю не была из тех, кто внемлет слезам. Однако тихая Камэё на сей раз проявила небывалое упрямство. Её стращали, её уговаривали, её пытались прельстить нарядами – всё было тщетно. Камэдзю затаила злобу. Тем временем здоровье Камэё подточили летние ливни, и вскоре она уже не могла вести занятия каждый день. Видя, что согласия нет, знатный покровитель устал ждать, и разговоры о наложнице постепенно затихли. Крупная рыба сорвалась с крючка.

Камэдзю скрежетала зубами в бессильной ярости. Она винила во всем своенравие Камэё и возненавидела её еще лютее. Раз та обещала работать, пока не упадет, – пусть так и

Девятого дня седьмого месяца, в самое преддверие праздника Бон, Камэё окончательно лишилась сил. Исполняя танец «Ямаумба», она внезапно покачнулась и рухнула на помост. Так молодая наставница, затравленная жадностью той, что должна была её оберегать, покинула этот мир в самом расцвете лет.

В вечер её первого посмертного Бона длинный бумажный хвост фонаря-кирико едва заметно колыхался, хотя воздух в доме был недвижим. В этом тусклом свете О-Наке ясно привиделась фигура молодой наставницы, застывшая в полутьме. Девушка в трепете рассказала об этом соседям, и слух мгновенно облетел округу. Жители Ситаи, и прежде не питавшие любви к Камэдзю, стали уверять, будто по ночам на пустой танцевальной площадке слышны тихие, мерные шаги. Лавку окружила дурная слава, ученики разбежались, и даже О-Нака, не выдержав страха, покинула дом. С тех пор хозяйку и звали Учительницей-призрак.

И вот теперь она была мертва.

– И что же стало причиной её кончины? – осведомился Хансити с горькой усмешкой. – Неужто преставилась от излишней жадности или дурного угощения?

– Если бы так, – отозвался Гэндзи, и в глазах его промелькнул неподдельный страх. – Смерть её была иной.

– Договаривай же.

– Её лишила жизни змея. Черная змея.

– Змея? – даже Хансити не смог скрыть изумления.

– Нынешним утром служанка по имени О-Мура зашла в её покои и увидела страшное: наставница лежит мертвая в постели, а вокруг её шеи тугими кольцами обвилась черная змея. Соседи в ужасе шепчутся: вот она, сила человеческой обиды, вот как мстят за попранную жизнь.

Даже бывалый Гэндзи говорил об этом с дрожью в голосе. Хансити и сам почувствовал, как по его спине пробежал холод. Молодая Камэё погибла в муках, и теперь мрак ночи воплотился в черного гада, пришедшего за душой мучительницы. Как ни рассуди, а история выходила поистине зловещей.

II

– Что ж, взглянем на всё своими глазами.

Хансити первым свернул в тесный переулок; Гэндзи, чье лицо выражало явное беспокойство, последовал за ним. Перед домом наставницы уже начала собираться толпа.

– Как ни крути, а сегодня как раз годовщина со дня смерти её бедной племянницы.

– Я так и думал, что добром это не кончится. Вот уж воистину – страшная кара.

У каждого в глазах застыл ужас, люди возбужденно перешептывались. Пробравшись сквозь толчею, Хансити и Гэндзи вошли через черный ход. Ставни еще не успели распахнуть, и в комнатах царил сумрак. Москитная сетка так и висела на своем месте. В соседней каморке, площадью в четыре с половиной татами, затаив дыхание, сидели хозяин дома и служанка О-Мура. Хансити знал владельца жилья в лицо и сразу окликнул его:

– Ну и беда у вас стряслась, почтенный.

– А, это вы, старшина из Канды, – отозвался тот. – Приключилось у нас нечто неслыханное… Я уже велел сторожу доложить властям, но пока осмотра не было, трогать ничего не дозволяется. Соседи, слышно, уже вовсю болтают, но чтобы человек помер такой смертью – задушенный змеей… право, ума не приложу, как такое возможно. Совсем мы тут головы потеряли.

– В ваших краях змеи вообще водятся? – осведомился Хансити.

– Да вы и сами видите, как здесь тесно – дом на доме. Откуда тут взяться змеям или лягушкам? Им здесь и ходу-то нет. А садик при доме – всего четыре цубо, разве там змее место? Откуда она приползла – тайна великая. Оттого и пошли в округе толки…

По всему было ясно, что хозяин и сам уже видит за случившимся призрак покойной Камэё.

– Можно заглянуть под сетку?

– Разумеется, смотрите.

Зная, кто перед ним, хозяин не стал возражать. Хансити поднялся и прошел в соседние покои. Это была комната в шесть циновок, вытянутая в ширину; в углу находился скромный альков, где висел потемневший свиток с изображением Тайсяку-сама. Москитная сетка была натянута на всё помещение – должно быть, ночной зной всё еще давал о себе знать. Камэдзю спала на футоне, поверх которого была расстелена тонкая летняя циновка; легкое покрывало сползло к её ногам. Она лежала навзничь, лицом к югу, немного съехав с подушки и почти сползши с самого футона. Волосы, собранные прежде в аккуратный узел, были растрепаны так, словно она в предсмертной агонии рвала их руками. Лоб прорезали глубокие морщины, губы были искажены, а побелевший язык высунут – вся предсмертная мука до мельчайших подробностей застыла на её лице. Ночное платье сбилось, обнажив плечи и грудь; маленькие, почти мужские груди тускло белели в полумраке комнаты.

– А где же змея? – прошептал Гэндзи, с опаской заглядывая за спину сыщика.

Хансити откинул край сетки и шагнул внутрь.

– Здесь слишком темно. Открой-ка одну ставню со стороны сада, – распорядился он.

Гэндзи повиновался и отворил южную створку. Шел уже седьмой час утра, и яркий свет, хлынувший из сада, залил комнату, высветив голубоватые волны новой москитной сетки. Мертвое лицо женщины в этом свете стало еще более синим и страшным. Под её побледневшей челюстью поблескивало нечто черное и гладкое, точно чешуя. Гэндзи, стоявший за сеткой, невольно отпрянул.

Нагнувшись, Хансити внимательно осмотрел находку: черная змея оказалась не особенно крупной – не более фута в длину. Хвост её некрепко обвивал шею покойницы, а плоская голова вяло свисала на футон, словно и в ней не осталось жизни. Хансити легонько щелкнул гадину по голове, проверяя, жива ли она. Змея медленно приподнялась, выгнув шею. Тогда Хансити, на мгновение задумавшись, извлек из-за пазухи сложенный листок бумаги и слегка прижал ей голову. Змея, точно испугавшись, тотчас пригнула шею и вновь смирно уронила голову на постель.

Выйдя из-под сетки, Хансити омыл руки у каменной чаши на веранде и вернулся в маленькую комнатку.

– Ну что, прояснилось ли что-нибудь? – нетерпеливо спросил хозяин.

– Пока трудно сказать наверняка. Когда прибудет чиновник, у него, верно, найдутся свои соображения. А я на этом пока откланяюсь.

Ответ был уклончивым, и хозяин дома остался явно разочарован. Хансити, не задерживаясь более, вышел на улицу; Гэндзи поспешил следом.

– Ну как, старшина? – не выдержал он.

– Эта служанка, О-Мура, еще совсем молода, не так ли? Лет семнадцати-восемнадцати? – неожиданно спросил Хансити.

– Говорят, семнадцать. Но неужто вы думаете, что это её рук дело?

– Хм, – задумчиво хмыкнул Хансити. – В нашем деле ничего исключать нельзя.

– Значит, это не мщение покойной? – с сомнением в голосе переспросил Гэндзи.

– Может, и мщение, – отозвался Хансити. – Да только к нему, сдается мне, примешана и злоба живых. Я сейчас попытаюсь пойти по одному следу, а ты тоже не плошай. Кстати, как полагаешь – водились у наставницы деньги?

– У такой скряги наверняка был припрятан запас.

– А любовник у неё не числился?

– В последнее время, похоже, в её голове одни монеты и звенели.

– Что ж, тем лучше. Действуй.

Он уже собрался уходить, как вдруг, обернувшись, приметил: поодаль от толпы, взиравшей на дом, замер молодой мужчина. Он, казалось, жадно ловил каждое их слово, то и дело украдкой поглядывая в их сторону.

– Эй, а это еще кто? Ты его знаешь? – негромко спросил Хансити.

– Это сын местного переплетчика, зовут его Ясабуро.

– Он часто бывал у наставницы?

– До прошлого года каждый вечер на уроки бегал, а как молодая учительница преставилась – так совсем перестал. Да и не он один – почти все ученики-мужчины враз разбежались. Точно говорят: народ нынче расчетливый.

– А в каком храме её хоронили?

– В Мёсиндзи, что перед Котокудзи. Я хорошо это помню: в прошлом году сам на похороны Камэё ходил – по соседской обязанности.

– Мёсиндзи, значит…

Расставшись с осведомителем, Хансити сперва вышел на главную улицу Она-римити, но затем, словно подчинившись внезапной догадке, круто повернул и направился к храму Мёсиндзи. Время великой летней жары миновало, и осеннее солнце ярко бликовало в воде сточного рва. Крупная стрекоза пронеслась у самого его лица и скрылась за низкой глинобитной оградой. За ней и располагался храм.

Войдя в ворота, Хансити увидел слева лавочку, где торговали цветами. Перед праздником Обон на кладбище было многолюдно, и перед маленькой лавкой громоздились охапки свежего сикими – зелени навалили почти по колено.

– День добрый.

На его голос из-за этой зеленой горы показалась старушка-продавщица. Она разогнула сутулую спину и сощурилась от яркого света.

– А, пожалуйте. На могилы? Жарит нынче солнце совсем как летом, просто мука.

Купив ненужную ему ветку сикими, Хансити осведомился, где покоится Камэё, молодая наставница танцев. А после, как бы невзначай, спросил, часто ли навещают её прах.

– Поначалу ученики заглядывали, – прошамкала старуха, – но в последнее время почти никого не видать. Лишь один человек ни единого месяца не пропускает, непременно является в день её кончины – сын переплетчика…

– Сын переплетчика, говорите, каждый месяц приходит?

– Да. Молод еще, а такой верности в нынешние времена редко встретишь… И вчера тоже был здесь.

Взяв ведерко с водой и ветку сикими, Хансити направился на кладбище. Могила оказалась маленькой, старинной, семейной; Камэё была кремирована и покоилась здесь же. Между её надгробием и соседней древней плитой раскинул ветви пышный клен. В его листве сухо и звонко пели осенние цикады. В вазе перед камнем стояли свежие цветы – колокольчики и оминаэси. Было ясно, что сын переплетчика принес их совсем недавно. Хансити поставил воду и ветку сикими, после чего склонился в поклоне. Пока он творил молитву, позади послышался легкий шорох. Обернувшись, он увидел, как маленькая змейка юркнула в густую осеннюю траву, точно преследуя невидимую цель.

– Не отсюда ли её взяли? – пробормотал он, провожая змею взглядом. Но тут же покачал головой: – Нет, вряд ли.

Вернувшись к лавке, он спросил старушку, часто ли сама наставница при жизни посещала кладбище. Та ответила, что Камэё, несмотря на юные годы, отличалась редким благочестием и бывала здесь часто. Порой приходила и вместе с тем самым сыном переплетчика. Сопоставив эти крупицы сведений, Хансити невольно пришел к мысли, что между погибшей девушкой и молодым мастером должна была тянуться какая-то незримая нить.

– Что ж, благодарю за помощь.

Оставив монету, Хансити покинул храмовую ограду.

III

Едва покинув храмовые ворота, Хансити намеревался повернуть к Уэно, как вдруг преградил путь рослому мужчине. То был один из его помощников, Мацукити, которого в округе за высокий рост прозвали Дылдой Мацу.

– Эй, Мацу! Как удачно ты подвернулся. Я как раз собирался тебя разыскивать.

– Что-то стряслось, хозяин? Есть дело для моих рук?

– Неужто до тебя еще не дошли вести? Учительница-призрак приказала долго жить…

– Не ведал о том, – отозвался Мацукити, и лицо его вытянулось от крайнего изумления. – Вот так новость. Стало быть, и впрямь преставилась?

– Ты не зевай. У тебя под самым носом такие дела творятся, а ты и ухом не ведешь, – сурово осадил его Хансити. – Службу нужно нести так, чтобы самому перед собой стыдно не было.

Услышав подробности о кончине наставницы, Мацукити лишь широко раскрыл глаза.

– Вот оно как… Видно, правду люди бают: за дурные дела рано или поздно приходится платить. Выходит, дух племянницы её всё же доконал.

– О призраках после посудачим. Слушай внимательно, что нужно исполнить. Пусть твои люди разузнают, не остановились ли где поблизости торговцы оберегами от Икэгои-сама. В Бакуротё их ныне вряд ли встретишь. Скорее ищи в Маннэнтё. Только гляди в оба: выясни всё до последней мелочи – кто они, сколько их и чем дышат.

– Будет сделано, хозяин. Постараюсь.

– Ты уж не просто «постарайся», а исполни как следует. В этом деле любая малость может стать решающей.

Когда длинная фигура Мацукити скрылась в стороне Ямасита, Хансити вернулся под родной кров. День выдался душным и тяжелым. В сумерках к нему тайно заглянул бондарь Гэндзи и сообщил, что осмотр тела уже завершен. Однако чиновники так и не вынесли окончательного решения: лишил ли женщину жизни человек или же её задушила змея. Учитывая дурную славу покойной, дело явно клонилось к тому, чтобы замять его без лишнего шума, списав всё на змеиное проклятие. Хансити лишь горько усмехнулся этим вестям.

– Когда назначены похороны?

– Завтра, в половине седьмого утра. Родственников у неё, судя по всему, не осталось, так что в последний путь её проводят хозяин дома да пара соседей, – ответил Гэндзи.

От Мацукити в тот вечер новостей не поступило. На рассвете Хансити вновь направился к храму, решив приглядеться к похоронной процессии. Тело наставницы везли в закрытом паланкине; за ним уныло тянулись человек тридцать-сорок – случайные соседи да бывшие ученики. Среди провожатых он заметил Гэндзи, который с деланным равнодушием озирался по сторонам. Увидел он и Ясабуро, сына переплетчика – молодой

Когда обряд отпевания завершился и паланкин тронулся к месту сожжения, люди начали понемногу расходиться. Хансити намеренно задержался и, улучив минуту, бесшумно проскользнул на кладбище. Там, перед надгробием Камэё, стоял на коленях одинокий мужчина. То был Ясабуро. Сыщик затаился за массивным каменным памятником, наблюдая за ним.

Ясабуро молился в полном безмолвии, не шевеля губами. Лишь когда он поднялся, собираясь уходить, Хансити внезапно вышел из своей засады, и их взгляды встретились. Юноша вздрогнул всем телом и хотел было поспешно скрыться, но тихий, властный голос Хансити остановил его:

– Постой-ка, парень.

– Да?.. Вы что-то хотели от меня?

– Есть у меня к тебе разговор. Подойди ближе.

Он подвел Ясабуро обратно к могиле, и оба присели на траву. Утро выдалось хмурым; холодная роса на густой траве пропитывала подошвы их соломенных сандалий.

– Сказывают, ты человек редкой преданности: каждый месяц навещаешь этот прах, – начал Хансити, словно ведя ни к чему не обязывающую беседу.

– Я ведь брал уроки у молодой наставницы, – почтительно отозвался Ясабуро. Видно было, что он уже догадался, с кем имеет дело.

– Ладно, не станем ходить вокруг да около, – отрезал Хансити. – Ты ведь был с Камэё не просто знаком, так?

Лицо юноши изменилось, он опустил голову и принялся машинально рвать пальцами травинки.

– Не отпирайся. Дело принимает опасный оборот. Молодая наставница ушла из жизни в муках. И вот, ровно в годовщину её смерти, та же участь постигла её тетку. Странное совпадение, не находишь? По городу уже ползут слухи, будто это ты, желая отомстить за Камэё, приложил к тому руку. И шепоток этот уже достиг ушей тех, кому положено знать.

– Да что вы… как можно… я и помыслить об этом не мог… – поспешно забормотал Ясабуро, и губы его задрожали.

– Послушай, я-то как раз верю, что это не твоих рук дело, – произнес Хансити смягчившись. – Меня зовут Хансити, я из Канды. Я не из тех, кто хватает первого встречного лишь по доносу соседей. Но в обмен на мое доверие ты должен открыть мне всю правду. Слышишь? И не вздумай лгать – ты стоишь перед её могилой. Хватит ли у тебя духа кривить душой в таком месте?

Цветы в вазе уже начали увядать; колокольчики и оминаэси поникли сухими лепестками. Ясабуро долго смотрел на них, и в глазах его заблестели слезы.

– Хозяин… я скажу всё как есть. Позапрошлым летом я стал приходить к ним на вечерние уроки, и между мной и Камэё… Но клянусь богами, между нами не было ничего порочного. Она была слаба здоровьем, я и сам человек робкий; всё наше общение сводилось к тайным беседам. Лишь однажды, прошлой весной, мы пришли сюда, на кладбище. Тогда она внезапно стала молить, чтобы я увез её, спрятал где угодно, лишь бы не возвращаться под власть тетки. Сейчас я понимаю: надо было решиться. Но у меня престарелые родители, младшие в семье, я не мог бросить их и пуститься в бега. Я утешил её как мог и отвел назад. Вскоре она слегла… и всё кончилось. С того дня меня гложет вина, будто я сам отдал её на заклание. Потому я и прихожу сюда – просить у неё прощения. К смерти старшей наставницы я непричастен. Когда узнал про змею, меня самого оторопь взяла. Ведь это случилось день в день, год спустя…

Всё складывалось именно так, как и предполагал Хансити: за этой трагедией скрывалась тихая и горькая любовь. Глядя на искренние слезы молодого человека, сыщик окончательно убедился в его честности.

– После кончины Камэё ты больше не переступал порога того дома?

– Заходил… то есть… – Ясабуро замялся, пряча взгляд.

– Не таись. Сейчас каждое слово на счету. Говори правду – бывал там или нет?

– Тут произошло нечто совсем уж нелепое…

– Рассказывай без утайки. Что именно?

Под пристальным взором Хансити Ясабуро наконец сдался: примерно через месяц после смерти Камэё её тетка, Камэдзю, неожиданно явилась к нему в мастерскую и попросила выйти для разговора. Сперва она завела речь о поминальных подношениях, просила заглянуть вечером для совета. Когда же он пришел, выяснилось, что поминки были лишь предлогом. Наставница вдруг объявила, что желает видеть его своим приемным сыном и мужем. Она твердила, что ей невыносимо одиноко и она рассчитывает именно на него.

Для Ясабуро эти речи прозвучали точно гром среди ясного неба. Он был старшим сыном и должен был наследовать дело отца, а потому немедленно отказал. Но Камэдзю не унималась. Она преследовала его, выискивала предлоги для встреч, караулила на улице. Однажды она буквально завлекла его в чайный дом в Юсиме. Под действием сакэ она окончательно потеряла стыд: то ли звала его в наследники, то ли прямо предлагала стать её любовником. Ясабуро, перепуганный до смерти, едва сумел вырваться и бежать.

– И когда же это случилось? – осведомился Хансити, едва сдерживая ироничную улыбку.

– В дни Нового года.

– А после?

– В марте я встретил её в Асакусе, она вновь пыталась удержать меня, но я ускользнул. А в конце мая, в сумерках, я возвращался из бани. Стоило мне выйти из мужского отделения, как она показалась из женского. Столкнулись лицом к лицу. Она заявила, что ей крайне нужен мой совет, и на сей раз уйти не удалось. Пришлось провожать её до дома. Мы открыли дверь – и я увидел, что у жаровни сидит какой-то мужчина. Лет сорока, смуглый, явно моложе её. Завидев его, она вмиг переменилась в лице и застыла как вкопанная. Я счел это за удачу: раз у неё гость, я могу быть свободен. И тотчас ушел.

– Ты прежде видел этого человека?

– Нет, никогда. Но О-Мура позже обмолвилась, что между ними вышла громкая ссора и мужчина ушел, осыпая хозяйку проклятиями.

Больше Ясабуро добавить ничего не мог, и Хансити решил окончить расспрос.

– О том, что мы сегодня обсуждали, – ни единого слова живой душе. Ты меня понял?

IV

Едва переступив порог храмовых ворот, Хансити вновь столкнулся с Мацукичи.

– Хозяин, я к вам домой заходил – там сказали, что вы здесь, вот я и воротился, – затараторил Дылда Мацу. – Вчера, как вы и велели, я прочесал весь Маннэнтё, но ни одного торговца оберегами не приметил. Искал дальше – и лишь сегодня утром обнаружил одного в дешевой ночлежке в Хондзё. Что станем делать?

– Сколько ему лет на вид?

– Лет двадцать семь

Это известие не ложилось в ту картину, что нарисовал Ясабуро: возраст гостя наставницы был совсем иным. Да и если человек все эти дни провел в беспамятстве в Хондзё, толку от него было немного. Хансити досадливо нахмурился.

– Он там один живет?

– Нет, вроде бы с товарищем. Тот ушел сегодня спозаранку торговать оберегами в сторону Яманотэ. Сказывают, ему около сорока будет…

Не дав Мацукичи договорить, Хансити хлопнул в ладоши:

– Вот оно! Добро. Ступай туда немедля и жди его возвращения. А я приду следом.

Отправив помощника, Хансити вновь поспешил к дому Камэдзю, надеясь выведать у О-Муры подробности о том смуглом госте, что поссорился с наставницей. Но служанки дома не оказалось: соседи пояснили, что она ушла вместе с ними на кремацию. В доме остались лишь чужие женщины. Хансити прождал некоторое время, но О-Мура всё не возвращалась. Тогда он заглянул к Гэндзи – и того не было под родным кровом: жена сказала, что муж еще не воротился с похорон.

Хансити перекинулся с ней парой пустячных слов и, когда над Уэно гулко пробили четыре часа, решил больше не терять времени.

«Раз торговец отправился в Яманотэ, раньше полудня он к себе не вернется», – рассудил он.

Пока было время, сыщик успел уладить пару мелких дел, перекусил на ходу и незадолго до двух часов пополудни вышел к перевозу на Омаягаси. Там он стал дожидаться лодки на Хондзё.

Немного спустя к берегу подошел смуглый мужчина лет сорока в поношенной соломенной шляпе, в дорожном платье с нарукавниками и поножами. На шее у него на ремне висел характерный ящичек. Сердце Хансити невольно забилось чаще: перед ним был тот самый торговец оберегами от Икэгои-сама.

Сомнений почти не оставалось – это был человек, описанный Мацукичи, и возраст его в точности совпадал с рассказом Ясабуро. Однако брать его под стражу без единой улики было преждевременно. Поэтому Хансити прикинулся праздным пассажиром и стал ждать лодку, лишь изредка бросая косые взгляды на торговца. Тот, почувствовав внимание, явно насторожился: нарочно отвернулся, отошел в густую тень под ивами, распахнул ворот и принялся обмахиваться веером, старательно избегая встречного взгляда.

Тем временем тяжелые облака начали расходиться, и над крышей храма Комагатадо вновь посветлело. Воздух стоял недвижный, позднеосенний зной всё еще висел над речной гладью. Лодка, возвращавшаяся с того берега, была полна людей; в руках пассажиров белели веера, а на воде у самого борта дрожало красное отражение детского бумажного зонтика.

Как только прежние седоки сошли на берег, торговец первым шагнул в лодку. Хансити сел следом. Лодочник выкрикнул: «Отходим!» – и к борту, спеша, подбежали еще несколько человек: женщина с ребенком, старушка, по виду возвращавшаяся с богомолья, мальчишка с тяжелым мешком сахара и еще несколько мужчин. Лодка опасно качнулась, когда все устроились внутри.

И тут, едва берег стал удаляться, торговец внезапно приметил у кормы мужчину в темно-синем кимоно. Он резко протолкался сквозь пассажиров и железной хваткой схватил того за ворот.

– Ах ты вор! Как у тебя совести хватило украсть у меня самое дорогое для ремесла! Берегись – Икэгои-сама не простит тебе такого святотатства!

Человек в синем кимоно, которому на вид тоже было около сорока, не стал молчать и сердито огрызнулся:

– Вор? Да что ты несешь, безумец? Что я у тебя украл?

– Не прикидывайся овечкой! Я твою рожу в ночлежке на всю жизнь запомнил! Посмотрим теперь, как ты запоешь перед властями!

Торговец встряхнул его за ворот и несколько раз грубо толкнул. Тот попытался вырваться. Маленькая лодка опасно зачерпнула бортом, женщины и дети в испуге закричали.

– Нечего в лодке драку затевать! – рявкнул лодочник. – Если хотите счеты сводить – ждите, пока к берегу пристанем!

Пассажиры тоже принялись унимать забияк, и торговцу пришлось ослабить хватку. Но он продолжал сверлить противника яростным, полным ненависти взглядом.

Когда лодка наконец ткнулась в берег Хондзё, Хансити первым легко соскочил на пристань. Человек в синем кимоно тоже поспешил наверх. Следом за ним выскочил торговец и уже хотел снова броситься на него, но тот, почуяв неладное, рванулся бежать. Однако в ту же секунду Хансити крепко ухватил его за руку.

– Что вы себе позволяете? – вскрикнул задержанный, судорожно пытаясь вырваться.

– Смирно. Ты арестован.

Голос Хансити прозвучал столь властно и резко, что мужчина вмиг обмяк и застыл, точно деревянное изваяние. Даже торговец, секунду назад жаждавший расправы, оторопел от неожиданности.

– Что именно у тебя украли? Черную змею? – быстро осведомился Хансити у торговца.

– Да. Именно её, – выдохнул тот.

– В таком случае – оба за мной, в сторожку.

Хансити потащил обоих в ближайшую квартальную сторожку. Старик-дежурный, как раз рассыпавший перед входом раковины моллюсков по грязи, завидев их, бросил корзину и поспешно впустил всех внутрь.

– Ну, а теперь выкладывай всё по-хорошему, – произнес Хансити, впиваясь взглядом в задержанного. – Ты ведь любовник – а может, и бывший муж – той самой наставницы с Она-римити, не так ли? Явился к ней после долгих лет разлуки, а она встретила тебя холодом да еще и таскала в дом молодого переплетчика. Ты обезумел от ревности, сцепился с ней, а после задумал мщение. Поскольку в квартале уже шептались, будто дом проклят духом покойной девушки, ты решил этим воспользоваться. Выследил торговца оберегами, выкрал у него прирученную змею и разыграл страшное действо: задушил Камэдзю, обвил ей шею змеей – и пускай весь Эдо ахает, веря в кару небесную. Ловко ты всё обставил, чисто театральная пьеса. Да только мир устроен так, что не всякую выдумку удается сбыть за чистую монету. Ну, говори же! Или намерен молчать с видом той самой змеи? Если не заговоришь по совести, я церемониться не стану. Выкладывай всё начистоту!

Тут старик Хансити, прервав рассказ, невольно усмехнулся:

– Тогдашний допрос в сторожке всегда велся в подобном духе. Не только мы, сыщики, но и важные чины из Хаттёбори иной раз так с места в карьер и валили. Никакого театра – всё по-настоящему. А если человек мешкал – мог и по шее получить. Не до нежностей было.

– И он признался? – спросил я.

– Еще как. После такой выволочки он и вправду выложил всё как на духу. Оказалось, человек этот прежде был монахом в одном из храмов Уэно. Он был много моложе Камэдзю, но та сумела его когда-то опутать своими чарами; он бросил святую обитель, вернулся в мир и лет десять прожил где-то

– А змею он и вправду украл у торговца оберегами?

– Да. В той самой ночлежке как раз остановился этот бедолага от Икэгои-сама. Увидев у него змею, бывший монах и додумал свой замысел. Не попадись ему гадюка под руку – быть может, и не случилось бы такой чертовщины. А тут и время подходящее: канун праздника Бон, годовщина, толки о покойнице… Ночью он пролез в дом через задний лаз, задушил женщину и обмотал шею змеей. Истинный «страшный рассказ» в лицах.

– Но отчего вы первым делом заподозрили именно торговца оберегами?

– Это теперь уже не всякому понятно, – старик вновь усмехнулся. – В былые времена летом по Эдо ходили торговцы оберегами от змей. Были среди них честные люди от знаменитого Икэгои-сама, а были и проходимцы. Последние носили с собой живых змей в коробах и показывали «чудо»: проведут по голове змеи талисманом – и та вмиг съежится, втянет шею, точно в почтении. На деле же змею заранее приучали к боли: в бумагу талисмана была вколота тонкая игла, которой они незаметно кололи гадину в голову. Та от боли привыкала вжимать шею. Никакой святости в том не было. Вот об этом я и вспомнил, когда увидел ту черную змею на шее Камэдзю. Она показалась мне слишком уж вялой для вольного лесного жителя. Я прижал ей голову листком бумаги – и она послушно втянула шею. Тут-то я и смекнул: это не случайная гостья из сада, а ученая змея из ящика. А далее оставалось лишь потянуть за ниточку.

– И какова была участь бывшего монаха?

– Его, как и полагалось по закону, казнили.

– А что сталось с торговцем оберегами?

– Ну, за такие фальшивые святыни нынче, быть может, и дали бы срок. А в те годы на то смотрели проще: сам виноват, коль дал себя обмануть. Наказания он избежал. Но совесть его явно была нечиста – оттого он и занервничал, когда приметил мой взгляд на пристани. Впрочем, в старом Эдо подобной поддельной дряни всегда хватало с избытком.

– А где же находится этот самый Икэгои-сама?

– На тракте Токайдо, в землях Микава. Быть может, верующие и поныне туда ездят. О, слышите? Дождь, кажется, стих. На улице сразу зашумели. Раз уж вы сегодня почтили меня визитом, пойдемте пройдемся – поглядим на праздничные фонари под карнизами. Праздник Хикава краше всего именно в сумерках.

По его приглашению я вышел на улицу и стал любоваться нарядными кварталами. А вернувшись к себе, раскрыл старый путеводитель по Токайдо и нашел там описание храма в Тирю, именуемого Икэгои-сама. Там и вправду говорилось, что священные обереги от гадюк выдают в том святилище и что их издавна носили с собой в летнюю пору, особенно те путники, чья тропа пролегала через горы и лесные чащи.

Хиросигэ и выдра

広重と河獺

I

Если бы писать это на старинный лад, как в книжках для театра, то сцена выглядела бы так: на переднем плане – ровный помост; прямо перед зрителем высятся выкрашенные киноварью ворота Нио, за которыми открывается дальний вид на храмовый двор Каннон. В стороне, как и положено, застыло мощное дерево гинкго; словом, всё устроено на манер Накамисэ в парке Асакуса, и занавес поднимается под торжественную музыку и гомон балаганов Шестого округа.

И вот справа выходит старик – осанкой и видом своим напоминающий завсегдатая закусочной Окада; слева же появляется молодой человек. Они встречаются перед воротами и обмениваются приветствиями, как и подобает добрым знакомцам.

– А, это вы… На цветы пришли полюбоваться?

– Да нет, ничего особенного… Погода выдалась славная, вот я и вышел просто так, подышать воздухом.

– Вот оно как. А я, знаете ли, наведался в Хасиба, в храм… Надо хоть раз в месяц показываться старухе, а не то ей под землей, чего доброго, станет одиноко. Мы с ней, между прочим, при жизни душа в душу ладили. Ха-ха-ха! Кстати, вы уже обедали?

– Да, успел.

– Тогда как вам такое предложение? Коль дел у вас нет, давайте-ка неспешно пройдемся в сторону Муко-дзимы… Я как раз подумывал размять ноги после трапезы.

– С великим удовольствием. Составлю вам компанию.

Хитроватый на вид молодой человек, мимоходом пожалев, что не захватил записную книжку, тотчас последовал за стариком. Под ту же музыку декорация сменяется – и вот уже перед нами дамба Муко-дзимы. Вдали колышется Сумидагава; у воды замерли деревья, на которых после цветения сакуры осталась лишь густая зелень. Где-то вперемешку слышится рокот волн и обрывки модной песенки; действие замирает – и вот те же двое появляются слева. Они с должным удивлением замечают, что цветы уже успели облететь, но тут же соглашаются, что зато теперь здесь не так тесно, и неторопливо направляются вглубь сцены…

Если бы на этом месте чтение роли прервалось, всякий без труда догадался бы, кто эти двое. Старик – это, разумеется, Хансити, а молодой человек – я. На ходу, отвечая на мои расспросы, он поверял мне всевозможные старинные предания, связанные с Асакусой. Речь зашла и о святом Сётэн-сама, и о Содэсури-Инарии. От одного воспоминания к другому разговор разрастался, точно цветущее дерево, и в конце концов старик, что называется, позволил вывести себя на нужную мне стезю.

– Да, чего уж там, в прежние времена случалось множество удивительных вещей. Вот вы помянули об этом Содэсури-Инарии… Что ж, давайте я расскажу, пока мы идем. Случилось это семнадцатого дня первого месяца пятого года Ансэй.

На массивной крыше усадьбы хатамото по имени Куронума Магобати, что стояла в Тамати, подле Содэсури-Инарии, обнаружили бездыханное тело девочки лет трех-четырех. Поскольку лежало оно высоко, в самой усадьбе беду приметили не сразу; куда раньше всполошились в соседнем доме, и лишь тогда у Куронумы поднялся переполох. Миновал уже «пятый час», по-нынешнему – восемь утра. Асигару и чуугэн приставили длинную лестницу и, поднявшись на

Но больше всего их мучил не вопрос родства, а иная загадка: как дитя вообще очутилось на такой высоте? Дом Куронумы принадлежал важному вассалу с доходом в тысячу двести коку. В усадьбе обитало больше двадцати душ: управляющие, самураи, слуги и служанки всех чинов. Однако никто не мог припомнить, чтобы видел эту девочку прежде. Среди детей тех, кто постоянно наведывался в дом по делам, тоже не нашлось пропавших. Выходило, что неведомое дитя буквально свалилось с небес.

Дом был одноэтажным, но крыша самурайской усадьбы всё же высилась куда заносчивее крыш обывательских домов. Даже с лестницей трудно было представить, чтобы малый ребенок забрался туда сам. Что же тогда? Её похитил тэнгу и выронил сверху? С прошлого лета над Эдо не раз замечали странные огни и летучих чудовищ, похожих на быков, так что находились знатоки, объяснявшие всё происками нечистой силы. Но хозяин дома, Куронума Магобати, был человеком суровым и твердым, не признававшим ни тэнгу, ни леших.

– Здесь кроется нечто иное, – отрезал он.

Оставить дело без разбирательства было нельзя, и он велел доложить в магистрат. Будь это обычная усадебная неурядица, её бы замяли, но Куронума жаждал истины и призвал на помощь городской сыск.

– Не может быть, чтобы у такого дитя не осталось родных. Где-то наверняка убиваются в слезах мать или отец. Нужно во что бы то ни стало узнать её имя и вернуть тело семье. Сейчас не время заботиться о репутации. Пусть каждый, кто бывает в доме, запомнит её лицо и расспрашивает повсюду.

Слово хозяина было законом. В тот же день старший управляющий, Фудзикура Гунъэмон, отправился в Кёбаси к досину Кояме Синбэю. Тот уже слышал о происшествии, но Фудзикура изложил всё в подробностях и стал просить о тайном розыске. Хозяин, мол, жаждет правды, но он сам, как распорядитель дома, не может не думать о чести усадьбы. Труп на крыше в начале года – примета дурная, и сплетни могут разрастись сверх меры. Нельзя ли выяснить всё потихоньку и передать девочку родным без лишнего шума?

– Понимаю вас. Постараюсь всё устроить, – лаконично ответил Синбэй.

Едва управляющий скрылся за дверью, Синбэй послал за Хансити из Канды.

– Вот какое дело. Пусть это и не твой участок, но попробуй копнуть. В самурайских домах всё куда тоньше, чем в обычных лавках, тут нужен человек с головой. Знаю, мороз кусается, но уж будь добр.

– Слушаюсь. Попробую потянуть за ниточку, – отозвался Хансити, погрузившись в раздумья.

– Сказки про тэнгу нынче не в моде, – усмехнулся Синбэй. – Тут наверняка есть двойное дно. А начнешь разбирать – глядишь, и всплывет что занятное.

– Возможно. Для начала наведаюсь в Тамати.

Хансити принял управляющий Фудзикура. Тот явно ждал сыщика и сразу провел его в свои покои.

– Слышал, у вас тут вышло крайне досадное происшествие. Примите мое сочувствие, – начал Хансити.

– Уж куда досаднее, – вздохнул Гунъэмон, и на его лбу пролегли глубокие складки. – Мы в полном замешательстве. Хозяин требует найти родных, а зацепок – ноль. Мы даже не ведаем, как она там оказалась. Просим вас, как мастера своего дела, отыскать хоть какой-то след.

– Синбэй-сама ввел меня в курс дела. Хотелось бы взглянуть на тело.

Девочка лежала в домике управляющего; у её изголовья курились благовония. Хансити долго вглядывался в мертвое лицо, затем бережно осмотрел одежду, волосы и руки дитя.

– Да, я всё приметил, – произнес он, уложив тело на место.

Выйдя на веранду, он омыл руки и некоторое время стоял в молчании.

– Ну что? Есть ли хоть какая-то догадка? – не вытерпел Фудзикура.

– Сразу не скажешь… Но скажите: не было ли с вечера чего-то необычного?

Управляющий ответил, что накануне в усадьбе шумно праздновали, играли в карты, собралось человек двадцать гостей – и взрослые, и дети. Веселились до десяти вечера, после чего все разошлись и крепко уснули. Если кто и карабкался на крышу, никто того не слышал. О теле узнали лишь утром от соседей. Выходило, что дитя могло появиться там и в полночь, и под утро.

– И лицо её никому не знакомо? – уточнил Хансити.

– Ни единой душе. Обошел всех – никто прежде её не видел. По платью – городская, из купеческих…

– Совершенно верно. А теперь я бы хотел подняться на ту крышу.

Фудзикура велел подать лестницу. Хансити проворно взобрался наверх и вместе с чуугэном осмотрел каждый уголок кровли, изучая её скаты во всех направлениях. Лишь после этого он спустился на землю.

II

Покинув пределы усадьбы Куронума, Хансити направился в сторону Ума-мити. Там, в тесном переулке, обитал один из его подручных по имени Сёта. Вызвав его, сыщик принялся расспрашивать: не доводилось ли тому слышать о доме Куронума чего-нибудь предосудительного, что могло бы послужить зацепкой? Однако Сёта лишь развел руками. В округе дом хатамото пользовался доброй славой: слуги там были как на подбор – люди степенные и благонравные. Сёта был убежден, что случившееся вряд ли имеет отношение к обитателям поместья.

– Вот оно как. Что ж, тогда ничего не поделаешь, – промолвил Хансити, устремляя взор в чистое, густо-синее новогоднее небо. – Что скажешь, Сёта? День сегодня выдался на славу, ветра почти нет… Не прогуляться ли нам до Дзюманцубо?

– До Дзюманцубо?.. – Сёта недоуменно уставился на хозяина. – И что нам там делать в такой час?

– Давненько я, брат, не навещал Инари в Сунамуре. Вдруг потянуло на молитву. Дел у нас нынче немного, вот и проснулось во мне неожиданное благочестие. Ежели тебе не в тягость – составь компанию.

– С удовольствием. Мне-то что, я человек вольный, куда прикажете, туда и пойду.

Они тотчас пустились в путь. Время уже перевалило за «восьмой час», и Сёте казалось в высшей степени странным, зачем понадобилось тащиться на самую окраину Фукагавы в столь поздний час. Однако он хранил почтительное молчание. Путники пересекли мост Адзумабаси, миновали Хоммё и добрались наконец до Сунамура-Синдэн, где стояло святилище Инари. К этому времени в храме Явата пробили семь часов – солнце клонилось к закату, и хотя весна уже вступила в свои права, дни были коротки. Вечерний ветер с дамбы холодно шелестел

– Говорят, прежде в этих местах водились выдры? – спросил я, глядя на темную воду.

– Водились, – подтвердил старик, выпуская струю дыма. – И выдры, и лисы, и барсуки. При слове «Мукадзима» нынешнему человеку сразу чудится театральная декорация – с нежными напевами, любовными томлениями и изысканными страстями. На деле же всё было куда прозаичнее и порой суровее. По ночам здесь бродить было жутковато, а выдры, уж поверьте, пакостили изрядно.

– Если настоящая выдра внезапно выскочит под ноги – удовольствие сомнительное.

– Истинно так. Эта тварь способна на такие шутки, что и крепкому человеку не поздоровится.

Хансити, как всегда, с готовностью подхватывал любую нить разговора. В этом проявлялся его мягкий нрав: ему искренне нравилось, когда его воспоминания находили живой отклик в душе молодого слушателя. И теперь, когда речь зашла о речных обитателях, он не мог не поведать мне еще одну примечательную историю.

– Если быть до конца откровенным, из всех созданий, что покинули город, когда старый Эдо превратился в Токио, сильнее всего поредели ряды лис, барсуков и выдр, – неспешно продолжал он. – Про лисиц и говорить нечего, а вот выдру нынче днем с огнем не сыщешь. А ведь прежде они жили не только здесь или у Сэндзю. Почти у каждой широкой канавы или речушки у них было свое логово. Даже в Атагосите, на той же Сакурагаве, они чувствовали себя хозяевами и порой так пугали обывателей, что те криком кричали. Девять из десяти рассказов о водяных оборотнях – это на самом деле проделки выдр. И история, которую я вспомнил, как раз об одной такой бестии.

Всё началось в третьем году Кока, в девятом месяце, одним темным и бесконечно дождливым осенним вечером. Ливень не прекращался уже вторые или третьи сутки. Был уже почти «пятый час», то есть около восьми вечера, когда дверь лавки хозяйственных товаров в квартале Нака-но-го-каваратё, что в Хондзё, вдруг с грохотом распахнулась. В дом, почти падая от изнеможения, ввалился мужчина. Хозяева в первый миг решили, что это запоздалый покупатель зашел за свечами, но незнакомец, тяжело и прерывисто дыша, лишь хрипло попросил воды. Едва хозяйка разглядела его лицо в тусклом свете масляной лампы, как по дому разнесся её испуганный крик.

Всё лицо незнакомца – от лба до самой шеи – было залито свежей, еще не свернувшейся кровью. Волосы на висках были не просто растрепаны, а словно выдраны клочьями чьей-то беспощадной рукой. Кровавая маска вместо лица, разметавшиеся пряди – и всё это внезапно явилось из черного провала ночи. На крик супруги из задних покоев выбежал хозяин лавки. Будучи мужчиной, он сумел взять себя в руки и первым делом осведомился, что стряслось.

– Сам не пойму… – с трудом вымолвил пострадавший. – Шел я мимо моста Гэммори-баси, как вдруг из темноты кто-то прыгнул… прямо сверху на мой зонт… И вот, посмотрите, во что я превратился.

Услышав это объяснение, хозяева немного успокоились.

– Да это, верно, выдра, – рассудил лавочник. – У нас тут одна такая пакостная особь давно промышляет, время от времени пугает прохожих. В такие дождливые ночи они особенно дерзки. Прыгнула на зонт да и полоснула вас когтями по лицу. Иного и не придумаешь.

– Быть может, и так, – отозвался мужчина. – От неожиданности я и сам ничего не разобрал.

Добросердечные люди тут же принялись хлопотать вокруг гостя. Они обмыли ему лицо и смазали раны тем снадобьем, что нашлось в домашней аптечке. Перед ними был почтенный горожанин лет шестидесяти, одетый в добротное, вовсе не бедное платье. Пока хозяйка подавала ему огонь для трубки, она поинтересовалась, куда же он направлялся в такой поздний час. Гость ответил уклончиво: мол, шел тут поблизости. Выяснилось, что сам он из Ситаи. Несмотря на то что зонт его был изорван в клочья, а лицо ныло от боли, мужчина поблагодарил спасителей и в знак признательности настойчиво сунул хозяйке серебряную монету в одну сю. Зажегши фонарь и раскрыв новый зонт, он снова вышел под дождь. Но едва он успел скрыться в тени, как тут же вернулся и, замирая у порога, прошептал:

– Убедительно прошу вас: не рассказывайте никому о том, что видели сегодня.

Хозяин послушно кивнул, и незнакомец окончательно исчез во мраке. Однако уже на следующее утро из Ситаи, с улицы Она-римити, в квартальную сторожку поступило заявление. Его подал Дзюэмон – отставной владелец лавки утвари. Он доносил, что накануне ночью, когда он проходил вдоль берега в Нака-но-го, на него напал неизвестный, избил, изрезал лицо и похитил кошелек. Поскольку происшествие случилось неподалеку от важной усадьбы Мито, розыск немедленно поручили дежурным чиновникам. Дело приняли всерьез. Дзюэмона вызвали на допрос. Приехавший вместе с властями ёрики распорядился, чтобы Хансити самолично расспросил пострадавшего.

– Слушаюсь. Только вы, почтенный, – обратился Хансити к Дзюэмону, – помните, что говорите перед лицом господ чиновников, а потому старайтесь ничего не перепутать. Рассказывайте всё по порядку: куда ездили и с какой целью?

– Я ездил вместо сына в усадьбу хатамото Ооцуки Гондаяю, что в Мотомати, – начал Дзюэмон. – Там я получил пятьдесят рё за товары, которые мы недавно поставили.

– Раз вы возвращались оттуда, ваш путь лежал через Гэммори-баси. Вы куда-то сворачивали с прямой дороги?

– Да… признаться, мне нелегко об этом упоминать, – замялся старик. – Я заглянул к некой женщине по имени О-Мото, которая живет в Каваратё.

– Эта О-Мото на вашем содержании?

– Так точно. Третий год я помогаю ей. Но нрав у неё, признаться, скверный – вечно она чем-то недовольна и требует подношений. И вчера, когда я вошел к ней, там оказался некий Масакити, которого она назвала своим двоюродным братом. Этот малый настойчиво пытался меня напоить, но я хмельного не употребляю и отказал. Потом О-Мото стала канючить, чтобы я помог ей деньгами на переезд, жаловалась на холода. Я и тут не уступил. Покинул её дом и пошел вдоль канала – там-то на меня и набросились. Сперва я и сам подумал на выдру, уж больно стремительным было нападение. Но воротившись домой, я обнаружил, что кошелек с пятьюдесятью рё исчез. Выходит, выдра тут ни при чем.

Хансити уточнил возраст О-Мото – ей было девятнадцать лет, жила она с матерью. Её «брату» Масакити было около двадцати двух. Дзюэмон видел его впервые и ничего о нем не знал. На этом допрос окончился. Подозрение чиновников мгновенно пало на молодую женщину и её спутника. Все решили, что «двоюродный брат» – обыкновенный любовник, который, прознав о крупной сумме денег, выследил старика и ограбил его. Хансити на первый взгляд не видел причин

И всё же одного исчезновения денег было мало, чтобы немедля брать О-Мото под стражу. Старик мог выронить кошелек сам или забыть его в паланкине. Хансити решил сперва наведаться в Нака-но-го и разузнать, что за жизнь ведет эта особа. Перед этим он заглянул к лекарю, который перевязывал раны Дзюэмона, надеясь на профессиональный совет. Но врач был осторожен и не высказал ничего определенного. Он не мог с уверенностью сказать, были ли то следы когтей или беспорядочные порезы тупым ножом. В те времена лекари в уголовных делах часто предпочитали помалкивать, боясь ответственности за ошибочное слово. Так что сыщик ушел, не получив новых улик.

– Нынче в таком деле разобрались бы в один миг, – пояснил мне старик Хансити, прерывая рассказ. – А в старину именно из-за таких недомолвок и туманных улик и приходилось нам мучиться неделями.

IV

Если пятьдесят рё действительно прибрал к рукам полюбовник О-Мото, а лицо старику исцарапал он же, то дело можно было считать решённым. Но если на Дзюэмона и впрямь напала выдра, а кошелёк тот обронил в суматохе сам, – вся история принимала совсем иной оборот. Рассудив так, Хансити отправился в Нака-но-го и принялся прежде всего расспрашивать соседей. Из их слов выходило, что за О-Мото вовсе не водилось дурной славы. Брат её скончался несколько лет назад, и теперь она, хотя и жила на попечении старого торговца из Ситаи, вела себя скромно и выказывала редкую почтительность к матери. Для женщины в её сомнительном положении это было почти диковинно. Услышав такие отзывы, Хансити невольно усомнился в своей первоначальной догадке.

И всё же он решил переговорить с ней лично. Крохотный домик О-Мото притулился у самого канала. Когда Хансити постучал в дверь, на пороге показалась невысокая белолицая женщина. Это и была О-Мото.

– Дома ли матушка? – осведомился сыщик.

– Матушка в лавке неподалеку, скоро будет, – ответила она.

– А вы, стало быть, О-Мото? Мне нужно расспросить вас о вчерашнем вечере.

Женщина побледнела, но покорно пригласила гостя внутрь. Обстановка свидетельствовала о том, что семья не бедствует, но и излишнего довольства под этим кровом не знают. В маленькой комнатке у жаровни остывал недопитый чай; казалось, здесь и вправду совсем недавно кто-то сидел.

– Почтенный Дзюэмон из Ситаи заглядывал к вам вчера? – начал Хансити.

– Да, заходил.

– И долго ли он пробыл у вас?

– Нет. Совсем недолго.

– Он утверждает, что застал у вас некоего Масакити, коего вы назвали своим двоюродным братом. Так ли это?

При этих словах О-Мото густо зарделась.

– Нет… Он не брат мне.

– Так я и думал. Тогда кто же он?

– Человек один… знакомый.

– Стало быть, любовник?

– Да… – едва слышно прошептала она, понимая, что запираться больше не имеет смысла.

Из её путаного рассказа выходило, что Масакити и впрямь был частым гостем, хотя постоянно под этой крышей не жил. Накануне вечером он явился, когда старик Дзюэмон уже сидел в комнате. Увидев молодого соперника, торговец переменился в лице и принялся допрашивать О-Мото. Та сдуру соврала про родство, но Дзюэмон, уже распалившись, начал упрекать её в неверности. Масакити тоже не смолчал. В доме разразилась неприятная ссора, после которой старик в гневе ушел. Масакити, по словам женщины, задержался лишь на мгновение и тоже отправился своей дорогой.

– И с той поры вы его больше не видели? – спросил Хансити.

– Нет.

– А где его можно сыскать?

– Не ведаю точно. Где-то в Хондзё… то ли у приятеля угол снимает, то ли в ночлежке.

Ответ был уклончивым, но Хансити почуял: женщина напугана не тем страхом, какой выдает сообщницу преступления. Она скорее дрожала за судьбу Масакити, чем за свою собственную.

– Не обмолвился ли он, что желает последовать за стариком? – в упор спросил Хансити.

– Нет.

– Не лгите мне. Дело принимает серьезный оборот.

О-Мото затряслась и едва не разрыдалась.

– Истинная правда, я не знаю… Помню только, он бросил в дверях: «Этот старый хрыч ещё пожалеет». Больше – ни слова.

Это было похоже на ниточку, за которую стоило потянуть. Однако оставалось неясным, были ли то пустые слова, брошенные в сердцах, или Масакити в самом деле бросился вслед за Дзюэмоном. Оставив О-Мото под негласным наблюдением, Хансити вернулся в сторожку. Выслушав доклад, ёрики велел немедленно разыскать Масакити.

Поиски тянулись весь день. Лишь под вечер один из осведомителей сообщил, что человека с таким именем видели в дешевой чайной у моста. Хансити с подручными поспешил туда, но Масакити уже след простыл. Хозяин лавки подтвердил, что тот сидел у него с утра мрачнее тучи, а после направился к реке.

– Не в сторону ли Гэммори-баси? – уточнил Хансити.

– Пожалуй, туда, – отозвался хозяин. – А что стряслось-то?

Новый след вновь привел сыщика к холодной воде канала. Хансити вышел на берег и задумался. Накануне старик твердил, что некто прыгнул на него «сверху на зонт». Если то был человек, ему нужно было затаиться в кромешном мраке, а после изловчиться и вырвать кошелек. Место для грабежа подходило как нельзя лучше, но раны на лице не давали Хансити покоя. Не нож, не костлявый кулак – на коже остались рваные, беспорядочные борозды.

– А что, если это всё-таки была выдра? – пробормотал он про себя.

Эта мысль казалась почти безумной, но отбрасывать её сыщик не спешил.

На рассвете следующего дня он вновь отправился к месту происшествия. Дождь стих, но небо нависало над городом серой свинцовой тяжестью, а вода в канале казалась черной, точно тушь для письма. Осматривая вязкий берег у моста, Хансити внезапно приметил в сырой грязи у самой кромки отпечатки – не человеческие и не собачьи. Следы были расплывчатыми, но в них отчетливо угадывались короткие пальцы и широкая перепончатая лапа.

– Так и есть, – выдохнул он. – Выдра.

Но даже эта находка не возвращала денег. Если зверь в самом деле бросился на старика, то куда делся кошелек? Выпал в воду? Тогда его унесло течением или же кто-то подобрал его позже. И тут Хансити припомнил, что такие хищники падки на диковинные вещицы, пахнущие человеком, и нередко тащат подобный хлам в свои убежища. Надежда была зыбкой, но иной у него не оставалось. Он принялся расспрашивать местных, и один старый лодочник охотно отозвался:

– Есть тут одна бестия, житья от неё нет. По ночам таится вон под теми сваями. Собак до смерти пугает, на уток охотится, а порой и на людей кидается. Давно бы прибить заразу, да больно уж юркая.

Под мостовыми опорами действительно чернела ниша,

– Глядите! – крикнул лодочник.

Кошелек был мокрым, покрытым тиной и дурно пахнущим, но шнурок и застёжка уцелели. Хансити немедленно доставил находку в сторожку. Там, в присутствии свидетелей, его вскрыли. Внутри оказалось не пятьдесят рё, а немногим более сорока восьми: часть монет, верно, выпала или затерялась в грязи, но почти вся сумма была на месте.

Этого было достаточно, чтобы закрыть дело. Теперь всё встало на свои места. Почтенный Дзюэмон, покинув дом О-Мото, в ночном сумраке стал жертвой речного зверя. Выдра прыгнула на его зонт, расцарапала лицо когтями; в испуге старик пошатнулся, выронил кошелек и в суматохе того не приметил. Лишь дома, обнаружив пропажу, он решил, что был ограблен. А поскольку разум его был затуманен ревностью к молодому сопернику, он немедля связал два события воедино и обвинил Масакити.

– Вот тебе и весь «разбой», – подытожил старик Хансити, незлобиво посмеиваясь. – Не любовник лишил старика денег, а речная тварь с перепончатыми лапами наделала столько шуму.

Но на том история не закончилась. Когда Дзюэмону предъявили найденный кошелек, ему пришлось признать свою ошибку. Однако было поздно: честное имя О-Мото было опорочено на весь квартал, а в сторожке над стариком втайне посмеивались. Дзюэмон, как человек своего положения, почувствовал жгучий стыд. Он отправил О-Мото щедрые извинения и оставил Масакити в покое. Больше того, сказывают, что спустя время О-Мото сама разорвала с ним связь и вернулась под материнское крыло. Участь Масакити осталась Хансити неизвестной, а вот выдру той же осенью всё-таки изловили: она запуталась в сетях у самого моста, где и была забита кольями.

– И всё-таки, – заметил я, усмехнувшись, – в этом деле выдра оказалась едва ли не честнее людей.

– Как сказать, – отозвался старик, выколачивая трубку о край лавки. – Она действовала по звериной природе. Но порой именно такая природная дурь обнажает всю людскую низость – ревность, подозрительность и пагубную спешку в выводах. Потому я и твержу: в нашем ремесле нет ничего опаснее поспешности. Подозревать – дело нехитрое. А потом выяснится, что виной всему всего-навсего выдра.

Хансити негромко рассмеялся. За рекой небо уже наливалось густым золотом закатного света.

Микава-манзай

三河万歳

I

Однажды под самый Новый год, когда у ворот еще не успели снять сосновые украшения кадомацу, я зашел в дом старика в Акасака и увидел, что он стоит у самой решетки и, по-видимому, внимательно смотрит на прохожих, снующих по весенне-новогодней улице.

– А, это вы. С Новым годом вас.

Меня провели в обычную комнату. Мы по всей форме обменивались праздничными поздравлениями, и знакомая старушка-служанка принесла поднос с тосо. Насколько мне помнится, это был всего лишь второй раз, когда мне доводилось встречать Новый год в этом доме. В те годы, в отличие от нынешних, было еще совсем немного людей, которые отделывались от новогодних визитов одной лишь почтовой открыткой; потому на улице до самого вечера не иссякал пестрый людской поток. Весело, по-весеннему доносились отовсюду и музыка львиных плясок, и мерная дробь барабанчиков манзай.

– Здесь, пожалуй, шумнее, чем в Кодзимати, – заметил я.

– Верно, – кивнул старик. – Прежде Кодзимати был куда оживленнее Акасака, а теперь, похоже, все вышло наоборот. И Кодзимати, и Акасака в старину по праву считались районами яманотэ, а потому новогоднего веселья в них всегда было меньше, чем в шумном ситамати. Даже в сэнрю есть такая строка: «Поздравления трезвенника – Акасака, Ёцуя, Кодзимати». Это значит, что горький пьяница остается валяться в нижнем городе, а трезвый честно обходит с визитами Ёцуя, Акасака и Кодзимати. Иными словами, считалось, что тот, кто с самого начала года обходит с поздравлениями такие чинные места, – человек скучный и излишне простоватый. Но вот манзай в яманотэ бывали лучше. Потому что там располагалось много богатых самурайских усадеб, а значит, туда приходили так называемые «усадебные манзай». После Мэйдзи само понятие постоянной усадьбы исчезло, и манзай с каждым годом становилось все меньше и меньше. Кто знает, не дойдет ли вскоре до того, что их будут видеть уже только на старинных картинках.

– Неужели у каждого дома были свои собственные, постоянные манзай? – спросил я.

– Именно так. Усадебные манзай были строго закреплены за определенными домами и никогда не заходили ни в чужие усадьбы, ни в обычные городские лавки. Они останавливались в Эдо всего на несколько дней, обходили только свои дома – и сразу уезжали обратно в провинцию. А тех, кто ходил по городским домам от двери к двери, называли уже «городскими манзай» и даже обидно бранили «нищими манзай». Потому и выходило, что лучшие манзай были именно в яманотэ. Вот, кстати, о манзай я и вспомнил сейчас одну любопытную историю.

– Какую же?

– Да не такую уж она и большая, чтобы вам стоило нарочно усаживаться поудобнее… Это случилось, кажется, в третий год Бункю или в первый год Гэндзи. Словом, двадцать седьмого дня двенадцатого месяца, очень холодным утром, у ворот Кандабаси, неподалеку от нынешнего Камакура-гаси, нашли лежащего на земле человека. На вид это был обычный деревенщина лет двадцати пяти или двадцати шести, а за пазухой у него обнаружили маленькую девочку. Вот с этого-то всё и началось.

Мужчина был уже мертв и не дышал. Ребенок же, которого целую ночь прижимал к груди покойник в ледяном декабрьском ветре, был еще жив, хотя уже и совсем сорвал голос от долгого плача. Поскольку дело произошло буквально на глазах у всех, Хансити прибежал туда еще до официального завершения осмотра. На теле мертвого не оказалось ни одной подозрительной раны. У ребенка – тоже. Но одно странное обстоятельство сразу поразило Хансити: у младенца было два острых клыкообразных зуба.

Девочке, по-видимому, было от роду всего два-три месяца, но из верхней челюсти, справа и слева, уже отчетливо торчало по одному клыку. Таких детей в народе со страхом называли «чертовым дитятей». И то, что этот странный ребенок оказался за пазухой у скоропостижно умершего, сразу навело Хансити на мысль, что здесь скрывается какая-то мрачная тайна.

Люди из окрестных домов рассказали, что поздно ночью видели похожего мужчину: он остановил на улице торговца ночной лапшой и долго пил подогретое сакэ. Судя

Если бы все дело сводилось лишь к тому, что какой-то пьяный сайдзо сам замерз на улице, никакого особого следствия и не потребовалось бы. Достаточно было бы просто передать тело квартальным властям – и делу с концом. Но за пазухой у него оказался младенец, и это уже никак не укладывалось в голове. Почему человек из чужой провинции, сайдзо, бродит ночью по холодным улицам Эдо с грудным ребенком? А уж то, что у ребенка были эти зловещие зубы, делало всю историю еще более подозрительной.

Вскоре на место прибыли очередные чиновники из магистрата, доктор тоже участвовал в осмотре, и было официально решено, что покойный действительно просто сильно напился, свалился у дороги и в беспамятстве замерз. Однако кто такой этот «чертенок», не могли понять и сами чиновники. Хансити вызвали в усадьбу досина из Хаттёбори – Сугая Яхэя.

– Ну что, Хансити, – сказал тот, – как по-твоему, кто такой этот покойник? Если судить по тому, что у него на руках эта чертовщина, не из ярмарочных ли он каких проходимцев?

– Трудно сказать наверняка, – ответил Хансити. – Но по ладони я бы скорее решил, что он сайдзо…

– Вот и я так думал. Но если бы он был из балаганных или уличных, еще можно было бы это хоть как-то понять. А вот сайдзо – тут уж концы с концами никак не сходятся.

– Совершенно верно, – согласился Хансити. – Но, с вашего позволения, именно там, где концы не сходятся, и может скрываться самая суть. Во всяком случае, надо попробовать еще раз как следует все прочесать.

– Конец года, с самого Сётсуги, – усмехнулся Яхэй. – Хорошее же тебе досталось новогоднее подношение. Ну, считай, что тебе вместо праздничной лососевой головы сунули в руки вот это. Разберись.

– Слушаюсь.

Выйдя из Хаттёбори, Хансити, однако, сразу не мог решиться, с чего именно начать. Разгар декабря, весь огромный Эдо полон манзай и сайдзо; искать среди них одного-единственного человека – почти безнадежное дело. Он долго брел по суетливой, предновогодней улице в сторону Хонго, ломая голову, пока у моста не столкнулся с молодым человеком лет двадцати четырех или двадцати пяти.

– А, старшина! Доброе утро!

Это был его верный подручный по имени Камэкичи. Он был сыном торговца тофу, но по молодости пустился в разгул и в конце концов прибился к Хансити. Среди своих его так и звали Тофуя-Камэ – Камэ из тофуной лавки.

– Эй, Тофуя, как кстати я тебя увидел. У меня к тебе есть одно срочное дело. Слышал уже про того мертвого, что нашли сегодня у Камакура-гаси?

– Слышал. Я как раз собирался к вам домой и уже все подробно расспросил у вашей хозяйки. Но ведь с ним был этот странный ребенок – не так ли? Вот что в этой истории кажется мне самым неладным.

– Именно это я и хочу сейчас прочесать. Сайдзо с «чертовым дитятей» за пазухой – разве не странно?

– Еще бы странно… Если мы это дело упустим, другие потом нас же и обсмеют.

– Такого, пожалуй, нельзя исключать.

Они быстро условились, что будут искать истину с двух сторон. Камэкичи вместе с другим подручным, Дзэмпати, разделят всю работу: Камэкичи станет расспрашивать балаганщиков, уродов, ярмарочных зазывал и прочий подобный люд, а Дзэмпати возьмется за группы новогодних манзайщиков. Надеялись, что так с двух концов им удастся нащупать хоть какую-нибудь подходящую нитку.

– Ну, ладно, рассчитываю на тебя.

Оставив Камэкичи, Хансити вернулся к себе домой. Вечером, уже после восьми, Камэкичи явился к нему с довольно постным лицом. Своими силами он не справился и потому привлек еще нескольких помощников; они обошли множество уличных торговцев и зазывал по всему городу, но никого, у кого недавно появился бы или пропал такой странный младенец, так и не нашли. Среди балаганщиков тоже никто не имел с этим дела.

– Значит, выходит, это и не ярмарочный уродец, а просто ребенок с улицы, – задумчиво произнес Хансити.

– Похоже на то. Только вот есть одна странная вещь, – сказал Камэкичи. – Слыхал я мельком, что у одного человека пропал котенок. Но при чем тут котенок – я, конечно, не стал особенно в это вникать.

– Котенок? – переспросил Хансити и сразу весь насторожился. – А какой именно котенок? Одноглазый? С золотыми глазами? Или, может быть, хвостов у него сразу два?

– Этого я не расспросил. Котенок же – подумаешь…

– Нет, погоди. Ребенок, конечно, не котенок. Но раз уж ты заговорил, меня это почему-то сильно задело. Пойди-ка завтра еще раз и разузнай всё поподробнее: что это за котенок, как он пропал и кто о нем так жалуется.

– Хорошо.

– А что со стороны Дзэмпати? Ничего?

– Пока ничего.

– Что ж, тогда ступай. Только с котенком разузнай всё как следует.

Камэкичи ушел.

II

На следующий день, двадцать восьмого числа, над городом завыл сухой и злой зимний ветер. Прохожие, кутаясь в теплые накидки, то и дело поминали недобрым словом холод, что наверняка сковал ярмарку в Ягэнбори. Хансити стоял у решетки своего дома в Микава-тё, задумчиво наблюдая, как в квартале споро устанавливают у ворот сосновые украшения, когда в дверях вновь возник Камэкити. На сей раз он был не один – за ним следовал мужчина лет тридцати пяти или тридцати шести.

– Старшина, я рассудил, что лучше не пересказывать вести с чужих слов, – затараторил Камэкити. – Вдруг что-нибудь по неразумию напутаю. Вот и притащил вам самого человека.

– Хорошо. Заходите в дом.

Мужчина переступил порог с явной опаской. Лицо его, красноватое и полное, выдавало человека тучного и, вероятно, привыкшего к сытной жизни. У внешнего края левой брови его отчетливо белели два крупных рябинных рубца – след перенесенной когда-то оспы. Он назвался Томидзо и пояснил, что живет в Инаритё, что в Ситая.

– Камэ-сан сказывал, будто вы желали меня о чем-то расспросить, – промолвил гость, не поднимая глаз.

– Ничего пугающего в моем интересе нет, – мягко отозвался Хансити. – Лишь хочу прояснить для себя одну малость. Скажите: правда ли, что у вас недавно пропал котенок?

Томидзо вскинул голову, и в глазах его отразилось крайнее изумление.

– Да,

– Нет, до расследования здесь далеко. Просто желаю сопоставить некоторые обстоятельства. Оттого и спрашиваю.

– Хм, – протянул Томидзо, всё еще не в силах постичь, к чему клонит проницательный старик, и продолжал в полном недоумении ловить каждое движение его лица.

– Стало быть, это неправда? – внезапно переспросил Хансити.

– Должно быть, здесь вышло какое-то досадное недоразумение… Я решительно ничего об этом не знаю.

Видя, что рассказ принимает совсем иной оборот, Камэкити не выдержал.

– Эй, эй, что это ты такое несешь? – вскинулся он. – Я ведь от твоих же близких знакомых слышал, как ты убивался и горевал из-за своей драгоценной кошки. Нечего теперь глаза прятать! А не то выйдет, будто я напраслину возвел на тебя перед старшиной. Подумай хорошенько, прежде чем рот открывать.

– Но я и вправду ничего не ведаю, – упрямо повторил Томидзо.

Своим суховатым, чуть сиплым голосом он говорил на диво бойко и гладко, но на своем стоял намертво, точно каменная стена. Камэкити в конце концов окончательно рассердился и почти уже пошел на него ссорой, пытаясь выбить признание силой, однако Томидзо так и не раскрыл истинной сути дела. Он твердо твердил, что никакого своего «торгового котенка» не терял и в помине. Камэкити, окончательно выдохшись, вопросительно взглянул на хозяина. Хансити лишь тихо кивнул.

– Ладно, ладно. Стало быть, здесь и впрямь закралась ошибка. Что ж, заставили мы вас спозаранку таскаться к нам понапрасну – виноваты. Простите уж старика и ступайте с миром домой.

– Так я… волен идти? – переспросил Томидзо, и по лицу его проскользнуло явное облегчение.

– Конечно. Еще раз простите. Коль случится нужда – мы как-нибудь возместим вам это беспокойство.

– Да что вы, не стоит и поминать. Благодарю вас. Тогда позвольте откланяться.

Проводив его долгим взглядом, Камэкити злобно цокнул языком.

– Вот ведь наглый мерзавец! Сегодня он ушел живым и здоровым, но я ему еще припомню, как он меня перед вами осрамил. Добуду верные доказательства – и вновь притащу сюда за шкирку.

– Не горячись попусту, – со смехом осадил его Хансити. – Котенка он, без всякого сомнения, лишился. По одному его смятенному виду это ясно как божий день. Только вот непонятно пока, зачем он так упорно это скрывает. Толочь воду в ступе здесь ныне бесполезно. Лучше отпустить его восвояси, а самим потихоньку обойти соседей да разузнать всё стороной. У меня сегодня после обеда дел нет, так что подкрепимся – и пойдем вместе.

Камэкити, сгорая от нетерпения, едва дождался положенного часа. После обеда, когда оба уже были готовы выйти за порог, явился Дзэмпати – с вечно рассеянным видом, точно мысли его витали где-то в иных краях.

– Никакой особой находки не принес, – доложил он. – Как вам известно, в Кодзимати, у лавки Микаваи, всегда останавливаются усадебные манзай, и каждый год их там собирается человек пять-шесть. Я на всякий случай заглянул и туда – так и есть, сейчас там пятеро. И вот у одного из них, у некоего Итимару-даю, до сих пор не объявился его сайдзо. Сам тайю с самого утра отправился его искать, и, по всему видно, крайне обеспокоен.

Прежде в Нихонбаси, на Ёнкаити, существовал особый рынок сайдзо: пришедшие из провинции Микава манзайщики выбирали там себе помощников по душе. Но после годов Тэмпо этот обычай постепенно сошел на нет. Артисты заранее договаривались о встречах на следующий год, и когда под конец декабря манзай вновь спускались в Эдо, их помощники – по большей части из Ава, Кадзуса и Симоса – являлись к условленному постоялому двору. Оттуда они уже вместе отправлялись поздравлять столицу с Новым годом. Таков был порядок, и заново искать напарника манзайщику обычно не приходилось. Конечно, уговор между людьми из разных провинций – дело всегда зыбкое. Но если у сайдзо случалась хворь или иная помеха, он обязан был непременно прислать известие и выставить вместо себя замену. Потому-то отсутствие человека без весточки было делом неслыханным. Итимару-даю и вправду было отчего прийти в волнение: без сайдзо он не мог переступить порога ни одной усадьбы.

– Как зовут этого сайдзо и из каких он краев? – осведомился Хансити.

– Сказывают, из Коги, что в Симоса. Зовут его Мацувака.

– Мацувака… щегольское имя, ничего не скажешь, – усмехнулся Камэкити. – Выходит, старшина, вот он-то нам и надобен?

– А с самим этим Итимару-даю ты не беседовал? – уточнил Хансити.

– Нет, не застал, – покачал головой Дзэмпати. – Но служанка в доме обмолвилась, что это муж лет пятидесяти двух или трех, ростом велик, и когда хмельное в голову ударит – шумит и веселится без всякого удержу. В обычное же время держится чинно, точно степенный горожанин, хотя по всему видать, что и до мирских забав охоч. В подпитии, говорят, даже сямисэн пощипывает – так, для собственного удовольствия.

– Вот как. Тогда ступай туда еще раз, дождись возвращения Итимару-даю и выспроси как следует: что за человек этот его Мацувака, и не слыхивал ли он чего об этом «чертовом дитяти».

Отправив Дзэмпати, Хансити и Камэкити направились в Инаритё. Сухой зимний ветер с самого утра гнал по дорогам серую пыль. У самого монастыря Котокудзи они долго кружили по узким улочкам, пока наконец не отыскали домик Томидзо. Переулок там изгибался причудливым крюком, а на пустыре по соседству притулилось крохотное святилище Инари. Оглядевшись в поисках живой души, они приметили женщину лет тридцати, которая у колодца усердно мыла охапку зимней зелени; рядом крутился мальчишка лет семи или восьми.

– Эй, хозяюшка, – дружелюбно окликнул ее Хансити. – Дома ли ныне Томидзо-сан?

– Нету его, – отозвалась та без особой охоты. – Сегодня, верно, опять подался в сторону Ягэнбори.

Хансити уже знал, что Томидзо – человек неженатый и своего балагана не содержит; он нанимался сторожем у уличных зазывал. Понизив голос, Хансити спросил вновь:

– А кошка у него в доме жила?

– Кошка? Да уж та кошка… – начала было женщина и тут же испуганно осеклась.

– А что же с ней стряслось?

Она сперва опасливо оглянулась через плечо и вновь замолкла. Было ясно: так просто из нее слова не вытянешь. Тогда Хансити полез за пазуху.

– Это, стало быть, ваш сорванец? Тихий какой малый. Ну-ка иди сюда, дядя тебе на праздник змея купит.

Он достал монетку в одну сю и вложил в ладонь ребенку. Тот, будто не веря своей удаче, уставился на Хансити, а женщина поспешно вытерла мокрые руки о передник и принялась рассыпаться в благодарностях.

– Ах, ну зачем же вы так… Идем, кланяйся господину хорошенько.

– Да ладно,

– Лучше бы сбежала, – шепотом проговорила соседка. – Ее жизни лишили.

– Кто же посмел?

– Вот тут-то и кроется самая странность, – еще тише выдохнула она. – Убили ее потому, что за оборотня приняли. Но, если правду говорить, тут и удивляться нечему: ведь эта кошка танцевать умела.

– Значит, это была дрессированная кошка? Для балаганных заработков?

– Ну да. Томидзо как раз начал ее натаскивать для ярмарочных зрелищ. Но прикончили ее раньше времени.

Щедрая монета окончательно развязала женщине язык, и она, уже не сдерживаясь, принялась пересказывать всё, что ей было известно об этой жутковатой истории.

III

По соседству с Томидзо жила некая Оцуга – женщина лет двадцати пяти или двадцати шести, натура бойкая и с виду весьма щегольская. По всему переулку за ней тянулась недобрая слава: постоянного покровителя она, судя по всему, не имела, водила знакомство сразу со многими мужчинами и вела жизнь, мало чем отличавшуюся от ремесла продажных девиц. К ней время от времени наведывался мужчина лет пятидесяти. Оцуга величала его дядей и уверяла соседей, будто он раз в год прибывает в Эдо по торговым делам из провинции Кодзукэ. Однако обитатели переулка давно порешили между собой, что никакой он ей не родственник и уж точно не торговец из глуши – просто один из её давних любовников.

Дня четыре или пять назад этот самый «дядя» вновь объявился у её порога под вечер. Оцуги дома не оказалось. Томидзо же, будучи человеком одиноким и привыкшим к осторожности, уходя, запирал дверь на замок, так что войти гость не мог и вынужден был стоять в сгущающемся сумраке у входа. Именно соседка у колодца, пожалев его, окликнула первой. Промолчала бы – и, верно, всё обошлось бы миром, но она по доброте душевной сама подсказала: дескать, пока Оцуга не воротилась, обождите у соседа. Дом Томидзо стоял незапертым – тот ушел в баню, а красть у него было решительно нечего. К тому же этого мужчину все в переулке знали в лицо, и женщине почудилось, что беды не будет.

Мужчина, видать, уже успел приложиться к чарке; он поблагодарил и переступил порог. Усевшись на пороге, он некоторое время пребывал в тишине, а затем внезапно из недр дома донеслись звуки сямисэна – гость принялся бренчать на струнах. Оцуга, как видно, питала слабость к музыке, и этот человек, навещая её, частенько брал в руки инструмент. Потому соседка сперва не почуяла неладного и вернулась к своему занятию – домывать рис.

– А вот тут-то и началось, – промолвила женщина, болезненно скривившись.

Из дома Томидзо внезапно донесся оглушительный грохот. Соседка бросилась туда и застала страшную картину: Томидзо только-только вернулся из бани, над его головой еще клубился влажный пар, а сам он мертвой хваткой вцепился в грудки «дяде» и орал как обезумевший. Лишь позже, когда сбежались люди, выяснилось: гость прикончил кошку Томидзо.

– И за что же он ее убил? Кошка что, вдруг сама пустилась в пляс? – осведомился Хансити.

– Так и было, – подтвердила свидетельница. – Взяла да и заплясала.

Томидзо, как выяснилось, дрессировал белого котенка для балаганных представлений. Искусство это было жестоким: в длинной жаровне разводился сильный жар, сверху укладывалась медная пластина – почти такая же, на какой пекут «мондзя-яки». Когда металл раскалялся, Томидзо подвешивал котенка на веревочке так, чтобы его лапки едва касались поверхности. От невыносимого жара зверек невольно принимался поочередно поднимать лапы, а хозяин в это время ритмично бренчал на сямисэне, приучая животное связывать боль и движение с музыкой. Со временем кошка привыкала и начинала смешно перебирать лапами под одни лишь звуки струн – хоть на полу, хоть на татами. Именно так готовили животных для уличных зрелищ.

Два месяца Томидзо изнурял эту белую кошку, и она как раз начала выучиваться танцу. И вот её-то и лишил жизни незваный гость.

Впрочем, совершивший это тоже имел свое оправдание. Томясь от скуки, он снял со стены сямисэн и заиграл. Кошка, сидевшая у жаровни, внезапно, точно повинуясь заклятию, поднялась на задние лапы и пустилась отплясывать. Сумерки, пустой чужой дом и пьяный хмель в голове – мужчина так перепугался, что принял животное за настоящего оборотня-бакэнэко. Не помня себя от ужаса, он перехватил сямисэн за гриф и со всего размаху обрушил тяжелый корпус инструмента на голову кошки. Та пала замертво без единого звука. Именно в эту секунду на пороге возник Томидзо.

Как ни пытался испуганный гость оправдаться, хозяин дома впал в неописуемую ярость. И на то были веские причины: человек не просто влез в чужую обитель без спросу, но и погубил залог его будущего достатка. Женщина у колодца пыталась унять ссору, но Томидзо был неумолим: либо воскрешай кошку, либо плати десять рё золотом. После долгих криков и препирательств он нехотя сбавил цену до пяти рё, но у «дяди» при себе таких денег не оказалось. Он стал молить об отсрочке до тридцатого числа, но Томидзо в гневе попросту вырвал у него бумажник. Внутри нашлось лишь около трех бу, что, разумеется, не могло удовлетворить алчного сторожа. Он потребовал, чтобы гость немедленно шел с ним и добывал недостающее в другом месте. И тут, в самый разгар перепалки, воротилась Оцуга. Она принялась слезно умолять Томидзо подождать и в конце концов увела своего покровителя к себе.

– И что потом? Он принес деньги? – спросил Хансити.

– В тот вечер они вроде кое-как помирились, и человек тот еще с часик просидел у Оцуги, а потом ушел, – продолжала женщина. – Но на следующий вечер опять пришел. И тут уж у них с Оцугой вышла страшная ссора. Оба, видно, были выпивши. Она орала на него, обзывала ничтожеством, а потом прямо вытолкала за дверь. Он и слова в ответ не сказал – только тихо ушел.

– Злая, значит, баба, – заметил Камэкити, изумленно вытаращив глаза.

– Еще какая, – с горькой усмешкой отозвалась соседка. – Против нее, пожалуй, не каждый мужик устоит. Она его так отделала, будто и впрямь не «дядю», а последнего проходимца.

– А сама Оцуга дома? – осведомился Хансити, оглядывая постройки.

Её жилище, хоть и располагалось в той же линии домов, выглядело заметно чище и опрятнее прочих. Над дверью белела табличка-оберег из Камэйдо, призванная защищать от молнии. Но дверь, как и в прежние дни, была крепко заперта, и тишина внутри не выдавала ничьего присутствия.

– С прошлой ночи, похоже, так и не возвращалась, – вновь усмехнулась соседка.

– Понятно. А между ней и

– Кто их знает, – пожала плечами женщина. – С Оцугой разве разберешь?

– Это верно, – рассмеялся Хансити. – Ну что ж, спасибо вам. Заставили мы вас болтать на таком морозе.

Они простились со словоохотливой соседкой и покинули переулок.

– Ну и странности на свете бывают, – пробормотал Камэкити.

– В нашем ремесле и не такое увидишь, – кивнул Хансити. – Но заглянули мы сюда не зря. Теперь в моей голове почти всё прояснилось. Осталось лишь проследить, откуда явилось это «чертово дитя». Думаю, и это вскоре выплывет на свет. На сегодня с тебя довольно. Я еще совершу небольшой обход.

– А что делать с Томидзо?

– Пока ничего. Пусть живет.

Камэкити нехотя подчинился, и пути их разошлись. Хансити же направился в сторону Яманотэ, где короткий зимний день уже угасал, а черные вороны кружили над вековыми соснами у крепостного рва. Путь его лежал прямиком в Кодзимати, к лавке Микаваи. Там, прямо напротив дома, в табачной лавочке, уже поджидал Дзэмпати.

– Старшина, нехорошо вышло. Итимару-даю так и не вернулся, – доложил он с изможденным видом.

– А женщина к нему в последнее время не заглядывала? Молодая такая, лет двадцати пяти или двадцати шести?

– Заходила. Служанка сказывала – бойкая такая, собой недурна. Приходила раза два или три. А вы, выходит, уже прознали про нее?

– Знаю, – усмехнулся Хансити. – Теперь всё окончательно сходится. На сегодня трудов довольно. Ступай домой, негоже тебе в канун праздника торчать здесь до полуночи. Иди лучше помоги жене нарезать моти.

Они вместе вернулись в Канду. Весь вечер и всю долгую ночь сухой ветер неистово свистел в переулках; в пожароопасном Эдо люди спали чутко, почти не смыкая глаз. Хансити же и вовсе не ложился. Под утро, еще до наступления «седьмого часа», он уже стоял у фонаря, когда в дверь вдруг заколотили с такой силой, словно намеревались вышибить створки.

– Кто там?

– Это я! Камэкити! – донесся с улицы отчаянный крик.

– Тофуя, что ж ты шумишь как на пожаре?

Домашние еще не успели проснуться, и Хансити сам отодвинул засов. Камэкити, задыхающийся, покрытый инеем и дрожащий, буквально ввалился в комнату.

– Старшина… Томидзо убили.

IV

Видя, как Томидзо своим наглым и упрямым запирательством – пусть и всего на время – выставил его в невыгодном свете перед наставником, Камэкити возненавидел того всей душой. Расставшись накануне с Хансити, он отправился искать забвения в Ёсивару, но и там веселье не шло на ум; раздосадованный, он еще до рассвета покинул квартал развлечений, разбудил приятеля в Абэгава-тё и заночевал у него. Однако в ту ветреную ночь, когда сухой холод неистово тряс ставни, сон его был чутким и тревожным. И вот, сквозь дремоту, он уловил где-то неподалеку нарастающий шум и отчаянные крики. Решив, что вспыхнул пожар, он мигом вскочил и бросился туда, откуда доносился многоголосый гомон.

И в самом деле – ночное небо лизало пламя. К счастью, огонь успел поглотить лишь один дом в Инаритё, и на этом его удалось остановить. Но не сам пожар стал главной вестью этого утра. В обгоревших руинах нашли мертвого человека, и человеком этим оказался тот самый Томидзо. Почти одновременно из колодца вытащили бездыханное тело Оцуги.

– Вот почему одному мне тут ни за что не управиться. Поспешите, хозяин! – кричал Камэкити, ворвавшись к наставнику. – Иначе мы упустим все концы!

– Сейчас иду. Да уж, дело и впрямь приняло скверный оборот, – отозвался Хансити.

Он быстро собрался, и они вместе поспешили в Инаритё. На дворе стояло ледяное утро двадцать девятого декабря; ветер, казалось, сбивал с ног, прошивая одежду точно широким клинком. Прикрывая рукавами глаза и рот от колючей пыли, они почти бегом добрались до злосчастного переулка. Хижина Томидзо, черная и обугленная, наполовину осела; едкий белый дым, точно тяжелый саван, всё еще стоял в тесноте улочки густой и горькой пеленой. Жильцы и соседи толпились вокруг пепелища, возбужденно перешептываясь.

– Ну и шуму вы наделали, – заметил Хансити вчерашней женщине у колодца.

– Ой, как вчера благодарили за доброту, а нынче вот что деется… Но, слава богам, хоть одной избой дело и кончилось, – отвечала она, непрестанно моргая от едкого дыма.

– Слава богам-то оно слава, да только, сказывают, тут еще и смерть случилась. Неужто Томидзо сгорел заживо?

– Вот этого-то и не разобрать толком. Томидзо – да… А и Оцуга тоже…

– Так, значит…

Хансити немедленно прошел к месту пожара. Теперь скрывать свое лицо и звание не имело смысла: он назвался и в присутствии хозяина дома приступил к осмотру. Пламя обуздали быстро, и потому, хотя изба считалась сгоревшей, большая часть строения еще стояла – обугленная, с проваленной крышей и почерневшими стенами. Обходя пожарище, Хансити невольно остановился у маленького святилища Инари, что притулилось на соседнем пустыре.

– А этот Инари, выходит, цел у вас остался? – осведомился он.

– Да, все в длинном доме не нарадуются: мол, божество уберегло, оттого огонь дальше и не пошел, – пояснил хозяин.

– Радуются, да не о том, – с ледяной усмешкой бросил Хансити. – Если бы ваш Инари и впрямь пекся о людях, он не допустил бы и самого пожара. А так – дом обратил в пепел, людей угробил, а после еще и чудо явил, что сам не вспыхнул. Ну, если так, и вправду лучше бы сжечь его дотла.

С этими словами он подхватил еще дымящуюся щепу и занес её над святилищем, будто намереваясь подпалить его.

– Да что вы, нельзя! Грех какой! – в ужасе закричал хозяин, мертвой хваткой вцепившись сыщику в рукав.

Но Хансити, словно не слыша его мольбы, рявкнул еще громогласнее:

– А ну, вылезай! Что-то уж больно явственно ты там внутри шевелишься. Думаешь, затаился у Инари под боком – так тебя и не сыщут? Сейчас как поднесу огонь – сам мигом выкатишься!

И тут створка крохотного святилища внезапно распахнулась. Но из темноты выползла вовсе не лисица-оборотень. Весь в саже и копоти, на свет выкарабкался мужчина лет под пятьдесят.

– Ну вот, я так и знал, – произнес Хансити, мгновенно перехватив его руку стальной хваткой. – Ты и есть Итимару-даю. Коль прячешься за спиной божества – значит, совесть твоя черна. Пошли в сторожку.

Притащенный в квартальную сторожку мужчина и вправду оказался тем самым Итимару-даю. За пазухой у него обнаружили короткий нож, но лезвие его было безупречно чистым – на нем не осталось и следа крови.

– Ты убил Томидзо и пустил петуха под крышу? – в упор спросил Хансити.

– Виноват… – пробормотал Итимару-даю, понурив голову. – Томидзо я и впрямь явился лишить жизни. Но пока я

– А по какой причине ты желал его смерти?

– Из-за денег… из-за ничтожной суммы, – выдохнул тот.

И тогда он принялся рассказывать всё по порядку. Как и подозревали жильцы переулка, с Оцугой он был связан не первый год: еще с позапрошлой весны, всякий раз наезжая в Эдо, он спешил к ней и за праздничные дни спускал на женщину изрядную долю своего заработка. В этот раз, придя к ней после долгой разлуки, он не застал её дома и по роковой случайности убил дрессированного кота соседа.

– Милостью Оцуги меня тогда вроде как простили, – продолжал он свой печальный сказ. – Но на мне всё еще висел долг – четыре рё и один бу. А раздобыть такие деньги мне было решительно негде. Ни товарищи по ремеслу, ни земляки не могли помочь до самой весны. Я был в полном отчаянии. Тогда мне и пришла в голову безумная мысль: если заложить наряды Оцуги, можно было бы выкрутиться. На следующий вечер я явился вновь, чтобы просить её о помощи. Но она встретила меня с неожиданной грубостью, оборвала на полуслове. Мы перебросились парой резких слов, и она в конце концов схватила меня за шиворот и просто вытолкала за дверь. Признаться, в мои-то годы терпеть подобный позор от молодой женщины было невыносимо.

Он признался, что позже, метаясь в поисках выхода, услышал от служанки в постоялом дворе одну историю. Молодая женщина по имени Окита, прежде служившая у них, летом воротилась в родной дом в Синдзюку, будучи беременной. Осенью она разрешилась от бремени девочкой, и у младенца с самого рождения из верхней челюсти торчали два длинных зуба, подобных клыкам. В семье стыдились этого уродства, не знали, куда пристроить дитя, и прозябали в нищете.

– Я тогда самолично к Оките отправился, – вспоминал Итимару-даю. – Я ведь знал её прежде. Взглянул на младенца – и впрямь, жуткое создание. И мне внезапно пришло на ум: раз денег у меня нет, не отдать ли этого «чертового ребенка» Томидзо взамен его убиенного кота? Если Томидзо и Оцуга смекнут, что на такой диковине можно со временем заработать, быть может, и примут замену. Я переговорил сперва с Оцугой; Томидзо дома не было, но она выслушала и промолвила: «Ежели это и впрямь способно приносить монеты, Томидзо, пожалуй, согласится. Приведи-ка сперва показать». Тогда я пообещал, что всё устрою.

– Ну и бессердечный же ты человек, – мрачно заметил Хансити. – Взять живое дитя как плату за мертвого кота.

– Знаю, знаю, грех на мне великий, – рыдая, отвечал Итимару-даю. – Но я тогда уже не видел иного пути. Я вновь пошел к Оките, обманул её, сказав, будто нашел добрых людей, и принял из её рук девочку. А по дороге мне как раз повстречался мой сайдзо, Мацувака – он как раз разыскивал меня. Я решил, что это знак удачи. Вкратце объяснил суть дела и велел немедля нести младенца к Оцуге. Дом её он знал хорошо, не раз бывал там со мной прежде. Было это вечером двадцать шестого числа, незадолго до восьми часов. Но Мацувака так и не воротился.

Итимару-даю поведал, что назавтра к нему явилась сама Оцуга и принялась требовать ребенка. Он клялся, что отправил его с Мацувакой, но она не желала верить, шумела, обвиняла его во лжи. А вдобавок, из её гневных речей ему почудилось, что между ней и Томидзо есть тайная близость. Ревность и злоба вмиг ослепили его разум.

– И тогда я порешил: убью обоих, и тем самым положу конец своим мукам.

Он приобрел на ночном рынке нож и прошлой ночью тайком пробрался в Инаритё. И там, как и предчувствовал, увидел: Оцуга сидит у Томидзо, и они вдвоем, подле жаровни, распивают сакэ. Он хотел ворваться внутрь немедля, но их было двое, а он один, да и рука его дрогнула. Тогда он затаился снаружи и стал ждать.

– Они оба уже порядком охмелели, – продолжал он, содрогаясь всем телом. – И из-за какой-то пустячной обиды принялись ссориться. Оцуга была женщиной с характером, не желала уступать. В какой-то миг они вскочили, сцепились, и она нечаянно опрокинула стоявший рядом андон. Томидзо к тому времени совсем обессилел от вина и не мог пошевелиться. Оцуга бросилась тушить пламя, но и сама была пьяна, не справилась. Огонь стал быстро пожирать циновки, подол её платья вспыхнул… Я оцепенел и лишь взирал на это.

Тут он вновь задрожал, воскрешая в памяти страшную картину.

– Она металась по дому, объятая пламенем. Лицо искажено мукой, волосы разметались, белая кожа на глазах чернела – такого ужаса я никогда не забуду. Я зажмурился. А когда вновь открыл глаза, она уже, верно не в силах терпеть боль, бросилась к колодцу – то ли надеялась сбить огонь, то ли решила разом покончить со всем. Вспыхнуло – и её больше не было видно. Что сталось с Томидзо, я тогда уже не осознавал: весь дом к тому мигу превратился в костер. Тут сбежались соседи, поднялся невообразимый шум, и я, потеряв рассудок, желал лишь одного: укрыться, чтобы не стать соучастником. Так я и залез в святилище Инари. Если бы огонь перекинулся на соседние постройки, я бы и сам там обратился в пепел. Счастье еще, что выгорела лишь одна изба.

Хансити слушал его признание с горькой усмешкой. И хотя Итимару-даю клялся, что не он опрокинул светильник, а был лишь немым свидетелем беды, сыщик понимал: в этом «немом» ожидании чужой смерти было не меньше жестокости, чем в самом убийстве.

– Удобно же ты всё устроил, – промолвил Хансити с ледяной иронией. – И руками мараться не пришлось: и Оцуга, и Томидзо разом сгинули с твоего пути. Только вот и на твоей душе кровь есть: сайдзо Мацувака, коего ты отправил с «чертовым ребенком», по пути и сам замерз насмерть.

– Мацувака… мертв?.. – прошептал Итимару-даю, бледнея еще сильнее.

– Да. Напился до беспамятства по дороге, свалился у Камакура-гаси и замерз в снегу. Младенец же, к счастью, уцелел. Как только разыщем мать, вернем ей дитя. Нельзя доверять ребенка такому человеку, как ты: ты бы и из него выдумал новую постыдную торговлю.

Итимару-даю больше не мог вымолвить ни слова. Сгорбившись, серый как пепел, он сидел неподвижно, точно изваяние.

На этом следствие и завершилось. Девочку с клыками вернули матери, Оките. Итимару-даю формально не лишил никого жизни своей рукой, так что по суровым законам того времени наказания избежал – ограничились лишь строгим внушением.

Морской монах

海坊主

I

– Обидно, честное слово, обидно. Вам не повезло. Если бы вы заглянули ко мне вчера вечером, у нас было бы настоящее пиршество, – со смехом промолвил старик Хансити.

Стоял ясный, ласковый день середины апреля.

– Вот уж действительно жаль. Откуда же в вашем доме взялось такое изобилие? – тоже смеясь, осведомился я.

– Да я вас только припугнул. На самом-то деле вернулся я в совершенно жалком виде. Притащил всего каких-то полтора мера моллюсков-асари да три камбалы, тонкие, точно сухие древесные щепки. А после того как я промок до нитки, такой рыбой и торговать-то было бы стыдно. Ха-ха-ха!

Когда я расспросил его подробнее, выяснилось следующее. Накануне, в третий день третьего месяца по лунному календарю, случился большой отлив, и старик по приглашению соседей впервые за долгое время отправился в Синагаву на ловлю моллюсков. Но, как это часто бывает в пору цветения, к полудню небо затянуло и зарядил плотный дождь. Сначала они укрылись в лодке, надеясь на прояснение, однако тучи лишь сгущались, и дождь, судя по всему, собирался лить до ночи. Пришлось махнуть рукой и возвращаться восвояси. А к вечеру, точно в насмешку, небо очистилось, и сегодняшний день выдался вот таким погожим. С добычей, о которой он только что поминал, и впрямь не стоило выходить к гостям. Моллюсков он раздал соседям, а камбалу они со старой служанкой просто сварили и съели за ужином.

Старик заметил, что вчерашняя неудача была, конечно, досадным исключением, но вообще в последние годы в районе Одайба морская добыча заметно оскудела. От этой темы разговор мало-помалу разветвился, и наконец он поведал мне такую историю.

Четвертого дня третьего месяца второго года Ансэй, после полудня, у берега Синагавы объявился некий странный человек. В тот год в сам праздник третьего дня третьего месяца моросил мелкий дождь, и потому ловлю моллюсков, которая в Эдо почиталась едва ли не главной народной забавой весны, перенесли на следующий день. И вот теперь с самого утра стояла сияющая, по-настоящему ясная погода, и в море у Синагавы вышло великое множество лодок и баркасов. Были там и нарядные крытые лодки для зажиточных гуляк. На фоне далеких гор Ава и Кадзуса морская отмель превратилась в бескрайний праздник: мужчины, женщины и дети, увлеченные поиском хамагури и асари, сновали по сверкающему под солнцем влажному песку.

Многие так вошли в азарт, что и не заметили, как время подошло к обеду. Одни возвращались к лодкам и раскрывали привезенные из дома коробки с яствами. Другие, даже не дав моллюскам выплюнуть песок, тут же варили из них густую похлебку и ели прямо на месте. Третьи, гордясь тем, что им попались не только ракушки, но и мелкие камбалы или кочи, немедленно принимались их жарить. Кто-то расстилал на песке красный войлок или тонкие циновки и уплетал рисовые колобки и роллы с нори. Все пировали, болтали, смеялись, ели и пили, наслаждаясь теплым морским бризом.

И как раз посреди этого всеобщего веселья появился этот необычайный человек. Никто не понял, откуда он взялся: словно темная тень, он возник из ниоткуда. С виду ему было около сорока. Волосы его, длинные, спутанные и растрепанные, висели беспорядочной массой, так что лица было почти не разобрать; только глаза сверкали из-под этой гривы острым, почти жутким блеском. На нем было рваное старое кимоно, поверх него – новая соломенная накидка, в руке – палка из сухого сучковатого прута, похожего на жердь для сушилки нори; шел он босиком, шатаясь без всякой видимой цели. По виду он не походил ни на здешнего рыбака, ни на обычного нищего-бродягу. Скорее его можно было принять либо за безумца, либо за какого-нибудь бессмертного отшельника, сошедшего со старинной картины.

Все, мимо кого он проходил, невольно останавливались и в изумлении провожали его глазами. Он же, не смущаясь ничьих взглядов, блуждал среди толпы ловцов моллюсков, и некоторые молодые женщины, испуганно морщась, прятались за чужие спины; другие даже поспешно убегали под защиту лодок. Однако сам этот странный человек, по-видимому, никому не собирался причинять зла. Но и не казалось, чтобы он просто ходил и глазел на чужое веселье. Он лишь блуждал, сверкая очами и как будто сам не зная, что именно ищет. В конце концов его окружила компания хмельных ремесленников. Один подвыпивший мастеровой загородил ему дорогу и, протянув большую чарку, весело сказал:

– Эй, хозяин, выпей-ка с нами за компанию!

Странный человек только усмехнулся, молча взял чарку и одним духом осушил налитое ему сакэ.

– Да он, братцы, здорово пьет! Ну-ка, еще одну ему! – закричал другой и тоже сунул ему чарку.

И ту он выпил без тени колебания.

Это, видно, раззадорило собравшихся, и кто-то принес ему недоеденный рисовый колобок. Он и его охотно сжевал. Роллы с нори, соленые рисовые крекеры – всё, что ему ни подносили, тотчас исчезало у него во рту. И всё же он только изредка усмехался; ни единого слова от него никто так и не услышал. Что ему ни говорили, что ни спрашивали – он хранил молчание, словно глухонемой. Так он и стоял, безмолвно пируя тем, что ему в шутку подносили, и мало-помалу это всем наскучило. Видно было, что он и сам уже сыт, и, не поклонившись, не поблагодарив, просто выскользнул из круга и снова побрел куда глаза глядят.

Куда он делся потом, никто не следил. Все опять принялись за свое: кто копался в песке, кто возвращался к лодкам, кто продолжал пиршество. Но когда примерно после четырех часов, то есть ближе к седьмому часу вечера, этот человек снова возник среди людей, он вдруг указал куда-то далеко в море и неистово закричал:

– Прилив идет! Прилив идет!

От неожиданности многие поглядели туда, куда он показывал, но на широкой отмели не было видно ничего, похожего на наступающую волну. До вечернего прилива, как все отлично знали, оставалось еще немало времени. Тогда он вскинул руку уже к небу и закричал снова:

– Буря идет! Тэнгу скачут на тучах!

Теперь он указывал уже не на море, а на противоположную сторону, в сторону суши, будто на небо над районом Атагояма. Этому безумному предупреждению мало кто придал значение. И всё же люди, хорошо знавшие капризное море у

– Буря идет! – снова закричал он.

Даже в совершенно ясную погоду у Синагавы порой внезапно налетал страшный шквал, и лодочники об этом помнили. Потому они не могли просто посмеяться над его словами. Но, сколько ни всматривались, не видели в той стороне ни единого облачка, которое могло бы принести вихрь. И всё же человек снова завопил:

– Прилив идет! Буря идет!

Голос его становился всё резче, приобретая безумные нотки. Теперь он уже бегал туда и сюда, точно одержимый, и выкрикивал свои предостережения.

– Буря идет! Прилив идет!

Для моряков это были вещи разные: прилив и внезапный шквал. Те, кто это понимал, еще посмеивались над нелепостью угрозы. Но он, словно беда уже нависла над всеми, с одной рукой, указывавшей в зенит, а другой – в открытое море, всё прыгал и кричал:

– Буря идет!

В пылу этой неистовости он наступил в углубление в песке и рухнул набок в оставшуюся там лужу морской воды. Но и падая, не перестал кричать.

– Чокнутый! – выкрикнул кто-то из толпы.

Самые нетерпеливые, рассердившись, начали швырять в него раковинами, валявшимися под ногами. Другие хватали горсти песка и бросали ему в лицо. Но он всё равно не замолкал. Наконец одна крупная раковина ударила его прямо в лоб; над левой бровью потекла темная кровь, и, весь в крови и липком песке, он стал выглядеть по-настоящему страшно. Глаза его сверкали еще ярче, а он всё кричал про бурю и прилив. И тут, хотя люди и продолжали считать его безумцем, в глубине души у многих уже шевельнулся холодный страх. Семьи, пришедшие с женщинами и детьми, начали потихоньку собираться в обратный путь. И тут вдруг один лодочник – старик, который уже некоторое время стоял, заслонив ладонью глаза и напряженно всматриваясь в ту же сторону, что и странный незнакомец, – внезапно вскочил и во весь голос заорал:

– Шквал! Шквал идет! Быстро на лодки!

Голос его, привыкший перекрикивать ярость ветра на море, разнесся далеко и потряс всех присутствующих. Над Атагоямой, там, куда указывал незнакомец, и в самом деле показался крохотный, чернильный клочок тучи. Остальные лодочники тоже зашумели. Они начали один за другим выкрикивать предупреждение о шквале. На море, пусть пока и на отмели, такие слова сразу леденят сердце. Дальние и ближние, все начали звать друг друга и торопливо возвращаться к лодкам. И в тот миг, когда они уже решили, что надо спешить, сверху внезапно обрушился яростный порыв ветра. Черное облачко почти не сдвинулось, западное небо еще оставалось светлым, но над морем уже ревел невидимый вихрь, и женщины с детьми просто не могли удержаться на ногах. Одни шатались, другие валились прямо на мокрый песок. Подвешенные у лодок фонари-хоодзуки, лежавшие на песке войлоки и циновки – всё это вдруг взвилось вверх, словно кто-то невидимый подхватил их и унес в воздух. Люди закричали от ужаса и в панике заметались.

Лодочники бегали как безумные, пытаясь спасти своих пассажиров и вернуть их на борт. И тут выяснилось, что в этот день, как назло, прилив начался раньше положенного срока. То тут, то там из песка уже выбивались пузырями белые струйки воды, будто по всей отмели вдруг полезли тысячи крабов. Лодочники закричали еще громче:

– Вода идет! Прилив идет!

К счастью, шквал не длился долго. Но вода поднималась всё выше, и это еще сильнее лишило людей головы. Все в спешке бросались на лодки, толкаясь и спотыкаясь. Погибших, к счастью, не было, но многие получили раны: кого-то ударило принесенной ветром древесиной; другие, падая, глубоко рассекли руки и ноги об острые края раковин. Полотенца унесло ветром, и мужчины и женщины стояли растрепанные, с дикими волосами. Верхняя одежда, оставленная в лодках, у многих разлетелась неизвестно куда. Мужчины теряли кошельки, женщины – дорогие шпильки и гребни; пропавших вещей было не сосчитать.

Всё, что они успели собрать за день – хамагури, асари, мелкая рыба, – большей частью осталось на песке, смытое прибывающей водой. Люди были рады уже тому, что сохранили жизнь, и возвращались в Эдо в самом жалком виде, так что от веселой весенней прогулки не осталось и следа.

II

Когда обитатели Эдо разошлись по своим домам и, переведя дух, стали радоваться уже хотя бы тому, что уцелели, на устах у всех был только один предмет – тот самый странный человек. Необычность его облика и поведения была сама по себе очевидна, но еще больше поражало то, с какой пугающей точностью он заранее предсказал и шквал, и прилив. Даже старые, искушенные в морском деле лодочники до последнего мгновения не замечали приближающейся беды; откуда же он, раньше всех прочих, сумел ее угадать? Сначала его неистовые крики принимали за бессвязный бред безумца, а между тем каждое его предупреждение оказалось безошибочным. Кто он – человек, божество или, быть может, бессмертный отшельник, явившийся из древних легенд? Никто в городе не знал, как его величать.

Когда началась суматоха, в нахлынувшей панике уже невозможно было уследить, что с ним сталось и в какую сторону он исчез. Однако последней с отмели уходила лодка, принадлежавшая судовой харчевне Ямаиси, что на Цукидзи-каваси. Лодочника, управлявшего ею, звали Сэйдзи, и был он еще совсем молод. На этой лодке находились пятеро мужчин и одна женщина. Они прихватили с собой столько вина и изысканных закусок, что вся их поездка на отлив с самого начала больше походила на шумную попойку, чем на степенную ловлю моллюсков. Лишь после полудня они все же решились выбраться из лодки и, подражая другим гулякам, начали понемногу собирать асари, как вдруг и их застиг тот самый яростный шквал. Двое мужчин в панике сразу же бросились назад к лодке, но трое остальных и женщина куда-то запропастились в пелене песка, так что оставшиеся двое снова кинулись их искать.

Сэйдзи тоже не мог просто сидеть и безучастно смотреть, как такое творится, а потому отправился на поиски вместе с ними. Но ветер уже набрал такую силу, что поднятый песок и мелкие камешки нещадно хлестали по лицу, забиваясь в глаза и рот; в какой-то миг лодочник потерял всякое чувство направления и несколько мгновений просто стоял, не в силах шевельнуться. Когда же он снова сумел поднять голову и оглядеться сквозь мутную завесу, двух мужчин уже и след простыл. Тогда он пошел дальше, напряженно всматриваясь в завывающий

Вернувшись на лодку, он обнаружил, что все пятеро мужчин и та самая женщина каким-то образом успели благополучно собраться вместе. Если бы только это – в происшествии не было бы ничего особенного. Но Сэйдзи не давала покоя мысль, что тот незнакомец, с которым тогда в вихре разговаривала женщина, был не кто иной, как тот самый странный прорицатель. В суете и общей панике он, конечно, не стал при всех заводить этот разговор и молча отвез пассажиров назад в город. Однако позже, когда повсюду начали вспоминать загадочного «морского монаха», Сэйдзи уже не таясь рассказывал и об этом эпизоде. По его словам выходило, что одна из его пассажирок, по-видимому, была лично знакома с тем безумным провидцем. Из мужчин двоих он прежде уже возил раза два, но знакомство их было чисто шапочным, и откуда они родом – он не ведал. Остальные трое мужчин и женщина наняли его лодку впервые. Все они, судя по наружности, были, скорее всего, состоятельными горожанами из нижнего города. Чаевые в тот день они дали весьма щедрые.

Этот рассказ вскоре дошел до ушей Хансити. Он тотчас отправился на Цукидзи-каваси и первым делом расспросил самого Сэйдзи. Но тот, как ни старался, ничего нового добавить не смог: кроме того, что уже было поведано, он и в самом деле не знал ровно ничего. В самой харчевне осведомленность хозяев была еще меньшей.

– Если кто-нибудь из тех пассажиров еще раз появится, немедленно пошли за мной. Не то, смотри, и ты сам невзначай можешь в беду вляпаться, – строго предупредил его Хансити.

С тем он и ушел. Это было уже примерно через полмесяца после той злополучной вылазки на отлив. Вернувшись в свой дом в Канда-Микава-тё, Хансити немедленно позвал одного из своих верных подручных, Кодзиро, и велел ему навести самые подробные справки о самом лодочнике Сэйдзи. На другой день Кодзиро вернулся с обстоятельным докладом.

– Почти все выяснил, – сообщил он. – Поспрашивал у других лодочников. Этому Сэйдзи сейчас двадцать один или двадцать два года. До сих пор за ним решительно ничего дурного не водилось.

– А каких-нибудь особенных пороков за ним не замечали?

– Ну, с его ремеслом без выпивки, конечно, не обходится. Иногда и в мелкую игру перекинется. Но так, чтобы за ним тянулась какая-то дурная слава, – такого нет. Говорят, правда, что у него есть зазноба в Синагава, но это ведь для молодого парня дело самое обычное.

– Не суди по себе, – усмехнулся Хансити. – Ну, ладно. В общем, довольно. Теперь уже кое-какой след нащупан. Раз уж взялся, ступай-ка в Синагава и выведай поподробнее, как он там живет и что за девица у него. Название дома знаешь?

– Знаю. Ее зовут Отацу, а дом – Кэ-Исэ. Сейчас же и пойду.

К вечеру Кодзиро вернулся, но особых новостей не принес. По его словам, Сэйдзи наведывался туда раза по четыре-пять в месяц, тратил деньги строго по карману и никогда не шиковал. В этом месяце он уже дважды приходил к Отацу, и ничего необычного за ним не заметили. Кодзиро даже предложил копнуть в другом месте, но Хансити решил, что пока и этого довольно, хотя велел и впредь не спускать с лодочника глаз.

С того дня за Сэйдзи наблюдали постоянно, и даже другие лодочные харчевни – от Сибаура до Янагибаси, а также те, что стояли на Канда-гаве, – тоже по возможности прочесывали. Однако до поры до времени ничего нового не выходило. Шли дни, а история с таинственным человеком все не находила своего продолжения. Людская молва тоже понемногу стала стихать. И все же у Хансити эта загадка никак не выходила из головы. Время от времени он спрашивал, что слышно про того лодочника, но Кодзиро лишь с досадой отвечал, что, хоть убей, ни за что не удается зацепиться.

Так незаметно прошли апрель и май. Наступил сезон дождей. Одиннадцатого числа десятого месяца, ранним утром, когда Хансити, встав позже обычного, вышел на веранду после умывания, он увидел, как в соседнем саду под каплями влаги густо багровеют гранатовые цветы. На улице раздавался привычный голос торговца зерном. Небо над городом было тяжелое и серое.

– И сегодня, видно, польет, – пробормотал он, поднимая глаза к тучам.

В эту самую минуту входная решетка загремела, и в дом влетел запыхавшийся Кодзиро. Поиски после той истории с отливом никак не давали ему покоя. Чтобы хоть чем-то оправдаться перед хозяином, он не упускал ни единого случая шарить по лодочным харчевням, речным перевозам и пристаням, выспрашивая все, что только могло хотя бы издали напоминать прежнее дело. И вот нынешним утром совершенно случайно он услышал историю, от которой сразу примчался сюда.

– Что там еще? – осведомился Хансити.

Кодзиро начал рассказывать. Накануне вечером лодочник по имени Сэнпати, из сеточной лодочной харчевни на Канда-гаве, взял знакомого клиента и вышел с ним на ночную ловлю в верховья Сумидагавы. Клиентом был отставной хатамото из Юсима по имени Итисе Сансиро. Они поднялись вверх по реке уже после десяти вечера; дождь к тому времени слегка поутих. Поскольку оба заранее знали, что можно вымокнуть, и лодочник, и клиент были облачены в соломенные плащи и широкополые шляпы. Но когда дождь как будто и вправду стал слабеть, отставной самурай снял шляпу. Под нею у него был повязан полотенцем лоб. Он заметил тогда, что любителю с трудом удается метать сеть, когда шляпа все время мешает обзору.

Итисе Сансиро сам иногда любил бросать сеть. В этот раз добыча шла плохо, и он уже начал заметно сердиться. В какой-то момент он вырвал сеть у лодочника со словами: «Давай сюда. Я сам брошу», – и швырнул ее в темную воду. И тут оказалось, что в нее попалось что-то по-настоящему крупное. «Карп? Сом?» – подумали оба и вместе стали тянуть сеть к борту. Но это оказалось не рыбой. В свете огня из костра, установленного на лодке, они увидели запутавшегося в ячеях человека. Подобные вещи на реке не были редкостью: иногда в сеть попадались бездыханные утопленники. Лодочник уже поморщился и хотел было просто отпихнуть тело назад в

Тут старик Хансити счел нужным сделать мне пояснение относительно нравов того времени. Оказывается, у лодочников в старину было одно странное и суровое правило. Если в реке находили женщину – ее немедленно вытаскивали и пытались спасти всеми силами. Если же в сети попадался мужчина – его почти всегда бросали на произвол судьбы. Объясняли это так: женщина от любого пустяка или минутной обиды может решиться на смерть, а потому ее еще стоит возвращать к жизни. Мужчина же, если вздумал умирать, значит, имел для того вескую и непоколебимую причину. Так зачем же ему мешать в этом последнем решении? Вот и выходило, что мужчин нередко просто сталкивали обратно в воду. Хорош обычай, нечего сказать, – но именно так тогда велось на реках Эдо.

На этой лодке лодочник тоже уже собирался поступить по заведенному порядку, но Итисе Сансиро его властно остановил:

– Нет уж, вытащи. Раз моя сеть его поймала – стало быть, случилось это не случайно.

Возразить благородному клиенту было нечего. Лодочник стал подтягивать сеть и вместе с самураем втянул человека в лодку. И тут, к их величайшему изумлению, оказалось, что тот вовсе не мертв. Лишь только его освободили от пут сети, он тут же бодро уселся, скрестив ноги.

– Есть у вас что пожрать? Я голоден, – произнес он.

Итисе Сансиро и лодочник совершенно оторопели от такой наглости. Но человек и не думал ждать дозволения: он сунул руку в стоявшую в лодке корзину с уловом, вытащил живую мелкую рыбешку и тут же начал жадно жевать ее прямо сырой. Тут уж обоих невольных спасителей пробрал настоящий ужас.

– Дайте еще. И сакэ есть? – сказал он снова, не переставая жевать. – Только не тяните. Иначе вот что будет.

С этими словами он молниеносно выхватил из-за пазухи короткий нож и выставил его лезвие прямо перед ними. Лодочник остолбенел от страха, не в силах пошевелиться. Но его пассажир, будучи бывшим самураем, не потерял присутствия духа. Он мгновенно, точным ударом отбил нож в сторону и тут же сильным толчком отправил странного гостя обратно в реку.

– Ха! Вот мерзкая выдра, – со смехом промолвил он, глядя на расходящиеся круги.

Но, конечно, все понимали, что это была вовсе не выдра. Лодочник предпочел промолчать. А Итисе Сансиро, похоже, находил в происшедшем некое странное удовольствие, а потому заявил, что на сегодня впечатлений довольно и пора возвращаться. Лодочник покорно подчинился и отвез его назад к пристани.

III

– Похоже на прошлогодний случай, не находите ли господин? – спросил Кодзиро, закончив свой сбивчивый рассказ.

Хансити молча кивнул, задумчиво глядя в одну точку.

– Да. Сходство разительное. Ты и прежде о таком не слыхивал?

– Нет, до сего дня не доводилось.

– А я слышал, – отозвался Хансити. – В прошлом году в этих же краях уже приключилось нечто подобное. Несколько горожан наняли лодку и вышли ночью в Синагава, как вдруг прямо перед ними из темной воды поднялся растрепанный человек. Лодочники и пассажиры от неожиданности опешили, а он без малейшей церемонии влез в лодку и хрипло потребовал еды. Те, само собой, перепугались до смерти и стали совать ему всё, что под руку подвернулось: и вино, и нехитрую закуску. Он жадно всё сожрал и вновь исчез в морской пучине.

– Совсем как давеча, – удивился Кодзиро. – Так, значит, вчерашний гость – тот же самый?

– Почти наверняка, – подтвердил Хансити. – Сколько бы ни был велик белый свет, подобных чудищ не бывает по нескольку штук кряду. И тот странный человек, что пророчил шквал на отливе, – должно быть, тоже он. Только вот существо он и впрямь диковинное: человек по плоти, а живет точно в воде; то на берег выйдет, то в лодку заберется – точь-в-точь родня и речной выдре, и водяному-каппе. Может, и впрямь стоит поискать его логово в Гэмбэй-бори, что в Касае?

– Истинно так, – засмеялся Кодзиро.

В ту пору по улицам города часто бродили нищие-потешники, с ног до головы вымазанные черной краской. Они нарочито грызли сырые огурцы и распевали на разные лады: «Я сын каппы из Гэмбэй-бори в Касае». Оттого в народном воображении к водяным крепко прилипли и любовь к огурцам, и это самое местечко Гэмбэй-бори. Хансити же, посмеиваясь вместе с подручным, вдруг посерьезнел и продолжил:

– Говоришь, он нож вытащил?

– Да. Сэнпати клянется – в глазах у него прямо блеснул металл в свете костра.

– Это еще чуднее, – буркнул Хансити. – Если такую особь оставить без присмотра, от него недалеко и до настоящей беды. Кто знает, на что он решится, если голод прижмет. Ладно. Я еще поразмыслю над этим. А ты смотри в оба, не спускай глаз с реки.

Отпустив Кодзиро, Хансити долго пребывал в раздумье. По всему выходило, что этот человек – вовсе не простой бродяга. Раз он постоянно обретается в воде, всплывает в самых неожиданных местах, да еще и носит при себе оружие – значит, рано или поздно его непременно придется ловить.

Наутро, когда небо вновь налилось свинцовой тяжестью и готово было вот-вот пролиться дождем, Хансити вышел со двора – и тут же у первого перекрестка столкнулся с молодым лодочником Сэйдзи из харчевни Ямаиси.

– А, это ты. Куда это ты так спешишь спозаранку?

– К вам как раз и спешу, старшина, – ответил тот, торопливо придвигаясь ближе. – Случайно сегодня утром такое выследил, что просто не мог не прибежать к вашему порогу.

Оказалось, накануне пополудни, когда работы на пристани было немного, Сэйдзи отправился проведать своего приятеля в Комэ. По дороге ему навстречу попалась женщина, возвращавшаяся из общественной бани. В руках она несла банные принадлежности, а над головой держала раскрытый зонт. Сэйдзи из любопытства заглянул под зонт и обмер: перед ним была та самая пассажирка с лодки в день отлива – та, что, по его словам, во время бури говорила на песке со странным человеком.

– Негоже было спускать такое с рук, – продолжал лодочник. – Я тотчас развернулся и пошел за нею тенью. И довел до самого крыльца. Она вошла в ладный домик с живой изгородью, что стоит подле черепичной мастерской. Я потом окольными путями у соседей всё разузнал: зовут её Отова, и будто бы она живет на содержании у какого-то почтенного приказчика из Киботи. Домик с виду ухоженный, чистый.

– Хорошо сработано. Спасибо, что сразу пришел.

Оставив Сэйдзи, Хансити остановился и погрузился в мысли. Значит, люди с той лодки и странный морской бродяга всё-таки были связаны незримой нитью. Женщина в тот памятный

Он переправился через реку и зашагал в сторону указанного квартала. Пейзаж тех мест в ту пору мало чем отличался от картин, что описывал в своих романах Тамэнага Сюнсуй: редкие дома, скрытые за густыми изгородями, тихие пруды, заросшие берега и раскисшие глинистые тропинки. Когда он добрался до нужного места, у соседней черепичной мастерской как раз привычно громыхали тяжелыми глиняными формами. Между строениями виднелось старое, почерневшее от времени колодезное срубье, а подле него пышно цвела большая гортензия.

Хансити для вида заглянул в колодец, а после, улучив момент, осторожно посмотрел через зелень изгороди на дом Отовы. Жилище и впрямь оказалось небогатым, но на редкость аккуратным и опрятным. В саду тоже густо, тяжелыми шапками цвела гортензия. В этот самый миг из недр дома донесся недовольный женский голос:

– Ну что за напасть! Опять кости прямо в сад выкинули… Эй, Тиё, поди-ка немедля выбрось это на помойку.

Минуту спустя на садовую дорожку вышла молоденькая служанка с метелкой и совком и принялась поспешно сгребать рыбьи остовы. Хансити пригнулся и подкрался поближе, насколько позволяла изгородь. Он увидел, что это были кости от сырой рыбы, причем обглоданы они были с какой-то нечеловеческой, пугающей аккуратностью. Когда девочка скрылась в доме, сыщик заглянул в помойную яму и убедился, что там и прежде уже скопилось немало подобных остовов. Это открытие его не на шутку насторожило.

Он вернулся к колодцу. В это время из черепичной мастерской вышла хозяйка с большой охапкой белья. Хансити заговорил с нею, прикинувшись прохожим, уточняющим дорогу, а затем ловко перевел беседу на соседей и выспросил, в какой лавке они обычно покупают провизию. Женщина, ничего не заподозрив, ответила охотно: закупаются они у Рыботоры, что всего в полуквартале отсюда, там же берут и готовые блюда.

В самой рыбной лавке Хансити удалось разузнать еще больше подробностей. В доме Отовы жили лишь она сама да верная служанка Тиё. Все знали, что содержит её приказчик из Киба, и жила она, по меркам квартала, довольно вольно. Когда наведывался её покровитель, они всегда заказывали из лавки по три-четыре изысканных блюда разом. Но вот что странно: с самого конца марта из этого дома стали брать особенно много именно сырой, неразделанной рыбы. При этом ни собак, ни кошек, как утверждали лавочники, у них отродясь не держали.

После этого разговора в голове у Хансити почти окончательно сложилась ясная и пугающая картина происходящего.

IV

Теперь, казалось бы, оставалось лишь призвать Отову и подвергнуть её допросу. Однако этой женщине уже перевалило за тридцать; она вела жизнь содержанки и, как понимал Хансити, обладала характером отнюдь не слабым. Старый сыщик по опыту знал, что упрямая женщина порой бывает куда более крепким орешком, нежели мужчина. Ежели она решит стоять на своём до последнего, одними лишь расспросами из неё истины не вытянешь. Требовались такие улики, перед лицом которых всякое запирательство стало бы немыслимым.

И вот, возвращаясь от рыбной лавки, Хансити как раз приметил Тиё – ту самую юную служанку, которая, судя по всему, вновь отправилась за припасами.

– Эй, Тиё, Тиё! – окликнул он её с таким видом, точно они были старыми знакомцами.

Девушка в изумлении обернулась, и тогда Хансити, приняв самое добродушное и простодушное выражение лица, подошёл ближе.

– Я родственник Рыботоры, – вкрадчиво заговорил он. – Гощу у них уже несколько дней. Неужто ты не приметила меня вчера, когда за рыбой заходила? Ты ведь тогда брала одну кефаль, две форели и тунца-невеличку, не так ли? Я в тот миг как раз в глубине лавки сидел.

Тиё хранила молчание, растерянно глядя на незнакомца.

– Пойдём-ка вон туда, – предложил он, словно желая укрыться от порывистого ветра, и мягко подвёл её под сень старого вяза у дороги. – Видишь ли, какое дело: у Рыботоры в книге всё отмечено. То вы заказываете изысканные готовые блюда, когда к вам жалует тот господин из Киба, а то вдруг начинаете брать гору сырой рыбы. И это, заметь, не разовый случай. Кто же у вас её поедает в таком количестве? Ведь ни собак, ни кошек в доме вы не держите. Ну же? Не молчи.

Она по-прежнему стояла, потупив взор. Тогда Хансити чуть крепче, но без грубости взял её за руку.

– И вот ещё что. Ведь есть же в вашем доме некий гость, не так ли? Не родственник он и не тот приказчик из Киба. Кто-то совсем другой. Кто он? И откуда взялся?

Девушка смертельно побледнела и едва слышно пролепетала:

– Не знаю…

– Не лги мне, – промолвил Хансити мягко, но в голосе его теперь зазвенела суровая сталь. – Если бы в доме вовсе никого постороннего не было, ты бы так и отрезала: «Нет у нас никого». А ты лишь твердишь «не знаю». Стало быть, он там. Кто этот человек?

Наконец, не выдержав натиска, Тиё горько расплакалась и заговорила. Оказалось, что ещё около Нового года в доме Отовы и впрямь объявился некий странный мужчина. Откуда он явился, служанка не ведала. Отове, по-видимому, этот человек был знаком и прежде, ибо хозяйка немедленно распорядилась спрятать его в тёмном чулане и строго-настрого велела Тиё держать язык за зубами. Днём постоялец спал, а с наступлением сумерек уходил в неизвестном направлении и возвращался лишь в глухую пору ночи. При этом он с какой-то звериной жадностью поедал сырую рыбу, и если ему её не подавали в срок, он так яростно сверкал глазами, что и хозяйка, и служанка замирали от смертного ужаса. Всякий раз, возвращаясь под утро, он приносил с собой короткий остро заточенный нож.

– И вчера ночью он тоже вернулся? – осведомился Хансити.

– Да… ещё до первых лучей. И утром сразу съел маленького тунца. Кости те я потом и выбрасывала в сад.

– А в сей миг он где находится?

– В чулане… почивает.

Добившись этого признания, Хансити немедля препроводил девушку в рыбную лавку. Там он распорядился, чтобы хозяева присмотрели за нею, а сам быстро вызвал двух своих верных подручных. Вместе с ними он без промедления вошёл в дом Отовы. Но, к его величайшему разочарованию, в чулане было пусто. Не оказалось в доме и самой Отовы. Взглянув на разбросанные в беспорядке ящики и вывороченные из комодов вещи, Хансити сразу понял: они пустились в бега. Вероятно,

Однако Хансити не привык отступать. Он тотчас устроил засаду в опустевшем жилище. Судя по словам Тиё, покровитель-приказчик из Киба должен был явиться этим вечером. Предчувствие не обмануло сыщика: после шести часов к дому действительно подошёл мужчина лет сорока в сопровождении двоих спутников. Едва они переступили порог, Хансити с подручными бросились на них. Двоих удалось скрутить мгновенно, но сам «благодетель» проявил яростное сопротивление: он выхватил нож и принялся отбиваться с отчаянием обречённого. Двое помощников Хансити получили порезы, и преступника едва не упустили, но в конце концов Хансити и Кодзиро настигли его в дорожной грязи и повалили на землю.

К великому изумлению властей, задержанные оказались вовсе не мирными горожанами, а морскими разбойниками. Главаря шайки звали Кихэй. На людях он искусно выдавал себя за степенного приказчика лесоторговца из Киба, но на деле верховодил бандой, промышлявшей грабежом на морских путях: они уводили лодки и тяжело гружёные баржи подле Синагавы и Цукуды, а порою дерзали заходить и дальше, к побережьям Кадзуса и Босо. Сообщниками его были некие Рокудзо, Сигэкити, Мондзи и Тэцудзо. Все они имели вид добропорядочных обывателей, скрывая под этим личину морских налётчиков. Отова, уроженка Кисарадзу, прежде служившая в чайном доме, прекрасно знала об истинном ремесле своего содержателя и всё же принимала его милости.

Что же до загадочного мужчины, Кихэй на допросе поведал удивительную вещь. Около минувшего октября их шайка возвращалась с удачного промысла от берегов Босо. В серебристом свете луны они приметили некое существо, упорно плывущее вслед за лодкой. Сперва разбойники не могли взять в толк, что это – человек, морской зверь или неведомый дух. Наконец они разглядели: облик человеческий. В лодке даже пошли толки, не русалка ли это. Они замедлили ход, и странный пловец подобрался к самому борту. Кихэй, обуздав страх, велел втащить его в лодку. Мокрый, точно только что выловленная рыба, незнакомец уселся у борта и первым делом хрипло потребовал пищи. Ему подали чашку риса – он с жадностью проглотил несколько порций подряд. Стало ясно, что перед ними действительно человек. Однако кто он, откуда явился и как оказался один в открытом море – оставалось совершенной тайной. На все расспросы он отвечал бессвязно и путано, лишь настойчиво просил довезти его до Эдо.

Поначалу его хотели просто столкнуть обратно в волны. Но едва это было исполнено, как он вновь вынырнул и с неимоверным упорством поплыл следом. Он двигался так стремительно, что пиратам стало не по себе. Морские разбойники, при всей своей отчаянности, были людьми суеверными. Им почудилось, что если они окончательно отринут этого «морского человека», на их головы падет страшное проклятие. Тогда они вновь втянули его на борт и доставили к берегу. В Канэсуги его пытались оставить, но он тенью следовал за ними. В итоге один из людей Кихэя, обитавший в Синагаве, приютил его у себя. Однако вскоре странный гость сам отыскал дорогу сперва в дом главаря, а затем и в обитель Отовы. Он оказался существом не только прожорливым, но и пугающим: питал страсть к сырой рыбе, никогда не расставался с ножом и мало-помалу начал полновластно хозяйничать в обоих домах.

Поначалу разбойники лишь трепетали перед ним. Затем они приметили, что гость в морской стихии чувствует себя как дома и обладает даром предчувствовать бурю. После памятного случая на отливе их суеверное почтение лишь окрепло. Грабители уверились, что это существо приносит им удачу в тёмных делах. С тех пор они стали брать его с собой в море как некий живой талисман. Между собой они величали его не иначе как Сэнсэй – «учитель». Что же до Отовы, то она, по словам Кихэя, в конце концов попала к нему в полное и беспрекословное рабство. Её покровитель, хоть и был закоренелым бандитом, сам ощущал перед морским гостем нечто вроде священного ужаса и не смел открыто вступить с ним в схватку.

Когда же Хансити и его помощники начали сужать кольцо и увели из дома служанку Тиё, Отова в панике бросилась предупреждать своего постояльца. Тот властно велел ей немедля собирать вещи и бежать. Она пыталась было сопротивляться, но человек замахнулся ножом, и несчастной пришлось подчиниться его воле. Они скрылись из города, днём таясь в прибрежных зарослях, а по ночам уходя всё дальше к Сэндзю и плотине у Сиои. Там они некоторое время влачили существование в сырой яме под насыпью. Но этот союз не мог длиться долго. Отова, осознав, что её ждёт неминуемая гибель, предприняла попытку к бегству. Вспыхнула ссора, и безумный спутник полоснул её ножом под левую грудь. Бездыханное тело женщины позже и обнаружили у берега Ханэда.

– Ну а что же стало с самим этим морским монахом? – поинтересовался я.

– Его схватили позже, уже в Канагаве, – ответил старик. – Он совершил оплошность, попытавшись продать одежды убитой им женщины, и на этом его след и был взят. К тому времени он уже успел сбрить свою дикую бороду и коротко обкорнал волосы, так что на прежнее морское чудовище походил уже мало. Звали его Мандзити. А подлинное его прозвище, данное за крутой нрав и морские повадки, было – морской монах.

V

– Морской монах? – переспросил я, всё еще находясь под впечатлением от его рассказа.

– Именно так, – кивнул старик, неспешно раскуривая трубку. – Это прозвище закрепилось за ним задолго до того, как его имя всплыло в наших докладах. Родом он был из верховий провинции Кадзуса, из семьи бедного рыбака. С самых малых лет он чувствовал себя в воде так, как иной на твердой земле не бегает. В умении плавать и держаться в волнах ему не было равных во всей округе, за что соседи и прозвали его морским монахом. Позже судьбина его пошла наперекосяк: связался с дурным людом, совершил лихо и в наказание был сослан на один из далеких островов Идзу. Десять лет он влачил там существование, но в конце концов тоска по воле взяла свое, и он решился на дерзкий побег. Лодок под рукой не оказалось, стража бдила, и тогда он однажды глухой ночью попросту прыгнул в кипящее море и поплыл прочь.

– Но ведь от тех островов до материка – бескрайние воды, страшное расстояние для человека…

– Вот именно. В этом-то и крылся весь нечеловеческий ужас его затеи, – отозвался Хансити. – Разумеется, даже он не мог одолеть такое пространство

Старик пояснил, что поначалу беглец и вправду намеревался вернуться в родные края, в Кадзусу. Но, заприметив, что шайка Кихэя промышляет разбоем, быстро смекнул: держаться таких людей ему куда сподручнее и выгоднее. Домой идти было опасно – старые знакомцы могли признать в нем каторжанина и выдать властям. А в Эдо, под крылом морских бандитов, можно было надежно затаиться и сытно жить. Тем более что у Кихэя и его головорезов, при всей их отчаянности, была одна слабость: они до дрожи в коленях боялись всего сверхъестественного.

– Вот он и принялся разыгрывать перед ними роль не то юродивого, не то водяного чудовища, – продолжал старик. – Нельзя сказать, что он во всем притворялся: человек он был и без того жутковатый, ожесточившийся, а после десяти лет островной жизни и вовсе одичал. Но кое-какие черты он подчеркивал нарочно. Сырую рыбу поглощал прилюдно, чтобы нагнать страху на сообщников. Глаза пучил, хранил зловещее молчание, когда ему это было на руку, а когда того требовал случай – принимался неистово кричать о приближении бури. В штормах и приливах он, надо отдать ему должное, понимал немало: прожив столько лет в обнимку с морем, нельзя не научиться читать знаки на небе и чувствовать перемену ветра. Был ли он при этом великим провидцем – за то я и сейчас не поручусь. Может, глаз у него был по-особенному наметан, а может, просто удача сопутствовала ему в предсказаниях. Но для таких суеверных дураков, как Кихэй, и этого хватало с избытком.

– А какова была его дальнейшая участь?

– А дальше его, конечно, повязали. Побег из ссылки, убийство несчастной Отовы, разбойные дела шайки – улик против него набралось предостаточно. Кончил он свой путь на плахе. Кихэя и его подручных тоже скрутили всех до единого, никому уйти не удалось. Только вот один пустяк занимает меня и по сей день: сколько в этом человеке было истинной дикости, а сколько – холодного, змеиного расчета? Сдается мне, и того и другого в нем было поровну. Оттого-то образ его и вышел таким зловещим.

Старик на мгновение умолк, глядя на тающий дымок своей трубки, а затем усмехнулся.

– А знаете, ведь и после того как его не стало, люди в прибрежных лавках еще долго шептались, будто в ненастные, штормовые вечера какой-то обросший волосами человек вновь выныривает из пены у Синагавы и хрипло просит сырой рыбы. Ну, это уж, сами понимаете, пустые домыслы. Человека давно в живых нет – а страх перед ним в сердцах остался. Удивительно, но страх у людей порой куда живучее самого человека.

На этом старик Хансити завершил свой рассказ. А мне, пока я слушал его неспешную речь, всё время виделось то ясное весеннее море у Синагавы, то безумец с растрепанной гривой, то бездонная черная вода, по которой одинокий пловец движется в ночи, словно существо и впрямь не совсем человеческой природы.

Оборотень-гинкго

化け銀杏

I

В ту пору дел у меня было невпроворот, и случалось так, что я по три, а то и по четыре месяца кряду не показывался на пороге дома старика Хансити. Однако когда я, словно внезапно спохватившись, заглядывал к нему без особого на то повода, он неизменно встречал меня всё с той же мягкой и доброй улыбкой.

– Что это с вами сталось? – говаривал он. – Давненько вас не было видно. Работы, верно, навалилось много? Ну и прекрасно, так и должно быть. Молодому человеку негоже вечно отираться подле одних лишь стариков. Но знаете, когда сам состаришься, молодежь почему-то становится особенно дорога сердцу. Из всех, кто ко мне нынче захаживает, вы один только и есть настоящий молодой человек. Сыну моему уже сорок миновало, он иной раз навещает меня с внуком, но внук, напротив, еще слишком уж мал. Ха-ха-ха!

И в самом деле, у Хансити, по-видимому, бывали люди исключительно его поколения – одни лишь почтенные старики. Как-то раз он даже обмолвился, и в голосе его тогда проскользнула непритворная тоска, что старые друзья его один за другим уходят в мир иной.

И вот однажды, вечером двадцать девятого дня двенадцатого месяца, я пришел к нему в дом в Акасаке, неся с собой скромную коробку сладостей – и в знак извинения за столь долгое отсутствие, и в качестве традиционного новогоднего подношения. Старик как раз провожал до самых ворот двоих гостей. Один из них был пожилой мужчина весьма почтенного вида, другой – человек помоложе. Они вежливо раскланялись с хозяином и удалились.

– Прошу вас, проходите в дом.

Когда меня провели в комнату, я сразу приметил, что старик нынче пребывает в особенном оживлении. Едва я успел устроиться на циновке, как он, посмеиваясь, промолвил:

– Те двое, с которыми вы только что столкнулись у ворот, – мои давние и добрые знакомые. Старшего величают Мидзухара Тюдзабуро, а младший – его родной сын. Обитают они ныне в Иокогаме, а это, сами понимаете, место от Токио неблизкое, так что видимся мы не столь часто, как хотелось бы. Но всё же они не забывают старика и раза три-четыре в год непременно наносят визит. Вот и сегодня пожаловали с новогодним даром и просидели у меня с самого полудня до того часа, когда на улицах начали зажигать огни.

– Значит, они из Иокогамы? – отозвался я. – Теперь мне ясно, отчего одеты они были столь щегольски и по последней моде.

– Да-да, именно так, – с гордостью кивнул старик. – Сейчас у них, судя по всему, дела идут превосходно. Старший, Мидзухара-сан, моложе меня лет на семь или восемь, но держится молодцом – любо-дорого посмотреть на его осанку. А ведь когда-то и он жил в Эдо… Впрочем, именно с теми временами как раз и связана одна любопытная история.

Я и сам еще не успел ни о чем его попросить, а он уже начал свой рассказ – повествование о том, как судьба связала его с неким иокогамским купцом по фамилии Мидзухара.

Случилось это двадцать четвертого дня одиннадцатого месяца первого года Бункю. В Нихонбаси, на улице Тори-хатагоматё, в ту пору стояла лавка зажиточного

– Дело это, почтенный Дзюбэй, касается не меня лично, однако, всецело полагаясь на вашу безупречную репутацию, я хотел бы посоветоваться с вами кое о чем чрезвычайном.

Как оказалось, в доме Инагавы долгие годы хранился старинный большой свиток кисти прославленного Кано Танюсая. На нем был запечатлен свирепый демон, и в усадьбе этот свиток почитали почти как семейную реликвию и сокровище рода. Но теперь, в силу неких неотложных и стесненных обстоятельств, его намеревались продать за пятьсот рё. Кавачия, будучи богатым купцом, имел свободный вход в дома многих знатных особ, а сам Дзюбэй слыл тонким знатоком и ценителем живописи и каллиграфии, так что слова Гэнъэмона вмиг пробудили в нем живейший интерес. Однако он не мог дать окончательный ответ единолично, не посоветовавшись с приказчиками, а потому молвил, что сперва обсудит дело со своими старшими помощниками, а затем пришлет верный ответ.

– Но дело это, по некоторым веским причинам, требует великой спешности, – заметил Гэнъэмон, уже поднимаясь с места. – Было бы в высшей степени желательно получить ваш ответ еще нынешним вечером. Возможно ли это устроить?

– Разумеется. Не позже сегодняшнего вечера я непременно дам вам знать.

– В таком случае, буду ждать.

С этими словами управляющий откланялся и ушел. Дзюбэй же, не теряя ни минуты, созвал приказчиков и в подробностях изложил им суть предложения. Те, как и подобает осторожным купцам, были куда осмотрительнее своего хозяина и решительно воспротивились тому, чтобы отдавать целых пятьсот рё за свиток, пусть даже и столь знаменитого мастера. Но хозяин был слишком очарован этим произведением, чтобы так просто отступиться. После долгих и жарких споров сошлись на том, что, пожалуй, за половину названной суммы, то есть за двести пятьдесят рё, свиток еще можно было бы забрать в лавку. Поскольку в усадьбе просили ответа без промедления, туда решено было тотчас же послать молодого старшего приказчика по имени Тюдзабуро.

Когда тот уже собрался переступить порог, Дзюбэй подозвал его обратно и, отведя в сторону, шепнул на ухо:

– Послушай, Тюдзабуро. Если слишком грубо и напористо сбивать цену на такую драгоценную вещь, это может прийтись самураям не по сердцу. Поэтому, если на двести пятьдесят рё они никак не согласятся, ты волен поднять сумму и до трехсот пятидесяти. Только смотри, прочим приказчикам в лавке об этом ни единого слова. Я отдельно вручаю тебе еще сто рё. Действуй по обстоятельствам и усмотрению.

Эти сто рё, переданные ему тайком, вместе с основными двумястами пятьюдесятью Тюдзабуро надежно спрятал в свой поясной кошель и поспешил в Морикава-дзюку. Там его вновь принял управляющий Гэнъэмон. Тюдзабуро, следуя купеческой хитрости, для начала предложил лишь половину запрашиваемой суммы, но Гэнъэмон, нахмурившись и выказав неудовольствие, ответил:

– Пусть вы и торговый человек, но предлагать ровно половину за такое сокровище – это уж слишком жестоко. Впрочем, я не ведаю, что на это изволит сказать сам господин. Подождите здесь, я пойду и испрошу его воли.

Тюдзабуро пришлось томиться в ожидании около получаса. Наконец Гэнъэмон снова вышел к нему.

– Мы долго обсуждали это с господином, – начал он степенно. – Разумеется, уступить вдвое сразу для нашего дома невозможно. Но у нас и вправду возникло весьма спешное обстоятельство, требующее средств, и потому мы готовы пойти вам навстречу. Однако речь идет не о том, чтобы просто продать свиток за двести пятьдесят рё. Мы готовы оставить его у вас в залог под эту самую сумму. Срок договора – пять лет. По прошествии пяти лет мы обязуемся выкупить его обратно, прибавив к основному капиталу двадцать пять рё и один бу в качестве процентов. Если же по истечении этого срока выкуп не состоится, свиток можете считать окончательно перешедшим в вашу собственность. Устроит ли вашу лавку такое условие?

Тюдзабуро на мгновение задумался. Их торговый дом не был ростовщическим заведением; брать свиток в залог и, по существу, выдавать под него деньги было для них делом не совсем привычным и не слишком удобным. Однако он помнил, как сильно хозяин всей душой желал заполучить этот свиток, и возвращаться назад с пустыми руками Тюдзабуро никак не хотелось. После недолгого раздумья он всё же решился принять предложенное условие.

– Что ж, благодарю вас. Будем считать, что дело улажено, – с явным облегчением в голосе промолвил Гэнъэмон. – Господин будет доволен таким исходом, да и я сам тоже теперь могу наконец перевести дух.

Тюдзабуро уже было собирался откланяться, но его задержали: из покоев усадьбы по распоряжению хозяина подали ужин. Гэнъэмон радушно угощал его сакэ, и Тюдзабуро, хотя и имел обыкновение пить совсем немного, незаметно для самого себя осушил не одну чашку. Спохватился он лишь тогда, когда услышал далекий звук колокола, пробившего шесть часов вечера.

– Будьте как можно осторожнее с таким сокровищем, – напутствовал его Гэнъэмон.

Тюдзабуро еще раз самым тщательным образом осмотрел свиток. Он был бережно завернут в старинную китайскую парчу, уложен в ящик из древесины павлонии, а сверху всё это надежно обвязали большим фуросики из плотной и дорогой ткани карасан. Под мышку он крепко прижал увесистый сверток, в свободную руку взял выданный ему из дома бумажный фонарь и вышел за ворота усадьбы.

Но на дворе стоял уже конец ноября, дни в ту пору были совсем короткими, и снаружи давно воцарилась густая тьма. Вдобавок к этому, еще с самого полудня дул сухой и пронизывающий до костей холодный ветер с далеких гор Титибу, а теперь он уже нес с собою снег: в темноте перед глазами то и дело мелькали белые холодные крупинки. Зонта у Тюдзабуро с собою не было. Чтобы ни в коем случае не намочить драгоценную ношу, он снял сверток со спины и еще крепче прижал его под левую руку. Он торопился как можно скорее выбраться в городские кварталы, где можно было бы нанять паланкин. Но, пробираясь по безлюдной и темной улице, вдоль которой тянулись ограды самурайских усадеб, он внезапно поскользнулся на раскисшей, мокрой дороге, упал навзничь и

Сам он, к великому счастью, не получил ушибов, но внезапно погасший фонарь привел его в крайнее замешательство. До оживленных городских улиц было еще далеко, а поблизости в этой тьме не было видно ни единой караульни или огня. Он продолжал путь почти на ощупь, кое-как различая очертания дороги в кромешной темноте. Дождь, перемешанный со снегом, становился всё сильнее. Лицо приказчика нещадно секло холодной крупой, руки начали коченеть от стужи, а он, дрожа всем телом и обнимая обеими руками свой драгоценный сверток, брел дальше сквозь непогоду – и вдруг приметил где-то сбоку в вышине слабый, почти призрачный свет. Над его головой в ту же секунду шумно и зловеще вспорхнула какая-то ночная птица. Подняв испуганный взгляд на огромную темную крону дерева, Тюдзабуро внезапно похолодел от ужаса.

Это был не кто иной, как тот самый прославленный в Морикава-дзюку заколдованный гинкго, что рос при храме Сёэндзи.

Могучее дерево это высоко поднималось над старой глинобитной стеной храма и разбрасывало свои мощные ветви чуть ли не на всю ширину улицы, так что даже в самый ясный день под ним всегда лежала густая и мрачная тень. О нем среди горожан ходили всевозможные жуткие и леденящие кровь рассказы. Поговаривали, будто дерево это иногда оборачивается маленьким ребенком и тушит фонари запоздалым прохожим. Или будто однажды на самой верхушке его видели придворную даму древних времен, сидевшую с веером в руках. Одним несчастным прохожим под его ветвями будто бы невидимая сила подставляла подножку в темноте, других хватала за ворот и с силой швыряла наземь. В те суеверные времена все эти россказни охотно и без тени сомнения принимали за чистую правду. И вот теперь, в этот холодный дождливый вечер, завидев над собою колышущуюся черную массу этого исполинского дерева, Тюдзабуро вдруг почувствовал, как сердце его сжал настоящий, первобытный ужас. Днем ему, конечно, и в голову бы не пришло поддаваться страхам, но теперь, под пеленой снега и дождя, в непроглядной ночной тьме, у самого подножия этого проклятого гинкго, ноги его словно намертво приросли к сырой земле.

Однако и повернуть назад он тоже не мог. Собрав в кулак всю свою волю, он сделал решительный шаг под нависающие ветви гинкго. В ту же самую минуту с верхушки дерева на него вдруг обрушился ледяной порыв ветра – точно его кто-то нарочно спустил сверху вниз. И в тот же миг чья-то невидимая, но крепкая рука мертвой хваткой схватила Тюдзабуро за ворот и с такой нечеловеческой силой швырнула его в узкую канаву у самой стены, что он мгновенно потерял сознание. Ветер еще раз торжествующе пронесся над ним, и огромный гинкго, качнув всем своим тяжелым телом, зашелестел листвой, словно издавая приглушенный злобный смех.

II

– Господин… господин, что с вами стряслось? Эй, придите же в себя…

От этих настойчивых окликов Тюдзабуро наконец разомкнул веки и увидел склонившегося над ним человека с бумажным фонарем в руке. То был плотник из квартала Ситая по имени Минэдзо: именно он, волею случая, обнаружил Тюдзабуро лежащим без чувств под сенью заколдованного гинкго.

– Благодарю вас… – едва слышно пролепетал Тюдзабуро, пытаясь совладать с дрожью.

Он машинально сунул руку за пазуху и в то же мгновение похолодел: те сто рё, которые хозяин тайно вручил ему сверх основной суммы, исчезли вместе с поясным кошелем. Озираясь в немом ужасе, он осознал, что и драгоценный свиток, который он так бережно прижимал под мышкой, бесследно пропал вместе с парчовой оберткой и футляром. С него успели стащить даже верхнее хаори. Не выдержав тяжести потери, Тюдзабуро закрыл лицо руками и зарыдал в голос.

Минэдзо оказался человеком редкой доброты. Хоть ему самому и надлежало поспешать в Комагомэ, он отринул все дела, поднял изгвазданного в грязи Тюдзабуро, кое-как привел его в чувство и вывел на освещенную улицу Хонго. Там он усадил его в паланкин знакомых носильщиков, строго наказав доставить беднягу прямиком в лавку Кавачия. В самой лавке к тому времени уже воцарилась тревога; там как раз обсуждали, не пора ли высылать кого-нибудь навстречу задержавшемуся приказчику, когда паланкин наконец опустили у порога. Тюдзабуро предстал перед домашними бледным как полотно – казалось, из него вынули добрую половину души.

Разумеется, оставить столь дерзкое злодеяние без разбирательства было немыслимо. Сперва известие отправили в усадьбу Инагава, а вслед за тем о случившемся было официально подано в городскую магистратуру. Поскольку всё произошло в непроглядной тьме и Тюдзабуро лишился сознания в тот же миг, когда его швырнули оземь, он не мог указать на нападавшего. Однако одно оставалось ясным: это едва ли было проделкой самого заколдованного дерева. Можно было обладать сколь угодно живым воображением и верить, что подножку подставил дух гинкго, но ведь кто-то вполне земной после этого снял с бесчувственного тела и хаори, и кошель с золотом, и бесценный свиток. Стало быть, под покровом легенды действовал живой человек.

Первоначально расследование поручили оккаппики по имени Кимпэй из Ямасироя, чей участок располагался в Хонго. Но Кимпэй как раз в те дни слег с тяжелым недугом, и потому дело передали на соседний участок – так оно и попало в руки Хансити из Канды.

– Первым делом подозрение падает на людей из усадьбы Инагава, – прямо заявил Хансити, едва ознакомившись с обстоятельствами дела.

Он рассудил так: Тюдзабуро могли нарочно напоить в усадьбе, дождаться, пока он отправится в путь один, а затем проследить за ним и, перехватив на безлюдной дороге, силой отобрать свиток назад. Подобные бесчестные уловки не были редкостью для обедневших вассалов при захудалых домах. Поэтому Хансити тотчас разослал своих людей и принялся исподволь наводить справки о делах усадьбы.

Однако эта нить никуда не привела. В доме Инагава, как вскоре выяснилось, и впрямь тяготились скудостью средств, но ничего подозрительного за домочадцами не замечалось. Ни управляющий Гэнъэмон, ни кто-либо из рядовых слуг не начал вдруг сорить деньгами, не сбывал тайком редкости и не закладывал ничего, что напоминало бы похищенное сокровище. Конечно, само по себе отсутствие следов еще не гарантировало полной невиновности, но первоначальная уверенность Хансити пошатнулась.

Тогда он решил сменить направление поиска и стал подробно расспрашивать о самом месте происшествия и о людях, чья жизнь так или иначе соприкасалась с заколдованным гинкго. Прежде всего он побеседовал с Минэдзо, тем самым плотником, что пришел на помощь Тюдзабуро. Минэдзо поведал, что, возвращаясь домой в поздний час, заприметил под деревом распростертое тело. Вокруг,

– Может, и вправду само дерево его толкнуло, – угрюмо обронил Минэдзо. – Люди ведь в народе зря болтать не станут.

– Дерево, говоришь? – иронично прищурился Хансити. – А кошель и свиток тоже дерево себе за пазуху спрятало?

Плотник смутился и не нашелся что ответить. После этого Хансити принялся расспрашивать окрестных жильцов и уличных торговцев. И тут обнаружилось нечто любопытное: незадолго до рокового вечера многие в один голос начали замечать возле храма и подле самого гинкго некую молодую женщину. Её видели то в сумерках, то в предвечерний час, а то и в глухую пору ночи. Одни уверяли, будто обликом она напоминает городскую девицу, другие признавали в ней женщину из чайного дома, а другие и вовсе называли призраком. Она то замирала под ветвями дерева, то внезапно исчезала за храмовой оградой. Особенно уверенно об этом твердил Сэйтаро, молодой владелец железной лавки.

– Женщина? – переспрашивал Хансити, ловя каждую деталь. – Какова же она собой?

– Молодая, – подтверждал Сэйтаро. – Лет двадцати от роду, а то и меньше. Лица я её в сумерках толком не разобрал, но по всей осанке – недурна собой. Только ведет себя странно: стоит под этим проклятым гинкго совсем одна, а потом точно сквозь землю проваливается.

Хансити рассудил, что если это не плод суеверного страха и не пустая уличная басня, то здесь может скрываться живая и весьма важная нить. Однако поиски в самом храме Сёэндзи вновь завели следствие в тупик. Настоятель в те дни пребывал в отъезде, и всеми делами заправлял молодой служка по имени Энъё. О нем принялись собирать сведения: не скрывается ли за храмовыми стенами тайная связь с женщиной? Но люди, посланные Хансити, вскоре донесли, что Энъё хоть и питает слабость к выпивке сверх всякой меры, однако в порочных связях не замечен. Фигура таинственной незнакомки по-прежнему оставалась окутанной туманом.

Вторая часть расследования, казалось, окончательно зашла в глухую стену. Но вот, шестнадцатого дня двенадцатого месяца, едва рассвело, к Хансити вновь пожаловал Тюдзабуро из лавки Кавачия.

– Ну что, господин приказчик, – встретил его Хансити. – Прошу простить, что дело тянется медленнее, чем хотелось бы. Но не теряйте духа: до конца года я непременно выведу злодеев на чистую воду.

– Я пришел именно за этим, – негромко отозвался Тюдзабуро. – Мой хозяин вчера вечером, волею случая, увидел в одном месте тот самый похищенный свиток.

– Что вы говорите? – Хансити мгновенно подобрался. – Где же именно это произошло?

По словам Тюдзабуро, накануне в квартале Гэнсукэ-тё, что в районе Сиба, в ломбарде под названием Мисимая, проходила чайная встреча. Хозяин Кавачии, Дзюбэй, был в числе приглашенных гостей. В разгар беседы владелец ломбарда, желая блеснуть перед знатоками, вынес недавно приобретенную им редкость – и ею оказался именно тот самый свиток Кано Танюсая с изображением демона. Дзюбэй до этого не видел сокровища своими глазами, но, сопоставив рассказ приказчика, описание управляющего Гэнъэмона и все приметы вещи – сюжет, старинную парчу, павлониевый ящик и каллиграфию на крышке, – пришел к полной уверенности, что перед ним именно пропавшее достояние дома Инагава. И, что было особенно важно, он не сомневался в подлинности шедевра.

– А удалось ли разузнать, каким путем свиток попал в руки ростовщика? – осведомился Хансити.

– Дзюбэй-сан осторожно коснулся этого вопроса в разговоре, – пояснил Тюдзабуро. – Хозяин Мисимая обронил лишь одно: вещь была передана из некоего большого дома в Усигомэ, что подле холма Акаги, причем его убедительно просили не разглашать имен.

– Усигомэ, подле Акаги… – задумчиво повторил Хансити.

Теперь ход дела вновь принял неожиданный оборот. Раз свиток объявился в ломбарде именно таким образом, это значило лишь одно: либо кто-то намеренно запутывал следы, либо сокровище уже успело пройти через несколько рук.

– Добро, – заключил Хансити. – Это уже не призрачные тени, а настоящая зацепка. Теперь я лично займусь этим делом со всем усердием.

На этом Тюдзабуро откланялся. Итак, вместо заколдованного дерева и неуловимого призрака в руках у Хансити оказался осязаемый след – сам похищенный свиток. Но в то же время образ молодой женщины у стен храма Сёэндзи по-прежнему занимал мысли сыщика. Он всем своим чутьем ощущал, что эти две нити – реальная и загадочная – в какой-то точке непременно должны сплестись в единый узел.

III

Когда Тюдзабуро воротился в лавку Кавачия и во всех красках живописал хозяину последние новости, тот, как и следовало ожидать, пришел в совершеннейшее смятение. Но сколь бы ни было горько сознавать потерю и редкостного свитка, и звонкой монеты, Дзюбэя куда сильнее терзало иное подозрение: а не подсунули ли ему в усадьбе Инагава под видом родового сокровища искусно исполненную подделку? Если так, всё дело принимало совсем иной, куда более скверный оборот.

Тюдзабуро, будучи еще молодым и не искушенным в хитросплетениях столичной жизни, поначалу не сразу уразумел всю глубину этих опасений. Однако, поразмыслив на досуге, он пришел к мысли, что в словах почтенного Хансити таится немалая доля истины. И вот, как уже было упомянуто, на следующее утро он самолично поспешил к сыщику, чтобы поведать о том, что утраченный свиток внезапно всплыл в одном из столичных ломбардов.

Обретя эту нить, Хансити сделался предельно осторожен. Он не желал поднимать шум в усадьбе Инагава раньше времени, чтобы не спугнуть истинных виновников, ежели те затаились за самурайскими стенами. Первым делом он решил досконально выяснить, какими путями сокровище могло угодить в цепкие руки перекупщиков.

В тот же день через своих доверенных людей он проведал, что в квартале Она-римати обретается некто Мансукэ, торговец старым платьем и всяческой случайной рухлядью. Человек этот слыл знатоком старинной живописи и свитков, питал слабость к скупке редкостей по дешевке, чтобы опосля перепродать их с изрядным наваром. И вот до него-то, согласно шепотку знающих людей, не далее как на днях и дошел какой-то свиток с ликом демона, якобы кисти самого Танюсая.

Когда об этом донес ему подручный Сэнкити, Хансити поначалу лишь снисходительно рассмеялся:

– А, стало быть, вот оно что. И вы, стало быть, тоже заглотили эту наживку?

Выяснилось, что Мансукэ и впрямь вначале вообразил, будто поймал удачу за хвост: он приобрел свиток Танюсая буквально за бесценок и уже грезил о несметных богатствах. Однако, стоило ему показать приобретение опытному знатоку, как прозвучал беспощадный приговор: вещь, хоть и сработана

– И кто же сбыл ему этот свиток? – осведомился Хансити.

Подручный поспешил ответить:

– Какой-то безвестный старьевщик из переулка на Она-римати. Приметный такой малый – у него левый висок с изрядной лысинкой.

– Превосходно, – заключил Хансити. – Стало быть, хвост мы уже крепко держим в руках. Теперь нужно добраться и до самой головы.

Он велел Сэнкити немедля воротиться к Мансукэ и выведать всё до последнего слова: кто таков этот старьевщик, где обретается его логово и, самое главное, от кого именно он получил этот злосчастный свиток. Сам же Хансити тем временем зашел в Кавачию, чтобы переброситься парой слов с Тюдзабуро.

Тюдзабуро, как оказалось, пребывал в унынии: ему так и не удалось склонить управляющего Гэнъэмона к тому, чтобы вместе отправиться к владельцу ломбарда и взглянуть на свиток собственными глазами. Управляющий, точно по заведенному кругу, ссылался на нестерпимую занятость в преддверии Нового года, молил подождать хотя бы до середины первого месяца и вообще всячески затягивал дело, выдумывая тысячи предлогов.

– Что ж, – молвил Хансити, – коль они так упорно тянут время, значит, совесть их нечиста и им есть чего опасаться. Это само по себе добрый знак. Успокой своего хозяина: теперь у меня и без их помощи почти все карты на руках.

Тюдзабуро, заметно приободрившись после этих слов, покинул сыщика. А вскоре воротился и Сэнкити с вестями.

– Выяснил, – доложил он. – Старьевщик тот и впрямь существует. И он, прижатый к стене, признался, что получил свиток из рук дочери одного местного плотника. Только продавала она его не открыто, а как бы тайком, стараясь не привлекать лишнего внимания.

– У кого же в семье она его взяла? – спросил Хансити.

– У плотника по имени Минэдзо. А дочь его кличут Отоё.

Едва услышав имя Минэдзо, Хансити мгновенно подобрался. Ведь это был тот самый добросердечный плотник, что нашел бесчувственного Тюдзабуро под сенью заколдованного гинкго и помог ему добраться до дому. Значит, теперь перед сыщиком открывались лишь две дороги: либо сам Минэдзо, прикрываясь маской спасителя, был замешан в краже, либо же след ведет через его домочадцев к совсем другому, еще более загадочному человеку.

IV

Сквозь колючий ветер декабрьского вечера Хансити направился в Ситаю, на улицу Она-римати. Старьевщик, которого он разыскивал, обитал в тесной, прокопченной лавчонке, до самого потолка заваленной всяческим хламом. У входа, покачиваясь на ветру, висел потемневший от времени свиток с изображением Тайсяку. Сам хозяин заведения, мужчина лет сорока с заметной лысинкой у левого виска, сидел у жаровни, пытаясь согреть озябшие руки. Хансити, искусно приняв вид случайного покупателя, сперва завел разговор о сущих пустяках, а затем ловко перевел беседу на тот самый примечательный свиток с ликом демона.

– Да уж, – сердито отозвался лавочник, едва заслышав о предмете. – Тот самый «Танюсай» встал мне поперек горла, одни хлопоты от него. Хорошо еще, что я сумел быстро от него отделаться. Один алчный перекупщик буквально вырвал его у меня из рук.

– А кто же принес вам эту вещь? – вкрадчиво осведомился Хансити.

– Женщина одна. Отоё, дочь плотника Минэдзо, что живет в переулке напротив.

– А отчего же она сама торговала? Разве у неё нет мужа?

– Муж-то у неё имеется, – фыркнул старьевщик, – только толку от него чуть. Чисплится-то он тоже плотником, а на деле лишь шляется по игорным притонам да кабакам. Имя ему Тёсаку. Пить, гулять да кости метать – вот на это он мастер великий. Отец жены, почтенный Минэдзо – человек честный и работящий, и с таким зятем ему одно лишь несчастье.

Из дальнейших расспросов стало ясно, что Минэдзо действительно выдал свою дочь Отоё за своего лучшего ученика Тёсаку, надеясь на добрую смену, и помог молодым обзавестись собственным хозяйством. Но Тёсаку, некогда подававший надежды, давно скатился на дурную стезю. Теперь он почти не брал в руки инструмент, проводя дни и ночи в подпольных игорных домах, особенно часто наведываясь в усадьбу хатамото Фудзиро Дайдзиро, что располагалась неподалеку от храма Сёэндзи.

Эта улика была именно тем, что искал Хансити. Он, не медля, направился прямиком к дому Тёсаку. Отоё сама отворила ему дверь. Перед сыщиком предстала совсем юная девушка – лет восемнадцати или девятнадцати, с бледным, измученным заботами лицом. Хансити назвался человеком «от общих знакомых из Сёэндзи», якобы пришедшим за её супругом. Услышав это, Отоё вмиг нахмурилась.

– Опять явились его выманивать в эту проклятую игорную берлогу? – промолвила она с нескрываемой досадой. – Да сколько же можно терзать нашу семью?

– Стало быть, он ныне там обретается? – как бы между прочим уточнил Хансити.

– Думаю, что там. Где же ему еще быть, коль не за игорным столом.

Пользуясь её явным раздражением и тревогой, Хансити начал исподволь заводить речь о загадочной «женщине-призраке», что видели под сенью заколдованного гинкго. При этих словах лицо Отоё стало белее снега. Хансити понял, что стрела его попала точно в цель, и промолвил уже мягко:

– Это ведь были вы, не так ли? Вы выходили глухими ночами к храмовой ограде и часами ждали мужа, надеясь увести его домой под крышу.

Отоё сперва попыталась было отшутиться, но, осознав, что от проницательного взгляда гостя не укрыться, вдруг порывисто рванулась к колодцу – очевидно, в порыве отчаяния желая броситься в холодную воду. Хансити, обладавший завидной реакцией, успел перехватить её и силой втащил обратно в дом.

– Не совершайте глупостей, – строго осадил он её. – Если вы погубите себя, это никого не спасет и не исправит. Лучше расскажите всё как есть, по совести.

Рыдая и едва переводя дух, Отоё решилась на признание. Да, это именно она ночами приходила к стенам Сёэндзи и замирала у подножия проклятого гинкго, дожидаясь супруга. Тёсаку окончательно потерял рассудок от пагубной страсти и сутками не покидал тайного притона в усадьбе Фудзиро. Женщин под те своды, разумеется, не допускали, а ночью ворота самурайского владения были на крепком запоре. Несчастной оставалось лишь стоять у храмовой ограды, гадая, выйдет ли муж к ней. Одинокая фигурка на морозе под мрачными ветвями исполинского дерева и породила среди прохожих слухи о привидении или безумной душе.

Затем Хансити задал главный вопрос:

– А что вы скажете про свиток? И про то грязное мужское хаори? Это ведь Тёсаку принес их в дом?

– Да, – сквозь рыдания подтвердила она.

Оказалось, что в ту самую роковую ночь двадцать четвертого числа Тёсаку

После этого сыщик вызвал через квартального старосту самого Минэдзо. Старый плотник, понурив голову, признался: в ту ночь он и впрямь отправился разыскивать непутевого зятя и на обратном пути у стен Сёэндзи наткнулся на лежащего в беспамятстве Тюдзабуро. Он помог бедняге добраться до дома, не подозревая о причастности своей семьи. Лишь позже, придя к дочери и увидев у неё тот самый свиток, он в ужасе осознал правду. Минэдзо умолял Отоё оставить мужа и избавиться от краденых вещей, но она, всё еще лелея чувства к Тёсаку, не нашла в себе сил на разрыв.

На следующий день Хансити устроил засаду у ворот усадьбы Фудзиро. К вечеру, когда Тёсаку попытался войти внутрь, он был схвачен подручными сыщика. На допросе преступник сознался во всем. Никакого колдовства в деле не было: Тюдзабуро он приметил совершенно случайно. В тот вечер он брел домой в ярости после крупного проигрыша, не имея в кармане ни медяка. Увидев лежащего под деревом человека, он сперва хотел было помочь, но, нащупав под одеждой тугой кошелек и увидев ценный сверток, мгновенно поддался искушению. Он сорвал с жертвы свиток, хаори и отобрал золото. Истинным виновником «мистического» происшествия оказался не древний гинкго, а опустившийся, ослепленный алчностью игрок.

Однако на этом нити дела не оборвались. Всплыло и иное обстоятельство: свиток, который вручили Тюдзабуро в усадьбе Инагава, с самого начала был искусной подделкой. Подлинное сокровище управляющий Гэнъэмон и его сообщники тайком сбыли в ломбард в районе Сиба за четыреста рё золотом. Именно поэтому Гэнъэмон так упорно отказывался ехать и сличать вещь – его мошенничество немедленно вышло бы на свет.

Когда правда открылась, люди из дома Инагава поспешили к Кавачии с покаянием. С хозяином лавки Дзюбэем дело уладили миром: похищенные деньги ему вернули, а злосчастную подделку забрали назад. Сам владелец усадьбы Инагава, возмущенный низостью своих слуг, распорядился сжечь фальшивый «демонский» свиток на праздник Сэцубун, рассудив, что именно такие двусмысленные предметы порождают в мире раздор и безобразия.

Тёсаку же, за то, что не только ограбил беззащитного, но и бросил его умирать в зимней грязи, поплатился головой: после публичного позорного провоза по городу он был казнен, а голова его выставлена на Кодзукаппаре в назидание прочим. Минэдзо и Отоё, хоть и были виновны в укрывательстве, но в самом грабеже не участвовали, а потому были помилованы и отпущены домой со строгим внушением. Ветви же того самого исполинского гинкго, что нависали над дорогой, по распоряжению городских властей были безжалостно обрублены, чтобы больше не смущать прохожих.

Выслушав этот рассказ, я всё же не удержался от вопроса:

– Но если тот свиток, что продала Отоё, был подделкой, выходит, Тюдзабуро с самого начала получил из рук самураев фальшивку?

– Вот в этом и кроется весь фокус, – с тонкой улыбкой отозвался старик Хансити. – В доме Инагава сперва не замышляли прямого обмана. Но когда почтенный Дзюбэй стал слишком уж ретиво сбивать цену, управляющий решил схитрить и вместо подлинника вручил приказчику превосходную старую копию. Настоящий же шедевр они хотели сбыть в другом месте за куда большую сумму. Вот отчего Гэнъэмон так противился встрече: приди они в ломбард вдвоем, обман бы мгновенно раскрылся. В их кладовой уже давно хранилась эта искусная копия: прежний глава дома когда-то приобрел её нарочно, чтобы она не ходила по рукам и не порочила славу семейной реликвии. И вот, в конце концов, эта предусмотрительность сыграла с ними злую шутку.

Старик негромко рассмеялся.

– Вот и выходит, что и дерево ни в чем не виновато, и привидений в помине не было, а все беды и мороки родились из людских страстей. Однако страх в человеческих сердцах столь велик, что им по-прежнему удобнее и привычнее свалить вину на заколдованный гинкго. Так ведь куда проще жить.

И Хансити добавил, что тот самый Тюдзабуро, который когда-то молодым приказчиком едва не лишился жизни у стен Сёэндзи, и есть тот самый степенный иокогамский господин Мидзухара, что только что покинул его дом вместе с сыном. После великой Реставрации торговый дом Кавачия свернул дела, а Мидзухара-сан перебрался в Иокогаму, занялся разъездной торговлей и достиг в том деле небывалого успеха. Но, даже став богатым и влиятельным человеком, он не забыл старой дружбы и до сего дня поддерживает теплые отношения с таким стариком, как я. По правде говоря, сегодня он как раз заходил за тем, чтобы еще раз вспомнить тот давний и загадочный случай с заколдованным деревом.