Замена актера

Глава 1

Жену мне заменили в день, когда хоронили Кондрата. На похороны она не пришла — не с кем оставить детей после детсада, да и, сказать по правде, Анна не особо-то знала усопшего. Кондрат был моим другом — не её. Так бывает. Но мне отчаянно не хватало её здесь, в гулком зале крематория, слушая унылую запись органа из магнитофона, среди малознакомых людей, одетых в темное, возле закрытого гроба на мраморном постаменте. Я не смог с уверенность определить никого, кто мог бы оказаться семьей Кондрата — он жил холостяком, но в тридцать лет у него наверняка еще живы родители. А как насчет братьев или сестер? Я попытался вспомнить, и не смог. Тягостная музыка утихла, негромкие разговоры замерли, и в наступившей тишине распорядительница похорон вдруг кивнула мне и сказала: — Алексей, наверно, вы хотите сказать несколько слов? Все присутствующие, как по команде, повернулись в мою сторону. — Э... — я тщетно пытался собраться с мыслями. — Минутку... Кондрат был... Я растерялся, и распорядительница вновь поощрительно кивнула, словно желая подсказать слова. — Кондрат был замечательным другом, — выпалил я стандартную фразу. — Мы знали друг друга... Я снова замялся. Как правильно считать? С нашей настоящей первой встречи прошло лет пять, но формально мы знакомы еще с университетской общаги. — ...очень давно! — выкрутился я. — Столько времени провели вместе! Рыбалка, пробежки по утрам, шахматы... Он меня всё время обыгрывал... Зрители послушно хмыкнули — словно хотели поддержать шутку, но не растерять скорбящий вид. Кто же они такие, черт возьми? Статисты? Мне стало не по себе от мысли, что на самом деле Кондрат общался при жизни только со мной. — И я всегда знал, что на него можно положиться! Мне тебя будет не хватать, друг. Прощай! От неожиданности я говорил казенными фразами, хотя именно сейчас мне захотелось рассказать этим людям про то, каким действительно классным другом был Кондрат. На Новый Год изображал Деда Мороза для Сережки и Машки. Не пропустил ни одной утренней пробежки — и в зной, и в холод. Исправно посещал все выставки моей супруги, хотя живописью не интересовался. Когда бы я ему не позвонил, у него всегда находилось для меня свободное время — просто поговорить по душам. А я... Я вдруг понял, что не знаю причину его смерти. А спросить неудобно. Распорядительница снова включила негромкую печальную музыку и степенно вышла из зала. Гости, тихо переговариваясь друг с другом, гуськом двинулись вслед за ней. Через минуту я остался в пустом зале наедине с гробом. Я постоял еще немного, полагая, что сейчас гроб плавно опустится под пол, но ничего не происходило. С опаской я подошел к мраморному постаменту, протянул руку, и... Крышка гроба с грохотом откинулась, и оттуда, разминая затекшие плечи, вылез Кондрат. Я помог ему спуститься с постамента и стряхнул с его темного костюма несколько белых ниток, прицепившихся с обивки. Мы помолчали. — За что меня, а, Леха? — спросил Кондрат. — Что со мной не так? Я пожал плечами. Персонажа редко выводят из сюжета внезапно. Действительно, необычно. — Я же в хорошей форме! — не унимался Кондрат. — Мне всего тридцать пять! За тридцатилетнего я вполне сойду. Вот тебе сколько на самом деле? — Тридцать восемь, — честно ответил я. — Вот! А мы ведь ровесники по сюжету! Ну, заменили бы, еще куда ни шло. Но зачем персонажа убирать? Что я мог ему сказать? Так бывает. — Взгляни на это по-другому, — я заговорил нарочито оптимистично, придерживая Кондрата за локоть и направляя его к двери. — Может, где-то срочно нужен такой типаж, как ты? Возраст, внешность, привычки — всё, как у тебя! А ты бы еще тут со мной возился неизвестно сколько... Про себя же я подумал, что всё гораздо проще. Тому, Кто Смотрит, надоел Кондрат. Убрали Кондрата. Мы уже дошли до дверей, когда у моего друга начались признаки перехода. Взгляд остекленел, движения замедлились. Кондрат продолжал по инерции говорить: — А я ведь старался, честно. Для тебя и... как зовут твою жену? — Анна. — Э... А тебя как зовут? — Алексей. Но это уже не важно. Мы вышли из церемониального зала, прошли по пустому коридору и дошли до двери «Отдел кадров». Кому-то покажется нелепым отдел кадров в крематории, но он там есть. И, раз уж Кондрат остался без роли, ему как раз туда. Мой бывший друг нерешительно остановился у двери. — Смелее, — подбодрил я его. — Тебя ждет новая жизнь. — А мы еще встретимся? Смешной. Он уже не помнит, кто я такой, а спрашивает, увидимся ли мы. — Почему нет? Может, теперь я буду выигрывать у тебя в шахматы! Кондрат неуверенно улыбнулся, помахал мне рукой и вошел в дверь. Я мельком успел увидеть за столом человека в черном костюме. Его агент. Потом дверь закрылась, и Кондрат исчез из моей жизни. По крайней мере, из этой.

***

— Дорогая, я дома! — Папа, папа пришел!!! — Сережка и Машка, уже в пижамах, выскочили из детской и кинулись ко мне. Я подхватил обоих, поднял в воздух и комическим басом пророкотал: — Это кто тут не спит?!! — Мы, мы!!! — шестилетний Сережка ужом выкрутился из моих объятий, а Маша, которой недавно исполнилось четыре, припала к моему плечу и крепко обхватила за голову руками, перекрывая обзор. Поэтому я сперва услышал, прежде чем увидел, как жена вышла из студии меня встречать: — Дети, марш в постель! Папа устал, у него сегодня тяжелый день! — Ну, ма-а-ам! — Сережка поплелся назад в детскую, путаясь в пижаме. — Ну, ма-а-м! — подражая брату, тоненько пропела Маша и осторожно сползла с моих рук на пол. Я выпрямился и посмотрел на жену. Анна стояла в коридоре, облокотившись на стену, в своем любимом халате для работы, безнадежно испачканном в краске. Она потрепала по голове Сережку, подхватила на руки сонную Машку — та доверчиво прильнула к ее плечу — и, кивнув мне — мол, сейчас уложу детей и приду — скрылась в детской. Мы — обычная семья. Я люблю свою жену. Она любит меня. У нас замечательные дети. Только эта женщина — не Анна. У нее такие же короткие черные волосы, как у Анны, подстриженные по последней моде, немного резковатые черты лица. Опять-таки — халат. Но это не Анна. Женщине, что встретила меня в коридоре и увела моих детей спать, около тридцати, в то время, как Анна — моя ровесница. Я прошел в студию и уставился на картину, что рисовала жена. Как и все ее полотна, это оказалась абстракция — бесформенные пятна красного и черного цветов. Я пригляделся. Никогда не считал себя знатоком искусства, но мне стало очевидно, что эту картину начинал один человек, а заканчивал совсем другой. На картинах Анны пятна походили на облака, в которых каждый угадывал что-то свое, как на тестах Роршаха — и именно такие красовались вверху полотна. Но в нижней половине картины они больше напоминали неправильные многоугольники, как кусочки разбитого витража. Поменялись и краски — в черно-красную гамму вплелись мазки желтого цвета. — Привет! — сказала женщина у меня за спиной. Я медленно повернулся. — Они уснули, — сказала она. — Прости, что не пришла на похороны. Мне, правда, жаль твоего друга. Она шагнула вперед, привстала на цыпочки — я автоматически отметил, что она гораздо ниже Анны — и поцеловала меня. Я ответил на поцелуй и обнял ее. — Аня... — имя прозвучало неестественно, но я знал, что это быстро пройдет. Ко всему привыкаешь. — Что? — женщина посмотрела мне в глаза с затаенной тревогой. Черт, она же наверняка чувствует себя неуверенно. Я вспомнил свои ощущения при замене — словно примеряешь чужой костюм — вроде бы и впору, и воспоминания все на месте, и дети уже приняли ее за свою, а она все равно чувствует себя фальшивкой. Все, что я мог для нее сейчас делать, это помочь ей поверить, что она действительно Анна. Моя жена. — Ничего. Ты права, сегодня чертовски тяжелый день. Ненавижу похороны. Она кивнула и снова обняла меня — уже куда более расслабленно: — А я почти закончила картину. Она зевнула. Все правильно — после замены всегда немного клонит в сон. — Вижу. Отлично получилось. Идешь спать? — спросил я. — Ага. А ты? — Я скоро. Ложись, не жди меня. Анна — теперь я обязан называть ее именно так — снова привстала на цыпочки и поцеловала меня. А через минуту уже дремала, свернувшись калачиком на кровати, так и не сняв запачканный краской халат. Я прикрыл ее одеялом, и при свете ночника заметил еще одно отличие — у моей Анны над левой бровью виднелся маленький шрам — след от падения с велосипеда в детстве. У этой женщины шрам отсутствовал. Я действительно ненавижу похороны — и настоящие, и инсценированные, как сегодня с Кондратом. Но еще больше я ненавижу, когда меняют актеров.

***

Я стоял на балконе и курил. Видел ли меня в этот момент бог? Вряд ли. Скучная сцена — уже немолодой мужчина стоит на балконе и курит. Но бог есть. Иначе, какой в этом смысл? Бог — это Тот, Кто Смотрит. Я как-то спросил моего агента, как выглядит Тот, Кто Смотрит, и тот ответил, что не знает. Наверно, не врет. Но мне бог всегда представлялся здоровенным детиной с нечесаными сальными волосами, развалившийся в кресле, уставившийся на стену из тысяч — нет — миллионов маленьких ТВ-экранов. Возле него на столике открытая коробка с пиццей и бутылка пива. Иногда он отходит от экрана — ну там, сходить в туалет, открыть дверь разносчику пиццы, поспать, в конце концов. Всем наплевать — каждый продолжает играть свою роль, веря, что сейчас бог смотрит именно на него. Молитва для нас — это будто СМСка богу: «Посмотри на меня! Правда, я хорошо играю?» Интересно, как заменили Анну? Я представил ее в студии, создающей свои красные и черные облака на холсте. Дети в саду, муж на похоронах, бог смотрит на тебя — отличный, наверно, выдался денек! И тут раздается звонок в дверь. «Кто там?» — она всегда спрашивает, словно маленькая девочка, потом смотрит в глазок, думая, что это, наверно, я, что похороны оказались лишь непродуманным поворотом сюжета, а Кондрат на самом деле в коме или что-то вроде того, но она видит не меня, а своего агента. У каждого актера — закрепленный агент — на веки вечные. Точнее, пока мы в игре. В черном костюме, прямой, как палка, с немигающими глазами. Она видит его — и понимает, что больше не увидит своих детей, не увидит меня. А если и увидит, то не узнает. И все равно открывает ему дверь. Агент входит, они проходят на кухню — вряд ли она повела его в студию, это слишком личное — и говорят о ее новой роли. Потом они вместе выходят из квартиры — Анна ничего не берет с собой, выходит, как есть, в рабочем халате, с уже остекленевшими глазами, готовая к переходу в новую судьбу. В квартире пусто. А еще через несколько минут в дом заходит новая актриса. Новая Анна. Старый халат сидит на ее маленькой фигуре мешковато. Ее приводит за руку агент, желает удачи и удаляется, плотно закрыв за собой дверь. Анна немного сидит на кухне, как сомнамбула, сжимая еще теплую чашку, затем поднимается и идет в студию дорисовывать картину. Потом она заберет детей из сада, и будет ждать мужа. Меня. Замена актрисы, ничего более. Так бывает. Я щелчком отправил окурок во тьму и зажег новую сигарету. Почему-то вспомнился наш последний разговор с Кондратом — не тот, в крематории — а настоящий последний разговор. Мы сидели на скамейке в парке, запыхавшиеся после пробежки, и Кондрат вдруг спросил: — А ты сам-то веришь в мир, где люди просто стареют? Где каждый играет одну роль себя — от начала и до конца, без замен? Что я ему ответил? Что такой фильм будет неинтересно смотреть. Бог не будет смотреть, что попало. Он смотрит то, что ему нравится. Основное правило хорошего сериала — главные персонажи должны быть неизменны. Взять, к примеру, мою семью. По сценарию, меня зовут Алексей. Мне немного за тридцать, и я — скромный банковский служащий. Моя жена — Анна. Она — художник, и ее вдохновение и фантазия обогащают мою ежедневную рутину, придают ей смысл. У нас прекрасные дети — Маше всегда четыре и Сереже всегда шесть. И так должно оставаться постоянно. Иначе это будет уже другая история. Быстрее всего растут дети — их меняют чаще других: маленьких примерно раз в год, подростков каждые два-три года. Так они всегда остаются более-менее постоянного возраста. Взрослых меняют реже — мне в нынешней роли Алексея удалось продержаться почти восемь лет. Я думал, что меня поменяют первым, но нет — поменяли Анну. Она и правда стала выглядеть старше своих положенных тридцати, как ни старалась. Так бывает. Кондрат спросил меня тогда, жесток ли Тот, Кто Смотрит. Я так не думаю. Никто не уводит ревущего ребенка от безутешной матери. Никто не разлучает влюбленных. Новый актер, заступающий в роль, принимает на себя чувства, навыки и основные воспоминания предшественника, а члены семьи принимают его за своего, и никто не замечает подмены. Никто, кроме меня. Мне вдруг пришло в голову, что Кондрата исключили из моей жизни в наказание за любопытство. Может быть, бог смотрел на нас тогда, когда мы разговаривали на скамейке, и ему это не понравилось. Будто я раскрыл другу личный секрет бога. Эпизодического актера — такого, как Кондрат — можно и исключить из сериала — смерть, амнезия, продолжительная кома — всё сгодится. Я сам не заметил, как разозлился. Если уж кого и стоило исключить, так это меня. Ведь это я проклят — я помню всех актеров, что играли — жили — в одной истории со мной: всех белокурых очаровательных девочек, что играли Машу; всех темноволосых серьезных мальчиков, что играли Сережу. Помню первую актрису, играющую Анну, которую сменили год спустя на ту, с которой я прожил семь долгих лет. И я помню все свои имена, все свои роли, начиная с раннего детства. Помню страх и отчаяние, когда мой агент — тогда еще совсем молодой парень в черном костюме и желтом галстуке — привел меня к новым родителям, которым по сценарию требовался пятилетний пацан. Они любили меня, как и предыдущего мальчика, что жил в семье раньше. И я действительно стал им, получив память об их любви и заботе, но я не забыл и прежних родителей. Я помнил адрес, и однажды сбежал из дома, чтобы навестить их. Мои бывшие мама и папа гуляли во дворе с мальчишкой на год младше меня. Мой бывший папа обеспокоенно посмотрел мне в глаза и спросил: — Малыш, ты потерялся? Мой агент нашел меня и отвел домой, а через год отвел в новую семью. И снова. И снова. Я был семилетним Антоном. Восьмилетним Николаем. Десятилетним Михаилом. Тринадцатилетним Леонидом. Как будто меня каждый раз одевали новой кожей, сохраняя предыдущую жизнь и предыдущее имя внутри. Я привык. Я спрашивал агента, за что мне это? Он ответил, что так бывает. Эта фраза прицепилась ко мне, словно она хоть что-то объясняла. Я рос – и играл подходящие по возрасту роли. Ребенок. Школьник. Студент. Молодой специалист. Я пережил замену родителей. Замену друзей. Замену подруг. Потом мне стало это нравиться. Но чем дольше становился цикл, тем чаще я задумывался о последней роли, которая закончится смертью — настоящей смертью, после чего меня заменят на другого подходящего старика. Не лучше ли наслаждаться моментом, пробуя себя в разных ипостасях? Но кто-то перегнул палку. Обычно в одной семье не делают несколько кардинальных изменений подряд. А у меня за один день забрали лучшего друга, и заменили ту, которую я действительно любил — не потому, что такова моя роль, а потому что это правда. Я любил женщину, которая играла Анну до сегодняшнего дня. Любил ее облака на холсте. Любил ее рост. Ее шрамик над левой бровью. Мне больше не хотелось курить. Мне стало наплевать на формальности, на то, что подумает мой агент, что подумает Тот, Кто Смотрит. Я крикнул в темноту: — Да пошел ты! Считайте это моей СМСкой богу. Потом я пошел спать. Новая Анна что-то пробормотала спросонок и обняла меня.

***

Я пришел в банк ровно в 9 утра. Если богу нравится постоянство, то это место — само его воплощение. Прошел по коридору, вглядываясь в лица сослуживцев. Кажется, сегодня никого не заменили. Хоть что-то. На рабочем месте первым делом посмотрел на фотографию в рамке. На фото — мы с семьей в осеннем парке — Сережа обсыпает Машу желтыми листьями, а я иду с женой чуть позади. Я что-то ей говорю, повернув голову, она придерживает мой локоть и смеется. Кажется, Кондрат фотографировал, хотя я не помню этого дня. Просто семейное фото в рамке 10 на 15. Вчера утром на этом фото рядом со мной шла Анна, а сегодня — уже ее новая версия. Когда в очередной раз мне поменяют детей — одного за другим — они тоже изменятся на фото. Если раньше не заменят меня. И тогда за этим столом будет сидеть другой Алексей, но семейное фото будет тут всегда. Повинуясь внезапному порыву, я положил фотографию картинкой вниз. Словно это что-то могло изменить. — Это не моя семья... — пробормотал я вслух, но, кажется, достаточно громко, чтобы ко мне удивленно обернулись коллеги за соседним столом. Зазвонил телефон. — Алексей, пройдите в отдел кадров, — сказала трубка и закашлялась короткими гудками. Я узнал этот голос. Значит, всё? Я встал, посмотрел на коллег, с которыми бок о бок проработал последние восемь лет, занимаясь чем-то до одури похожим — день за днем, месяц за месяцем. Я их больше не увижу, но уж точно не буду жалеть об этом. Я прикоснулся к рамке, все еще лежащей изображением вниз. Интересно, меня уже нет на фото? Я не стал проверять. *** — Проходите, Алексей! — мой агент привстал из-за стола, заполненного аккуратно разложенными желтыми папками, и жестом предложил мне сесть. Давненько я его не видел. Постарел — сейчас ему уже под шестьдесят. Но все тот же строгий костюм, та же несгибаемая осанка и особое выражение лица — одновременно сопереживающее и деловое. Только очки стали еще более громоздкими, а узел на желтом галстуке — еще шире. Я сел. — Меня заменяют? — просто спросил я. Вместо ответа агент внимательно посмотрел на меня, словно впервые увидел. Я выждал немного, и, наконец, вспылил: — Да что вы себе позволяете, черт побери? Хотите показать силу? Хотите наказать меня за то, что мне все известно про ваши игры с людьми? Чего вы хотите? Агент укоризненно покачал головой: — Вопрос в том, Алексей, чего хотите вы. Я опешил. Впервые за все время нашего знакомства агент не наставлял меня, не вел за руку к новой жизни, а задавал мне вопрос. — Простите? — переспросил я. — Я спросил, чего бы вы сами хотели? — Агент вопросительно посмотрел на меня. — Вы хотите остаться со своей нынешней семьей? — Я... — утвердительный ответ замер у меня в горле. Я вдруг понял, что не хочу оставаться. Без моей прежней Анны эта жизнь теряла смысл. Да и без Кондрата тоже — он единственный слушал мои россказни про наш безумный мир, не считая меня сумасшедшим. Дети... Ради детей я мог бы остаться, но Сережка так подрос — его тоже могут заменить в любой момент. А потом заменят Машу. Не говоря уже о том, что я в роли тридцатилетнего начинаю выглядеть неуместно. Агент словно прочел мои мысли и кивнул: — Так чего же вы хотите? Я знаю, вы думаете, что Тот, Кто Смотрит — жестокий садист, но, поверьте, это не так. Он по-своему любит всех вас, всех героев, на которых смотрит. И ваши страдания причиняют страдания ему. — Не по нраву шоу? — хмуро ответил я. — Пусть переключит канал. — Какую семью вы хотите? — агент словно не услышал моей реплики. — Хотите быть художником? Психологом? Архитектором? Каждый раз, называя новый вариант, агент касался руками папок на столе. В каждой из них ждала судьба. Моя потенциальная судьба. — Я не хочу сценария, — медленно, почти по слогам произнес я. — Вообще. — Как вы себе это представляете? — он улыбнулся, словно я попал в расставленную ловушку. — Ну... Буду ходить куда хочу... Говорить с кем хочу. Буду рассказывать людям правду. Агент взял одну из папок и протянул ее мне. Я машинально взглянул на обложку. «Сумасшедший бродяга». — Вы уж извините, безымянных ролей не бывает, — виновато объяснил он. Я бегло пролистал страницы. Агент не торопил меня. Когда я возвращал ему папку, мои пальцы дрожали. — Ну как, вам это понравилось? — спросил он. Мог бы не спрашивать. — Так нечестно! — только и смог возразить я. — Я думал, тут сценария не будет. — Алексей, Алексей... — агент снял очки и принялся протирать их своим желтым галстуком. — Вам ли не знать — жизни без сценария не бывает. Если вы шатаетесь по улице в мятой одежде и пристаете к прохожим, это тоже сценарий. Если вас отправляют в больницу на принудительное лечение — это тоже сценарий. Даже наш с вами разговор сейчас — сценарий. Я растерялся. — Вы хотите сказать, что бог... — Тот, Кто Смотрит. — Плевать. Вы хотите сказать, что он смотрит и это? — Считайте это репортажем со съемочной площадки. Дополнительные материалы, так сказать! — агент снова водрузил очки на нос. — Ну что ж, у меня есть для вас еще одна возможность. Агент открыл скрипучий ящик стола и достал оттуда необычную папку. Ее обложка оказалась черной, как его костюм. — Вы думаете, вы один такой особенный, что сохраняете воспоминания при смене роли? — спросил он. — А откуда, как вы думаете, берутся агенты? Он протянул мне папку. Внутри она оказалась пустой. Надпись на обложке, нацарапанная простым карандашом, еле читалась на черном фоне: «Агент по кастингу». — Как я уже сказал, — продолжил агент, — эта роль тоже имеет сценарий. Но он... иного свойства. Я догадывался, что он имел в виду. Надеть черный костюм. Получить в распоряжение подопечных актеров. Разбивать и складывать семьи, как узоры в калейдоскопе. Вести людей за руку — от роли к роли, от рождения до могилы. Забирать детей и подменять их другими — помоложе. Меня передернуло. Я вспомнил как этот самый человек — молодой парень, казавшийся мне таким взрослым — увел меня от мамы с папой много лет назад. Осторожно, словно боясь порезаться, я протянул ему черную папку обратно. — Вы уверены? — агент поджал губы. — Такая возможность может и не представиться больше. Я смотрел на него, не мигая. — Ну что ж... — агент убрал черную папку обратно в стол. — Это возвращает нас к исходному вопросу. Кем вы хотите стать дальше? Я помолчал для виду, хотя уже решил, что именно отвечу: — Я хочу быть вместе с Анной. С той, которую забрали вчера. — Я выдержал паузу. — И вы дадите хорошую роль Кондрату. Он ни в чем не виноват. Я ожидал, что агент рассердится или посмеется над моей дерзостью, но он молчал и пытливо смотрел на меня. Невероятно — похоже, он и вправду намеревался выслушать мои просьбы. — И еще — я сам хочу создавать сценарии. Кажется, мне удалось удивить агента. — В каком смысле? — спросил он. — Мы — актеры. Тот, Кто Смотрит — всего лишь зритель. Тогда кто пишет сценарии? Агент встал, обошел стол полукругом и подошел ко мне. На мгновение мне показалось, что он меня ударит, но он только похлопал меня по плечу. — Отличный вопрос, Алексей. Отличный вопрос.

***

— Я скучала по тебе. Женщина сидела в кресле, полуобернувшись в мою сторону. Ее лицо заливал яркий свет, но я бы узнал ее черты и в полутьме, не говоря уже о голосе. Ее волосы стали длиннее, но шрам над левой бровью виднелся все так же четко, придавая ей неповторимое очарование. Анна. Моя настоящая Анна. — Когда мы расстались, я ни на секунду не переставала верить в то, что мы встретимся вновь. Потому что в это верил ты. А значит, в это верила и я. Анна встала — вместо заляпанного краской халата теперь на ней красовалось элегантное платье ярко-алого цвета с черным цветком, приколотым к груди. Он походил на облако с ее прежних картин. — Ты бросил вызов силам, которые сам не можешь до конца осознать, и одержал победу. Я знаю, она досталась тебе дорогой ценой. И нас снова могут разлучить в любой момент. Ее глаза заблестели — в лучах прожекторов они сияли, как бриллианты. — Но мы будем ценить каждый миг, проведенный вместе. Двое против всех. Так бывает? «Так бывает», — прошептал я про себя. — Снято! — закричал в рупор человек, сидящий на складном стуле прямо передо мной. Я узнал его по затылку. — Дорогая, ты великолепна, как всегда! Софиты выключились, наполнив съемочную площадку затухающим гудением. Анна, улыбаясь, вышла из пространства декорации, подошла к человеку с рупором и поцеловала его в губы, никого не стесняясь. — Тебе правда понравилось? — шепнула она ему на ухо. — Режиссеры не умеют врать своим женам! — шутливо ответил он, обнимая ее за талию. Они ушли со съемочной площадки вместе. Муж и жена. Режиссер и его ведущая актриса. Кондрат и Анна. Хотя сейчас у них новые имена. Они мало обращают на меня внимания на съемках, и уж конечно не помнят свою прошлую жизнь. Потому что мой агент прав — безымянных ролей не бывает. И в тот день в отделе кадров он все-таки дал мне желтую папку с моей новой ролью. В конце концов, я сам ее выбрал. На моей папке написано: «Сценарист».