Тепло

Глава 1

Под сенью глубокой южной ночи степь налилась туманом. Он белым полупрозрачным пологом висел над поверхностью, лениво перетекая под дуновением игривого ночного ветерка между ложбинками-заводями.

Через весь зримый мир от самого края небес протянулась нитка старой асфальтированной автодороги. Покрытие истёрлось, местами потрескалось, к краям расползлось, уступая натиску пыли и степных трав. Но тем более гордо возвышалась над землёй небольшая насыпь, нёсшая на себе всё это благолепие, сделанная давно и мало кому понятно зачем. А теперь она стала причудливой плотиною, преграждающей путь водам белёсого моря. Иногда волны, повинуясь воле ветра, накатывали, накрывали асфальтовое полотно и, перехлёстывая через древнюю преграду, устремлялись обратно в степь.

Однако покой природы был лишь видимостью. Простой обманкой, враз спадавшей при малейшем проявлении внимания. К туману, молочному порождению ночи, подобно кудлатому щенку дворняжки пристал лёгкий сизый дымок. А от дороги следом от надругательства уводила в степь свежая, пусть и слабая колея. Природа – природа же молчала: и не такие вещи приходилось ей сносить от своих нерадивых детей.

Невдалеке заметно было робкое мерцание огонька, подобного звёздочке в белой влажной туманности. Степь только казалась ровной, как скатерть. Лишь на первый небрежный взгляд. Кое-где убегали вниз осторожные пологие овражки. К одному из них и вела колея, а на её конце примостился молодой, но уже опытный дорогами УАЗ. На дне ложбинки, у костерка, вьющегося на остатках нескольких хилых брусков, было как-то уютно и тепло. Против огня разместился крохотный раскладной стульчик, на коем и восседал хозяин. Чистое задумчивое лицо, освещённое мерцающим светом. Оно несло на себе и заметную тень мечтательности, не такой уж свойственной современной молодёжи. Рядом, почти что под боком, покоился раскрытый побитый временем дорожный чемодан, судя по виду, заставший ещё поездки советских студентов «на картошку». Небольшой налобный фонарик освещал раскрытую тетрадь, лежавшую на коленях владельца. Пожелтевшие страницы являли миру строки, написанные почерком корявым, но убористым, да редкие зарисовки, окаймлённые пометками.

Ни перемигивающиеся в вышине южного неба звёзды, ни тонкий нарождающийся месяц, ни волнуемое лёгким ветром море степных трав, – никакие ночные красоты не прельщали пришельца. Он полностью отдавался чтению, с головой окунаясь в тот иной мир, что открывался перед ним. Да и само место, казалось, потворствовало этому: ото всего тут едва заметно веяло духом воспоминаний, но не одного человека – будто самого мира. Ничто почти не нарушало трепетной тишины. Но вот путник со вздохом закрыл, почти захлопнул, тетрадь, прикрыл глаза, словно отдавая безмолвные почести, и тут же с ленивой усталостью бросил её вперёд. Радостное пламя в полёте подхватило добычу, зашелестело страницами, задорно швырнуло ввысь кусочки золы, оставшейся от товарок жертвы. А он смотрел на огонь, долго, не сводя взгляда. И рыжие язычки, словно подчиняясь чуждой воле, собирались в причудливые образы, тут же распадавшиеся и перерождавшиеся. То промелькнёт в пучине костра золотая роща, наряженная мастерицей-осенью; то покажется на миг молодая девушка с лицом, сотканным из самого света, рассмеётся звучно, переливчато и тут же исчезнет, спрячется; то рыжая кошка свернётся клубочком в любимом тёплом уголке, поворотит точёную мордочку, зевнёт и, вскочив легко, взмахнёт хвостом, и растает роем искорок…

Путник не сводил глаз с полыхающей тетради, ловил исчезающие чудесные видения. Он был довольно молод, почитай в самом своём расцвете. Но вот ведь странность: огонь как-то по-особому освещал его лицо, разбрасывая тени, казавшиеся глубокими старческими морщинами, а сквозь отстранённую задумчивость проглядывала совершенно невозможная древность, просвещённость жизнью. Есть на Руси поверье, что живой огонь снимает всякое наваждение. Да только что здесь было правдой, а что – виденьем?..

Новый вздох. Человек повернулся к чемодану, запустил туда руку и, порывшись, извлёк ещё одну тетрадь. И снова погрузился всем своим естеством в покинутый мир ярких, милых сердцу до смертельной боли образов.

Миновало около часа. Небо на востоке залилось светом. Склонившийся, сражённый было раздумьями, человек вздрогнул, безмолвно вскочил и взлетел по склону оврага к своей машине. Распахнув дверцу багажника, выхватил оттуда лопату и спустился обратно. И с неожиданным упоением забросал алевшие угли. И уже более степенно поднялся к своему «железному коню». УАЗ пробудился почти мгновенно, сразу наполнив степь радостным гудом двигателя. Чемодан и сложенный стульчик немедленно перекочевали в машину. Путник занял своё место в водительском кресле, и вот уже знакомая колея легла под колёса. Наконец тяжёлые сырые травы расступились, и автомобиль вынырнул на дорогу. Под шинами зашумел истёртый временем асфальт.

Рассвет застал двоих скитальцев в дороге, мигом добавив красок во всё вокруг. Путник остановил и заглушил машину, вылез и тут же сошёл на край насыпи. Повернулся навстречу восходящему светилу и, зажмурившись, разверз объятия, словно стремясь вобрать в себя весь пробуждающийся мир. А на лице играла робкая улыбка, угадываемая по стремящимся вверх уголкам рта.

Нечто отвлекло внимание, будто отблеск среди глубокой ночи. Человек сошёл с насыпи навстречу расступившимся перед ним остаткам тумана, цвета молочного персика. На самом краю травяного моря распускался одинокий белый цветок. Простенький и родной. Путник подошёл поближе, наклонился, обнял пальцами тонкую зелёную шейку и, осторожно наклонив к себе маленькое чудо, коснулся нетвёрдой рукой лепестков, посеребрённых каплями влаги. А вокруг распускались собратья белоцвета. И взгляд ожил, наполнился новой уверенностью, намёком на силу. Лицо разгладилось. Глаза отбросили прежний устало-обречённый прищур, распахнулись, буквально засветились изнутри. Нет, не полыхали они, но рдели и переливались, как угли, готовые породить новое пламя.

Любой огонь сам по себе не имеет возможности гореть вечно. Чем он ярче, чем сильнее буйствует, тем быстрее изживает себя. Чем бы ты в одиночестве не сдабривал пламя страстей, итогом станет либо хладное, вымораживающее пепелище, либо нечто, пугающее в своей ярости и изнутри сжигающее тебя заживо. Застарелые угли неподвластны быстрому розжигу. И тем хуже, если растопкой служат воспоминания: ценой станешь ты сам, каким тебя знали.

Когда последняя крупица давней истины легла на своё место в сознании, путник трепетно отпустил цветок, мысленно медленно оглянулся назад. И наконец принял. Всё. А потом метнулся к машине, запрыгнул в водительское кресло, дал зажигание. Путь его лежал в Дербент. Быть может, древний город поможет ему согреться…