Эрнст Юнгер

Проблема Аладдина

Часть первая

Эрнст Юнгер

Проблема Аладдина

* * *

Пора мне обратиться к моей проблеме. У кого нет проблем? У всякого есть, и не одна. У проблем своя очередность – главная выдвигается в центр бытия и оттесняет остальные. Она тенью неотступно преследует нас и омрачает разум. Даже если мы просыпаемся ночью, она и тут набрасывается на нас, как зверь.

У всех иногда болит голова; неприятно, но существуют лекарства. Дело принимает серьезный оборот, когда в один прекрасный день человек задается вопросом: а вдруг за этим что-то кроется? Может, небольшая опухоль? И мимолетная тревога становится постоянной, главной.

Однако и такая тревога буднична, что понимаешь, вспомнив статистику, ибо в то самое время, когда вы мрачно раздумываете о своей опухоли, та же тревога гнетет на планете тысячи и тысячи других. Значит, она у вас общая?

Разумеется, несмотря на это, проблема все равно остается очень личной, ее ни с кем не разделить. Речь идет о целом: за головной болью скрывается опухоль, но ведь за опухолью, может, что-то еще, к примеру карцинома.

Следует, однако, учитывать, что, возможно, ничего и нет, в основании проблемы – воображение. У страха тоже есть своя мода – сегодня она предпочитает атомную войну и карциному, иными словами, коллективную и личную гибель.

Раньше, когда свирепствовал паралич, особенно в верхних слоях общества, а там в свою очередь среди художников, многие воображали себе, что их одолевает этот недуг, и некоторые кончали с собой. Однако именно когда ничего нет, проблема становится еще ужаснее. Страх давит уже не какой-то своей разновидностью, а всей неделимой мощью.

Когда я за завтраком мешаю ложечкой в чашке и слежу за возникающими кругами, мне становится понятен закон, согласно которому движется Вселенная – в завихрениях спиральных галактик, в водовороте млечных путей.

Отсюда можно вывести метафизические, но и практические заключения. Зрелище напоминает мне ньютоново яблоко или вырывающийся из чайника пар, виденный Уаттом в детстве, задолго до того, как ему изобрести паровую машину. «Это наводит на размышления», – говорим мы. Очевидно, мышлению предшествует слияние с материей; за ним следует состояние, подобное сну, производящее, порождающее мысль.

Ну и что? Кружится Вселенная или распадается – проблема все равно остается.

Проблему ни с кем не разделить; человек один. В конце концов, на общество полагаться нельзя. Как правило, оно гадит, часто даже уничтожает, но может и помочь, правда, не больше, чем хороший врач – до неизбежного предела, за которым его искусство бессильно.

Прежде всего, никакой меланхолии. Отдельный человек может утешиться, уяснив свое положение. Раньше на это работали религии. Не случайна их тесная связь с искусством, ведь они наивысшее его изобретение.

Поскольку же боги нас оставили, мы принуждены обратиться к их источнику, искусству. Необходимо вытащить идею из того, что или кого мы изображаем. Где-то должна быть мастерская. Гончар создает вазы, чашки, обычную посуду. Его материал – глина; все возникает в круговороте приливов и отливов, затем распадается в пыль и снова становится для нас материалом.

Наше социальное положение или нравственная позиция не играют тут никакой роли. Можете быть князем или поденщиком, пастухом, проституткой или карманником, но, скорее всего, вы, как я, обычный человек.

У каждого есть должность, работа. Для чего мы созданы, к чему призваны – тот, кто даст нам хоть какое-то об этом представление, нас возвысит.

Я, признаться, не поэт, хотя могу выразить «свои переживания», правда, только в разговоре с самим собой. «Выразить» – вот и найдено слово, неважно, удалось «выражение» или нет. Стало быть, все сводится к освобождению, к своего рода исповеди в надежде на самоотпущение грехов. Нету надо мной другого судии, другого священника.

Время мое ограничено, однако ж всякому позволено на месяц удалиться в лес или пустыню. Там можно описать или, точнее, переписать свою проблему – тогда она будет сформулирована, хотя и не решена. Может, человек споет о ней или найдет пещеру и изобразит ее на стенах черно-красно-золотыми земляными красками. И она будет таиться в пещере, пока археолог не обнаружит ее и не начнет над ней раздумывать; но лучше пусть останется скрытой навеки.

Однако к делу, сначала о личности. Я смотрю в зеркало или в свое лигницкое досье: пол мужской, возраст тридцать семь лет, рост средний, глаза карие, волосы темные, поседевшие на висках. Особые приметы: правая нога в результате несчастного случая чуть короче левой. Не судим. Тот факт, что я, нарушив субординацию, несколько недель провел под арестом, не отмечен.

Конфессия протестантская, хотя после конфирмации я хожу в церковь только по особым случаям. И все же в глубине души я ее чту, ну как произведения искусства.

По временам меня подмывало выйти из церкви, но решение так и не созрело. Беспокоила не столько мысль о том, что предки перевернутся в гробу, сколько привязанность к традиции – я консервативен по рождению и склонности, однако преобладали соображения удобства. Кроме того, это повредило бы работе. Не могу я избавиться и от своих манер, хотя дозирую их в зависимости от окружения и обстоятельств.

Что до одежды и поведения, держусь я неприметно, ношу серые костюмы хорошей ткани. Толчея любого рода мне отвратительна; в театре предпочитаю средние ряды партера и место с краю, откуда можно быстро, не привлекая внимания, уйти. К окошкам в учреждениях и садясь в самолет, встаю к концу очереди. В фехтовании скорее уклоняюсь, чем отступаю.

Ссор и споров избегаю, хотя в беседе с другом или подругой неутомим, даже если они не разделяют мою точку зрения, которую в обществе

Уже несколько недель по утрам у меня слегка дергается лицо; немного опустилось левое веко. Прежде чем произнести трудные слова, например, «феноменология», я должен чуть подумать и сосредоточиться, как бегун перед стартом. Тогда они выходят даже лучше обычного.

Это все мелочи; полагаю, они заметны только мне, но за собеседниками я наблюдаю со вниманием, прежде мне чуждым. Обнаружив изъян, мы только о нем и говорим. Он мешает подобно пятну на костюме, растущему, чем больше его трешь.

Сплю я беспокойно; сны становятся явственнее. Встав, я рассматриваю себя в зеркале, дабы установить идентичность и увериться, что это еще я. Где же я был? Может статься, в один прекрасный день я и не вернусь. Эмигрирую из тела и поселяюсь на новой родине. Тогда началось бы приключение, которое наполовину пугает, а наполовину влечет.

Старое платье сношено; надо бы его заменить, я скверно себя в нем чувствую. Состояние змеи, прежде чем ей сбросить кожу – дневной свет ее утомляет; она возвращается в свою нору.

Семья моя имела земли в Силезии, в независимом Лигницком княжестве. Владения были немалыми, она пользовалась известностью. Открывая старую энциклопедию, я нахожу ряд носителей моего имени, отличившихся на войне и в мирной жизни, в армии, администрации, при дворе и даже в науках. Еще чаще оно встречается в Готском альманахеi и списках армейского командного состава. Пять раз отмечено орденом Pour le Mériteii, три раза – Черным Орломiii. Как и везде, попадались неудачники, уехавшие в Америку, составившие себе репутацию чудаков или покончившие жизнь самоубийством. Кто-то даже обессмертил свое имя в Питавалеiv, том самом собрании знаменитых преступлений. Так что кое-какое наследство имеется.

Все давно в прошлом. От того времени нас отделяют войны и революции, ликвидации и изгнания. Я смотрю на два поколения эмигрировавших, высланных, убитых. Сегодня наше имя уже не известно. Кто еще помнит о Кацбахеv, где старик Блюхер под проливным дождем дал французам прикурить? Мы жили возле него. Река носит теперь другое имя, как и я.

Листая страницы семейной истории, могу представить себе, как жил бы тогда: за домашним обучением последовал бы либо кадетский корпус, либо евангелическая гимназия, либо дворянский лицей. Потом, несомненно, я на год поступил бы фенрихом или вольноопределяющимся в Лигницкий королевский гренадерский полк. Затем военная карьера или учеба, скорее всего – камеральные науки. Имя помогало, но им одним было не прожить; дисциплина отличалась строгостью. До майора имени обычно хватало. Еще ты мог рассчитывать на лейтенанта полиции, коменданта округа, торгового агента винодельни. В конце концов, с возрастом мог вернуться в имение. Имущество обеспечивало более-менее благополучное существование.

Выдающееся дарование вело в столицу: генеральный штаб, министерства. Старинный романист с любовью описал эти берлинские круги; я погружаюсь в его книги с ностальгией, будто слышу колокола церкви, которой больше нет или она ушла под воду, как Винетаvi.

С тех пор как меня одолела тревога, я много читаю, может быть, слишком много. Тоже цепочка: сначала появляется тревога, за ней следует бессонница, потом бессонница и становится главной тревогой. Как соединены звенья цепи?

Здесь может возникнуть заблуждение, будто я горжусь своим происхождением; вовсе нет. Напротив, я его скрываю, я его отбросил.

Дворянство стало бременем, в определенных обстоятельствах могущим оказаться опасным. Это пошло уже с «Ça ira»vii великой революции. Были передышки, периоды реакции, крупные и малые острова вроде Пруссии, Японии, Прибалтики, но сомневаться в упадке не приходилось.

Тот, кто ищет виновника упадка – а я против такой постановки вопроса, – должен начинать с себя. Падению предшествовала внутренняя слабость. Она заметна в людях, прежде всего в монархах. Существует граница, за которой нравственность уже не присуща поступку, начинает отделяться от него и ослаблять. Тогда же гаснет харизма.

Я вижу и по своей семье: выросло число неудачников, праздных бездельников, игроков, чудаков, эстетов. Люди становятся добряками, слезают с коня, продают леса, обращаются к посторонним предметам вроде торговых сделок, начинают играть в теннис или участвовать в автогонках. Так наследством живут еще сотню лет, а потом все яснее вынуждены понимать: «За то, что у тебя было, еврей не даст ничего», иными словами, что было, то прошло.

Разумеется, я все отбросил. Правда, есть одно «но»: я имею в виду тот слой, где гены отличаются постоянством. Предки гнездятся глубже, чем можно подумать. Фразу стоит прочитать дважды.

И еще одно, на что лишь намекну: силезское. Из наших старых областей именно Силезия и Вестфалия придают характеру своеобразие. Этого не отбросишь.

Хоть мне и удавалось быть довольно незаметным, налет атмосферы силезского поместья, земли, людей оставался. Правда, чтобы его уловить, требовался особый нюх. По счастью, он встречался мне редко; самое неприятное воспоминание связано со службой в Национальной народной армии.

Меня командировали в мотопехотный полк, стоявший в моем родном городе. Казармы пережили бури времени; я благоразумно умолчал, что когда-то они носили имя моего предка, – оставил при себе. Я был также единственным, кто заметил, что из-под осыпающейся штукатурки на воротах проступали очертания нашего герба.

От заблуждения, будто в этих войсках царит особый дух братства, я скоро излечился. Если все остальное в порядке, жесткая дисциплина обычно не затрагивает товарищество. Нельсон полагал, для повешения дезертира воскресенье – день не хуже прочих. Тот в конце концов знал, что рискует головой. Подобные высказывания не могли поколебать любовь к нему матросов; с другой стороны, он считал жестокостью отнимать у пленных табак.

В народных армиях все иначе; здесь царит не корпоративизм, а конформизм; у них не история, а идея. Все наблюдают друг за другом, ловят малейшее нарушение. Даже улыбка может вызвать подозрения. Вдобавок идея, в отличие от монархий, не связана с личностью; она столь же абстрактна, сколь и туманна, своего рода коллективное чувство, порождающее моды, течения, которые необходимо учитывать. Ему подчиняются и командиры; личная популярность не приветствуется.

Как конкретно подавляют личность, я описывать не стану, поскольку тема мне противна.

Я страдаю излишней объективностью. Даже немало натерпевшись и оказавшись на волосок от гибели, в бессонные ночи я не мог избавиться от известного восхищения. Там, пожалуй, знали единственный рецепт, как удержать в узде вздымающиеся толпы, причем с их согласия. Они требуют единообразия и получают его. Это перекидывается даже на либеральные государства: их страх задвигает последний засов перед упадочничеством.

Для человека поумнее существуют всего две возможности: либо собрать вещички, либо пробиться в руководящий слой.

В казарме пахло не хлебом и кожей, как раньше, а химией. Мне тут же бросилось в глаза, что никто не смеется. Смех, кажется, вообще уходит с планеты, исчезает, будто во время солнечного затмения. Людей хорошо кормили, и все-таки они скользили по коридорам мимо друг друга, как призраки. Моя скромная надежда – годик побить здесь баклуши – была тотчас обманута.

Унюхавшим меня мучителем стал Штельман, фельдфебель. Он выцепил меня уже на первом построении, на проверке обмундирования – с головы до ног, прежде всего с целью установить, всего ли хватает. Тем не менее накануне мы после отбоя чинили частично сильно поношенные вещи, приводя их в порядок. У меня недоставало опыта, и мне подсказывали старики из отделения внутренней службы. Они знали, что́ для Штельмана особенно важно, знали его, по их выражению, «пунктики», например, как обязаны выглядеть «тапки». Что на каждом должно не быть ни пылинки и в каждом должно наличествовать тридцать два гвоздя, подразумевалось само собой, к тому же их полагалось хорошо смазать. Когда Штельман давил на них большим пальцем или просто дул, они должны были прогнуться. Трудность представляли швы; им полагалось быть не желтыми или коричневыми, а блестеть, как только что сорванная конопля. Щеткой и мылом тут ничего не добьешься, приходилось еще и драить монетой.

Когда скомандовали построение, мне казалось, я неплохо справился. Мы отделениями вышли на казарменный плац. Долго стояли, потом из канцелярии появился Штельман. Старший унтер-офицер отдал рапорт. Штельман пошел вдоль строя. Длилось это довольно долго, так как к делу он подходил основательно. Того, кто бросался в глаза, отмечали, и вечером он должен был снова явиться на проверку. Наконец фельдфебель подошел к нам, а потом и ко мне.

Я видел его впервые – изящный человек в аккуратной форме. Наверняка хороший фехтовальщик, из тех, кто делает выпад неожиданно. Лицо бледное, причем бледность еще более подчеркивали черные усики. Ему нельзя было отказать в известной элегантности: плавные, размеренные движения, напоминавшие птицу, а к тому же высокомерная уверенность человека, владеющего своим ремеслом.

Я подтянулся; пристально глядя на меня, Штельман велел продемонстрировать предметы обмундирования; он раскусил меня с первого взгляда. Я тоже понял, с кем имею дело. Странное чувство, когда тебя раздевают взглядом; предшествует изнасилованию.

Ему не понравилась уже рубашка. Хотя накануне я удостоверился, что пуговицы пришиты прочно, он решил, они висят на ниточке, и сорвал одну – вместе с клочком истертого льна.

В таких случаях нашему брату следует избегать даже намека на иронию; я остерегся возражать и стоял по стойке смирно, так мышь притворяется мертвой. Однако бывают ситуации, когда, все, что бы ты ни делал, становится ошибкой.

Штельман вытащил толстый блокнот, который, согласно уставу, армейские закладывают между второй и четвертой пуговицами мундира, и, спросив мое имя, записал его.

– В пять часов на обслуживание формы!

Дальше он меня осматривать не стал, а крутанулся в пируэте и обратился к следующему.

Таким образом у меня появился гонитель, не дававший мне проходу и не выпускавший из своих когтей. Если в листе нарядов попадался неприятный, например вахта на швайдницкой железной дороге, я готов был спорить: он будет мой, и, разумеется, Штельман выбирал субботу или воскресенье. Напрасно во время построения я пробирался во второй ряд – он вглядывался в просветы до тех пор, пока не находил меня.

Так и шло, однако мне не хочется подробно описывать свои невзгоды, становившиеся все более неприятными. Видимо, то была ненависть с первого взгляда, ненависть без причины – наверно, гороскопы наши никак не совпадали. Или Штельман учуял во мне аристократа, которого я давно отбросил и вытеснил из памяти? Хоть я и пытался освободиться, дошло до того, что меня денно и нощно преследовали мысли о моем истязателе; он стал мне жалом в плоть, вне зависимости от того, видел я его в данную минуту или нет. Однажды мы столкнулись на лестнице, и я услышал, как он прошептал: «Я тебя отправлю за решетку». Он говорил с самим собой, не для моих ушей. Мы разошлись, как две сомнамбулы.

Его боялись все, а я в особенности. Было в нем что-то жуткое; служба лишь давала повод удовлетворять пугающие потребности. Он представлял бы опасность в любых обстоятельствах, даже не имея власти приказывать, что и демонстрировал в темноте. Когда зимой рота выходила на казарменный плац, часто стояла полная темень, даже собственную руку перед глазами не видно. После переклички у Штельмана имелось еще пятнадцать минут до появления капитана привести множество людей в порядок. Он выстраивал нас колонной и гонял бегом по квадрату, затем командовал: «Направо шагом марш! Налево шагом марш! Ложись!» Чтобы звучало, как одно падение. Штельман укладывал нас до тех пор, пока не получалось. «Я вам протру морды плацем, черт подери!»

Мы слышали голос; фельдфебеля никто не видел, но все тряслись. Он становился дрессировщиком, мы – зверьем.

После такой подготовочки полевая служба казалась нам настоящим отдыхом. Капитан не жаловался – все шло как по маслу; Штельман был отличным фельдфебелем.

Задним числом я думаю: почему, когда он бросал нас на землю, я просто не оставался стоять? В полной темноте он бы не увидел. Мы все могли стоять, да пусть он хоть охрипнет, и ничего бы не случилось, но все не так просто.

Кроме того, я ничего не имею против муштры как таковой; возможно, остатки каких-то воспоминаний. Случаются моменты всеобщего единения, когда все получается.

Мои предки и тут кое-чего достигли, прежде всего в эпоху барокко. Шпицрутены в конце концов не лакомство. Но

По сравнению с формой, которая нравилась даже дамам, наша отвратительная, серая. Мы живем во времена, не заслуживающие произведений искусства; страдаем, не имея оправданий. Не останется ничего, кроме гула шеолаx. И сегодня принуждение встречает одобрение. Но вместе с тем растет печаль, распространяющаяся даже на негров, и моя меланхолия в этом участвует.

Я, конечно, размышлял о том, как бы избавиться от моего злого духа. О войне нечего было и думать – там-то многие проблемы решаются сами собой. Я представлял: вот мы с музыкой выдвигаемся и прибываем на фронт. И как только мы рассыплемся по линии огня, я убью Штельмана. Какое удовольствие – своего врага надо знать. Но на войну рассчитывать не приходилось, кроме того, в случае серьезного поворота событий кадровые военные останутся в канцеляриях. Уж кто-кто, а они незаменимы.

Разумеется, думал я и о дезертирстве, однако тут имелось одно «но». Границы были почти непроницаемы, и, прежде чем доберешься до полосы минных заграждений, придется преодолеть множество препятствий. Туда в караул отправляли только избранных. По меньшей мере нужен товарищ – но кому довериться? Каждый мог оказаться агентом. Я отбросил эту мысль; лихачество не по мне.

Да и слово «дезертирство» коробило мой слух. В подобных вопросах я ретроград, правда, не потому что считаю необходимым соблюдать договоры, заключенные с атеистами. Даже они, хоть и называют ее иначе, не отказываются от присяги на знамени. Это-то было мне безразлично, но не мое самоуважение.

В конце концов я мог пальнуть в себя на стрельбище или во время чистки оружия. Без сомнения, Штельман вывел бы самострел и не ошибся бы. После самоубийства самострел считается самым страшным, верхом дезертирства. Поэтому существуют особо гнусные предписания насчет погребения самоубийц.

Кто их не знает, горестных ночей? Ворочаясь на соломенном тюфяке, я становился собственной тенью. Физическому уничтожению предшествовало моральное. В такой ситуации в конечном счете неизбежна молитва.

Помогла ли она, судить не берусь. В любом случае, что бы им ни способствовало, произошли перемены.

Полоса препятствий являлась одним из пунктиков нашего капитана; каждую тренировку нас гоняли через целый ряд препятствий. Капитан стоял при этом с секундомером. Мы прыгали через канавы и барьеры, карабкались по штурмовым лестницам, продирались через колючую проволоку. В конце стояла стена, через которую надо было перелезть – высокая. В тот день мне повезло. Обычно по стене спускаются на руках; я решил показать высший класс и, спрыгнув, успешно сломал ногу; меня унесли санитары.

Рентген в лазарете показал спиралевидный перелом. Провели несколько операций; пришлось проваляться три месяца, пока врач не сказал: «На покой; ваша служба окончена».

Несчастный случай во время прохождения службы – идеальная комиссация, почти универсальный пропуск. Хромая и опираясь на палку во дворе санатория, я думал о будущем. Стояла осень, еще цвели астры, светило октябрьское солнце.

Попадая в трудное положение, например в тюрьму, приходится смиряться. Еще лучше извлечь пользу. Тогда трудности служат ступенью на пути к самореализации. Сходным образом дело обстоит и с успехами: их нельзя принимать слишком легко. Всегда найдется козырь постарше.

Когда мы позже, в первый год брака, по вечерам играли с Бертой в шашки, в мюле, она иногда говорила: «Ну ты и бестия – каждый раз ставишь мне мат».

Так и здесь. С предписанием о демобилизации, я вернулся в роту, уже имея план. У ворот стоял Штельман; я, с палкой проковыляв мимо, поздоровался – не козырнул, а коротко кивнул. Он скрестил руки и мрачно на меня посмотрел.

Наверху я прошел к капитану; мне позволили сесть. Капитан сказал:

– Мой дорогой Б., мы вынуждены расстаться, мне очень жаль. Я отпускаю вас неохотно; в вас таится куда больше, чем я слышал от фельдфебеля. Но вы же знаете: служба есть служба. В любом случае всего вам хорошего на ваших дальнейших путях.

Я встал и вытянулся:

– Господин капитан, покорнейше прошу вернуть меня в строй. Я годен к службе.

Такого еще не случалось; это был мат.

О моем рвении стало быстро известно; меня благосклонно принял полковник. Я стал образцовым экземпляром. Как многие старшие офицеры, полковник когда-то служил «королю и отечеству», и ему понравилось обращение в форме третьего лица, правда, только с глазу на глаз. Он напомнил, что пехотинцу после головы важнее всего ноги.

– Если господин полковник позволит мне ответить: по-моему, в танке или самолете травма ноги не имеет значения.

Это пришлось полковнику по душе; он хлопнул меня по плечу и созвонился с врачом. Меня еще раз основательно обследовали и направили в военное училище. Разумеется, проверили, но на меня ничего не имелось. Хорошие оценки, не судим. Один раз Штельман посадил меня на гауптвахту, но такое с каждым может случиться. Оно сыграло свою роль лишь позже. Самое главное: политически безупречен.

Травмой ноги можно пользоваться по потребности. Ноге бывает лучше, бывает хуже – зависит от обстоятельств, особенно от погоды. В училище она отлично мне пригодилась, я носил ее как орден. Ее принимали во внимание, особенно во время строевой подготовки и при наружной службе. Я наверстывал в теоретических дисциплинах. На занятиях был внимателен, иногда задавал вопросы, преподаватели такое любят. Задавал я их не только из стремления быть на хорошем счету, но

Лишь забрезжившая всеобщая одухотворенность выражается в том числе и в тактике. Поразительно, как растет изобретательность в природе и технике, когда речь заходит о существовании. Речь не только об обороне, но и о нападении. Для каждой ракеты придумают противоракету. Иногда возникает ощущение чистой показухи, а это может привести к патовой ситуации или к тому, что противник в один прекрасный момент скажет: «Сдаюсь», – если только не опрокинет шахматную доску, покончив с партией.

Так далеко Дарвин не заходил; в данном случае лучше придерживаться теории катастроф Кювьеxi.

Это что касается тактики, тут сплошные игры-головоломки. То же относится и к идеологической работе, шедшей вторым главным предметом. Помог давний интерес к социальным теориям, пробужденный судьбой моей семьи. Пока я подрастал и пытался составить суждение, социализм был для меня не просто учебным материалом, я читал и основные труды – часто далеко за полночь. Кстати, учил наизусть и стихи, бывшие тогда не особенно в моде.

Преподаванию полезно уметь определить суть и место эксплуатации. Для этого необходимы исторические знания, недостаточные или просто отсутствующие у большинства теоретиков. Они в плену у настоящего, что ведет к путанице и даже к искажению.

Эксплуатация неизбежна; ни одно государство, ни одно общество, даже мошка без нее существовать не может. Ее терпят, выносят сотнями лет, часто почти не замечая. Она может стать анонимной; тебя эксплуатируют уже не владыки, а идеи; рабы и господа меняют облик.

В это я углубляться не хочу. В преподавании важно приписать зло прошлого непросвещенным временам, а зло настоящего – врагу. Не эксплуататор является врагом, а враг – эксплуататором.

Экзамен выпал на субботу. Меня вызвали только раз; передо мной была учебная рота, позади – коллегия военного училища. Тема – гражданская война в США 1861 года; я придерживался обязательного списка литературы, но почти незаметно слегка вышел за его рамки. Хорошая приправа, но лишь щепотку.

– Что пользы рабу сахарных плантаций, если его поставят к конвейеру? Он останется негром; человека вырвали из природы – теперь его будет контролировать система Тейлораxii. Ту войну нужно понимать как прогресс, правда, только в рамках капиталистической системы. Эксплуатация остается, она принимает более изощренные формы. С нашей точки зрения, прогресс в том, что таким образом происходят изменения в состоянии сознания.

Так я говорил. Я сказал: «Эксплуатация остается», а не: «Остается при любых обстоятельствах». Тем не менее слова могли вызвать реакцию. В объективном анализе врага таится добрая доля самокритики. Я, кстати, осмелился на данное отступление не в педагогических целях, а скорее чтобы доставить себе удовольствие.

Доклад был встречен аплодисментами, невысказанное также принесло успех. После надлежащих похвал командира ко мне подошел один из офицеров:

– Мне понравилось, как вы сказали про янки; я бы очень хотел развить это как-нибудь в личной беседе.

Он пригласил меня зайти вечером.

Офицер, поляк, был молодым капитаном; раньше он служил в отделе «Армии противника», и перед следующим назначением его командировали инструктором в военное училище. Родился он в Штеттине и по фамилии звался Мюллер; родители позаботились о хорошем имени.

Сначала мы обращались друг к другу «господин капитан» и «фенрих» – я тем временем стал фенрихом, – а потом Ягелло и Фридрих. Ягелло имел типичную фигуру наездника: широкие плечи и бедра, узкая талия, элегантные движения. С тех пор как кавалерия спешилась и частично пересела в самолеты, а частично в танки, старые ее виды уже неизвестны. Хотя их еще можно угадать, примерно как созвездия. Выбор полка не был делом случая – легкая или тяжелая конница, меч, шпага или пика, а то и ружье, как у драгун. Все зависело от телосложения и характера. В Ольденбурге прославились драгуны, в Мекленбурге – кирасиры, в Венгрии – гусары, в Польше – уланы.

В данном отношении Ягелло можно назвать уланом. В одних армиях улан приписывали к легкой коннице, в других – к тяжелой; уланы менее темпераментны, чем гусары, и не столь крепки, как кирасиры, которых правители предпочитали набирать в свою охрану.

Невозможно представить себе поляка без лошади; в любви к ней поляк превосходит даже венгра. В ущерб себе он слишком долго не мог с ней расстаться. Военная история содержит рассказ о последней атаке, когда польские уланы с пиками понеслись на танки.

Эта страсть способна объяснить, почему начальство сквозь пальцы смотрело на незначительные нарушения в форме Ягелло. Она, как и у всех остальных, была серой, но по крою и материалу довольно смелой. Верхом, даже по служебной надобности, он ездил в сапогах с серебряной каймой. Участвовал в скачках, в том числе за границей, что поощрялось и воспринималось благосклонно. Организовать вагон для лошадей в Ниццу не составляло сложностей.

Лицо у Ягелло было правильное, хорошо прочерченное, как сказали бы раньше, аристократическое. Оно казалось бы бледным, если бы по службе он не проводил много времени на свежем воздухе. Хоть и работая по ночам, он до подъема уже успевал поездить на двух лошадях – на одной в манеже, на другой на природе. Он говорил так:

– Если человек хочет приказывать, верховая езда необходима. Чтобы наработать рефлексы, мы должны включить в программу и теннис. Будь я поэтом, я бы начинал день с книг и картин – но их я оставляю на ночь.

Ягелло в самом деле много читал, и не только как офицер. Для меня оставалось загадкой, откуда он брал время. Особенно начитан он был в русской литературе, предпочитая здесь созвучия с Западом, например тургеневского нигилиста Базарова или рассказы Чехова. Однажды по его инициативе курсанты разыграли гоголевского «Ревизора».

Основательно знать историю его в общем-то призывал долг, это входило в служебные обязанности. Однако ему и здесь удавалось сочетать приятное с полезным – благодаря чтению дневников и мемуаров; они, как говорил Ягелло, покрывают каркас тонкой отделкой. Когда мы познакомились, он читал «Русских фаворитов» Хельбигаxiii.

Встреча с литературно и исторически образованным человеком

Ягелло я благодарен за то, что он порой направлял меня в моих сомнениях. Так, я мучился вопросом, почему мы, да с таким рвением, служим системе, нам отвратительной, почему восхищаемся развитием оружия, могущего в один прекрасный день поднять нас всех на воздух, – верх шизофрении. Тогда Ягелло говорил:

– Шизофрения свойственна подчиненным, то есть она всеобща. Люди остаются на плоскости, ничего не могут с собой поделать. Раскольников был шизофреник: Наполеон и в то же время полуголодный студент. Сохрани он это знание при себе, пошел бы далеко.

Но он взял и убил процентщицу. Оковы, в которых его отправили в Сибирь, он уже носил в себе.

Достоевский же провел эксперимент на более высоком уровне и решил проблему. Здесь процентщицу тоже убивали, но преступление оставалось в духовном пространстве. Важен этот уровень. Можно опуститься на плоскость, предоставить ее самой себе, получать от нее удовольствие как от зрелища или же вмешаться.

До конца я его не понимал, поскольку в конечном счете нам приходится принять чью-то сторону и мы становимся уязвимы, как сами боги у Гомера. Но разговоры с Ягелло были для меня плодотворны, даже если мы не во всем соглашались – может быть, именно тогда.

Обычно Ягелло подкреплял свое мнение цитатами. Когда мы обсуждали эту тему, он достал из ящика зачитанную брошюру. Я думал, «Илиаду», но оказалось «Рождение трагедии»xiv. Он прочел: «Проблему науки не познать на почве науки… На науку нужно смотреть через оптику художника».

Тут мы были единодушны, как и вообще во мнении, что нас не спасет ни поэт, ни огонь.

Обычно мы беседовали допоздна. Комната была прокурена, на столе пыхтел самовар. Ягелло любил крепкий чай. Еще он любил сигареты с длинным мундштуком; часто делал лишь несколько затяжек, не вдыхая. Он говорил: «Есть пороки, которые вытесняют друг друга. Когда я много курю, страдает желудок. Я обхожу это, выпивая много чая».

Даже между очень близкими людьми, даже между братьями остаются табу. Определившись с ними, мы вынесли их за скобки. Как-то раз – в сейме произошел очередной скандал – я застал Ягелло глубоко погруженным в газету. Он сказал:

– Просто смешно, что они никак не выберутся из безденежья.

Я ответил:

– А ведь у них в Померании богатейшая земля, где благосостояние было привычно.

Я старался выразиться нейтрально, но Ягелло, очевидно, все-таки расстроился. Тут зияла рана, как и у меня. Разница в том, что он еще не хотел мириться с потерей Польши, а я – Померанииxv. Дружба подверглась испытанию, которое выдержала.

Путешествуя сегодня, не только по Европе, но и по далеким странам, мы понимаем, что там под землей лежат наши братья. Они зовут нас, и нам, как сынам Кореевым в 87-м псалме, приходится терпеть. «Молитва в тяжких испытаниях и близкой смертельной опасности».

Наступила весна. Наши ночи длились все дольше; порой, когда мы расходились, уже светало. Служба не страдала, напротив: бодрствование переносилось на нее, как будто мы тренировались в абстрагировании. Мне было позволено участвовать в ранних верховых прогулках.

Дружба Ягелло принесла мне и поворот в карьере. После года в военном училище я получил лейтенанта; Ягелло тоже повысили – он стал младшим штабным офицером, и его перевели в берлинское посольство на должность атташе. Оттуда он выписал меня в качестве помощника. Это оказалось несложно; на дипломатической службе людей много. Ни моя надежность, ни годность сомнений не вызывали; возражений не было.

На новом месте мы продолжили наши беседы. Нам приходилось быть еще более осмотрительными, так как посольства весьма чувствительны; стены имеют уши, за любым общением наблюдают. Слово «дружба» не приветствуется. Как в старых семинариях, здесь предпочитают, чтобы в перерывах товарищи собирались втроем, не вдвоем.

И тут многому приходилось учиться. Ягелло показывал мне кое-какие не предназначенные для моих глаз досье, хотя знал, что я общаюсь со старыми друзьями и родственниками. Я жил в свое удовольствие и никуда не торопился.

Как-то утром, когда мы ехали верхом по Тиргартену, я мимоходом сказал:

– Ягелло, я уношу ноги.

Казалось, он не удивился:

– Я давно предполагал, а вообще-то знал с самого начала. Ты ждешь от меня огромного одолжения. Лучше бы ты мне вообще ничего не говорил.

– Именно этого я не хотел и не мог. Предлагаю тебе вставить в очередное донесение, у тебя-де появились сомнения в моей надежности. Я исчезну, прежде чем из Лигница придет моя отставка.

И опять подтвердилось: друг умел думать.

– Ответ поступит не из Лигница, так как донесение идет наверх, – сказал он, – к тому же мне полагалось бы доложить послу при первом подозрении. А главное: если ты исчезнешь сразу после этого, они, несомненно, заключат, что я тоже дерну стоп-кран, что мы в заговоре. Ты ведь изучал процесс Оппенгеймера.

Начальнику Оппенгеймераxvi, физика-атомщика, еще одного шизофреника, в похожей ситуации поставили на вид, что он все знал. Ягелло был прав: лучше бы мой уход свалился ему снегом на голову, как и всем остальным.

Тогда я привел в порядок свои бумаги, прихватил аттестаты и попросил на Западе политического убежища. Для этого потребовалось лишь перейти улицу.

Шаг дался мне нелегко – не только из-за Ягелло, но и по общим соображениям. Я все-таки ставил крест на неплохой карьере. Присказками вроде «больше свободы» меня не соблазнить. Я не либерал, по крайней мере, не в том смысле, что для этого надо группироваться и голосовать. Свободу каждый несет в себе; светлая голова добивается ее при любом режиме. Признанный таковым, человек пробьется везде, перейдет любую черту.

Не он продирается через режимы, а они проходят сквозь него, почти не оставляя следов.

Он может без них обойтись, они без него нет.

Если они строги, обостряется

Это по поводу моего прошлого. Хочу завершить его историческим анекдотом, услышанным от одного престарелого родственника; он при том присутствовал. Штейнмец, прусский фельдмаршал, победитель при Находе и Скалицеxvii, в старости стал строптив, почти чудаковат, как порой случается с заслуженными генералами. Так, Блюхеру временами казалось, будто у него в голове слон. Когда Штейнмецу в 1870 году доверили Первую армию, старик, по мнению Вальдерзееxviii, уже на три четверти спятил. Он в самом деле совершал самовольные маневры, и его перевели под начало принца Фридриха Карла Прусскогоxix. Разумеется, генерал был глубоко оскорблен.

Когда после Гравелотаxx он проводил совещание, на некотором отдалении проезжал Фридрих Карл со своей свитой. Штейнмец его не заметил. Фридрих Карл послал к нему адъютанта и велел отдать рапорт. Строптивец заупрямился. После этого король с тяжелым сердцем отправил его в отставку и назначил губернатором Силезии.

Истории старые; Штейнмеца сегодня даже в энциклопедии нет. Я вспомнил о нем, поскольку на Востоке Пруссия ощущается сильнее, чем на Западе, правда, не в байках, а в стиле. Ягелло подал мне пример. Потому-то, когда я забирал в Лигнице документы, мне удалось сыграть во Фридриха Карла – хоть и в миниатюре, но успешно, и это в Народной армии.

Инцидент произошел до моего перевода в Берлин. Выйдя в новой форме из казармы, я увидел на плацу Штельмана во всей красе. Он мельком поздоровался и снова обратился к солдатам. Так просто ему было не уйти. Я подошел:

– Разве вам не известно, что вы должны отдать мне рапорт, фельдфебель?

Он уставился на меня и стал совсем бледным, как мел. Потом щелкнул каблуками:

– Вторая рота построена на осмотр оружия.

– Благодарю. Продолжайте.

Это была моя последняя с ним встреча.

Часть вторая

Моя проблема не в профессии. Разумеется, разного рода неприятности случались и тут, как у всякого. Сначала я был просто никем, но дорос до того, что называют преуспевающим человеком. Схема моей военной карьеры повторилась и в предпринимательстве. Вообще, мне кажется, на любом отрезке жизни мы действуем по одному и тому же закону. Видимо, мы созданы не только линейно, но и циклично. Одно другого не исключает. Шина катится по асфальту.

О моем переходе через границу газеты писали под крупными заголовками, как я и предвидел. Я мог бы продолжить карьеру по другой категории; мне предлагались секретные службы. В голове хранился список восточных агентов, но я его не использовал. Предательство кого бы то ни было не мое дело; и Ягелло не допускал такой возможности. Он мог не переживать. Слава богу, скоро забудется, что стояло в газетах, но в деле останется и при случае всплывет.

Итак, я жил без работы и почти без денег. Как говорится, для жизни слишком мало, для смерти слишком много. На первых порах я получал маленькое вспомоществование, кое-чем могли поспособствовать родственники. Когда я к ним постучал, они сами открыли дверь и, судя по всему, не очень обрадовались. Я много ходил пешком и познал настроение, когда мрачно размышляешь, не пора ли ставить на ботинки новые подметки.

Что делают в такой ситуации сегодня? Курят опиум или учатся. На учебу я решился после этапа, в течение которого неделями почти не вылезал из постели. Выходил исключительно в библиотеку, откуда возвращался, нагруженный книгами.

Мои представления об альма-матер и профессорах оказались устаревшими. Скоро я понял, что там брать нечего. Часто мне казалось, будто евнухи мучаются с гермафродитами. Шизофрения была козырем. Естественные науки утонули в цифрах, история и гуманитарные науки политизировались донельзя. Богословы плелись в хвосте у Дарвина или даже у Коперника и, покачивая лампами на рыбьем жире, еще и гордились своей смелостью. Педагогического эроса не было и в помине; его заменило своего рода сообщничество. Куда ушли времена, когда при появлении профессора распространялся электрический флюид?

Я не думал, что буду тосковать по казарме, но даже когда на нас орал Штельман, в этом было что-то демоническое. В руины превратился не только Кёнигсберг, но и Гейдельберг, Тюбинген, Гёттингенxxi. Куда бы вы ни зашли – в лабораторию, школу, больницу, – всюду физически, духовно и морально еще царил серый фабричный стиль XIX века. К тому же кошмар: все может быть лишь тонкой пленкой, под которой вызревает чудовищное.

Мне не хватало друга, с кем я мог бы разделить страдания и тоску, не хватало собеседника. Я скучал по Ягелло, и, хотя жили в одном городе, мы были друг от друга дальше, чем антиподы.

А что делать-то? Наши крестьяне говорят, нельзя требовать от быка больше куска говядины. Вот я и занялся тем, что предлагали, выбрав себе пропаганду, статистику, информационную технику, страховое дело и журналистику.

Положение существенно улучшилось, когда я женился на Берте. Познакомились мы в студенческой столовой. Наши отношения сперва казались мимолетными, но скоро углубились. Берта была не только прекрасной возлюбленной, с физической и духовной точки зрения, но и надежным товарищем. Обладая в достатке как культурой, так и практическим чутьем, она сумела обставить нашу жизнь так, что чувствовали мы себя в ней вполне хорошо. Правда, ей пришлось бросить учебу – древние языки. Впрочем, это пошло на пользу: она составляла каталоги в одном антикварном магазине, где еще помогала на кассе и за прилавком.

Мы, как в келье, жили для себя в одной из многоэтажек, друзей не имели, знакомства – лишь по необходимости. Нас можно было назвать счастливыми, если не принимать в расчет, что Берта, как правило, возвращалась с работы сильно уставшая. В ее профессии тоже меньше считают головой, чем машинкой; тем не менее работа изматывает больше прежнего – обман мира машин.

Часто, когда я по вечерам сидел за столом, мне становилось жалко Берту, с таким усилием она держалась. Покупки делал я, никаких консервов, и готовил, вплоть до приправ; к ужину бокал вина. Счастливые часы; от удовольствия другого мы получаем собственное.

Нам оставались выходные и отпуска: Мальорка, Сицилия, Тунис. Но самое главное, моя учеба подходила к концу, и я надеялся скоро

Так и вышло, хоть я и начал со скромной, может, даже несколько сомнительной должности. Тут необходимо кое-что разъяснить.

Деда своего я помню невысоким, поджарым мужчиной. Он был моим крестным; в его честь меня назвали Фридрихом. Из Лигницкого гарнизона он отправился на первую большую войну, в которой участвовал до самого конца, сначала на фронте, а затем в штабе Макензенаxxii. Он любил рассказывать о походе в Румыниюxxiii, об операциях в старинном стиле. Он продлил войну, уже после Версальского мираxxiv поступив в добровольческий корпус и отличившись в каком-то сражении, по-моему, при Аннабергеxxv. Благодаря этому наша семья еще тридцать лет сохраняла свое имущество.

Я тут плаваю в датах, так как, хоть история меня восхищает, знания мои простираются лишь до 1888 года, Года трех императоровxxvi. Потом начинаются предродовые схватки титанизма, внеисторического времени. В том году, незадолго до приступа в Туринеxxvii, Ницше решил выстроить свой труд «с расчетом на катастрофу»xxviii.

Это на полях, поскольку имеет отношение к моей проблеме. Лично дед от продления, которому способствовал, не выиграл ничего – он родился младшим сыном. Да и владения все больше утопали в долгах, по крайней мере до «Восточной помощи» старика Гинденбургаxxix. Дед унаследовал мало; лучшим стала удобная квартира в Шарлоттенбурге недалеко от замка. В детстве я часто его навещал. В довольно маленьких комнатах стояла старинная мебель, а картины, частично с дарственными надписями монархов, увешивали стены до самой прихожей. Все, что мне известно из фамильной истории, я знаю оттуда. Кроме того, общие сведения, – старик любил читать мемуары и был хорошим рассказчиком.

Я говорю «старик», поскольку так мне казалось тогда; вообще он отличался бодростью, ведь до второй катастрофы дед подумывал еще разок надеть военный мундир. Но тут здоровье ему уже отказало; забот добавила простата, мучили и подагрические боли: когда курил, сигарету он держал странно скрюченными пальцами.

Если судить по происхождению, деду подошла бы роль узколобого реакционера, но это было, как говорит Штирнер, «не его дело»xxx, или, в крайнем случае, его личное дело. Он занимался им в штеглицкой квартире со старой мебелью и картинами, снаружи никто ничего не замечал. Мне даже думается, нашим левым не хватало таких людей, как дед. Вероятно, в данном отношении я кое-что от него унаследовал. Иначе как объяснить, что, окончив гимназию, я добровольно вернулся в Лигниц?

В любом случае дед энергично покончил со всем, по его словам, «старьем». Он еще выписывал «Дворянский листок», но читал либеральные газеты, и не только экономическую часть. Свою долю наследства вложил в одну из крупных страховых фирм и получил там место. Теперь он носил костюмы шотландской шерсти и серые галстуки с жемчужными булавками; орден в петлице заменило зубчатое колесо ротарианцаxxxi. Дед любил играть в слова, разгадывать головоломки и говорил: «Теперь я выдвинулся в ротарийца». То же было и с его новым именем; от старого он отказался, как и от титула. «Что мне с ним делать, когда я приду к клиенту? Это будет смущать нас обоих и повредит делу. Мы в “Идуне” скромны».

Последовав примеру Филиппа Эгалитеxxxii, он назвался Баро, так что клиенты, даже о том не догадываясь, именовали его «господин барон». Унаследовав его имя, я вправе нынче представляться Фридрихом Баро.

Теперь о дядюшке Фридолине. Мой отец не дожил до старости, могила его неизвестна. Имя значится на надгробии деда: «Пропал без вести на Кавказе». У него было две сестры, Фридерика и Эрика. Фридерика уродилась дурнушкой, немного скособоченной, однако обладала хорошим характером и стала прекрасной хозяйкой. Эрика выросла красавицей, замуж не вышла и умерла во время уничтожения Берлина при обстоятельствах, о коих мне хотелось бы умолчать.

Тот, кто выбирает в жены такую, как Фридерика, послушен своему лишенному фантазии практическому рассудку, но не будет обманут. Подобную склонность продемонстрировал и дядюшка Фридолин. Он тоже не мог похвастаться внешностью, однако вы могли на него положиться. Со временем супруги осознали связавшую их тайную гармонию.

Позже оказалось, что Фридерика весьма удачно вышла замуж. Что она принесет ему скромное состояние, Фридолин узнал, лишь попросив у деда ее руки – все как полагается. Родичи-дворяне вызывали у него скорее неловкое чувство, не они определили его выбор, и избранница ставила ему это в большую заслугу. «Мы вступили в брак по любви», – любила говорить она.

Дед, с одной стороны, не мог не радоваться, что Фридерика надела обручальное кольцо, а с другой – был не слишком доволен. Желая отодвинуть неприятности, он обычно переходил на потсдамский говор, правда, не так грубо, как папаша Врангель, живший неподалеку отсюда сто лет назад.

– Этого еще не хватало, Фридолин Гедке, негодный буххалтер, да еще на гро́бовой фабрике. Но в целом неплохо, совсем неплохо, мы хорошо поговорили, в принци́пе девчонке повезло.

Интересно, о чем они могли говорить, да еще «хорошо»? Страхование жизни и гробы сперва вызывали смутный интерес, усилившийся, когда дядя Фридолин начал процветать.

Гимназистом я время от времени наносил супругам обязательные визиты. Ходить туда я не любил, хотя тетя Фридерика щедро меня угощала. Она была сильно привязана к семье. Квартира находилась на одной из невзрачных улиц между Шпре и Александерплац и, сверкая безвкусием, содержалась в сияющей чистоте. В ней царила прозаическая атмосфера. Разговоры не выходили за рамки обыденного.

Дядюшка Фридолин был человеком неприметным, из тех, кого встречаешь повсюду в конторах, за окошками касс и тут же забываешь. Такой опрятный, энергичный, корректный, что становилось неловко. Носил он дешевые готовые костюмы, а к ним, как тогда говорили, «браслетики и бабулетики», то есть накладные манжеты и бабочку.

Примечательными, хотя не очень-то приятными, мне казались его глаза – темные и, можно сказать, с хара́ктерным взглядом. Я имею в виду способность вмиг оценить состоятельность собеседника, сей дар был у дяди выражен чрезвычайно ярко, превосходя его уровень вообще. Так, он сразу видел насквозь аферистов, не только когда они представлялись принцами или миллионерами, но и профессорами или композиторами. При этом необходимо подчеркнуть, что дядя Фридолин ничего не

Дядюшка хорошо считал и прекрасно чертил; раньше он служил на железной дороге. Благодаря своим талантам Фридолин стал там незаменим, но дорос только до ефрейтора. Его это ничуть не беспокоило; он отслужил верой-правдой. И все еще оставался монархистом.

В рабочие дни он обычно вставал ни свет ни заря – осторожно, чтобы не проснулась Фридерика. Становился в плоский таз и тер себя щеткой. Затем отправлялся к мольберту и чертил. По размеру и качеству гробы бывают разные; нередко приходилось удовлетворять и личные пожелания клиентов, чему служила, в частности, небольшая библиотека с геральдическими, символическими, даже ботаническими шаблонами. Позже, занявшись и надгробиями, Фридолин ее расширил. Будучи умеренным атеистом, он тем не менее волей-неволей подключал Библию. А что он так и не вышел из церкви, объясняется его консерватизмом вообще, к тому же это было важно для работы.

Когда Фридерика приносила кофе – со временем он стал вкуснее, – дядя работал уже два-три часа. И во время своих визитов я тоже в основном заставал его за мольбертом. Прежде чем поздороваться, он мыл руки и снимал нарукавники. Потом мы беседовали – как правило, о политике, доставлявшей ему мало радости, но изредка даже про картины из пуговиц. Тетя расспрашивала меня про Лигниц, особенно когда я приезжал оттуда с каникул, и, простившись, я отдыхал, делая крюк через Трептов-парк.

Я уже упоминал, что дядя начал процветать. Этому способствовало приданое Фридерики; он ушел с работы и основал известную фирму ритуальных услуг «Пиетас». Время совпало с эпидемией гриппа и потому было выбрано удачно. Врачи и провизоры сбивались с ног, заполнялись и кладбища. Как говорят в Нижней Саксонии, что одному сова, другому соловей.

Дядя Фридолин оказался хорошим организатором; фирма заметно росла – не стремительно, но шаг за шагом. Когда настали плохие времена, она не угасла, напротив.

Успех сказался и на дядином образе жизни. Он съехал с квартиры и, перебравшись на запад, приобрел дом неподалеку от нас, в Фихтенберге. Дед встречался с ним не только в кругу семьи, но и у ротарианцев. Теперь Фридолин шил костюмы на заказ, а Фридерика носила шелковые платья, зимой – шубу. Манеры его остались корректными, к ним прибавился растущий авторитет.

Дед говорил: «Фридолина можно показывать на выставке». Со временем дядя даже стал нашей гордостью, что тоже укладывается в статистику: закат старых семей. Наступает время, когда они либо приходят в упадок, либо нуждаются в обновлении. Власть уплывает из рук; их настигает судьба трутней, или же они приспосабливаются. Английские лорды и французские маркизы женятся на миллиардершах, восстанавливающих их замки, принцессы удирают с капельмейстерами. В Венгрии говорят: «У нас извозчиков делают из графьев, а графьев – из извозчиков».

Что касается дворянства, известны два крупных сдвига: первый – во время Французской революции, второй – в результате обеих мировых войн, которые будущие историки вряд ли будут разделять. Важными поворотными пунктами стали упразднение фидеикомиссовxxxiii Кодексом Наполеонаxxxiv, а потом – Веймарской конституциейxxxv, ставившей себе целью перераспределение земельных владений. Предпосылкой тому послужила внутренняя слабость аристократии, на обширных пространствах ликвидированной также физически. Ее судьба в значительной мере не пощадила и мою семью.

В общем и целом можно утверждать, что до Франко-прусской войны Пруссия была неплохо представлена дворянством. Примеры – Бисмарк, Мольтке, Роонxxxvi. Упадок заметен, если сравнить портреты той войны с портретами Первой мировой, например, Первого Вильгельма со Вторым или старика Мольтке с его племянникомxxxvii. Правда, позже появился правнучатый племянник, казненный Хельмут Джеймс Мольткеxxxviii из поколения моего отца.

Замыкаю круг: дядя Фридолин способствовал нашему обновлению не как венгерский извозчик. Тут он мало что посеял – во всяком случае, детей Фридерика ему не подарила. Так что я, вероятно, стану его наследником, хотя для меня это значения не имеет, поскольку либо моя проблема решится на более высоком уровне, и тогда мне деньги не понадобятся, либо я сломаю о нее зубы. На палату в сумасшедшем доме, даже частном, в любом случае хватит.

Финансово же благодаря браку Фридерики, пока сменялись времена и их катастрофы, мы пережили существенное обновление. После того как я окончил учебу, дядя стал для нас с Бертой спасительным якорем. Выбирая дисциплины в университете, я думал о деде. Но он меж тем умер, а на его фирме были заняты даже самые скромные места. Важные годы в Лигнице я проспал. После смерти деда мы переселились в его квартиру и жили там задаром, хотя расходы и давили. Меня прямо-таки потряс налог «на проживание в собственном доме» и прочие издевательства; вообще сегодняшняя эксплуатация куда как превосходит ту, что лютовала при абсолютной монархии. Государство превратилось в осьминога со множеством щупалец, который ставит тысячи медицинских банок. Только одно нравилось мне больше, чем на Востоке: в свободное время не приходилось шествовать под флагом и кричать «ура!», я мог читать и писать, что заблагорассудится.

Бывали недели, когда я радовался воскресеньям, не потому что не надо ничего делать, ведь праздности я предавался и в будни. Но по воскресеньям хотя бы не поступала почта с предупреждениями и отказами. А Берта за завтраком демонстрировала не такое мрачное лицо.

Мы спали под одним одеялом, и, резко просыпаясь по ночам, я думал, хорошо бы нам вообще не вставать. Я вытягивал руку и дотрагивался до лежавшей рядом Берты. Здесь я был в безопасности; мне хотелось, чтобы так продолжалось всегда и мы, иногда просыпаясь, лежали рядом друг с другом годами – веками.

Тем не менее время моего чтения окупилось. Из книг я узнал больше, чем в университете. Если я не писал, не отвечал на объявления и не искал работы, то денно и нощно жил с философами, с классиками и с Библией – будто в горах с источниками и долинами. От корреспонденции Берта меня в основном избавила. Объявления о вакансиях отрезвляли: фирмы, продающие пылесосы, искали предприимчивых коммивояжеров, фермы, разводящие шиншилл, хотели «при незначительном финансовом участии» отделаться от своих зверьков.

Не лучше мои дела обстояли и у руководителей отделов кадров, если я вообще туда добирался; их психологическая сноровка расправляться с соискателями

Мое обращение к дяде Фридолину было едва ли не шагом отчаяния; разумеется, я думал и о нем. С какой неохотой, показывает количество мучительных выходов в город, когда я все откладывал этот визит. Мое нежелание усиливали воспоминания о временах, когда на дядю в семье смотрели довольно пренебрежительно.

Я навестил его не на фирме, а дома, для чего мне надо было пройти лишь дальше по улице. Кофе тети Фридерики стал теперь просто превосходным; я с тоской вспомнил ее пироги, зато на столе стоял птифур из кондитерской Шиллинга. Мы долго, как говорят в Нижней Саксонии, «чесали языки». Наконец, когда уже темнело, я перешел к делу.

Дядя, казалось, ничуть не удивился. Он долго смотрел на меня своим хара́ктерным взглядом – не по-китайски, как в отделах кадров, а скорее скептично, как мелкий бухгалтер, каковым он и являлся. Тетя положила ему руку на локоть. Дядя снял очки и сказал:

– Фридрих, я ждал этого. Приходи завтра в одиннадцать в контору. Захвати документы, только все, начиная с метрики.

На следующее утро я, напутствованный Бертиными пожеланиями удачи, стоял на Потсдамер-штрассе перед конторой. Пришел я заранее и еще четверть часа ходил взад-вперед вдоль дома. Бомбы его пощадили, только «выдуло» стекла – в последние дни рейхсканцелярии. Дядя обустроил помещения под свои нужды и подновил фасад. Никаких витрин; с погребальным ассортиментом вы могли ознакомиться в филиалах. У входа табличка: «Пиетас. Погребения». И сверху две серебряные пальмовые ветви. Других контор в доме не было, лишь квартира привратника – без него не обойтись, ведь многие звонки поступали ночью.

С ударом колокола я зашел в контору. Меня сразу же провели к дяде, а не в приемную. «Начальник вас ожидает», – сказала секретарша, которой я представился. Она нажала на клавишу; дядя открыл дверь и пригласил меня войти. В обставленном без затей, но просторном кабинете стоял большой письменный стол, где почти не было бумаг – все заявки тут же обрабатывались. Никаких картин, только несколько дипломов и портрет старого кайзера в военной форме. «Некоторым клиентам претит, но мне все равно».

После короткого приветствия дядя надел очки и занялся моими бумагами; они составили большое досье, приведенное в порядок Бертой. К моим аттестатам и характеристикам было не придраться; в школе, университете, да и на военной службе я получал хорошие, отчасти даже очень хорошие оценки и отзывы – до самого дезертирства. Фридолин считал это меньшим грехом, чем я.

Дядя внимательно прочитал все, даже дипломы, аттестовавшие меня как пловца и члена лигницкого спортивного общества «Динамо». Я заметил, что несколько раз он одобрительно кивнул. Потом снял очки:

– А как обстоят дела с финансами, Фридрих?

Берта подумала и о них, так что я мог предъявить счета, квитанции и предупреждения. В итоге выглядело неважно. Дядя снова углубился в бумаги и покачал головой.

– Значит, больше, чем я думал.

Воцарилось молчание. Наконец он сказал:

– Тем не менее я тебя возьму. Счета оставь, я по ним расплачусь, а еще ты получишь от меня аванс. Не люблю, когда начинают с долгов. Кстати: это ссуда.

У меня отлегло от сердца; на такое я не надеялся. Я поблагодарил Фридолина; на прощание он протянул мне руку:

– Послезавтра первое, тогда и приступишь. Пойми меня правильно: на основании твоих аттестатов. То, что мы родственники, а ты теперь даже самый близкий, к делу не относится. Как дядя я бы подарил тебе деньги. Но на работе я не дядя, а ты не племянник; я так и сказал Фридерике.

Фельдфебель Штельман выражался похоже, только грубее. Одним из его любимых высказываний было следующее: «Я душевнейший человек, только на службе свинья. А на службе я всегда».

В общем сложилось не так уж и плохо. В конечном счете и Штельман входит в число моих благодетелей. Возвращаясь с Потсдамер-штрассе в Штеглиц, я залез в аванс и купил омара и бутылку шабли. Лучше всего было, что Берта наконец-то радостно сияла. Теперь мы могли снять кукушку со взятой напрокат мебелиxxxix.

К Берте вернулось и чувство юмора. Когда мы отдыхали после торжественной трапезы, она сказала:

– Можешь снять похоронное лицо.

Это уже относилось к моей новой работе.

Первого в восемь утра я заступил на должность. Дядя Фридолин разъяснил мне мои обязанности; о непотизме и впрямь не могло быть и речи. Он заключил:

– Начнешь с самых низов.

После чего представил меня руководству.

Теперь я был заведующим в «Пиетас». «Заведующий» – ранг непонятный, может означать все, а может не означать ничего. Примерно соответствует армейскому «для особых поручений». Я стал правой рукой, мальчиком на побегушках, постоянно занят, в том числе по воскресеньям и по окончании рабочего дня. Привратник звонил мне при каждом неотложном случае, а в таком деле каждый случай неотложный. Кроме того, смерть приходит преимущественно по ночам.

«С низов», однако, не означало, что мне приходилось таскать гробы, для этого имелись специальные люди, собственно похоронная команда, и с ними я нахлебался. Носильщики гробов и копатели могил составляют особую касту, они живут как бы на пограничье. Если их и не мучают мысли в духе Гамлета, то все же занимает вопрос, что остается от нашего брата. Как правило, пара костей в могиле или прах в урне – таков их вывод.

Но меня интересовали не мысли их, а работа. И тут пришелся кстати опыт Лигница. Вообще постоять по стойке смирно бывает полезно. Мне приходилось следить за их костюмом, медленной равномерной походкой, слегка даже сакральными движениями, осанкой, мимикой, торжественным лицом. Важно было, чтобы работники не являлись на службу уже навеселе, но, к сожалению, они демонстрировали склонность заранее заложить за воротник стаканчик, а то и несколько. После похорон – обычное дело; если они и не участвовали в поминках, им все же перепадало кое-что из возлияний. В целом я с ними ладил.

Словом, я часто бывал на кладбищах и в крематориях. Кроме того, ходил по кладбищенским конторам, храмам и загсам, поставщикам и газетным редакциям. Сначала казалось, это вообще неодолимо.

Разумеется, ввиду размеров дядюшкиного предприятия мне достался только один сектор; работа распределялась по кладбищам. Но трех кладбищ, среди них одно большое, хватало с избытком. Сравнительно мало хлопот мне доставляло еврейское кладбище, избежавшее уничтожения. Оно было маленьким, и религиозное объединение, Хевра Каддишаxl, выполняло основную работу. Данное обстоятельство меня устраивало еще и потому, что здесь существовали особые, весьма строгие правила. Так, не приходилось думать о цветах; евреи кладут на могилы камни. Благодаря старым, таинственным надгробиям это место я особенно любил. От надписей, которые мы не можем прочесть, углубляются мысли – тут дышали Сион и Вавилон.

Конторская жизнь была мне внове. За год я привык. Для такого рода деятельности существуют два правила: первое – распоряжаться, второе – давать поручения. Постепенно я уменьшил бумажную писанину, зато тем больше пользовался телефоном. Это экономило много времени и избавляло от кое-каких визитов. Теперь я знал партнеров, и дядя, видя, что я справляюсь, выделил мне секретаршу. Она разбирала корреспонденцию; на некоторых письмах я делал пометки, в основном цифры, а она обзванивала конторы, после чего слово пастора, капелла, цветы и проч. устраивались сами собой. Наконец и в записях отпала необходимость; рядом с телефоном стояла маленькая машинка, и я нажимал клавиши, как Берта на кассе.

По истечении года меня избавили от необходимости наносить визиты клиентам, о чем я совсем не люблю вспоминать. Как правило, меня ждали, поскольку после первого ужаса скорбящие обращались в зарекомендовавшую себя «Пиетас», даже если речь шла о государственных похоронах. Название фирмы с пальмовыми ветвями можно было прочесть среди некрологов в газетах и в каждом вагоне метро. Чем более пышными предполагались похороны, тем скорее вспоминали о нас. До войны дядя Фридолин вместе с дедом основал кассу страхования жизни; она тоже процветала, но он ее закрыл. «Это для маленьких людей», – говорил он, а те пусть идут себе к конкурентам.

Перед подобными визитами я начинал вздыхать, уже надевая серебряную бабочку и облачаясь в сюртук. Что предстоит сегодня? Кто откроет дверь – призрачная вдова или плачущая служанка? Не бывает молчания мертвее, чем в доме покойника с завешенными зеркалами. Мне доводилось видеть и бурные сцены, и семьи вокруг смертного одра, приходилось подсказывать людям, которые не отвечали. Хватало и безобразий: наследников, ссорящихся в соседней комнате, кредиторов, толпящихся у дверей, как после кончины Бальзака, почти нескрываемого потирания рук преемников в конторах, на предприятиях, в супружеской постели.

Я думал, одно будет хуже: плотная смычка трагедии и гешефта. Входя предвестником Хароновой ладьиxli, сопровождаемый помощником со складной линейкой, я чувствовал, что родные умершего испытывают облегчение. Хаос начинал рассеиваться – я мог снять с них часть забот. К тому же наступает момент, когда человек, как ни тяжело ему прощание, хочет, чтобы покойник очутился под землей.

С другой стороны, я не имел права пренебрегать интересами дела. Однажды, давая мне поручение, дядя Фридолин сказал: «Они очень хотели бы, да и обязаны потратить на отца двойную сумму: генерал. В конце концов, мы не благотворительная организация».

Я принял это к сведению, с другой же стороны, не мог извлекать выгоду из человеческой беды. Со временем я нашел золотую середину.

Почему такие визиты нравились мне тем меньше, чем больше становились рутиной? Тут требуется поверка совести, я ведь не хочу представляться хорошим человеком. Тем не менее работа утомляла. Мое положение было сродни положению актера, который каждый вечер должен разыгрывать драму. Сначала он страстно отдается делу, потом то становится ежедневной привычкой; драма отпечатывается на речи, жестикуляции, мимике – маска становится постоянной.

Так и я. Входя в дома покойников, я больше не испытывал сценической лихорадки, что плохо сказывалось на характере.

Раньше меня изменения заметила Берта. Когда я усталый, приходил домой, она говорила:

– Можешь снять похоронное лицо.

И говорила уже не в шутку.

То, что я начал ею пренебрегать, лишь частично объяснялось работой. Уже за завтраком я листал газету и просматривал объявления. Возможно, у нас из рук уплывала важная смерть. Затем, поскольку теперь у меня имелась машина, я ехал на Потсдамер-штрассе, говорил по телефону, посещал дома умерших и вечером, часто с опозданием, возвращался домой. Как правило до поздней ночи я читал, ведь день без книг для меня все равно что потерян.

Берте пришлось уяснить: я больше не могу посвящать себя ей так же, как когда мы, крепко обнявшись, утешали друг друга в нашей каморке. Бедность сближает, зажиточность отдаляет. Меркурий для любви вреден.

Когда я овладел профессией, появился инстинкт игры. Он известен всякому, кому хоть раз в жизни выпадал успех. Мы приходим на работу в отличном настроении, как раньше тащились сюда с тяжелым сердцем. Все идет как по маслу. Опытный карточный игрок мешает и раздает карты – уже смотреть на него удовольствие.

В нашей ухоженной квартире стало прохладнее; мы обращались друг с другом осторожно. Отчуждение проявлялось в мелочах, например в бабочке, которая ей не нравилась. Хотя она же мне ее и подарила. Но та не подходила к костюму.

До ссор я дела не доводил, хотя за завтраком особенно чувствителен. Однако Берте и это не годилось. Она говорила:

– Фридрих, на мой вкус ты становишься слишком уж гладким. Да, да, знаю, клиент всегда прав.

Я признавал: профессия влияла на мой характер. В браке острый приступ тоже лучше, чем хроническое недомогание; крепкий скандал очищает воздух, а примирение восстанавливает домашнюю атмосферу.

Вообще-то мне не мешает тщательнее покопаться и спросить себя, явились ли эти изменения симптомом профессиональной болезни или все же таились в сердцевине моего существа.

Я уже упоминал, что считаю себя способным поддерживать хорошие отношения с любой женщиной, коль скоро сутью своей она мне не противна? Берта тоже это знала. Однажды, когда мы лежали

– Думаю, ты любишь меня не столько потому, что я это я, сколько потому, что я женщина, – разве не оскорбительно для меня?

Извечный вопрос: чему отдать предпочтение – вину или бокалу? Я за вино. Фульский король пил из золотого кубка, подаренного ему возлюбленной, но выбросил его в море, вернул материxlii. Бывают и глиняные кубки, и, возможно, в них вино вкуснее; знания и культура скорее вредят любви. Над этой проблемой бьются даже боги; мне ее не разрешить.

В ту ночь я оставил ответ при себе; объятия – лучший аргумент. Не хочу сказать, будто Берта не могла вести беседу – и не только потому, что из-за меня бросила изучать древние языки, а тем самым и миф. Позднее она вернулась к учебе.

Чтобы точнее ответить на вопрос Берты, я должен обратиться к мифу. Наши психо-и характерологи тоже, нередко сами того не зная, отталкиваются именно от него. Одна глава Плутарха или Викоxliii дает мне больше, чем все замеры современных специалистов.

К Берте меня привязывал не только вкус, но и страсть. Таким различением мы обязаны Стендалю; он его сформулировалxliv. Когда же страсть ослабела, хороший вкус не позволил нам ссориться в стиле Стриндбергаxlv. Хотя не появилось никакого третьего, никакой третьей. Мы просто отдалялись друг от друга, что причиняло страдания обоим; конечно, Берта так же, как и я, спрашивала себя, в какой степени виновата она.

Часто она давала маленькие авансы, в них женщины понимают лучше, чем мы. Это касается дат; мы забываем их легче, чем они, – почему сегодня стол украшают цветы? Верно – годовщина нашей первой ночи. Потом на ужин приготовлено любимое блюдо или надето дешевое украшение, которое я ей, студентке, подарил, и прическа такая же, как тогда. Воспоминания о древних временах, но всего лишь воспоминания.

Отчуждение произошло бы и без работы, занимавшей меня все больше и даже вредившей здоровью, особенно когда фирма приобрела неожиданное значение. Если говорить о вине, то виноват я, мой характер, вскрытый работой; но и при других обстоятельствах время привело бы к тому же. Как сказал один моралист, с годами заостряется не только профиль, но и характер.

Я задаюсь вопросом, можно ли с точки зрения эроса встроить меня в общепринятое учение о типах. Доведись мне заполнять анкету, я подал бы пример заурядного партнера. Не могу предложить никакой неожиданности, никакого отклонения физического или душевного свойства.

Успокаиваться на этом нельзя; статистика придумана для ограниченных людей. Что, например, означает вопрос «Ваш любимый цвет?» для того, кому хорошо в тумане или кого восхищает палитра, опал, радуга, солнечный закат в Маниле? Кроме того, под обычным слоем мы наталкиваемся на более глубокий, всеобщий, человеческий. Человек в любом случае остается загадкой.

Отложив книги в сторону, я пришел к выводу: ты эротический нигилист. Что же это значит? Говоря грубо, мне милее всего женщина, которая не мешает своим присутствием, иными словами, которой нет. Как я уже говорил, случай рядовой, и именно он раздражал во мне Берту.

Я мог бы выпутаться, заявив, что, пожалуй, я даже эротический идеалист. Присутствие возлюбленной мешает, поскольку бросает тень на Афродиту. Последнее помещение остается на замке, туда проникает лишь солнечный луч. Вот тайная причина множества разочарований.

Тоска по новой жизни может стать очень сильной. Я думаю о влиянии провансальской любовной лирики на Ренессанс. «Vita nuova»xlvi – Беатриче преображает девятилетнего Данте, как Лаура – Петраркуxlvii; что с точки зрения космоса – поток, то для человека – стихотворение: ответ дается с большого расстояния.

Не хочу, однако, разыгрывать из себя трансцендентного ухажера. Даже если Афродиты не будет или она покроет голову – Великая Мать всегда тут. Любовь меняется в той же степени, в какой прогрессирует материализм.

Мой нигилизм основан на конкретном опыте. И, как часто случается, именно первая встреча предложила модель для последующих.

Прежде всего меняются боги. Либо меняют облик, лик, либо исчезают совсем. Но сколько бы полов ни возникло, всегда остается сходство. Как у видов животных.

Считаю почитание Диониса богом ошибкой. На Олимпе он занимает место близкого родственника, а также почетного гостя. Дионис – больше и меньше чем бог; он обнаженная земля, данная в откровении природа. Демон, многоликий титан. Чему не противоречит, что, согласно одному из множества связанных с ним мифов, титаны якобы разодрали его в клочья – вполне в их духе. Он раздираем и раздирает сам, отваживает и приваживает. Его место не на Олимпе, а скорее в Элевсине между Персефоной и Деметройxlviii.

Поэтому я считаю, старик, у которого вместо мозгов был порох, ошибался, противопоставляя Диониса как бога Аполлону; здесь скорее встретились титанически-демоническая и божественная силы. Из конфликта возникли два вида искусства, особенно музыка; старик с порохом вместо мозгов это хорошо понял. И вернулся к Дионисуxlix.

Не стану углубляться в подробности на данную тему, обращусь к настоящему. То, что мы, по преимуществу страдая, участвуем в низвержении богов, очевидно вплоть до Индии и Новой Гвинеи. Титанические силы в механическом обличии идут в наступление. Там, где уже не царит Зевс, бессмысленны корона, скипетр и границы; вместе с Аресом уходят герои, с Великим Паном умирает природа, где тускнеет даже Афродита, доходит до беспорядочных смешений.

Сила Диониса доказывает, что удерживается только он. Он хозяин праздника во дворцах и в толпе, он как дома у князей и у нищих. Его свет околдовывает муху-однодневку, и та от него сгорает.

Лигницкий парк культуры, даже независимо от того, что там нас муштровал Штельман, место для меня крайне неприятное. Уже само название – парадокс. По будням, когда пространство перед казармами было занято, он служил учебным плацем, а по воскресеньям – для построений. Весь газон вытоптали, о цветах не было и речи. В центре стоял огромный неразорвавшийся снаряд, напоминавший, как назидательно сообщала надпись на постаменте, о завоевании города. К ней вела аллея, окаймленная статуями, – произведениями искусства частично из гипса, частично из бетона. Правда, не предназначенные для вечности. Как требует в своей программе

Как случилось, что эта пустыня чудесным образом преобразилась на одну ночь? Была пятница, первое мая. Повсюду в Европе день праздников и мистерий. По Вюрцбургу в роскошной карете ехал дьявол. На горе Броккен отплясывали ведьмы; в долине Боде видели Брунгильдуli. Неприкаянные души призраками мелькали над речными потоками, звонили подземные колокола. У нас в Силезии считалось: если в полночь увидишь падающую звезду, копай у себя в саду – найдешь клад.

Шествия сделались обязательными, но день остался, поскольку каждый режим живет мифом, хоть и в ослабленной форме. В народе, должно быть, сработала память, погнавшая его, после того как зачехлили знамена, на природу, к подлинному хозяину праздника. Он, если и не явился лично, то чувствовался; невероятное преображение. Меня оно тоже захватило, хоть я и пришел печальным.

Как часто в эту пору, поднялся туман. Над ним, наверно, сверкали звезды, однако люди, став почти бесплотными, а предметы – нематериальными, виделись словно сквозь завесу. В городских заведениях играла музыка, но в парк культуры далеким гонгом долетал только дифирамб литавр.

Я шел по большой аллее. Статуи тоже преобразились, перестали быть что произведениями искусства, что пародией на них. Председатель партии стал Гераклом, палач – последним благодетелем, индуистским богом. Бетон и тот раскрыл свою тайну; его атомы были также атомами мрамора, да и нашего сердца, нашего мозга. Стало совсем тихо; толпа рассеялась по парку. Для нее начиналась великая брачная ночь.

Теперь я должен рассказать о выпавшей мне встрече, а между тем невыразимое ускользает от слов. Нарушить молчание уже было бы предательством. Подобного со мной никогда больше не случалось. Даже не знаю, дошло ли до прикосновения. Однако мой нигилизм основан на фактах.

Часть третья

Вернемся к работе. Как уже говорилось, я стал преуспевающим человеком. Поразительно было не само процветание, а ощущение будто базисное число возвели в степень: счастливый билет.

Изучая мои аттестаты, дядя Фридолин особое внимание обратил на диплом по статистике и пропаганде. Эти дисциплины и в самом деле важны: наша жизнедеятельность зиждется на статистике, а потребности пробуждает пропаганда. У римлян дело обстояло иначе: они предлагали факты, а мнениями не занимались вообще. Им, например, было безразлично, верят ли евреи в олимпийских богов; они не прибивали к Сионскому храму никаких тезисовlii, а поставили перед ним статую кесаря. У нас мнение предшествует фактам – поэтому так важна пропаганда, опять же связанная со статистикой.

Потребности, с одной стороны, реальны, с другой – метафизичны; они устремлены на жизнь в этом мире и в ином. Их трудно четко отделить друг от друга; они соприкасаются в снах, в опьянении, в экстазе, великих обетованиях.

Искусство пробуждать новые потребности имеет широкий диапазон – от апостола Павла до изобретений Эдисона. Потребность может заявить о себе внезапно или же развивается постепенно. Возьмем табак: от первой сигары конкистадоров до всемирной державы табачной индустрии долгий путь.

Каким же образом скромная фирма дяди Фридолина за несколько лет поднялась на невероятную, почти непосильную высоту?

Как часто бывает, все началось с аварии. Я вместе со скульптором Корнфельдом и шофером Эдвином ехал по делам в Верден, capitale de la paix[2] liii. Эдвин был хорошим, но ненадежным водителем – в голове у него водились «тараканы». Я тут цитирую дядю, который уже не раз грозился выгнать его «поганой метлой». Еще он говорил: «Эдвин из тех, кто в понедельник садится на бюллетень». Все так, однако на неделе он наверстывал.

Сегодня, тоже в понедельник, мы переночевали в «Клебере» в городке Заульгау и отведали поспевающих на Неккаре вин. Эдвин забыл заправить бак, и на одном из холмов перед Шварцвальдом у нас кончилось горючее. Местность пустынная, никаких машин, и Эдвину пришлось с двумя канистрами отправиться в путь. В принципе мы не возражали против передышки; выдалось прекрасное утро, в самый раз прогуляться, выкурить трубочку и от души поговорить.

На холме стояла часовня, напомнившая мне часовню на Вурмлингенской горе у Тюбингена, которой Уланд посвятил прекрасное стихотворениеliv. Участок окружала серая стена; мы прошли в ворота и очутились на заброшенном кладбище. Корнфельд заметил:

– Гляди-ка, подобное притягивает подобное.

Корнфельд был известным скульптором, но больше не работал. Он говорил так:

– Мы, скульпторы, похожи на коллекционеров бабочек, повесивших сачок на гвоздь, потому что бабочки вымирают. А у нас становятся редкостью головы. Впору уже податься к неграм, хотя и там… – И добавлял: – Мне бы сгодилась тирания, хотя вслух я, разумеется, этого не скажу.

– Но, господин Корнфельд, наш опыт свидетельствует скорее об обратном.

– Мой дорогой Баро, вы путаете тиранов и демагогов, распространенная в наше время ошибка. Демагог месит одно и то же тесто; он кондитер, в лучшем случае штукатур. Тиран создает образ. Вплоть до телохранителей. Вспомните Ренессанс: везде сидели тираны, в любом городке вплоть до Ватикана. Славное время для скульпторов, вообще для искусства.

Об этом стоило подумать. Во всяком случае, старик с порохом вместо мозгов согласился бы. «Чезаре Борджа как папа».

Корнфельд работал главным образом в мраморе; он изучал и древние его виды, объезжая греческие острова в поисках забытых каменоломен. К числу его любимых книг относились «Приватные письма» президента де Броссаlv, где нередко говорится о мраморе. Критики и академии не любят упоминать имя Корнфельда, однако оно звучит именно тогда, когда его замалчивают. В музеях выставлено множество отличных голов его работы. Отложив зубило, Корнфельд консультировал по вопросам архитектуры и разбивки садов, парков, а также кладбищ. Именно в связи с одним из таких заказов мы и пустились в путь.

На холме уже давно никого не хоронили, и Корнфельд решил, что кладбище собираются сровнять с землей. Скоро этот край будет состоять исключительно из дорог и заправочных станций. Мы осматривали надгробия, расшифровывали надписи. Один упокоившийся здесь прожил сто лет. На другом скромном памятнике пришлось приподнять плющ, и мы увидели, что он поставлен единственному сельчанину, которого деревня потеряла в

Вдоль стены часовни выстроились надгробия священников. Даты вели вспять аж до Тридцатилетней войныlvi. Потиры и облатки из красного песчаника повторялись в разных стилях – от барокко до модерна. Судья, некто погибший от удара молнии, семинарист, множество детей, в большинстве же здесь покоились засеивавшие поля крестьяне. Возможно, их семьи вымерли, но камень сохранил имена и давал пищу для размышлений прохожему, случайно, как мы сегодня, очутившемуся на кладбище. Здесь не забыли даже о канатоходце, упавшем на деревенской площади.

Когда Эдвин пришел с канистрами и мы возвращались на большую дорогу, Корнфельд сказал:

– Вот и еще одно кладбище, заслуживающее своего названия – место упокоения. А когда я думаю о кладбище в моем родном городе, где, вероятно, когда-нибудь улягусь: сортировочная станция, хуже, чем в Нью-Йорке. – Он пояснил: – Видите ли, я ухаживаю за семейной могилой, где лежит уже мой прадед. Не знаю, как долго еще смогу себе это позволить. И года не проходит, чтобы ко мне не придралась дирекция. Раздражает уже само слово «наследство», так же, как «судьба» и «Боже милостивый». Боюсь, Северо-Германская низменность превратилась в высокосейсмичный регион. То одно надгробие зашатается, то другое, хотя стоят они у стены и шатаются только потому, что к ним применяют силу. Приходят счета от каменотесов, кладбищенских садовников, разные поборы, а ведь прадед сто двадцать лет назад оплатил место навечно, причем золотом. Очевидно, там сейчас больше спекулянтов, чем сторожей, поэтому почти все старые семьи отказываются от своих прав.

И Корнфельд продолжил:

– Потом семейные могилы заменяют рядами однообразных камней. И эти дурни еще смеют утверждать, будто обладают авторитетом в вопросах вкуса. А вы посмотрите на camposanto[3]в Генуе. Там все кишит безвкусием – а складывается в потрясающую картину.

Я не мог не согласиться. Человек без истории не знает мира, но в первую очередь – вечного покоя. Даже могилы подогнал к своему извозчичьему стилю. Как все его постройки, они тоже рассчитаны на тридцать лет. Скорбящие довольствуются долгосрочным договором с садовым хозяйством. Вот их благочестие. Я знавал таких по работе.

– Все верно, – сказал Корнфельд. – Старуху-прачку, которая копит на погребение и по воскресеньям вынимает из сундука, чтобы отгладить, погребальную сорочку, найдешь теперь только в полузабытых стихотворениях. – Он задумался. – И все-таки под лакировкой кое-что осталось: скорбь, как в ноябре, когда падают листья и тем не менее в земле уже зарождается жизнь. Поверьте, тут ощущается утрата, дремлет потребность, тревожащая каждого, затрагивающая всех.

Так все началось – во время поездки в Верден на одно из больших кладбищ. Тот разговор остался в памяти у обоих; мы чувствовали, что подняли важный вопрос. Потом мы часто встречались в Берлине, в том числе в обществе, и развивали эту тему.

К нашей чести хочу сказать, на первых порах мы не думали о гешефте. Корнфельд строил планы как архитектор и художник; его идеалом издавна было создание гармоничных ландшафтов, удаленных от мира труда и призванных служить исключительно удовольствию и медитации, а возможно, иметь и культовое значение, лучше всего – и то и другое. Он охотно цитировал преданного забвению историка фон Роттекаlvii: «Совокупность погребальных обычаев есть противоположность коллекции теорий бессмертия».

В библиотеке Корнфельда, к которой примыкала комната с географическими картами, стояли богато иллюстрированные труды – от Витрувия и Пиранези до Ленотра и князя Пюклераlviii. Я любил бывать в его комнатах. В рабочей половине дома находились еще мастерская и чертежная, где в стенах размещалась коллекция мраморных ступеней. Сад спускался к самой Шпре. Там стояли скульптуры той поры, когда Корнфельд еще занимался этим искусством. Теперь он нанимал рисовальщиков, иногда работавших и для «Пиетас». В связи с одним таким заказом я с ним и познакомился.

Мною же сначала двигала лишь туманная страсть. Я чувствовал, ко мне взывает нечто всеобщее, чему я могу послужить, даже если подложу всего камешек. Тем самым я доказывал: фараон бессмертен, и каждый несет в себе фараона.

Я думал о масштабных строениях, Корнфельд – о лесах и равнинах вблизи полярных кругов. Объединяло нас убеждение, что мы идем по следу некой тоски. Чтобы пробудиться, потребность уже должна существовать; навязать ее нельзя. Пробудить можно только дремлющее.

У нас была идея, но для ее реализации нам, как любому изобретателю, любому автору, требовался солидный партнер. И вполне естественно, что обратились мы сначала к дяде Фридолину. Он, однако, решительно отклонил наше предложение. Дядя – хороший коммерсант, но начисто лишен фантазии и художественной жилки. Кроме того, идея о вечных местах упокоения не пришлась ему по душе. В конце концов, он зарабатывал тем, что хоронили как можно больше, снова и снова, – в известном смысле, круговорот. Как многие консерваторы, в делах он шел в ногу со временем. Так, кремацию считал большим прогрессом, хотя лично не принимал.

Зиги Йерсон стал одним из моих новых друзей, пожалуй, единственным, кого я могу удостоить этим званием. Мы познакомились на еврейском кладбище, лишь недавно открытом. Тамошние надгробия заставили меня задуматься: они имели форму раскрытой книги с одним-двумя надписанными именами; под ними был список пропавших без вести, не павших, а угнанных и убитых. Значился там и отец Зиги.

Мы тогда обменялись лишь несколькими фразами, но при внутреннем созвучии для основания дружбы такого часто бывает достаточно. Духовное сродство порой выявляется в подмигивании, ироничном молчании. А в данном случае переступать приходилось через многое.

Зиги навещал меня в Штеглице, а я его – в бунгало на Ваннзее, в западном секторе города. Берте это знакомство не нравилось и тоже способствовало нашему отчуждению: «Он тебе не компания. Ты разве не заметил, как он ест спаржу?»

Мне это не мешало; потеряв Ягелло, я истосковался по исторически и литературно образованному разговору. А Зиги мог предложить и то и другое. Что здесь царит внутренний порядок, я почувствовал уже во время первого визита в его библиотеку. Для читающих людей книги – одежка, по которой они тотчас выносят суждение друг о друге. Юм, Макиавелли, Иосиф Флавий, Ранкеlix длинными золотисто-коричневыми рядами – так создается настроение, когда книги излучают содержание непосредственно.

Со временем

Мы, конечно же, обменивались и личными воспоминаниями. В нашем столетии за плечами почти у каждого выжившего целая одиссея. Зиги происходил из обедневшей, но впоследствии опять разбогатевшей семьи. Вероятно, она была связана с деньгами естественным образом. Зиги в этом отношении уродился белой вороной, богатые родственники считали его нахлебником, но жил он беззаботно, поскольку женился в кругу семьи.

Жену Зиги, урожденную Йерсон, единственную дочь известного банкира, звали Реа.

Темноволосая, изящная, она словно сошла с египетского фриза – одна из рабынь, на вытянутых руках подносящих дары фараону.

Когда мы сидели в библиотеке, она заходила, приносила свежий чай и меняла пепельницу.

Я мог представить себе ее грудь. Она появлялась и исчезала, как тень; не хватало только, чтобы она стучалась, как в комнату, где не хотят помешать нежной парочке.

Мы в самом деле быстро сблизились. Наши беседы приобрели правильную дистанцию. Любопытно, что способствовали этому как раз скептические умы: Монтень, Стендаль, да и Лихтенберг, а среди философов – Шопенгауэр и старик с порохом вместо мозгов. Часто нам хватало намеков, иногда мы высказывались эмоционально. Как-то в полночь дошло до объятий и перехода на «ты».

Наша дружба отличалась от той, что связывала меня с Ягелло; в ней всегда проглядывал легкий скепсис, будто мы сами потешались над собой. Самоирония глубоко укоренена у евреев; она помогала им выживать. Когда речь идет о жизни и смерти, комическая роль предпочтительнее трагической. Состояние и репутацию можно вернуть, жизнь – нет.

Зиги любил порассуждать на эти темы. Однажды он сказал: «Если бы мой старик не так рьяно помогал скинуть кайзера, жил бы и сегодня». Его отец редактировал крупную газету, и имя его значилось на одной из упомянутых мною мраморных книг.

Странный, хотя, пожалуй, и не столь уж необычный кровоток от кенигсбергского коммерции советника через либерального отца до Зиги, который не просто вращался, но и агитировал в революционных кругах. С тех времен у него сохранилось хорошее знание руководящих кругов и политических хитросплетений, а кроме того, полувоенные привычки вроде утренних верховых прогулок по Тиргартену.

Внезапно Зиги обнаружил консервативные склонности, причем на одном из окольных путей, якобы случайных и тем не менее ведущих к определенной цели. Его заинтересовал процесс против проповедника Шульцаlx в Апелляционном суде Берлина, в частности из-за его труда «Доказательство колоссального отличия морали от религии». Сведения о процессе Зиги черпал в дневниках старика Марвицаlxi и благодаря им же натолкнулся на Фридриха Вильгельма II, слабого, порочного монарха, при котором королевство достигло максимальных пределов. Когда я познакомился с Зиги, он увлеченно читал «Придворные истории» Везеlxii и подтвердил вердикт Гейне: «Чистая икра».

Новыми публикациями Зиги неожиданно сделал себе литературное имя; консерваторы любят, когда к ним присоединяются чужаки. Переход от крайне левой к правой в истории не редкость; судя по всему, он сообщает характеру бóльшую выпуклость. Это переход от идейности к прагматике, от мнения к факту. Он повторяется как во всеобщей, так и в личной истории и, видимо, проникает глубоко в материю.

Надеюсь, в своих записях я не слишком перемешал времена. Часто я не помню, когда произошла та или иная встреча – до, в ходе или после катастрофы, да и сами катастрофы путаю. Память моя цепляется не столько за даты и места, сколько за протоплазменную субстанцию.

Почему я вспомнил о Зиги? Верно: в связи с Корнфельдом и нашим разговором во время вынужденной стоянки у кладбища в Шварцвальде. По возвращении из Вердена, столицы мирной жизни, я еще зашел к Зиги, которого не видел целую неделю. Рассказывая о поездке, я мимоходом упомянул опасения Корнфельда, касающиеся покоя его предков, а потом перешел к уничтожению старых кладбищ и упадку культа мертвых вообще. «Мавзолеем надо бы сделать Луну».

В принципе я ждал ироничного ответа, какие так любил Зиги, но увидел на его лице удивление, как от циркового фокуса. Реа принесла чайник. Когда она разливала свежий чай, Зиги сказал:

– Я забронировал для тебя местечко. – А когда она ушла: – Фридрих, ты сам не знаешь, что́ только что сказал: это ход в пику моторизованному миру. – Потом все-таки дошло до иронии: – А попутно – гешефт.

Несомненно, среди его предков был и какой-нибудь раввин.

Зигфрид Йерсон, крупный банкир, пригласил нас с Корнфельдом на беседу; мы сидели в его кабинете. Стены со звукоизоляцией, двойные окна и двери; сюда не проникало ни звука.

Наличие у человека вкуса с первого взгляда выдают картины, а если стены пустые, то пропорции, даже еще сильнее: тогда доминирует невидимая гармония. Здесь было именно так. Главная статья расходов при устройстве подобных объектов – полная изоляция.

Одевался старик Йерсон как отслуживший свое жокей. В жокейском клубе он не выделялся бы и с физиогномической точки зрения. В Берлине он держал филиал, но часто бывал здесь, так как любил город. Рассказывали, однажды Йерсон зафрахтовал один из самых быстрых самолетов, чтобы доставить в Нью-Йорк какой-то чек; выгода на процентах превышала расходы. Возможно, всего лишь анекдот, вроде тех, что окружают Ротшильда.

Желая ознакомиться с документом, он пользовался моноклем, прикрепленным к черному шнурку. Как и сейчас, когда взял синопсис, составленный мной и Корнфельдом по настоянию Зиги. Больше никаких бумаг на столе не было. Просмотр являлся, судя по всему, просто жестом, поскольку не подлежало сомнению – об этом свидетельствовали вопросы, – что содержание Йерсон изучил подробно.

Я особо не надеялся. Вероятно, приглашение объяснялось неким любопытством, или же банкир хотел сделать одолжение своему племяннику. Случается, такие тузы учреждают фирму для бедных родственников, хоть те и несут сплошные убытки. Зиги как-то сказал мне: «Старик часто не знает, куда девать деньги; чтобы их повесить, забивает новые гвозди».

Видимо, пригласив нас, Йерсон хотел разобраться, солидные мы люди или же представители богемы с фантастическими идеями во вкусе Зиги. Он изучил нас в свой монокль,

Значит, речь шла скорее о личном впечатлении, поскольку Йерсон навел справки о Корнфельде; ему он задавал вопросы, касающиеся геологии, – не случайно, так как банкир и в нефтяной отрасли мог похвастаться громким именем и ему часто приходилось иметь дело с геологоразведкой. Нефтяные магнаты взяли на себя роль королей, своей сетью они покрывают страны и моря.

Аудиенция продолжалась три четверти часа, как и было запланировано, поскольку по истечении времени без звонка явился секретарь и выпроводил меня с Корнфельдом. Двое здоровяков вывели нас на улицу; при входе они же проверяли нас на наличие оружия.

На прощание нам протянули руку. Йерсон сказал:

– Мой зять – мастер безденежных искусств, но иногда и слепой курице удается ухватить зернышко.

Тем не менее я удивился, когда нас вызвали снова. На сей раз присутствовал и дядя Фридолин. Банкир как раз прилетел из Нью-Йорка и приземлился на крыше; он представил нам резюме своих размышлений:

– Господа, я далек от увлечений фантазиями или руководства благочестивыми фондами. Погребение всегда было хорошим гешефтом, а в наше время может стать по-настоящему крупным; здесь мы имеем дело с подлинной и всеобщей потребностью. Ознакомившись с документами, составленными господами Корнфельдом и Баро, я готов учредить компанию, а также предоставить начальный капитал. Однако мне бы не хотелось, чтобы в этой связи упоминалось имя моего банкирского дома; предлагаю учредительство господину Фридолину Гедке. Я велю составить необходимые договоры и предъявить их вам в течение недели.

Так родилась «Террестра», в составе которой наша «Пиетас» продолжила свое скромное существование, хотя импульсы исходили именно от нее. Затем Йерсон вкратце изложил, как он представляет себе дальнейшее развитие компании.

Прежде всего надо найти место – максимально дешевый, возможно, даже бесплатный участок. Можно подумать и о долевом участии собственников. Такой подход Йерсон хорошо знал по поискам нефти. Затем следуют приобретение земли или же прав на нее и договоры с правительством. Когда все это будет улажено, в дело вступает реклама и предложение. Йерсон рассчитывал на активный спрос. Он должен был не только покрыть начальные расходы, но и нарастить оборотные средства.

В конце концов, гешефт – это деньги других людей, чем и живут банкиры. И все же в данном случае меня поразила уверенность, с какой банкир распознал потребность. Подходящим разведчиком он счел Корнфельда; тот получил право использовать самолеты, курсирующие по нефтяным делам, а возможно, и оборудование, предназначенное для шурфования и бурения.

В заключение Йерсон сказал:

– В похоронах главное – могила, и хорошо бы благодаря подготовительной работе максимально тут сэкономить.

Очевидно, ему виделось то, что швабы называют «лужком, который тебе скосил сосед». В остальном Йерсон в подробности не вдавался. Но скоро мы узнали, сколько важно было именно это указание.

Мне полагалось бы теперь описать развитие «Террестры», еще не завершенное, но с тех пор, как меня гнетет моя проблема, делами фирмы я занимаюсь лишь постольку поскольку. Сначала построили здание для конторы. Дядя Фридолин утратил весь свой скепсис; он горел энтузиазмом. Если Йерсон в денежных делах обладал гениальностью, то дядя – заметным талантом. Йерсон был стратегом, Фридолин – тактиком. Он поднялся на очередную ступень, что выражалось в его поведении, уровне комфорта и выражении лица. По мере того как «Террестра» завоевывала репутацию, он менял машины, держал самолет, устраивал большие приемы.

Мой новый кабинет размером напоминал танцзал, пол покрывал персидский ковер ручной работы. Стены я велел обтянуть красной кожей, на ее фоне выстроились полки с рядами черных папок. Впервые посетив меня здесь, Берта сказала: «Твой новый стиль напоминает мне лимб».

Тут было зерно истины. Я имел дело с роскошью смерти, за которой таится нищета и бренность мира. Несмотря на рутину, мне становилось не по себе. Иногда в паузе между двумя посетителями из тишины доносился гул, похожий на далекий судный гром. Берта возражала уже против моего поступления в «Пиетас». Здесь она могла бы вспомнить и трактир на краю света, где умершие, прежде чем кануть в пучину, бражничают и обмениваются опытом.

Хотя Корнфельд еще продолжал разведочные работы, мы запустили рекламу и по схеме строительных кооперативных фондов получали кое-какие взносы.

В мои обязанности входили консультации рекламщиков; почту мне передавали лишь выборочно. Основную массу запросов улаживал секретариат – по телефону и через рассылку проспектов. Ко мне поступали запросы из храмов, сект, объединений, а также от важных частных лиц. Я оставил за собой и консультирование по геральдике; оно отвечало моим историческим склонностям. Хоть старые семьи уже не играли роли в обществе и отказались от титулов, они все же желали похорон, подобающих их сословию.

Поскольку слава «Террестры» быстро перешагнула границы, я не имел права отставать от пожеланий мировой клиентуры, более того, был обязан к ним подготовиться. Это внесло коррективы в мое ночное чтение; я изучал труды вроде «Всеобщей культурной истории человечества» Клемма, «Еврейских обычаев и символов» Де Вриса, «Культа мертвых у различных народов первобытного и нынешнего времени» священника Андрее и проч.

Поражал наплыв чудаков, частью высказывавших абсурдные требования, о них я не хочу рассказывать подробно. По сравнению кое с чем знаменитая часовня Марии Башкирцевойlxiii – детская игра. Поскольку речь, как правило, шла об очень богатых людях, мы учредили особый отдел «Куриоса».

Слова Берты о лимбе навели меня и на другие размышления. Создавалось впечатление, будто мы взяли на себя роль священства или по меньшей мере некого ордена, что не противоречит гешефту. Так было с самого начала, но, как уверяет господин фон Вольтерlxiv, главное в другом. Когда мы смотрим на руки шулера и разоблачаем его трюк, за этим все-таки кое-что кроется: он колдовал в преддверии чуда. Поднимается занавес, появляется некто во фраке и цилиндре, но за ним еще не один занавес.

Мы уловили глубинную потребность. Едва справляемся с наплывом желающих. Каждое утро прибывают горы почты, их разносят по кабинетам. С тех пор как меня занимает моя проблема, я часами пребываю в праздных мечтаниях. Взгляд падает на темные папки: под

Вытаскиваю папку, листаю. Один молодой керамист подал нам свое предложение. На полях рукой дяди Фридолина написано: «Важно!» Керамист считает, что привычная круглая форма урны хоть и древняя, но непрактичная. Люди прежде всего хотят знать, кто покоится в урне, а кроме того, хотят видеть даты жизни усопшего, желательно какое-нибудь изречение, герб, символическое украшение. Имеет смысл подумать и об изображении умершего. Так может появиться новый вид искусства. Здесь Корнфельд добавил на полях: «Надеюсь, им не увлекутся коллекционеры».

Все это, продолжал керамист, удобнее воспринимается на гладкой поверхности, а не на скругленной, и, предлагая, к примеру, форму урны, напоминающую костяшку домино, добавил и рисунки. Можно подумать и о контуре дома – подобное встречалось уже в Перу.

Переписка на сей счет заполняет солидную папку. Но почему дядю Фридолина так захватила эта мысль? Эстетические запросы ему чужды. Не бывало более безвкусного учреждения, чем старая «Пиетас». Однако в самолет вмещается намного больше урн новой формы, нежели привычной. И в стены колумбариев они вставляются плотно, без зазоров. Так «Террестра» предлагала место упокоения ad perpetuitatem[4], а вдобавок цену ниже обычных берлинских похорон.

Я отмечаю эту подробность как пример переплетений культа и экономики. О предыстории «Террестры» можно написать книгу; кстати, несколько уже пишутся. Поэтому буду краток.

Корнфельд завершил разведку за год, для чего объездил все континенты, да и острова вроде Мальты и Крита. Не пропустил даже остров Пасхи. Сначала ему пришлось исключить несколько мест – либо из-за стоимости, либо поскольку они не отвечали торжественному настроению. Относительно последнего Корнфельд пришел к выводу: наиболее ярко оно выражено у этрусков. Для них много значило единение семьи; либо в больших холмах, либо под землей они обустраивали помещения с удобными одрами. Стены украшали картины, на которых усопшие вместе пировали, услаждались карточной игрой, любовью или охотой. Подземные участники пиров не знали ни боли, ни посмертного суда, ни ада – никаких тягостей. Правда, подобные сооружения требовали проведения масштабных земляных работ, что противоречило руководящей линии Йерсона. Однако с точки зрения настроя они должны были служить образцом. Настрой этот сохранился в погребальных башнях, какие римляне, потомки этрусков, строили в своих азиатских провинциях. Созвучия есть и в Кедронской долине.

Далее, Корнфельд исключил все, напоминающее пирамиды и катакомбы. В Палермо он посетил Катакомбы капуцинов. Там вдоль стен лежали, стояли, висели тысячи одетых мумий – мир призраков. У этрусков чувствуешь себя искупленным, спустившись вниз, а здесь, когда снова видишь свет. Тем не менее Корнфельд получил импульс, а именно: как без всякого вмешательства сохранить форму тела вплоть до лица. Насколько нам известно, египтяне совершали отвратительные и даже гнусные манипуляции. Капуцины же закапывали полностью одетых мертвецов на год в горячие дюны, а затем переносили в катакомбы.

Можно было подумать, будто повстречался с ними на Кваттро Кантиlxv.

Хотя теперь я мог как следует обеспечить Берту и исполнить любое ее желание, она по-прежнему жила скромно. Закончила учебу и готовилась стать преподавателем. Только переехала в более просторную квартиру, поскольку из-за книг в старой было слишком тесно. Книги и путешествия – на этом она не экономила. Два раза в год ездила на своей маленькой машине в Грецию. В последнее время добралась и до берегов Ионического моря, и в глубь Анатолии. Побывала в Сардах, столице Гигеса и Крёза, расположенной у златоносного Пактола.

С тех пор как меня раздавила моя проблема, я снова заходил к ней и оставался на ночь. Спал я беспокойно, и было приятно чувствовать ее рядом, когда я, будто падая с высоты, резко просыпался. Тогда Берта включала свет, и мы принимались болтать – не о моей проблеме, а о ее путешествиях; она мне читала. Теперь, когда мы стали друзьями, я лучше понимал ее – эрос присутствовал, только другого рода.

Берте нравились мои рассказы об изысканиях Корнфельда. Исторические, а особенно археологические интересы тесно переплетены с могилами; в принципе мир и есть могила, куда погружаются времена и откуда возрождаются асфодельюlxvi. Это посев и жатва, и в каждом историке живет Орфей.

Однажды, только что вернувшись из Малой Азии, Берта спросила:

– Что Корнфельд ездил в Кносс, Микены и Трою, само собой разумеется. Но почему он еще не побывал в Каппадокии? Ведь она для вас – земля обетованная.

Это был второй серьезный поворот в истории «Пиетас-Террестры», если первым считать вынужденную остановку у кладбища в Шварцвальде. Услышав о предложении Берты и проштудировав литературу от Геродота и Павсанияlxvii до новейших путеводителей, Корнфельд заказал самолет, и мы втроем отправились в Ургюп в центре Анатолии.

Там с местными проводниками мы обошли целый подземный мир. Хотя известный уже давно и в Новое время открытый для туристов, Ургюп пока не исследован во всей своей протяженности. Первым о нем упоминает господин Поль Люка, французский путешественник времен Людовика XIV. Его рассказ, как и повествование Марко Поло о Китаеlxviii, считался чистой фантазией. Кто же поверит в подземные города с храмами, улицами, рыночными площадями, конюшнями, складами – в комплексы, куда в разные эпохи уходили целые народы? Там находят оружие, орудия – от каменного топора до пулеметов, стальных касок и противогазов. Здесь оставили свои следы охотники на мамонтов, хетты, ассирийцы, фригийцы, лидийцы, персы, турки, маги, христиане и магометане.

Наткнувшись на такое поселение, не прекращавшее своего существования с первобытных времен, мы сделали вывод об особенно пригодной земле: плато образовано туфом, его легко пробить лопатой, но при соприкосновении с воздухом он быстро затвердевает в скалу, превосходя в этом отношении даже молассы.

Ходы, защищенные вращающимися запорами наподобие жерновов, ведут к бесконечным, расположенным друг над другом и друг под другом залам и помещениям. Как уже говорилось, исследованы они лишь частично.

Корнфельд сразу понял, что место «Террестры» именно здесь и больше нигде на Земле. Дом, строившийся тысячелетиями, был готов, оставалось лишь его оборудовать.

Мало того. Перед этим подземными городами расположен целый лес башен, повергший в крайнее изумление уже господина Поля Люка: невероятное множество конусов, похожих

Как я уже говорил, башни известны давно, к тому же описаны; в библиотеке Корнфельда я нашел шеститомный труд Гийома де Жерфаниона «Скальные храмы Каппадокии».

Корнфельд объяснил мне возникновение этих образований с геологической точки зрения; не знаю, правильно ли я понял. По его словам, некогда плато было покрыто тонким жестким слоем, как бы глазурью; проникавшая в трещины вода расщепила рыхлую каменную породу внизу. Песчаные бури довершили дело, позаботившись о круглом шлифовании. А тем, что башни сохранились на тысячелетия, они обязаны покрытию, оберегавшему их, точно шлем.

Благодаря разъяснению Корнфельда я понял, почему большинство башен напоминают грибы с черными шляпками и песочного цвета ножками, а другие, еще не вполне отделившиеся друг от друга, образуют цепи.

Так что помимо залов, гротов, пещер «Террестру» манило и несметное количество куполов.

Согласно директивам Йерсона, таким образом завершился первый этап затеи, притом намного дешевле, чем мы смели надеяться. С новыми силами мы могли заняться рекламой.

Теперь пришла пора подумать о приобретении земли. Аренду надлежало оформить лишь на неограниченный, или, как говорят, «вечный» срок, ведь только это отвечало планам «Террестры», ее уникальной идее. Благо участок был хотя и гигантским, но пустынным. Неожиданно нам повезло и здесь.

К власти в Анатолии пришло очередное военное правительство; генерала, вынужденного крутиться как уж на сковородке, звали Хюмаюм. С ним нас связывало старое знакомство, в том числе через банк, который Йерсон держал в Стамбуле. И в стране, и на международной арене генерал находился в затруднительном положении: не хватало нефти и валюты, тюрьмы стояли переполненные. Ему требовалось наладить отношения с демократиями. Стало быть, существовала надежда, что сделку заключить удастся.

Вообще-то вести переговоры намечали меня. Банкир знал, что я занимался рекламой, а кроме того, помимо Корнфельда, лучше всех знал план. Но я отказался, поскольку уже тогда от меня осталось лишь полчеловека, хотя для общения я еще годился.

Как получилось, что его выбор пал на Зиги? Ведь рекламщиков, оправдавших себя в нефтеторговле, у Йерсона было хоть отбавляй. Зиги вел богемную жизнь, презирая гешефт; активничал он всего неделю-другую, когда изображал из себя этакого министра. Может, Йерсон просто хотел за счет «Террестры» подыскать местечко для племянника и зятя. Это едва ли могло повредить делу, так как генерал согласился бы в любом случае.

Так или иначе, выбор оказался правильным. Зиги обладал левантийской жилкой, а в коррумпированной среде она ведет дальше, чем ганзейская добросовестность. Кроме того, в кармане у него лежал швейцарский чек: солидная сумма на благотворительные цели – еще один признак, что доверие Йерсона возросло.

Не знаю, в какой мере Зиги приукрасил рассказ о своем поручении; в сценическом таланте ему не откажешь. Для генерала Хюмаюм был довольно-таки в теле. Он не носил ни нашейных орденов, ни звезд, вместо них – колодка с пестрыми ленточками, как принято у людей такого ранга. На монетах и почтовых марках красовался его профиль; художники стилизовали генерала под орла.

Беседа началась у него на квартире и завершилась во время верховой прогулки вдоль древних городских стен Стамбула.

Хюмаюн начал ее вопросом:

– Итак, вы намерены импортировать трупы? Полагаете, у нас своих мало? Разве это не значит возить в Афины совlxix?

– Генерал, мы будем поставлять их бесплатно. А кроме того, они принесут вам немалый доход.

Диалог, достойный пера Гольдониlxx, однако я не стану приводить его полностью. Соприкосновение идеи с бизнесом неизбежны, но в детали лучше не вдаваться, они мучили меня уже во время визитов в дома умерших на службе в «Пиетас». Вдобавок, Зиги обладал чутьем к цинизму, а генерал – к острым замечаниям. Диктаторы ценят и то и другое; так создается впечатление, будто они ничего не боятся.

Поэтому я сразу перехожу к результату, с каким вернулся Зиги. Генерал с ходу убедился в грандиозности замысла, не в последнюю очередь потому, что за ним стоял всесильный Йерсон. Уже само строительство сделает доступной местность, куда доселе наведывались только туристы. Потребуется много рук. Прозябающие в нищете или уезжающие работать на Запад мужчины и женщины смогут заработать на хлеб здесь. Давно пересохшие реки снова станут давать золото.

И это только начало. Если «Террестре» удастся создать в Каппадокии большое сакральное пространство, главное кладбище планеты, приедут не только мертвые; для все бóльших толп живых и благочестивых появится паломническая цель.

Чек лишь укрепил оптимизм Хюмаюма. Он пожал Зиги руку:

– Дорогой друг, кланяйтесь дядюшке. Я весь ваш. Можете направить телеграмму римскому папе.

Зиги быстро устал от своей должности и вернулся к прусским биографиям. Дядюшка позаботился о солидном вознаграждении за посредничество.

За подписанием документов последовал целый поток заявок. Они значительно превысили начальный капитал, еще прежде чем строители взялись за лопаты. Нефтяные рекламщики набросали буклеты, разосланные по миру. Они упражнялись в остроумии, например: «Вечное блаженство мы обещать не можем, зато вечный покой». Или: «Хотите всегда быть вместе с вашими близкими?» Еще: «В наших башнях и под нашими сводами мы предлагаем защиту и живым». Наметился и сопутствующий гешефт: турбюро, авиалинии, страховка, гостиницы, пристанища на случай катастрофы. Хорошо, что тылы нам обеспечивал Йерсон; масштаба «Пиетас» решительно не хватило бы. С другой стороны, удивительно, насколько упрощается дело, набирая обороты. Дядя Фридолин не тянул на этот уровень; у него было хорошее чутье на подробности, но не на простоту.

Скоро потекли заказы. Первое письмо, сохранившееся у меня в памяти, пришло от пенсионерки из маленького городка неподалеку от Ганновера. Ее всегда мучил кошмар, «что гробокопатели опять ее раскопают», и теперь она предлагала свои сбережения за скромное место в «Террестре». Она хотела бы забрать и дочь, уже несколько лет пребывающую под землей. Дядя не слышал и имени святого Лактанция, однако в данном случае поступил согласно его максиме: «Даже по отношению к незнакомцу мы исполняем долг погребения, в котором никому не может быть

Это была мелкая рыбешка; первую крупную стаю привела бразильская секта, приобретя один из подземных залов. Все хотели быть поближе к своему гуру. Они поставили там и часовню, что обещало многочисленные регулярные визиты.

Церкви почуяли конкуренцию и в свою очередь стали предлагать места – но разве они могли тягаться с «Террестрой»? Новые приходские советы больше не чувствовали себя связанными никакими договорами; земля становилась капиталом. Парковки и небоскребы усеивали старые участки; могилы сносили экскаваторами.

Одному из наших отделов поручили приобретение реликвий; другой занимался обработкой данных из сборников типа «Кто есть кто?» и Готских альманахов; когда в мир иной уходила важная, именитая персона, «Террестра» была тут как тут. Некоторые заранее составляли с нами договор и во время отпуска осматривали будущее местечко.

Поразительным оказался спрос на башни; ну, их-то у нас имелось в избытке. Причем, по счастью, семьи, кланы и другие группы сами обеспечивали устройство и интерьер; это освобождало нас от работы. Снова пробудился первобытный инстинкт. Говорят, когда дело подходит к концу, даже слоны стремятся к общему для всех месту.

Лично мне пригодился опыт в деле страхования. Скоро стало заметно, что «Террестра» непомерно разрастается. Турбюро для живых становились крупнее, чем для мертвых. Потом гостиницы, мастерские краснодеревщиков и каменотесов, как на месте, так и в разных странах, вплоть до садов с орхидеями в Сингапуре. Необходимо было также наладить оказание постоянных услуг, например, возложение венков по определенным датам, обеспечение неугасимых лампад или другой культовой утвари. Китайцы, скоро ставшие лучшими нашими клиентами, желали подношения небольших жертвенных даров, а к тому же придавали значение отпугиванию духов. Несмотря на сопротивление дяди Фридолина, я настоял, чтобы мы отказались от машин; последние метры усопших нужно нести на руках, под сводами – никакого электрического света. Приходилось нанимать множество людей, и это нравилось генералу. Согласно его воззрению, ненужные работы социально значимее нужных, поскольку последние необходимы и исполняются сами собой. А мы предложили ему строительство пирамид.

Хотя погребения уже начались, мы все еще достраиваем. Наша деятельность напоминает нефтяной промысел, только тот землю грабит, а мы ее обогащаем, причем до границы времен, по ту сторону которой Солнце будет облетать мертвая планета.

Мы предусмотрели и замуровывание заброшенных гротов, причем такое, чтобы уже один слух о них отпугивал грабителей. В этом тоже проявился гений Йерсона. Он хочет использовать отходы; они не только не требуют затрат, но их утилизация приносит «Террестре» высокие прибыли. Воистину человек, умеющий ходить под парусом при любом ветре.

Строительство центрального аэропорта закончено; его окружают гостиницы, банки, конторы. В конце взлетно-посадочных полос расположены пакгаузы. Оттуда шоссейные дороги ведут ко второму комплексу размером со средний город. Здесь делаются дела, хорошо знакомые нам по «Пиетас», – трудятся все торговцы, ремесленники, художники, которым надлежит обслуживать мертвых.

Далее дорога ведет к местам проведения культовых обрядов. Уже появились предложения для вольнодумцев и нацистов, но заинтересовались и почтенные старинные конфессии. Изумление вызывали требования перезахоронений, весьма многочисленные. Большинство людей, особенно в индустриальных странах, судя по всему, испытывают недовольство, чтобы не сказать подавленность. Они даже не хотят быть там похороненными.

Последний путь ведет усопших по кипарисовой аллее, заканчивающейся воротами. На них надпись не из Дантеlxxi, а на многих языках, буквами и иероглифами: «Пристанище всякой надежды».

Скоро мы поняли, что одних ворот мало.

По мере реализации плана я участвовал в нем все меньше – внутренне и внешне. Участь всех утопий: Леонардо и даже Жюль Верн видели полет человека иначе, нежели те, кто его осуществил. В мечтах мы живем интенсивнее; здесь бьет ключом и иссякает наша сила. Мой нигилизм способствовал дурному настроению.

Я думал о некрополе в глобальном стиле, о пристани для Хароновой ладьи, о том, чтобы вернуть мертвым значительность. Культура зиждется на почитании умерших; она исчезает с разрушением могил, точнее, таковое разрушение свидетельствует, что дело идет к концу.

Мне все еще мила мысль о заклинании мертвых и создании для них особого места, прежде чем прогресс нас уничтожит; кроме того, это место сохранит свое значение даже тогда, именно тогда.

Меня раздражал гешефт, который, к удовольствию Йерсона и дяди Фридолина, раскручивался все мощнее, что давало Зиги повод к мрачным шуткам. Он где-то вычитал, по-моему в Талмуде, что в Судный день верующие восстанут из могил и двинутся к Сиону, и рисовал себе такой марш из «Террестры». Оттуда до Храма недалеко.

Мои страдания, видимо, имели и телесные причины или сказывались на организме. Я не мог спать, зато дома и на работе проводил время в мечтаниях. При сильных головных болях еда вызывала у меня отвращение, тем больше я пил. Мне казалось, я в буквальном смысле выхожу из себя; только по ночам, сильно пьяный, со свечой в левой руке всматриваясь в зеркало, я узнавал себя и думал, что становлюсь для себя слишком сильным.

Я все реже заходил к Берте; боялся, как бы она не услышала мои разговоры с самим собой. Она хотела, чтобы я обратился к врачу – психиатру, разумеется. Тот футболил бы меня от одного коллеги к другому, как лакомый кусок, пока не дофутболил бы до сумасшедшего дома. Но для этого помощь мне не требовалась.

Часть четвертая

До сих пор моя история укладывается в статистику, примерно в разряд «личный успех после трудностей войны вообще и гражданской войны в частности». Такие взлеты случаются не только в бизнесе, но и в искусстве, науке. Как лотерея, они предполагают и бесконечное множество пустых билетов.

Также довольно обычной я считаю ту стоянку в нигилизме, где пребываю как в зале ожидания – наполовину скучая, наполовину напряженно ожидая сигнала тревоги. Люди превращаются в пассажиров, и странно, что официант еще принимает заказы. Учитывая зловещие изменения нашего мира, почти каждому, должно быть, известно состояние, когда начинаешь сомневаться в рассудке. Может, все это – призрачный сон.

Страх усиливает растерянность. С отдельным

Фридрих III, немецкий кайзер, король Пруссии, прежде чем скончался от рака гортани, правил девяносто девять дней. Я представляю себе, как Бисмарк подходил к его постели, подавал бумаги на подпись. Что значат провинции, Черный орел, волнения в силезских областях по сравнению с маленьким узелком в горле? Кайзер слушает уже не голос канцлера, а хрип, мучительно пробивающийся по дыхательной трубке. Человек один.

И все же безумие – моя проблема лишь отчасти. Оно стало бы рядовым случаем, вошло бы в статистику, и я был бы вынужден худо-бедно с ним примириться. Меня беспокоит другой вопрос. Звучит он так: безумие или нечто большее? Берта считает, что в соответствии со своей природой на каждый козырь я должен ответить другим, постарше. Судьба поставила мне барьер. За ним пропасть; возможно, ее удастся перескочить.

Мне нужно следить, чтобы записи не перекрещивались, поскольку теперь я еду по двум колеям: во-первых, по зигзагам своих лихорадочных мечтаний, а во-вторых, по реальности, что чревато столкновениями. Но, может быть, удастся конвергенция. Ведь говорится: в бесконечности параллельные пересекаются. Возможно ли такое и во времени, то есть в жизни, пусть отзвуками? Мечтания понуждают действительность, разворачивают ее к поэзии, к искусству. Думаю, все серьезные перемены происходили именно так. Им предшествовало безумие. В качестве примера в голову приходит Мухаммед.

Может добавиться исчезновение личности. У врачей есть для этого особое название. Я еще не упоминал свою бабушку, которая давно умерла, но посещает меня в снах. Именно ей я обязан своим знакомством с семейной историей, уходящей вспять до сказаний, чьи персонажи настолько сплавляются со мной, что порой, проснувшись, я догадываюсь: то был не я, а мой отец, дед или даже безымянный предок.

Кто-то летит вниз, намереваясь угнездиться, – орел, кедровка, крапивник… скоморох? Почему именно ко мне? Может, гриф – у меня теперь хлопоты и с печеньюlxxii.

Бывают переходные состояния, когда сны сплавляются с реальностью, – в основном перед засыпанием или незадолго до пробуждения.

Теперь важно сохранить трезвую голову, как капитану, чье судно сбилось с курса. Судно – мой мир. Рулевая рубка пока еще в порядке, хотя какое-то помещение уже залило водой или там вспыхнул пожар. Пока еще я могу принимать решения, которые, как в случае завещания, будут действительны, действенны и после смерти.

Мои страдания гнездятся не в мозгу. Они в организме, а еще в обществе – у меня болит общество. Только отделившись от него, я смогу что-нибудь предпринять. Вдруг оно поможет и само отлучит меня. Не исключено, меня скоро интернируют. Пока еще я осторожен, даже в отношениях с Бертой. Должен остерегаться говорить сам с собой. Когда я недавно сказал: «Но я хочу в тюрьму, а не в санаторий», – она на мгновение остолбенела.

В камере я мог бы без внешних помех мечтать дальше, работать с материалом. Скажется ли это на действительности, неважно; я сохраню, укрою сокровище в пещере, в одиночестве – только для себя. Тогда я смогу выйти из него, как анахорет из своего фантастичного мира. Но моя потаенность будет ближе к поэзии и сильнее происходящего.

Пусть мир погибнет – он мой, я уничтожу его в себе. Как капитан, я мог бы направить корабль на скалу; это не означало бы, что я пробудился, нет, я бы просто погрузился на новую глубину грез. Груз тогда принадлежал бы только мне. Даже Александр в своих мечтах был сильнее, чем при Иссе; ему не хватило бы никакой Индииlxxiii.

Что-то летит на меня, сыплется богатство. Мне надо решить, как его одолеть. Только не так, как Аладдин.

Головная боль, прострация, видения, голоса, неожиданные встречи, добровольная или вынужденная изоляция. Сумасшедшие дома – монастыри нашего мира. Происходящее в лабораториях – плоды трудов братьев-служителей, не больше.

Братья выполняют поручения; они не знают, что делают. И в сфере большой политики, где речь идет о миллионах людей, убожество действующих лиц бросается в глаза. По каким принципам их избирают?

Аладдин был сыном портного в одном из несчетных китайских городов, игривый ребенок, однако только такой мог раздобыть клад. Как случилось, что мавританец, человек глубоких знаний, связался с этим мечтателем? Он занимался магическими письменами, гаданием на песке, мантикой и астрологией.

Фареса я магом не считаю. Пожалуй, он привнес беспокойства, но я не чувствую, чтобы он причинил мне вред. Конечно, когда кто-то является к нам с незаполненным чеком, в нас рождается недоверие. Важнейшая тема в сказках, сказаниях и религии. Речь идет о выборе между внутренней и внешней, духовной и реальной властью, в конце концов, просто о спасении.

Может, Фарес привел меня в свой грот, дабы подвергнуть испытанию. Грот примыкал к «Террестре»; проход (или видéние такового) рухнул, наверно, в то время, когда гешефт на покойниках доставлял мне особенно мало радости. Кстати, наши сокровищницы не сравнить с Аладдиновыми – энергия бьет из них ключом. Лампа Аладдина была из олова или меди, а может, всего-навсего из глины. Текст Галланаlxxiv об этом не сообщает; мы знаем лишь, что она свисала с потолка в пещере. Чтобы появился джинн, ее надо было не зажечь, а потереть. Джинн мог за ночь понастроить дворцов или сровнять с землей целые города, в зависимости от приказаний господина лампы. Она гарантировала господство до пределов известного мира: от Китая до Мавритании. Аладдин предпочел жизнь мелкого деспота. Наша лампа из урана, но ставит ту же проблему – титанически растущей власти.

Значит, Фарес не маг? Тогда кто? Может, он обладает необычайной силой внушения? Показывает гальку и превращает ее в золото. Но разве в каждом камушке не скрыто золото, как в каждой женщине скрыта Елена? Нужно только пробиться к божеству.

Задуматься следует и о том,

Творение, несомненно, основано на очень древнем знании. Чтение воздействует подобно взгляду на новое здание, воздвигнутое на уцелевшем фундаменте довавилонского дворца из его же развалин. Иегову можно вынести за скобки. Но ребро – такого не выдумаешь. Адам – совершенный человек, ни мужчина ни женщина, он андрогин, как ангелы, и ответвил от себя женщину как мечту. Наше желание есть всего лишь осознание утраты – тень той первой, рождающей тоски.

Неопределенная тоска по другим мирам так же стара, как сам человек. Сегодня она приобрела технические черты; с некоторых пор воображение занимает ожидание чужих гостей, их высадка. Мы должны принимать это всерьез, прежде всего как симптом.

Странные летающие объекты описывают, подвергают сомнению, разоблачают как обман зрения. Они служат воображению приманкой, механизмом музыкальной шкатулки, а с другой стороны – свидетельствуют о характере мечтаний. Автоматическая аппаратура соответствует духу времени. И конец света, видение рубежа тысячелетий представляется технической катастрофой.

Странно ожидать чужих гостей как раз сегодня, когда астрономические исследования вроде бы доказали не просто необитаемость звезд, но невозможность таковой обитаемости. В этом-то и выражается глубина тоски. Человек все острее чувствует: чистая власть и удовольствие от техники не дают удовлетворения. Не хватает того, чем раньше были ангелы и что́ они несли.

Кстати, по-моему, техника не противоречит крупным переменам. Она подведет к стене времени и преобразится сама в себе. Цель космических кораблей не чужие миры; их смысл в том, чтобы поколебать старую веру, загробного мира которой оказалось недостаточно.

Моей встрече с Фаресом предшествовало растущее беспокойство, или непокой. Помехи имели оптическую и акустическую природу. Нужно различать внешние и внутренние образы; последние мы считаем обманчивыми, но они все же могут принимать убедительный вид. В пустынях переход достигался самоистязаниями. В моем случае они не были добровольными; у меня давно пропал аппетит. Я уже много лет убежден, что мы живем в пустыне, монотонности и размерам которой все более содействует техника. А что монотонность стимулирует воображение – это так, между прочим.

Когда я ночью писал в «Террестре» или еще лучше дома и закрывал глаза, внутреннему взору являлся образ страницы, испещренной буквами. Такое знакомо всем; написанное прочесть уже невозможно, оно кажется орнаментом.

Но мне являлись читаемые предложения, причем не совпадающие с моим текстом – сообщения, будто надиктованные во время автоматического письма. По большей части они были неприятны. «У тебя грязные руки». Или: «Тебя зовут собаки». Или: «Вспомни Лигниц» и «Ты ошибся в Берте». Часто я не знал, слышал я эти слова или читал.

Аналогичным образом дело обстояло и с видениями; они следовали за помрачением, переходившим в сны наяву. Постепенно будничность теряла убедительность, а грезы ее приобретали.

Я догадывался о мире, куда отведет меня Фарес, и слышал его голос: «Скоро ты узнаешь такое, чего еще не знаешь».

Почему он решил обратиться именно ко мне? Имелись ли соприкосновения? Вспоминаю лигницкий парк, свои нигилистические настроения. За нигилизмом никак не может наступить новый идеализм, такой подход был бы ошибкой. В лучшем случае завел бы в романтический тупик. Отъединение должно произойти до самых основ.

А потом еще мир могил. Как я заметил, постоянное общение с умершими создает медиумическую ауру даже вокруг примитивных работ. Ее уплотнению, вероятно, способствовало то, что счастливая судьба «Террестры» стала не просто продолжением судьбы «Пиетас». С могил начинается не только культура – человечество.

Так или иначе, встреча с Фаресом, пусть и воображаемая, была подготовлена. Уже в момент приветствия я испытал сильное чувство дежавю.

Счастье выпадает нам лишь на миг. Когда мы находимся в состоянии эйфории, время проходит мимо нас бесследно; высокая интенсивность удовольствия или познания уничтожает его. С другой стороны, время неразрывно связано с болью. Это касается несовершенства творения, что понял культ. Кто-то обвиняет богов, кто-то людей, а кто-то судьбу. Мы живем в мире, где нет мира.

Как получилось, что мгновения счастья в саду Фареса участились? Чуть было не сказал «продлились», но слово неточное; блаженство не знает измеримого времени.

Меня должно бы смутить, что там были деревья и цветы, но не животные. Фарес сказал: «Мы могли бы их добавить, но лучше оставим как есть». Кого он имел в виду под этим «мы»? Себя и ему подобных или просто себя и меня?

Если нет животных, к чему тогда цветы в их дивном блеске, угадываемом вскоре после пробуждения за розой и гибискусом? Здесь не хватало пчел и бабочек, для которых сформированы их венчики, чашечки и даже оплодотворяющий ветер. Может, их соединял запах, или же они были обращены друг к другу, как намагниченные зеркала. Я чувствовал их силу и в темноте, даже еще сильнее.

«Фарес сказал»… Но говорил ли он вообще? Я видел, как у него шевелятся губы, понимал его с большого расстояния, в грозу и, конечно, в снах, внутренним ухом. Так что не знаю, слышал ли я его и говорил ли он. Я долго об этом думал и полагаю, ему ведом первозданный текст, а все человеческие языки, языки зверей суть лишь перевод и выплеск. Как и шум лесов, журчание ручьев; душа растений по-прежнему ближе всего к божественному миру. Они убеждают подобно притчам.

Цель Фареса, видимо, если не преодолеть дуализм, то хотя бы навести мост и проникнуть в зазор, в том числе и между растениями и животными, а также между полами, для чего сначала надо хорошенько расшатать столпы добра и зла. Тогда может упасть и преграда между людьми и богами.

Я уже чувствовал, как встреча умиротворила мой нигилизм. Замечал это и по симптомам, прежде всего по новому сближению, удивившему и осчастливившему нас с Бертой. Будто до сих пор мы друг друга не знали.

В целом я обратил внимание, что люди, с кем я общался, да и незнакомцы, встреченные на улице, могли сказать мне больше, чем еще так недавно. И «Террестра» снова показалась

Что меня оживляет новый дух, видно и по тому, что я забежал вперед, ведь я все еще одержим своей проблемой, например решениями, каких требует от нас растущая власть. Аладдин мог ограничиться удобством, после чего вел с Будур счастливую семейную жизнь. Так поступают простые души, более сильные соблазны их не затрагивают. Им чужда уже забота об обществе, скажем, о «благосостоянии отчизны», которым они могли бы заняться, обладая властью. Я об этом думал, правда, совсем недолго, но нигилизм приводит меня к другим соображениям.

Описание, обозначающее себя как проблема, не может предложить решения. Поступки и образы еще борются. «I am in action», – радировал Джелликоlxxv адмиралтейству, потребовавшему от него отчета во время морского сражения.

Сегодня решения – скорее ложь во спасение, поскольку они не умещаются в рамки нашего времени: совершенство не их задача. Сближение может происходить только пошагово. Проблема Аладдина – власть с ее удовольствиями и опасностями, но мне все же казалось, что Фарес не имел ничего общего с джинном из лампы. Есть разница, кто стучится – демоны или гонцы.

Завязка была довольно будничной; все началось с одного из писем, поступавших в «Террестру». Стремительное развитие фирмы требовало все новых сотрудников. Давно известно: персонал среднего уровня найти легко. Иначе с руководителями. Китайский отдел быстро выдвинулся у нас на первое место. Пошли запросы и заказы из сопредельных территорий – Тайваня, Кореи, Сингапура, разбросанных поселений в Юго-Восточной Азии, нью-йоркского китайского квартала. К ним присоединились китайские рестораны, лавки, торгующие фарфором и шелком во всех метрополиях мира. Их владельцы и работники тоже хотели бы сделать кое-что для себя и своих предков. Гроб опять стал считаться хорошим подарком. Затем, с возвращением капитализма и послаблениями визового режима, поток писем повалил из самой Поднебесной. Справиться с ним не представлялось возможным. Назрела необходимость в руководителе, обладающем как особым опытом, так и организационным талантом.

В таких случаях выбор сделать трудно. Одни размениваются на второстепенные вопросы, другие трубят про идеи на всех углах и тем накликают беду. К какой категории относятся соискатели, часто становилось ясно уже из заявок, которые читали разные ведомства фирмы, в том числе графологи; я получал выжимку.

Так что заявка Фареса тоже очутилась у меня на столе после путешествия по многим инстанциям. Знание языков, долгое пребывание на Дальнем Востоке, прекрасный почерк. Некоторые пассажи были изображены идеограммами, что не выходило из ряда вон, поскольку заявки нам присылали и китайцы. У нас имелись люди, могущие это прочесть.

На вопрос о национальности я прочел ответ: «Космополит». Местожительство: «Отель "Адлер"». Уже во время чтения, точнее еще до чтения, я понял, что письмо адресовано лично мне. Ощущение как от остаточного образа: мы закрываем глаза, и является внутренний текст. Я читал его как картину и обнаруживал явственные энграммы, так, среди прежних занятий значилось: «Ландшафтный архитектор в Лигнице (Силезия)». Какие-то подробности могли знать только мы с Бертой, другие – только я.

Я вспоминал знаки, будто много лет назад вырезал их на дереве. Теперь они стали видимы; я не обратил внимания на то, что они вставлены в китайский текст. Но письмо я читал со все большим смущением – если это и сон, то необычный. Мне стало ясно: я не могу нанять отправителя, поскольку я и есть этот самый нанятый работник. Тогда я отложил дела и пошел через Тиргартен в отель «Адлер». Стояло весеннее утро, и я был беспричинно бодр – весел.

Вильфинген, 6 января 1982 г.

Примечания

i Готский альманах – наиболее полный справочник по генеалогии европейской аристократии, издававшийся на немецком и французском языках в 1763–1944 гг. Включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.

ii Pour le Mérite (фр.«за заслуги») – прусская военная награда. Орден занимал почетное третье место в иерархии орденов королевства Пруссия.

iii Черный орел – высший орден Пруссии, учрежден королем Фридрихом I по случаю его коронации 18.01.1701 г.

iv Питаваль – собрание знаменитых преступлений, названное по имени французского юриста Франсуа де Питаваля (1673–1742), который впервые издал такой сборник в 1734 г.

v Кацбах – приток Одера, на котором в 1813 г. Прусский маршал Блюхер одержал победу над французским корпусом Макдональда.

vi Винета – легендарный затонувший город на острове Волмен.

vii Ça ira – одна из самых знаменитых песен Великой французской революции. До появления «Марсельезы» – неофициальный гимн революционной Франции.

viii Имеется в виду прусский король Фридрих II Великий (1712–1786).

ix Босуэл, Джеймс (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист, автор знаменитой «Жизни Сэмюэла Джонсона» (1791).

x Шеол – царство мертвых в иудаизме.

xi Теория катастроф – теория, выведенная французским естествоиспытателем Жоржем Кювье (1769–1832), система представлений об изменениях живого мира во времени под влиянием событий, в результате которых на протяжении существования Земли неоднократно сменялся ее животный и растительный мир.

xii Система Тейлора – названная по имени разработавшего ее инженера Фредерика Тейлора (1856–1915) система организации труда и управления производством, возникшая в США на рубеже XIX–XX вв. Характеризуется использованием достижений науки и техники в целях извлечения максимума прибавочной стоимости путем усиления эксплуатации рабочего класса.

xiii Хельбиг, Георг (Густав) Адольф Вильгельм фон (1757?–1813) – немецкий публицист, саксонский дипломат и историк, в 1786–1796 гг. служил в саксонском посольстве в Санкт-Петербурге. Книга «Русские фавориты» вышла в 1809 г.

xiv Эстетический трактат Фр. Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» (1872).

xv В 1795 г. в результате Третьего раздела Речи Посполитой государство прекратило свое существование, а его территория была поделена между Россией, Пруссией и Австрией. В 1945 г. по решению союзников бо́льшая часть Померании вошла в состав Польши.

xvi Оппенгеймер, Роберт (1904–1967) – американский физик-теоретик и физик-ядерщик, научный руководитель Манхэттенского проекта, в рамках которого в годы Второй мировой войны разрабатывались первые образцы ядерного оружия. Когда в 1940-е гг. Оппенгеймера обвинили в связях с противником, под удар попал и его руководитель Лесли Ричард Гровс.

xvii Имеются в виду сражения Австро-прусской войны 27.06.1886 г. (Наход) и 28.06.1886 г. (Скалиц), где пруссаки под командованием генерала Штейнмеца одержали победу.

xviii Вальдерзее, Альфред фон (1832–1904) –

xix Фридрих Карл Прусский (1828–1885) – прусский и германский военный деятель, генерал-фельдмаршал.

xx Сражение Франко-прусской войны, состоявшееся 18.08.1870 г. и закончившееся разгромом французов.

xxi Знаменитые университетские центры Германии.

xxii Макензен, Август фон (1849–1945) – германский генерал-фельдмаршал, участник Первой мировой войны.

xxiii Имеется в виду Румынская кампания (1916), в ходе которой большая часть Румынии была оккупирована германскими войсками.

xxiv Версальский мир – мирный договор, подписанный в Версале 28.06.1919 г. и завершивший Первую мировую войну.

xxv Крупнейшая битва в ходе Силезских восстаний (1919–1921), направленных против немецких властей Веймарской республики и преследовавших цель выхода из состава немецкого государства и слияния со Второй Польской республикой, образованной с окончанием Первой мировой войны.

xxvi Год, когда на престол Германии друг за другом взошли три императора из дома Гогенцоллернов: Вильгельм I, его сын, смертельно больной Фридрих III, и сын последнего, Вильгельм II, ставший последним императором Германии (1888–1918).

xxvii В начале 1889 г. Ницше, проживавший тогда в Турине, упал в обморок на улице (по некоторым свидетельствам, ужаснувшись тому, как кучер истязал свою лошадь), что спровоцировало начало затяжной психической болезни, в конце концов приведшей к смерти в 1900 г.

xxviii Цитата из подготовительных набросков к «Воле к власти».

xxix Гинденбург, Пауль фон (1847–1934) – президент Германии (1925–1934), генерал-фельдмаршал (1914). В 1933 г. передал власть в руки нацистов, поручив Гитлеру формирование правительства. Считается, что назначения Гитлера главой правительства нацисты и крупные военные добились путем шантажа семьи Гинденбург, который был заподозрен в том, что вилла его сына была приобретена и перестроена за счет денег, украденных из национального правительственного фонда «Восточная помощь» на рубеже 1932–1933 гг.

xxx Штирнер, Макс (1806–1856) – немецкий философ-младогегельянец.

Парафраз первой фразы главного труда М. Штирнера «Единственный и его собственность» (1844): «Что только не является моим делом!»

xxxi Ротарианцы – члены Ротари-клубов, составляющих международную ассоциацию, позиционирующую себя внерелигиозной, неполитической гуманитарно-благотворительной организацией.

xxxii Филипп Эгалите, Луи Филипп Жозеф (1747–1793) – герцог Орлеанский, в период Французской революции отказался от титула, принял фамилию Эгалите (фр. равенство), голосовал за казнь короля.

xxxiii Фидеикомисс – в германском праве завещательное распоряжение, в силу которого какое-нибудь имущество, обычно недвижимое, должно оставаться во владении семьи неотчуждаемым и переходить в определенном порядке наследования.

xxxiv Кодекс Наполеона – фундаментальный законодательный акт Франции. Разработан и принят в начале XIX века по инициативе первого консула Французской республики Наполеона Бонапарта.

xxxv Веймарская конституция – первая демократическая конституция Германии, принятая 31.07.1919 г. и учредившая в Германии республику, действующую на принципах парламентской демократии.

xxxvi Бисмарк, Отто фон Шёнхаузен (1815–1898) – князь, первый рейхсканцлер Германской империи (1871–1890).

Мольтке (Старший), Хельмут Карл фон (1800–1891) – граф, немецкий генерал-фельдмаршал и военный теоретик.

Роон, Альбрехт (1803–1879) – граф, прусский офицер и политик, военный министр в 1859–1873 гг.

xxxvii Мольтке (Младший), Хельмут Иоганн фон (1848–1916) – граф, немецкий генерал-полковник.

xxxviii Мольтке, Хельмут Джеймс (1907–1945) – немецкий юрист, участник антинацистского движения Сопротивления, был казнен после неудачной попытки покушения на Гитлера 20.07.1944 г.

xxxix Кукушка – здесь: шутливое название наклейки с германским орлом, которой приставы помечали вовремя не оплаченное имущество, взятое напрокат.

xl Святое общество (ивр.) – еврейская организация, занимающаяся заботой об умерших.

xli Харон – в греческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс в подземное царство мертвых.

xlii Имеется в виду баллада И.В. Гёте «Фульский король» (1774).

xliii Плутарх (ок. 45 – ок. 127) – древнегреческий писатель и историк, автор «Сравнительных жизнеописаний»

Вико, Джамбаттиста (1668–1744) – итальянский философ, один из основоположников историзма.

xliv О четырех видах любви Стендаль рассуждает в эссе «О любви» (1822), выделяя в том числе любовь-вкус и любовь-страсть.

xlv В произведениях шведского писателя Августа Стриндберга (1849–1912) часто описываются безобразные семейные сцены.

xlvi «Новая жизнь» (ит.) – романизированная автобиография Данте (1293).

xlvii Петрарка, Франческо (1304–1374) – итальянский поэт, посвятивший множество стихов своей возлюбленной Лауре.

xlviii Элевсин – древнегреческий город, место особого почитания богини плодородия Деметры и ее дочери Персефоны, владычицы преисподней, богини произрастания злаков.

xlix Отсылка к «Рождению трагедии» Фридриха Ницше, трактующему дуалистические истоки искусства. Аполлоническое начало, по Ницше, предполагает порядок, гармонию и порождает пластические искусства (архитектура, скульптура, живопись, графика), дионисийское – хмель, хаос, экстаз, творящие музыку.

l Персонаж романа Ф.М. Достоевского «Бесы» (1871–1872).

li Брунгильда – воинственная валькирия германо-скандинавской мифологии и эпоса о Нибелунгах.

lii Автор имеет в виду 95 тезисов о необходимости реформ в церкви, которые Мартин Лютер (1483–1586) написал и прикрепил к дверям замковой церкви в Виттенберге (1517), что послужило началом Реформации.

liii Саркастичный намек на «Верденскую мясорубку» – одно из самых кровопролитных сражений Первой мировой войны (февраль – декабрь, 1916).

liv Имеется в виду стихотворение немецкого поэта-романтика Людвига Уланда (1787–1862) «Часовня».

lv Бросс, Шарль де (1709–1777) – французский историк и этнограф, выдающийся деятель эпохи Просвещения, один из создателей «Энциклопедии», более тридцати лет являлся президентом Дижонского парламента.

lvi Война 1618–1648 гг. между двумя европейскими коалициями – католическим габсбургским блоком и протестантской антигабсбургской коалицией.

lvii Роттек, Карл фон (1775–1840) – немецкий историк и политик.

lviii Витрувий (2-я пол. I в. до н. э.) – римский архитектор и инженер.

Пиранези, Джованни Баттиста (1720–1778) – итальянский гравер, оказавший значительное влияние на становление европейского стиля ампир в начале XIX в.

Ленорт, Андре (1613–1700) – французский архитектор, мастер садово-паркового искусства.

Пюклер-Мускау, Герман фон (1785–1871) – немецкий писатель и мастер садово-паркового искусства.

lix Юм, Дэвид (1711–1776) – английский философ, историк, экономист и публицист.

Макиавелли, Никколо (1469–1527) – итальянский политический мыслитель.

Иосиф Флавий (37 – после 100) – древнееврейский историк.

Ранке, Леопольд фон (1795–1886) – немецкий историк.

lx Шульц, Иоганн Генрих (1739–1823) – немецкий лютеранский пастор. Был отстранен от должности за нарушение религиозного эдикта короля Фридриха Вильгельма II и предстал перед судом.

lxi Мавриц, Август Людвиг фон дер (1777–1837) – прусский генерал.

lxii Везе, Карл Эдуард (1802–1870) – немецкий историк и архивист, которого охотно читал Г. Гейне.

lxiii Мария Константиновна Башкирцева (1858–1884) – русская художница и автор знаменитого дневника. Умерла и похоронена в Париже. Надгробие представляет собой помпезную часовню, внутри которой оборудована ее мемориальная мастерская.

lxiv Ироничный намек на то, что Вольтер незаконно присвоил себе частицу «де».

lxv «Четыре Угла» (ит.) – народное название Пьяцца Вильена, одной из центральных площадей Палермо.

lxvi Асфодель – солнцелюбивое многолетнее травянистое растение с мелкими белыми цветками, часто произрастающее на лугах и пастбищах.

lxvii Геродот (ок. 484 г. до н. э. – ок.

Павсаний (? – 467 г. до н. э.) – спартанский полководец эпохи греко-персидских войн, автор «Описания Эллады».

lxviii Считается, что Марко Поло никогда не был в Китае, о чем свидетельствует множество нестыковок и необъяснимых фрагментов.

lxix Римский аналог русской пословицы «Ехать в Тулу со своим самоваром».

lxx Гольдони, Карло Освальдо (1707–1793) – итальянский драматург-комедиограф, реформатор итальянской драматургии и театра.

lxxi Имеются в виду слова, начертанные над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

lxxii Отсылка к греческому мифу о Прометее, которому в наказание за дарование людям огня грифы каждый день выклевывали печень.

lxxiii В сражении при Иссе (333 г. до н. э.), в котором Александр Македонский разгромил персов. В дальнейших планах полководца было завоевание Индии.

lxxiv Галлан, Антуан (1646–1715) – французский востоковед, прославившийся первым в Европе переводом сказок «Тысячи и одной ночи».

lxxv Джеллико, Джон Рашуорт, граф (1859–1935) – английский адмирал, генерал-губернатор Новой Зеландии (1920–1924).

Примечания

Улыбка(фр.).

Столица мирной жизни(фр.).

Кладбище(ит.).

Навечно(лат.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге