Синематик: интерпретация

Глава 1

Самое сильное впечатление от синематика я получил в шестнадцать лет.

Мне позвонила Ангелина Львовна, театральный критик.

– Сашенька! – ошеломила она предложением. – Не сходишь со мной на премьеру «Анны Карениной»? Я достала билеты.

Ангелина Львовна была старше вдвое, и сексуальных отношений не намечалось. Мы не имели ничего общего, кроме бескорыстной любви к искусству. Вероятно, поэтому взрослая женщина и взяла меня под опеку. Увидела перспективу или по более личным мотивам, не знаю.

Разумеется, я с восторгом согласился. Еще бы не согласиться! «Анна Каренина» – знаменитая книга. А тут премьерный показ, кто от такого счастья откажется?!

– Минуточку, – спохватился я. – А кто исполнитель?

На том конце сделали глубокий выдох.

– Михаил Рамос.

О!

У меня не нашлось слов для повторного выражения восторга. Рамос был молодым, но набирающим популярность исполнителем. Публика на его сеансы ломилась.

В день премьеры мы пересеклись на Новокузнецкой и, благо погода стояла солнечная, прогулялись пешком. В такие минуты Ангелина Львовна любила рассказывать что-нибудь интересное, из истории.

– А знаешь, Сашенька, – начала она и на этот раз, – что раньше синематик ничем не напоминал нынешний?

– Знаю, – кивнул я. – Качество изображение было неважным.

– Нет я имела в виду другое…

Я с интересом слушал.

– Четыреста лет назад в синематике не использовали мозговые преобразователи.

– Как же без них? – удивился я.

– Использовали так называемые проекторы. Перед источником яркого света тянули прозрачную целлулоидную ленту с последовательными кадрами. Изображение транслировалось на экран. За счет того, что мозг не успевал воспринимать мелькающие картинки, изображение оживало.

– Быть того не может! – поразился я.

– Тем не менее это исторический факт.

– Погодите, – сообразил я. – Если кадры транслировались с целлулоидной ленты, как они туда попадали? Ничего не понимаю.

– Их фотографировали.

– Как можно снять на целлулоидную ленту Анну Каренину? – засмеялся я. – Она героиня литературного произведения.

– Нанимали специальных людей – они назывались актерами: изображать Анну Каренину и других персонажей.

Я хмыкнул.

– Бред какой-то! У каждого из этих… как вы их назвали… актеров индивидуальное восприятие. Получилась бы разноголосица: не «Анна Каренина», а солянка из разных трактовок.

– Нанимали распорядителя, который назывался режиссером. Он объяснял каждому из актеров, как следует играть. Актеры реализовывали режиссерскую трактовку.

Я покачал головой.

– Извините, Ангелина Львовна, но при всем уважении… В то, что вы говорите, сложно поверить. Я понимаю, триста лет назад, примитивные технологии… Чтобы, в конце процесса, получить версию, реализованную десятками различных людей? Слишком неэффективно, потому фантастично.

Мы прекратили беседу, достигнув цели.

В театральные двери вливалась взволнованная публика. Царил праздничный ажиотаж, нам с Ангелиной Львовной стоило труда протиснуться через возбужденную толпу в храм искусства.

Не задерживаясь, мы прошли в зал, чтобы насладиться волнующими мгновениями перед началом сеанса.

И вот занавес распахнулся.

На сцену вышел худощавый и смуглолицый молодой человек в смокинге. Публика приветствовала его аплодисментами.

Михаил Рамос поклонился и сел за приготовленный для него столик. На столике лежала книга, известная каждому из присутствующих в зале.

Ассистент выкатил из-за сцены мозговой преобразователь, протер виски исполнителя ваткой и подключил электроды. Тихо спросил что-то и, получив ответ, удалился.

Рамос закрыл глаза и, казалось, отрешился от внешнего мира.

Сверху опустился огромный пустой экран. Одновременно свет в зале начал притухать и вскоре притух совсем, оставив тусклое световое пятно с краю сцены: там, где расположился исполнитель.

– Сейчас, Сашенька… – выдохнула Ангелина Львовна.

Рамос открыл глаза и одновременно книгу на первой странице.

По экрану поползли титры: Лев Толстой «Анна Каренина».

Затем – по мере того, как Рамос пролистывал страницы, – на экране возникало синематическое чудо. Простоватая Долли ссорилась со Степаном Аркадьевичем. Хозяйственный Левин делал предложение Кити Щербацкой, но получал отказ. Щеголеватый Алексей Вронский влюблялся в Анну Каренину.

Я видел не менее десятка трактовок «Анны Карениной» – из наиболее известных, – но текущая была необычайна. Анна Каренина не походила ни на одну из предшественниц, тем не менее это была она: замужняя дама, которую угораздило втюриться в повесу-офицера. Изменившая мужу и бросившая ребенка. Исполнители часто прокалываются на звуковом оформлении, но здесь голоса подходили идеально.

Михаил Рамос подготовился отлично. Они со Львом Толстым составляли прекрасный творческий тандем: один придумал трогательную историю, другой – через полтысячелетия – визуализировал ее. Публика смаковала каждый эпизод.

Особенно удалась сцена со скачками. Разгоряченные лошади неслись по ипподрому. Неловкое движение, и животное под Алексеем Вронским рухнуло. Боль и непонимание в глазах Вронского и такое же, мучительное и безнадежное, – в глазах умирающей лошади. Наверное, Рамос хорошо разбирался в скачках – или интуитивно улавливал нужные ракурсы, я не знаю.

– Сашенька, это гений!

Театральный критик вцепилась мне в коленку.

Я был солидарен с Ангелиной Львовной: интерпретация потрясала.

Далее шел эпизод с возвращением со скачек. Каренин настоял ехать с женой в одной карете и сделал выговор о недопустимом поведении. Он утверждал: после падения Вронского жена вела себя неприлично.

На лице Анны отобразилась гамма тончайших чувств, какие ни одна живая актриса не сыграет.

– Нет, вы не ошиблись, – сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. – Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Я же не знала, когда выходила замуж, что вы храпите во сне. А дурацкая привычка кушать после концерта пельмени! Почему пельмени? Нельзя кушать что-нибудь менее неприличное – равиоли, хотя бы? И перестать грызть ногти. Еще немного, у меня крыша поедет. Я так больше не могу, Михаил, поэтому ухожу от вас.

По залу, до того безмолвствовавшему, прошелестело.

Ангелина Львовна снова вцепилась мне в коленку, со скрежещущим звуком:

– К-ххх!

Я очнулся и обратил внимание, что Михаил Рамос уже не пролистывает страницы, а сидит, откинувшись в кресле и закрыв лицо руками.

По экрану – впервые с начала трансляции – проскочили помехи. Затем бессмысленное мерцание заполнило весь экран.

На сцену выбежал ассистент, наклонился к Рамосу и заговорил – видимо, без результата, потому что отлепил от висков исполнителя электроды, обнял за плечи и попытался увести со сцены. При этом лицо несчастного выглядело совершенно безумным.

Внезапно Рамос дернулся, обернулся в зал и дико закричал:

– Тамара, вернись, я тебя умоляю!

Я прожил долгую жизнь, побывал на тысячах синематографических сеансов, в том числе премьерных, но никогда не слышал голоса более обреченного и щемящего, чем этот исторгнутый из самого душевного нутра вопль.

Тамара была женой Рамоса, бросившей его накануне премьеры, – об этом написали в блогах через пару часов.