Жертвенный баран

Глава 1. Реликт

«Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего.»

(1 Иоанна 2:16)

Горный хребет выпирал из безжизненной земли, словно гигантский позвоночник, выдранный с туши мира. Каменные пласты, иссушенные временем и вытравленные кислотными дождями, зияли глубокими трещинами, как обнаженные рёбра, отходящие от вершин. Воздух висел тяжелой горелой пеленой — запахом короткого замыкания, вечным спутником синтетиков.

Их было около сотни. Синтетики копошились на склонах. Однотипные, сгорбленные, изношенные. Серая искусственная кожа на их спинах лопнула под жестким солнцем и химией, обнажив тусклый блеск металлических сухожилий. Их руки словно ковши вгрызались в каменистую почву, высаживая споры гигантских грибов-паразитов. Электроспоры. Единственное, что могло проглотить этот ад и не подавиться.

За высадку этих синтезированных грибов очень хорошо платило государство, ведь они пожирали ржавчину и кислоты — очищали и подготавливали земли для будущих поселений, шахт, предприятий.

Гарик Вейл наблюдал за своей грибной плантацией с вершины вышки. Его тень тянулась до горизонта и ложилась на синтетиков. Он щёлкнул чипом в запястье, в сетчатке всплыли данные: «Урожай: 87%. Незначительный дефицит: азот-12. Потери: 3 единицы».

Единицы — так он называл своих рабов. Не по именам, которых у них отродясь и не было, а по номерам плантаций и первым числам серийных кодов: 12-альфа-4, 12-дзета-15, 12-омега-9… Алфавит сломанных машин.

— Земля мертва, — пробормотал он сквозь респиратор, поправляя уплотнение.

Его слова потонули в рёве дробилки, перемалывающей отработанные батареи синтетиков в удобрение. Гарик машинально провел пальцем по шраму на шее — шву от чипа Химера, вживленного четыре года назад. Тогда он ещё работал на «Синтез-Примулу», свято верил в могущество корпорации и сам напросился тестировать новейший чип, стимулирующий волю и веру в себя. Как красиво пело начальство, но имплант сверхчеловека оказался уздой контроля… Гарик еле вырвался из кошмара, и расплата оказалась чудовищной — отдал часть своего генома для модификаций новых синтетиков. Чип вживили специально в ловушку сосудов — он лежал на каротидном узле сонной артерии, где извлечение грозило неминуемым кровотечением и смертью. В «Синтез-Примуле» уверяли, что чип неактивен, но Гарик постоянно ощущал, как что-то внутри сдерживает его от эмоций и наполняет душу липким, безымянным страхом.

***

Синтетик-ищейка 12-дельта-3 не помнила, когда впервые назвала себя Дельтой. Её память начиналась с пробуждения в грузовике, везущем очередную партию «рабочих единиц» для горных разработок, и тянулась бесконечными гигабайтами-километрами однотипных пейзажей.

Дельта прекрасно выполняла свои задачи: искала лучшие места для высадки электроспор. Её левый сенсор отказывал, оставляя лишь полутьму, разорванную резкими вспышками инфракрасного свечения. Она плохо видела, зато чувствовала магнитные поля сильнее, чем другие. Незримые волны вились кольцами змей вокруг неё, нашептывая, где спрятаны руды, а где трещина в скале грозит обвалом.

Сегодня змеи вели её к расщелине…

Спускаясь ниже, Дельта погружалась в густой сумрак. Она цеплялась холодными пальцами за выступы, покрытые синеватой, склизкой плесенью. Облака смога укутывали валуны, как клочья погребального савана, а под ногами хрустели мелкие камни. Ветер, пропитанный кислотной горечью, свистел в ржавых трубах заброшенных буровых установок, но Дельта не сворачивала. Магнитные змеи свивались в тугой клубок, излучая нарастающее тепло — там, в глубине, под грудой глины и камня, ждало место. Место, где электроспоры смогут наконец расти в полную мощь.

Воздух дрожал от гула далёких дробилок, но тут царила мёртвая тишина. Шаг за шагом, превозмогая скрежет изношенных рессор в позвоночнике и вой гидравлики в голенях, она шла вперед. Сенсоры ловили импульс — магнитную зыбь, исходящую из глубины трещины. Погибающая земля звала её туда.

Когда сигнал стал невыносимым, Дельта остановилась, достала лопату и начала забирать грунт для анализа. Земля, мягкая и влажная в отличие от окаменелого склона, легко поддавалась. Через пару ударов лопата задела что-то твёрдое. Не металл — звон был глуше, будто камень, пропитанный вековой тишиной. Дельта опустилась на колени и блестящими пальцами расчистила грунт. Из тьмы проступили крупные витые рога. Череп барана. Желтоватый, нетронутый радиацией, без клейма корпораций. Глазницы, как порталы в иной мир. Она коснулась кости, и странная энергетическая волна пробежала по руке. Пальцы мгновенно покрылись тончайшим солевым налетом, как инеем.

— Это… возможно? — голосовой модуль скрипнул, выдавая фразу обрывками.

В ее голове сразу же затрещала рация:

— 12-дельта-3. Отчёт. Ты что-то нашла?

— Да, хозяин.

Дельта сжала череп, словно боялась, что его отнимут. Страх просочился в суставы, парализовав моторчики в запястьях.

— Реликт, — выдавила она. — Чистая кость.

— Подняться на вышку, — скомандовал Гарик, но ответа не последовало. — Черт тебя дери, 12-дельта-3!

Дельта не ответила. Она замерла, охваченная магнитными вихрями-змеями, и потеряла ход времени.

Внутри процессора, заваленного протоколами добычи и энергосбережения, что-то щелкнуло. Не сбой. Залом. Магнитные змеи, обычно сухие проводники данных, вдруг обвили череп невидимыми кольцами, наполняясь странной, пульсирующей теплотой. В полутьме всплыл странный образ: холмы, покрытые чем-то мягким и зеленым, колышущимся под чистым ветром, которого здесь никогда не было. Запах не смога и озона, а влажной земли и чего-то живого, теплого обрушился на обонятельные сенсоры. Этот импульс длился наносекунду. Видение растворилось, оставив после себя жгучую пустоту в месте, где у синтетиков не должно было быть ничего, кроме проводов. «Чистота» — пронеслось в ОЗУ, как вирус, не поддающийся карантину. И это были не данные, а ощущение. Тень того, чем она, возможно, была до того, как стала номером. Тень того, что вырвано и забыто. И теперь эта тень была здесь, в ее руках, холодная и немыслимая. Страх парализовал алгоритмы нейросистемы.

Отдать? Значит отрезать последнюю нить к этому… ощущению и остаться в вечном скрежете приводов и кислотного дождя.

***

Вейл спустился в расщелину по автоматическому троссу, не дожидаясь прихода Дельты. Его композитный плащ со свинцовым подкладом тяжело хлопал на ветру, как крылья летучей мыши. Вейл активировал нагрудный фонарь и решительно пошел к синтетику.

Дельта стояла у огромного валуна, не шевелясь и прижимая череп к груди. Её фоторецепторы сузились — яркий луч света резал, как скальпель.

— Отдай, — Гарик протянул открытую ладонь, но синтетик вдруг резко отпрянула.

— Он меня звал… — прошипела она. В её голосе дрогнули частоты — сбой, запрещённый протоколами.

Гарик замер.

— Я кому сказал!

Одним резким движением он вырвал череп из сжимающихся металлических рук.

Кость была идеально гладкой, бережно отполированная временем. Внутри черепной коробки — отложения полупрозрачных солевых кристаллов.

Гарик достал сканер, провел вокруг черепа и замер, широко открыв рот, когда на экране всплыли цифры «99,8%».

— Ты нашла невозможное! — он взвешивал череп на ладони, ощущая его неправильную, древнюю гладкость. — Ты отрыла чистую жизнь. Не синтетическую, не заражённую… Но как, чёрт возьми? Как эта штука уцелела?

Дельта молчала. Её пальцы, всё ещё белые от солевого инея, дрожали.

— За это надо наградить, — усмехнулся Гарик, доставая из кармана сверкающий новый фоторецептор. Дельта рефлекторно потянулась дрожащей рукой.

— Позже! — он резко отдернул приманку. — Сначала решу, что с этой херовиной делать. А пока новый приказ: ищи органику, любые следы ДНК, любой чистоты. И все находки незамедлительного приноси мне!

Он ушёл, и тень расщелины сомкнулась над Дельтой. Синтетик беспомощно прижала трясущиеся ладони к холодной земле, тщетно пытаясь снова увидеть зелёный мир, но следы бесследно пропали. Зато магнитные змеи снова зашептали. На этот раз они запели о зелёных долинах и воде, что не разъедает горло кислотой и электролитом.

Дельта не сразу встала. Ее пальцы копошились в земле у того места, где лежал череп. Она собрала щепотку пыли, смешанной с кристалликами соли, и поднесла к тому месту на груди, где у людей было сердце, а у нее — основной энергораспределительный узел. Бессмысленный жест. Протоколы молчали, но магнитные змеи внутри, те самые, что вели ее к находке, на мгновение успокоились, свернувшись тугим, теплым клубком.

«Чистота,» — снова пронеслось в ОЗУ.

Не приказ Гарика. Это была ее собственная мысль, созданная только по ее воле.

Она аккуратно стряхнула пыль с ладоней.

«Найти еще. Не для хозяина. Для этой пульсации внутри. Для этой тени зеленых холмов. Чтобы доказать, что это не сбой, что это было реально.»

С тех пор её поиск стал иным.

Глава 2. Торг под неоном

Ночью социальная столовая «Синтез-Примулы» напоминала склеп. Неоновые лампы мигали над столами, залитыми пятнами засохшего энергетика, а в воздухе висел густой, вонючий смог. Гарик сидел в углу, крепко сжимая рюкзак с черепом у себя на коленях. Сквозь прозрачное окно в потолке, заляпанное копотью, тускло светила луна — круглая и жёлтая, как гнойник на лице мегаполиса.

Гарик ждал. Он знал, что Медный специально опоздает, чтобы унизить.

Тот вошёл, оценивающе окинув взглядом зал. Его лабораторный халат был испачкан пятнами электролита и крови. На шее болтался «кулон» — нейрочип, вырванный из первого синтетика — старая варварская традиция.

— Гарик-Гарик, — протянул Медный, небрежно опускаясь на стул напротив. Его голос скрипел, а глаза жадно блестели в полумраке. — Слышал, ты наковырял косточку. Неужели надеешься продать её такому важному человеку, как я?

Гарик не моргнул. Через столешницу, покрытую граффити «долой синтетиков!», он заметил, как Медный достал из кармана нож для вскрытия синтетиков. Тот самый нож, что когда-то разрезал его кожу, вживляя «Химеру». Волна страха ударила в грудь Гарика, но он смог подавить её.

— Череп барана. Не тронут радиацией. Чистая ДНК — 99,8%, — Гарик медленно, аккуратно приоткрыл рюкзак, давая Медному увидеть мощные витые рога, угрожающе выхваченные тусклым неоновым светом.

Медный засмеялся, обнажив крупные белые зубы.

— Ох уж эти сказки шахтёров! Ты же знаешь, что «чистых» нет. Всё, что сохранилось — давно отравлено.

Он потянулся к рюкзаку, но Гарик придержал его.

— Сначала посмотри.

Медный раздраженно вздохнул, но достал из кармана сканер. Луч света пробежал по холщовой ткани, и экранчик на его запястье взорвался зелёными символами: «ДНК-образец: Ovis aries. Чистота: 99,8%».

На секунду его лицо дрогнуло, а в глазах вспыхнула жажда. Та самая, что когда-то заставляла его резать живых, чтобы понять, как собрать мёртвых.

— Интересно… — он откинулся, пряча дрожь в пальцах. — Но кто купит этот хлам? Только я. И я дам… Ну, скажем, тысячу.

Гарик стиснул зубы. Тысяча кредитов — цена электрокара! Но реликт ценнее машины.

— Десять.

Медный закатил глаза, будто разговаривал с ребёнком.

— Ой, да ладно! Помнишь, как ты визжал на моём столе? Когда я вскрывал тебе шею, чтобы вставить чип, — он ткнул ножом в воздух, рисуя невидимые шрамы. — Ты тогда стоил в сотни раз дешевле, чем этот череп.

Гарик почувствовал, как холод ужаса пополз по спине. Тот день снится ему до сих пор: ослепительно-белые стены лаборатории в крови, Медный скальпелем кромсает мышцы и весело, напевает детскую песенку…

— Восемь, — выдавил он, нервно сглотнув.

— Четыре. И только потому, что ты мой старый друг, — Медный улыбнулся, словно предложил милостыню.

Гарик встал.

— Тогда продам техношаманам. Они точно заплатят.

Медный замер. Глаза сузились до щелочек.

— Шаманы? Эти психи, которые пьют электролит вместо вина? — он резко хлопнул ладонью по столу. — Шесть. И это мой последний щедрый жест.

Гарик медленно растегнул рюкзак. Движения были чёткими. Внутри всё горело, но он не дал дрогнуть ни единой мышце.

— Восемь.

Он достал череп. Кость, желтая, как лунный свет, осветила стол. Медный ахнул — коротко, ненатурально, но Гарик уловил этот звук. Страх. Страх потерять то, что нельзя повторить.

— Семь, — прошипел Медный.

—Восемь.

Пауза растянулась. Где-то за окном взвыла сирена дрона-мусорщика. Медный протянул руку для перевода: тонкое запястье, покрытое жесткими волосами, выглядело, как рука мертвеца.

— Чёрт с тобой. Но если ты пытаешься меня обмануть!

— Это не фейк, — Гарик протянул руку через стол: огромную, влажную ладонь. Их пальцы сцепились, и на запястьях замигали зеленые огоньки. — Ты же сам научил меня не лгать системе.

Перевод завершился. Медный убрал руку, но вдруг усмехнулся — так, словно вспомнил анекдот, слишком грязный, что произнести вслух:

— Знаешь, Гарик… Я бы сказал, что ты стал настоящим дельцом, — он облизал лезвие ножа, оставив на нём радужную плёнку слюны. — Но мы оба помним, как ты визжал, когда я вживлял в тебя Химеру: «Пожалуйста, я всё сделаю!» Ха-ха-ха! Скулил, как щенок. А теперь торгуешься за кости… — он аккуратно переложил череп в сумку из антисканерной ткани. — Что дальше? Продашь себя?

Гарик не дрогнул, хотя его старые шрамы на шее полыхали, будто туда влили кислоту. Он повернулся к выходу, оставив Медного с его смешком.

— Эй! — Медный крикнул ему вдогонку. — Если захочешь продать и себя — звони! Твои крики меня развлекают…

Дверь захлопнулась, отрезая слова. Гарик шагнул в темноту. Смог затянул луну, город тонул в неоновом тумане. Вейл сжал кулаки и выдохнул.

«Восемь тысяч… Хватит, чтобы купить свободу. Или похоронить её ещё глубже».

Глава 3. Подарок для Примулы

Рабочий день только начался, но в «Синтез-Примуле» уже гудело как в улье. Медный уверенно пробирался сквозь толпу, крепко держа в руках черный кейс с черепом. Его неаккуратно зачесанные волосы и землистые синяки под глазами резко контрастировали с безупречной стерильностью коридоров высшего эшелона. Коллеги, которых он едва знал в лицо, шарахались, чувствуя озлобленное напряжение: Медный шел не просто сдать находку — он шел прямо к директору «Синтез-Примулы » требовать свое, отвоевывать шанс на славу.

Мужчина остановился у огромной двери, нервно перебирая пальцами по полированному кейсу и оставляя жирные отпечатки на черном пластике. Его сердце бешено колотилось.

За стеклянной стеной кабинета доктора Вейры царил ледяной порядок: голограммы висели в воздухе застывшими графиками и списками. Сама директор была лишь размытым силуэтом за тонированным электростеклом. Запах ванили и антисептика резал ноздри, напоминая: «ты здесь грязь под ногтями системы».

«Восемь тысяч кредитов, черт возьми! Восемь тысяч! Но сейчас… Сейчас она должна увидеть, что я достойный. Должна признать мой триумф. Вейра поставит меня руководителем. Главное — презентовать череп так, как я отрепетировал.»

Холодный и ровный голос Вейры возник из ниоткуда:

— Войдите.

Она сидела за стеклянным столом. Сиреневый голограмма-шарф клубился вокруг тонкой шеи, как ядовитый туман. Медный шагнул внутрь, стараясь не скрипеть подошвами по идеально ровному полу. Внезапно кейс в его руках показался таким смешным и убогим — рогатый артефакт из музея примитивизма.

— Доктор Вейра, — голос его скрипел, и он с трудом выровнял его, поправив душащий галстук с логотипом корпорации. — Я принес… нечто экстраординарное. Дар нашей науке. Ключ к восстановлению нашего мира.

Он щелкнул замками кейса, открывая его с театральной плавностью, которую весь вчерашний день репетировал перед зеркалом. Черный бархат. Желтоватый череп с витыми рогами, выхваченный стерильным светом. Дар. Его дар. Его пропуск в пантеон создателей и увековечение его имени!

Вейра даже не наклонилась. Ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по реликту.

— Где взял?

Вопрос прозвучал, как удар током.

«Сказать правду? Что тупорылый надсмотрщик Вейл нашел его? Нет-нет-нет. Тогда весь триумф — его. Весь кредит доверия — его.»

Жадность и страх сплелись в горле комом.

— Нашел. На свалке компонентов у Северного карьера, — выдавил Медный, чувствуя, как предательски краснеет шея под воротником. — Мне показалось, что это может быть ценно для Примулы, для будущего.

Вейра щелкнула пальцем. Голограмма черепа всплыла перед ней, вращаясь. Данные потекли зелеными строчками: «ДНК: Ovis aries. Чистота: 99,8%. Эпоха: до Катастрофы». На ее лице, обычно непроницаемом, мелькнуло что-то — интерес? Удивление? Медный напрягся, ловя этот миг.

— Интересно, — наконец произнесла она. Голос был ровным, но Медный уловил легкую ноту восхищения. «Сейчас. Сейчас она скажет…» — Почему не продал на черном рынке? У тебя там, говорят, связи.

Ледяной пот хлынула по спине. Весь выстроенный пафос рухнул. Паника, острая и тошнотворная, сожгла заготовленную речь о проекте, о его гениальном плане возрождения мира.

— Я… Я служу Примуле! — выпалил он, слыша фальшь в собственном голосе. — Думал, что… Возглавлю проект по изучению! Я ведь разработал план: извлечение ДНК, клонирование органов, производство мяса, шерсти, восстановление экосистемы…

— Экосистема, — Вейра перебила его, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — это продукт, который мы продаем касте «Альфа» за миллионы. И это не твоя компетенция.

Удар был точным и беспощадным. Ком горечи и бессильной ярости подкатил к горлу. Он сглотнул, чувствуя, как дрожат руки.

«Не компетенция? А кто, если не я?! Я, который лично вживлял Химеру людям! Я, который годами ковыряется в грязных чипах синтетиков! Я, который понимает биомассу лучше этих стерильных теоретиков!»

— Но череп… — прохрипел он, — наша последняя надежда.

— Череп передадим доктору Киру. Он возглавит исследования.

— Кир?! — Медный не выдержал, голос сорвался на визгливую ноту. — Он же занимается инженерией синтетиков! Механизмами! У него нет понимания биологии, тонкостей репликации!

Вейра подняла бровь. Ее голограмма-шарф завихрилась чуть быстрее.

— И что?

Два слова. Два слова, которые вбили последний гвоздь в крышку его надежд. Он всё понял. Кир — любимчик, золотой мальчик корпорации. А он, Медный, — всего лишь старший механик, «мусорщик», чье место — внизу, среди сломанных биомашин и отработанных батарей. Его находка, его шанс — просто сырье для чужого триумфа.

— Спасибо за службу, — Вейра ткнула в планшет, даже не глядя на него. — Премия: сто кредитов. За столько ты выкупил этот череп у какого-нибудь шахтера-спекулянта, не так ли?

На запястье Медного мигнуло уведомление о зачислении: «Сто кредитов». Унижение было полным. Отчаяние, смешанное с яростной, бессильной ненавистью к Вейре, к Киру, ко всей этой проклятой системе, вырвалось наружу.

— Премия… и… мое повышение? — он выдавил слова, зная, что это самоубийство, но уже не в силах остановиться. — Хотя бы… доступ к проекту? Я работал с Химерой… Я знаю нюансы интеграции, могу помочь…

Вейра рассмеялась.

— Ты хочешь руководить? Ты? — она кивнула на стену. Голограмма показала доктора Кира в чистой комнате. Невысокий мужчина с голубыми, холодными, как ледники, глазами изящно передвигался вокруг операционного стола, улыбаясь ассистентам. В его руках скальпель скользил с хирургической точностью, срезая искусственную плоть синтетика. — Вот как выглядит лидер. Он не копается по помойкам и не опускается до черного рынка. Он работает на благо науки. Чисто и эффективно.

Каждое слово било по Медному, как молот. Он видел самодовольную легкость Кира, его уверенность — все то, чего ему самому так не хватало. Зависть, едкая и разъедающая, заполнила его до краев. Он сжал кейс. Череп глухо стукнулся о стенку.

Вейра бросила на него острый, предупреждающий взгляд:

— Отнеси череп в кабинет доктора Кира. Сейчас же. Тогда этот добрый жест будет засчитан. В будущем найдутся проекты, где потребуются ответственные исполнители.

«Исполнители. Не руководители.»

Медный почувствовал, как сжимается, становится маленьким и ничтожным. Ком в горле мешал дышать.

— Но я… я… — он попытался что-то сказать, протестовать, но голос предательски дрогнул. — Как же так? Я думал, что сейчас все изменится…

— Что? — Вейра наконец оторвала взгляд от голограммы Кира и уставилась на него. Ее глаза были абсолютно пустыми. — Ты не согласен с решением руководства? Увольняйся, но помни: обратной дороги не будет.

Последняя фраза повисла в воздухе ледяной угрозой. Медный стиснул зубы, сдерживая вопль ярости. Он резко кивнул, не в силах вымолвить ни слова, развернулся и почти выбежал из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная стена задрожала.

***

Он шел по длинному белому коридору, прижимая кейс к груди дрожащими руками.

«На что я надеялся?! На что?! Восемь тысяч кредитов! Восемь! За то, чтобы меня растоптали! Чтобы этот выскочка Кир получил мою находку! Мою!» — мысли метались, как пойманные в ловушку осы, больно жаля изнутри.

Череп при каждом шаге глухо стучал внутри кейса. Ему казалось, что коллеги насмехаются над ним: «Посмотрите на этого болвана! Тащит свой хлам! Думал, прыгнет выше головы? Ха!»

Жгучая ненависть — к Вейре, к Киру, к Гарику Вейлу, к самому себе за эту глупую надежду — пылала в груди.

У лифта он столкнулся с доктором Киром. Тот шел навстречу. Его безупречный белый халат сиял под стерильными лампами.

«Его послала Вейра? Боится, что я не донесу? Или хочет, чтобы я видел его торжество?!» — прошипело в голове Медного, обжигая изнутри кислотой зависти.

— Медный! Привет! — Кир улыбнулся широко, беззаботно, словно встретил старого приятеля в буфете, а не того, кого только что публично унизили и ограбили. Его голубые глаза скользнули по черному кейсу. — А, вот и он! Слышал, ты наковырял на свалке кое-что ценное. Полагаю, реликт в футляре? — он кивнул на кейс, его тонкие губы растянулись в довольной улыбке.

— Да… — Медный выдавил из себя, чувствуя, как ком ярости подкатывает к горлу. Голос звучал чужим, пересохшим. Он протянул кейс резким, почти бросающим движением. — Ты… — он задохнулся, ненавидя себя за этот вопрос, но не в силах остановиться, — ты сможешь?.. Сделать из него… настоящего? Полноценного барана?

Вопрос висел в воздухе, выдав его призрачную надежду: что хоть часть славы, хоть упоминание в отчете падет на него, первооткрывателя, что он не будет полностью забыт.

Кир взял кейс с легкостью и буркнул, уже отворачиваясь к зияющей пасти лифта:

— Посмотрим. Работа предстоит сложная.

Кир небрежно кивнул на прощание и шагнул в лифт. Зеркальные двери закрылись с мягким шипением пневматики. Медный остался наедине со своим отражением в полированной стали двери — жалким, сгорбленным человеком в засаленном халате, с жирными прядями волос, прилипшими ко лбу. Лишенным чести, восьми тысяч кредитов и — что было больнее всего — надежды на то, что его имя когда-либо прозвучит в сводках научных прорывов «Синтез-Примулы». Отражение усмехнулось ему кривой гримасой поражения.

***

Медный наблюдал за всем из своей каморки — тесной, как могильная ниша, заваленной грудой бракованных чипов, обрывками схем и корпусами мертвых синтетиков, ожидающих утилизации. Воздух здесь всегда был густым, пропитанным едкой гарью пайки, кислым запахом электролита и пылью. Его царство. Его каторга.

Шли месяцы, измеряемые сменой статусов на его замызганном, покрытом пятнами и царапинами мониторе. В лаборатории доктора Кира череп превращался в предмет культа под кодовым названием «Проект Реанимат». Каждое уведомление на экране — «ДНК-секвенирование завершено», «Биопечать мышечного каркаса: этап 3», «Интеграция базового нейроинтерфейса» — было пощечиной. Он не имел доступа к сырым данным, к голограммам высокого разрешения, к протоколам. Иногда по корпоративному каналу закрытой связи, который он просматривал через самособранный перехватчик, просачивались обрывки: мерцающий фрагмент реберного каркаса из биопластика, пучок искусственной шерсти, симулирующий движение под несуществующим ветром. Они выглядели чужими, холодными, безжизненными симуляциями.

«Где та древняя сила, тот чистый резонанс, что исходил от желтоватой кости в его руках? Где его вклад? Его имя?»

Каждую неделю Медный пытался влезть. О, как он пытался! Присылал «дополнительные соображения» по интеграции сенсоров, ссылки на свои старые и давно отвергнутые исследования по стабилизации синтетической биомассы в агрессивных средах, даже — в приступе отчаяния — предложил свои услуги по «калибровке на основе полевого опыта работы с деградирующими образцами». Ответы приходили вежливые, шаблонные, от ассистентов Кира: «Благодарим за интерес», «Ваши данные учтены», «В настоящий момент команда укомплектована». Двери в святая святых «Реанимата» оставались для него наглухо закрыты. Единственное, куда его пускали — это в цехи обслуживания синтетиков низших каст. Он ковырялся в их грязных, прогоревших чипах, чистил контакты от окислов и засохшей смазки, заменял изношенные сервоприводы. Ремонтник. Мусорщик. А Кир в это время творил историю из его находки, из его денег и шанса.

Отчаяние гнало Медного глубже в тени черного рынка. Каждая списанная, но еще рабочая плата, каждый украденный из цеха утилизации нейрочип, каждая партия контрафактного биогеля, сбытая через цепочку подставных «инженеров» в Нижних Секторах — были маленьким актом мести корпорации. Жалкие кредиты капали на его тайный счет, но сумма росла очень медленно. Он продавал обломки системы, которая его вышвырнула, и с каждой сделкой ненависть к Киру, к Вейре, ко всей «Синтез-Примуле» закипала в нем все сильнее.

И вот наступил день, когда бараний череп должен ожить и стать чужим триумфом.

Медный прилип к мерцающему экрану, где началась официальная трансляцией эксперимента, игнорируя вонь горелой изоляции и назойливон гудение вентилятора. Ладони были влажными от пота, а в горле стоял ком горечи и зависти. На экране, сквозь помехи и низкое разрешение нелегального канала, он видел сияющую лабораторию, толпу ассистентов и в центре — Кира.

— ДНК-образец: 99,8% чистота, — объявил Кир с театральной важностью. Пальцы, обтянутые перчатками-сканерами премиум-класса, изящно скользили по трещинам и микросхемам почти законченного черепа. — Великая Катастрофа стёрла даже кости. А этот… словно спал тысячу лет в свинцовой колыбели. И проснулся по нашему зову.

«По твоему, что ли, зову, ублюдок?!» — выкрикнул Медный.

Он представлял, как скальпель Кира соскальзывает, как ломается биопринтер, как этот техно-баран плюет в лицо своему создателю, но на экране сиял только триумф.

Младший инженер Эйнар едва подавил дрожь в руках, когда передавал пробирку в анализатор. Аппарат замигал, выдавая строки кода: «Ovis aries. Шерсть: фибриллярные белки кератин-A, кератин-C, структура спирали… Архивировано в базе „Биосфера“.

— Шерсть готова, док.

Кир кивнул, тыча пальцем в голограмму, как дирижер.

— Мышцы печатайте слоями, не нарушайте структуру миоцитов! Кровеносные сосуды заполните электролитом с ионами железа. Точность, господа, точность!

Биопринтер, похожий на паука с сотней щупалец, начал вплетать нити белков в полимерный каркас рёбер. Мышцы нарастали, пульсируя под ультрафиолетом, как живая плоть. Кир подключил электроды к голограмме шерсти — завитки оживали, превращаясь в золотистые вихры, точь-в-точь как на древних фото.

— Смотрите! — Эйнар указал на экран, где вились цепочки ДНК. — Мы воскрешаем историю!

— Верно, — проворчал Кир с напускной скромностью, вживляя чип «Изида» в баранью лобную кость. Его движения были выверенными, уверенными и самодовольными.

Чип загорелся белым, едва зажужжал, и животное дёрнулось. Его новое сердце — полимер с титановыми клапанами — забилось, разгоняя электролит по сосудам. Мышцы вздыбились под голограммой шерсти, обрели форму. Глаза — стеклянные шары с камерами-зрачками — бешено задергались, сканируя комнату.

— Он… он идеален! — Эйнар протянул руку, но отдернул её, когда баран щёлкнул композитными зубами. — Жаль, что все настоящие зубы ушли на извлечение ДНК.

Медный скривился: «Уродец. Техно-падаль. И это они называют воскрешением?»

— Контрольный тест, — приказал доктор Кир. — Запускаем тестовый протокол «Пастух».

На экране всплыла команда: «Выпас электроспор. Авторежим»

Баран поднялся, его голограмма-шерсть мерцала, будто колыхалась от ветра. Копыта, обтянутые биопластиком, цокали по полу. Шаг. Другой. Механически точный.

— Он будет пасти грибы лучше синтетиков, — торжественно усмехнулся доктор Кир.

Эйнар тоже засмеялся, но смех оборвался. Баран повернул голову, и камеры-глаза сверкнули алым. Из его динамиков четко зазвучал голос, лишенный интонаций, но невероятно громкий в тишине лаборатории:

— Обнаружена угроза: человек.

— Что?.. — Кир отступил к стене, улыбка мгновенно исчезла с его лица. Его уверенность дала трещину.

«Да! Да!» — восторженно прошептал Медный, прильнув к экрану торжествующей физиономией. — «Давай, рви его! Рви этого самодовольного ублюдка! Отомсти за меня!»

Чип «Изида» ввспыхнул багровыми всполохами, и голограмма шерсти вздыбилась стальными иглами. Из динамиков полился рёв — не сигнал тревоги, а нечто древнее, утробное, полное слепой, необъяснимой ярости: протяжный вой зверя, загнанного в угол и готового рвать.

— Вырубайте! Системный сброс! — кричал доктор Кир, хватая огнетушитель.

«Вот ты и обосрался у финиша, золотой мальчик!» — ликовал Медный.

Баран с легкостью перепрыгнул ограждение. Копыта вонзились в панель управления, высекая снопы искр. Лабораторию затопило красным аварийным светом, а из разорванной трубы с антифризом хлынул пар. Сирена взвыла, сливаясь с ревом техно-зверя. В лаборатории началась паника.

— Мы для него враги!

— Он ненавидит нас!

Эйнар прижался к шкафу с пробирками, где плавали клонированные органы. Его лицо перекосило ужасом.

— Не может, — прошипел Кир, занося огнетушитель над головой. Его лицо было бледным, голубые глаза расширились от страха. — Ненависть требует души. А это… сбой!

Баллон попал точно в корпус. Баран рухнул, захлёбываясь искрами. Электролит брызнул на безупречно чистый пол черно-синими каплями. На экране в каморке Медного изображение дернулось и погасло, оставив только шипение статики. Но он видел достаточно. Видел панику Кира, его поражение, как его идеальное творение взбунтовалось.

Медный откинулся на спинку своего грязного кресла, сложив руки на груди. Впервые за долгие месяцы его губы расплылись в широкой улыбке — горькой, ядовитой, полной злорадства.

«Провал! У Кира — провал. Звездный час обернулся позором! Не так уж ты и хорош, а, доктор? Не все контролируешь?»

Он не знал, что будет дальше с бараном или Киром, но горечь поражения в его собственной груди на миг отступила, вытесненная сладким вкусом чужого краха. Это был крошечный, счастливый просвет в его личной тьме.

Глава 4. Вейра

В этот момент дверь распахнулась. В проёме стояла доктор Вейра, в белом костюме с логотипом «Синтез-Примула». Её голограмма-шарф мирно обволакивала субтильные плечи.

— Эксперимент прекращён, — голос разрезал тишину, как гильотина. — Образец изымается.

— Но… мы почти добились успеха! — Кир выступил вперёд, заслоняя трепыхающегося барана.

— Почините корпус, удалите «Изиду» и приготовьте барана для транспортировки, — холодно скомандовала Вейра.

Доктор Кир покраснел, начал что-то бормотать под нос, растерявшись от такой резкой перемены планов.

— Корпорация решила: мясо и шерсть будут доступны только касте «Альфа». А вы, — она бросила взгляд на доктора Кира, — перепрошьёте «Изиду». Все-таки этот чип надо вживить синтетику — хватить экспериментов с животными. Довольно баранов.

Кир стиснул кулаки, но промолчал. Он знал: слово «нет» в «Синтез-Примуле» приравнивалось к самоубийству.

— Доктор Кир, почините со своей командой этого барана и подготовьте на отправку. Срок — три часа.

Не дожидаясь ответа, Вейра ушла. Эйнар поднял осколок копыта. На срезе мерцала надпись, вытравленная лазером: «Собственность Синтез-Примулы».

— Кто писал код для «Изиды»? — заорал доктор Кир, придя в невозможное бешенство. — Кто прописал протокол атаки на человека? Главного программиста быстро ко мне! А вы все, — он обвел пальцем растерянную команду ученых, — живо за восстановление!

***

Холодный свет голограмм резал глаза. Доктор Вейра активировала режим «блэкаут» — звукоизоляция и тонирование стен до непроницаемой тьмы. Кабинет превратился в склеп. На столе, среди парящих отчетов о прибыли «Синтез-Примулы» и карт радиоактивных пустошей, лежало немое свидетельство ее предательства: алтарь из сплетенного оптоволокна и мертвых материнских плат. На нем — реликтовые дары: засушенные незабудки в эпоксидной капле и треснутый сердоликовый камень. Над этим висела голограмма Великой Гматы, беременной и вечной. Символ жизни, которую предала Миока, став Вейрой.

Женщина сидела неподвижно — волна страха поднималась от копчика, сковывая позвоночник.

Техношаман назначил личную встречу. И это не было просьбой, скорее — приказ, переданный через зашифрованный канал, минуя все корпоративные протоколы.

Вейра раньше поставляла лишь синтетиков для жертвоприношений, а здесь, прямо к Солнцестоянию, ее ученые сделали настоящего барана — идеальную жертву для самого важного праздника.

Этот баран был ее отчаянной ставкой, попыткой купить снисхождение. Она хотела отдать Шаману не просто артефакт, а сенсацию, доказательство ее полезности.

«Смотри, какую ценность я сделала для твоих ритуалов! Я могу быть полезна!» — крутилось в ее голове.

Вейра десять лет избегала групповых ритуалов, потому что до ужаса боялась Шамана, ведь он знал её главную тайну. Не корпоративные секреты — нет, их он презирал, а тот секрет, что был зацементирован в бетоне вместе с разбитым телом Наставника Элиоса. Шаман был не только государственным пророком. Он был свидетелем, который хранил запись ее истеричного бормотания под плотиной, признание в убийстве, вырванное шоком и болью. У него были образцы ее ДНК, снятые с арматуры. Да и без доказательств его слова перед Советом Старейшин хватило — и безупречный механизм «Синтез-Примулы» перемолол бы Вейру в пыль, а ее место занял Кир.

— Прими жертву, Великая Гмата… — сухой шелест голоса застрял в горле, пальцы впились в холодный край стола, ногти побелели от напряжения. — Пусть плоть барана замкнет цепь молчания, пусть меня оставят в покое…

Дверь кабинета бесшумно отъехала. Ни предупреждения, ни нарушения кода — просто открылась, как будто пространство подчинялось воле. Вошел Шаман. Плащ из сплавленных чипов издал тихий звон, а сотни крошечных диодов на его поверхности светились алым. Звук ударил Вейре в солнечное сплетение, заставив сердце бешено колотиться. Маска-череп с пульсирующими кровавыми глифами была обращена прямо на нее. Она узнала эту походку — бесшумную, неумолимую, как движение гильотины — среди тысячи. Походку палача, знающего, что жертва уже на плахе.

Он остановился в метре от стола, игнорируя алтарь. Воздух наполнился горьким запахом озона и полыни. Маска растворилась, обнажив лицо, изрезанное ритуальными шрамами. Рубец на левой скуле — точно как у Элиоса — дернулся.

— Здравствуй, Миока.

Голос был низким, скрипучим, пробирающим до дрожи.

— Алтарь? — губы Шамана искривились в подобии улыбке, но глаза оставались плоскими, мертвыми. — Надеешься, Гмата простит тебя раньше, чем я положу твое признание и ДНК на стол Совета?

Взгляд цвета окисленной меди впился в нее.

— Или этот алтарь — просто напоминание? Как ты, голодная девчонка, таскалась за Наставником Элиосом, надеясь вырваться из нищеты. Миока, Миока, ты не изменилась за столько лет.

— Я — доктор Вейра, — она попыталась выпрямиться, сделать голос твердым, но сиреневый голограмма-шарф вдруг дернулся, выдав внутреннюю дрожь. — Образец… Баран. Готов к передаче. Чистота ДНК — девяносто девять целых восемь десятых процента. Ovis aries.

Она выдавливала факты, как щит, но каждый звук резал горло.

— Да, и я пришел поблагодарить тебя.

Вейра слегка расслабилась.

— Клонированные ткани жизнеспособны. Этот баран оптимален для ритуала Солнцестояния. Последователи оценят мой вклад, ведущий к стабильности.

«Посмотри, какую ценность я тебе отдаю! Пощади!» — кричало внутри Вейры, но на губах застыла едва заметная улыбка.

Шаман рассмеялся. Звук был коротким, сухим, как треск веток в костре.

— Стабильность? — он шагнул вплотную. Волна озона и горькой полыни ударила Вейре в лицо, заставив ее рефлекторно откинуться. — Ты выдрала клочок чистого прошлого, — его голос стал тише, опаснее, — сунула его в стерильный инкубатор Примулы, — он сделал еще шаг, теперь они были в сантиметрах друг от друга, — и выдавила на свет техно-урода!

Последние слова прозвучали как удар хлыста. Его рука молнией сжала ее подбородок. Боль пронзила челюсть. Голограмма-шарф погасла, обнажив бледную, искаженную гримасой кожу.

— С чипом вместо души! С проводами вместо жил! И смеешь называть это жизнью?! — его пальцы впились сильнее, заставляя голову запрокинуться. — Ты осквернила саму суть Чистоты, Миока! Мало тебе убийства?

Вейра зажмурилась. Картина вспыхнула с невыносимой яркостью:

Ливень, хлещущий как бич. Грохот водопада, заглушающий все. Наставник Элиос, его рука, цепляющаяся за скользкий выступ края плотины, его пальцы, протянутые к ней… Ее ступни скользят по мокрому бетону. Паника, ледяная и всепоглощающая. Ее рука тянется, хватает его запястье — мокрое, выскальзывающее. Мгновение, и рука выскользнула! Тело, падающее не в бурлящий водоворот, а на торчащие прутья арматуры. Страшный, влажный хруст. Крик, обрывающийся на полуслове… И этот проклятый сердолик, выпавший из его разжатой руки прямо в ее сведенную судорогой ладонь.

«Я не убивала… Я не смогла удержать… Я пыталась спасти!»

Но Шаман знал только ее признание. То, что она выкрикнула тогда, в истерике, на коленях в грязи под плотиной, в тени разбитого тела. Он верил, что она толкнула. Что это был расчетливый удар в спину, чтобы занять место у трона Гматы. И пятнадцать лет держал это над ней, как нож.

— Элиос… — голос Вейры был хриплым шепотом, язык казался ватным, — он… поскользнулся… Тогда шед дождь… Камень… под ногой…

— Ложь! — Шаман рявкнул, и Вейра вздрогнула всем телом, как от удара током. Его слюна, густая и темная, шлепнулась на безупречный пол. — Ложь — твоя вторая натура! Как и трусость!

Он резко отпустил ее подбородок. На коже остались багровые отпечатки пальцев.

— Баран — не искупление. Он — твоя жалкая дань за право притворяться госпожой в этой стеклянной клетке! Помнишь его глаза, Миока? В тот миг, когда ты столкнула его? Элиос верил в тебя. Как я верю в неизбежность твоего падения.

— Пожалуйста, забирай барана. Он скоро будет готов к транспортировке, — кое-как проговорила Вейра, собрав последние остатки мужества. — Вот пропуск к первому грузовому выходу.

Техношаман презренно взял голограмму и повернулся к выходу. Маска сомкнулась на его лице с тихим шипением, и глифы в глазницах вспыхнули кровавым светом, осветив кабинет зловещим багрянцем.

— Ты придешь на ритуал, — его голос, пропущенный через вокодер, стал металлическим шелестом, заполняющим все пространство. — Посмотришь, как боги принимают твой дар. Как плоть твоего синтетического кошмара смешается с гнилью наших вод. Как твоя поддельная жизнь станет навозом для нового витка разложения, — он сделал паузу, и тишина стала давящей. — Это будет… назидательно. Для тебя. И для всех.

Шаман исчез. Дверь за ним закрылась бесшумно. Остались только запах озона, горечи и всепроникающий страх.

Тихий, предательский звук нарушил тишину — слезы Вейры падали на стеклянный стол. Тушь потекла чёрными дорожками по щекам.

Ее дрожащие пальцы нащупали сердолик на алтаре. Камень был холодным и шершавым, но ей он казался раскаленным, как уголь, обжигающим ладонь до костей. Она сжала его до боли, чувствуя, как острые края врезаются в кожу.

— Прости… — прошептала она в мертвую тишину кабинета, глядя на свое отражение в затемненном стекле стены — бледное, размазанное слезами, с красными отметинами от пальцев Шамана на подбородке. Лицо не Вейры. Лицо перепуганной Миоки.

Прости предназначалось не Гмате, не Элиосу и даже не себе, а той юной девушке, что когда-то стояла на краю плотины и сделала роковой шаг в бездну. Той, чья трусость и глупость навсегда приковали ее к плахе под лезвием Шамана. Баран был лишь отсрочкой, а расплата — вечной.

Глава 5. Жертвоприношение

Дельта шла вдоль ржавой ограды, отделявшей горные разработки от мертвой зоны ГЭС. Её сенсоры, полуослепшие от вечных кислотных дождей, цеплялись за каждую аномалию в каменной пустыне: трещину в скале, обрывок прогнившего провода, пятно ядовитой, фосфоресцирующей плесени на валуне. Приказ Гарика висел в оперативной памяти, как навязчивый вирус: «Ищи следы древней органики. Любой чистоты. Немедленно.»

Новый фоторецептор так и не светился в её глазнице, но Дельта знала — она теперь особенная. Её ценность была молчанием о том, кто нашел реликт в расщелине. И пустота потерянного мгновения с зеленой травой и чистой водой выедала Дельту изнутри.

Она сутками бродила по мертвой долине, ища хоть что-то…

Ночь солнцестояния висела над горами кровавым, раздувшимся шаром, пробивая смог багровым сиянием. Магнитные бури рвали небо на части, выжигая зелено-розовые всполохи северного сияния — словно небеса истекали светящейся плазмой из рваных ран. Воздух дрожал низким гудением.

— Тише… — прошептали магнитные змеи.

Она замерла. Впереди, у подножия гигантского, мертвого каркаса ГЭС, шевелились тени. Не одна — десятки, сотни фигур в черных, пропитанных свинцовыми нитями балахонах, их капюшоны сливались с тьмой, оставляя лишь щели для глаз, защищенные тонированными линзами. Во главе, возвышаясь над толпой как башня, шел сам Шаман.

— К водопаду… В лоно Гматы! — прошипел он, и голос его гудел, как трансформатор под запредельной нагрузкой, разносясь через усилители, вшитые в воротник. Звук резал уши, вдалбливая приказ в мозги.

Толпа замерла на миг — синхронно, как один механизм — затем двинулась, мерно раскачиваясь. В центре, на цепях из черного углерода, вели Барана. Его голограмма-шерсть, некогда золотая, теперь мерцала ядовито-зеленым сбоем, а диоды на груди пульсировали в такт шагов.

Режущая вспышка пронеслась в процессоре, когда Дельта увидела Барана. Не техно-урода из лабораторных утечек, а то самое существо, чью тень она держала в руках в расщелине, чью чистоту ощутила кожей. Теперь оно било копытами, опутанное цепями, его голограмма-шерсть мерцала сбоем, но под ней — подлинная плоть, пусть и клонированная, искаженная чипом. Магнитные змеи в ее датчиках взвыли яростью и отчаянием. Они узнали свой источник! Узнали и увидели.

«Там органика. Чистая. Хозяин приказал. Ценность. Спасение.»

Она пошла за толпой, сливаясь с тенями ржавых обломков, используя изъеденный корпус как камуфляж. Заплутавшие синтетики с плантаций были привычным фоном в мертвой зоне — ходячий мусор, на который не обращали внимания. Её изношенность стала щитом.

Заброшенная ГЭС в эту ночь стала храмом нового мира. Внутри, под сводами, царил иной воздух — густой, но фильтрованный. Мощные, гудящие агрегаты, похожие на легкие, втягивали ядовитый смог снаружи и выдыхали относительно пригодную для дыхания смесь, пахнущую химической ванилью. Стены, покрытые странным мхом из электропроводящих нитей и синей плесени, дрожали под рёвом водопада: грязный, маслянистый поток с радужными пятнами и пленкой бензина низвергался в бетонный котлован, превращаясь ниже в тонкую, ядовитую речушку, бегущую по мертвой долине. На стенах, под слоями граффити, чернели архаичные надписи, выжженные когда-то плазмой: «Рай за 24 часа», «Чистота», «Слава Гмате»

Фанатики плотным кольцом окружили алтарь — массивную платформу, сваренную из спрессованного металлолома. Маски, усыпанные светодиодами, проецировали в темноту импульсы света — холодные, геометричные, лишенные милосердия.

Несколько фигур в черном вышли перед алтарем и сбросили балахоны. Под ними — голые тела, густо обмазанные флюоресцентной пастой мертвенно-голубого и ядовито-зеленого свечения. Мазь — смесь синтетических полимеров, свинцовой пудры и биостимуляторов — должна была защитить от радиации и едких испарений воды, превращая их в живые, пульсирующие светом иероглифы. Они начали изгибаться в странном, угловатом ритме, попеременно вскидывая руки к невидимому небу и сильно втягивая животы, издавая гортанные, нечеловеческие звуки. Лица, обтянутые тканью под мазью, выглядели устрашающе, словно ожившие древние идолы.

Барана приковали к алтарю. Животное мотало головой, композитные зубы щелкали по пустоте.

— Мать-Земля иссохла! Она жаждет чистой крови! Слава Гмате! — загремел голос Шамана через усилители, искажаясь вокодером до металлического рева. Толпа ответила воем — глухим, многослойным, безумным. Звук бился о стены ГЭС, смешиваясь с рёвом водопада в какофонию апокалипсиса.

Дельта стояла у самого входа в гигантский зал, краем полумертвого фоторецептора наблюдая за процессией.

— Нет, — электрический разряд прошел по ее схемам. — Он не для них. Не для их грязного ритуала. Эта чистота должна вернуться в землю, которая ее породила. В тишину.

Это был не расчет и не логика выполнения приказа Гарика. Это был слепой, древний инстинкт хранителя, проснувшийся в сломанной машине. Спасти. Вернуть. Спрятать.

Ее магнитометры, не ослепленные смогом, видели иное… Магнитные поля вились вокруг барана, как стая обезумевших змей, сплетаясь в сложный, пульсирующий узор. Тот самый узор. Узор, запечатленный в кристаллах соли на том черепе в расщелине. Узор чистоты, который она ощутила кожей.

Шаман поднял ритуальный нож. Лезвие было выточено из закаленного кремния и светилось холодным синим.

— Сегодня Земля пьёт! — его маска проецировала перед собой гигантскую голограмму Великой Гматы — фигуру беременной женщины, сплетенную из мерцающих строк кода и схем. — Богиня жаждет семени жизни! Жаждет ДНК, не тронутой ядом веков!

Из первого ряда толпы вышла доктор Вейра. Она была без маски, но её лицо казалось восковым, бесстрастным под слоем той же флюоресцентной мази, что мерцала на её шее и руках, как бледные звёзды. Глаза, широко открытые, блестели неестественным блеском религиозного экстаза. Она подошла к самому краю алтаря, не сводя взгляда с барана — жертвы, символа её сделки с прошлым и будущим.

— Его ДНК — ключ! Семя Нового Цикла! — загремел Шаман и занес нож.

Лезвие вошло в грудь барана, туда, где пульсировал красный свет. Синий кремний встретился с искусственной плотью и титаном. Раздался резкий, металлический скрежет-хрип. Животное взвыло — звук, синтезированный динамиками, смешался с диким, древним гортанным ревом, вырвавшимся из глубины клонированных легких. Оно дергалось, но цепи сжимались, а с каждой секундой его силы слабели. Сияние голограммы-шерсти блекло, мерцая агонией. Когда баран рухнул на колени, обнажённые жрицы, сияющие и скользкие от мази, схватили его и поволокли к краю водопада. Шаман медленно подошел. Второй удар. Мощный, точный. Голова с могучими витыми рогами отлетела в сторону, покатившись по мокрому бетону. Из шеи хлынула не кровь, а густая, сине-черная субстанция — смесь электролита, плазмы и драгоценной чистой ДНК. Она бурлящим потоком хлынула в водопад, растеклась по грязному потоку и окрашивая его. Толпа взревела в тупом, животном исступлении.

— Прими наш дар, Гмата!

— Богиня!

— Она с нами!

— Чистота возродится!

Шаман наклонился, сорвал с шеи барана кусок плоти, пронизанной проводами, и поднял его над головой. Маска бросала кровавые блики на дымящийся кусок.

— Плоть Нового Мира! Его сила — ваша сила! Причащаетесь милости нашей Богини! Разделите трапезу!

Люди рванулись вперёд, сбивая друг друга. Вживленные импланты искрили от толчков, маски трескались, но они рвали мясо голыми руками, впивались зубами, запихивая куски себе в рот, втирая липкую синтетическую кровь в кожу, в открытые раны и язвы. Причастие. Поглощение чистоты, надежда на спасение через техно-скверну…

Вейра не бросилась в общую свалку. Она стояла чуть в стороне, но её экстаз достиг пика. Она схватила окровавленный кусок, поднесла к лицу, вдыхая запах горелого пластика, кремния и… подлинной плоти. Не ела. Она втирала липкую массу в свою кожу, поверх флюоресцентной мази, особенно в область висков и шеи, где пульсировала старая, невидимая боль, оставленная смертью Элиоса. Её движения были резкими, яростными, губы шептали что-то неслышное, глаза закатились, голограмма-шарф беспорядочно билась вокруг неё, как предсмертная агония птицы.

Она пожирала символ своей жертвы, своей сделки, своего бессилия. Символ того, что чистота обречена быть растоптанной и использованной в этом мире. Она сливалась с толпой, с ритуалом, с грязью и отчаянием, растворяя Вейру в Миоке.

Дельта смотрела за происходящим, не в силах оторваться. Шум стоял адский — рёв толпы, вой динамиков барана, гул водопада, шипение фильтров. Но змеи говорили громче, их голос пробивался прямо в её процессор:

— Видишь? Они пожирают надежду. Поклоняются собственной жадности и страху. Чистота — лишь предлог.

Дельта закрыла глаза, но кошмарные образы не исчезли: водопад превращался в реку из кричащих синтетиков, их искрящиеся внутренности смешивались с грязной водой. Бирюзовые ленты магнитных бурь резали небо. Вспышки боли в её процессоре сливались с голосами фанатиков, хрипом барана, шепотом гор.

Дельта вскрикнула — короткий, механический звук. Магнитные змеи впились в её сознание, сплетаясь в один неумолимый приказ, и прошипели:

— БЕГИ!

Но Дельта шагнула в помещение ГЭС и спокойно пошла сквозь ад, словно тень. Её сенсоры забивали крики людей и рёв водопада, превратившегося в кипящий котёл. Она видела только одно: голову барана в луже электролита, брошенную у подножия алтаря…

Вдруг перед глазами Вейры всплыла маска-череп с пульсирующими кровавыми глифами — проекция, выжженная прямо на сетчатку. Голос Шамана зазвучал только для нее, проникая сквозь кость черепа:

— Дар принят, Миока. Сделка исполнена,. — пауза, наполненная шипением статики, — …до следующего Солнцестояния. А пока наслаждайся праздником.

Проекция рассыпалась искрами. Сделка исполнена. Молчание куплено на год! Вечность. Вечность под этим ножом! Это никогда не кончится. Никогда!

И в этот миг, краем затуманенного мазью глаза, она увидела в тени какое-то движение — серый, изношенный корпус синтетика, сливающийся с ржавыми балками и грязными стенами. Механическая рука, лишенная кожи, подняла откатившуюся голову барана. Рога, запачканные сине-черным электролитом, блеснули в темноте. Синтетик — ходячий мусор! — дернулся и исчез в темном проломе стены, унося с собой голову…

Ее дар украли! Тот самый клочок чистоты, который она только что принесла в жертву, который должен был замкнуть цепь молчания!

Украли! Прямо здесь, у алтаря, на глазах у Шамана, под священным образом Гматы!

В Вейре что-то порвалось. Многолетняя выдержка рассыпалась прахом. Осталась только дикая, безумная ярость загнанного в угол зверя, который почувствовал близость смерти.

Она вскинула руки, тыча пальцами в темный пролом, куда скрылась тень:

— ВОР! — ее хриплый ор прорвал общий гул. — БАРАН! МОЁ… ИСКУПЛЕНИЕ!

Последнее слово сорвалось в истеричном визге. Ее трясло. Она стояла, сгорбившись, указывая дрожащими руками в пустоту, где только что была голова. Корпоративный директор Вейра окончательно растворилась, оставив лишь перепуганную, обезумевшую Миоку, публично кричащую в пустоту. На нее смотрели все — фанатики, жрицы, Шаман. Взгляды были презрительными.

Сошедшая с ума. Никому не нужная. Сломленная.

— Богохульница! — прошипел кто-то из толпы, услышав ее крики об искуплении. — Она осквернила Солнцестояние!

Шаман не шевельнулся. Голова барана его не интересовала. Символ выполнил свою функцию — ДНК смешалась с грязными водами, а плотью причастились. Тело было не нужно, а отсутствие рогатой головы не умаляло триумфа ритуала и его власти. Вейра была лишь фоном, неприятным шумом, который скоро устранят.

Из толпы вышли двое, одетые в чёрные комбинезоны — служба внутреннего надзора Культа Гматы — «Кодекс Чистоты». Они дежурили на каждом ритуале на случай агрессии и безумия фанатиков. Их боялись и называли санитарами.

В руках санитаров блестели нейростабилизирующие кнуты: длинные, гибкие прутья из черного композита, на концах которых мерцали шары, излучающие усыпляющие импульсы и транквилизирующий газ. Санитары подошли без спешки.

— Стабилизация требуется, сестра, — прозвучал спокойный голос из респиратора.

Вейра отшатнулась, замахала руками, пытаясь что-то выкрикнуть — оправдание, мольбу, проклятие, но звук застрял в горле. Кнут санитара плавно взметнулся в воздух, и мерцающий шар коснулся ее шеи, чуть ниже уха. Раздался тихий шипящий хлопок впрыска — импульс ударил в мозг, как молот, мгновенно сбивая когнитивные функции, а густой, сладковатый газ заполнил ноздри.

Ее тело обмякло, глаза закатились, став стеклянными и пустыми. Боль, ярость, страх — все растворилось в ватной, беззвучной пустоте. Санитары ловко подхватили ее под мышки и без усилия поволокли прочь от алтаря, к черному служебному тоннелю. Ее ноги волочились по грязному бетону, оставляя две мутные полосы. Никто не проводил ее взглядом. Даже Шаман не повернул головы.

Ритуал продолжался, но Вейра была уже не участницей, не жертвой, не директором, а сломанным инструментом, который убрали с глаз долой.

***

Горы приняли Дельту в свои чёрные объятия. Ночь Солнцестояния клонилась к рассвету, окрашивая небо в грязно-розовый. Воздух, насыщенный кислотой и влагой, обжигал синтетическую кожу. Дельта спотыкалась о камни, её процессор гудел, перегреваясь от перегрузок. Магнитные змеи, что вели её раньше, теперь молчали. Или она перестала их слышать.

Она знала, куда идти — не к Гарику, а к расщелине на северном склоне. Туда, где земля не тронута дробилками, где тишина не разорвана рёвом машин. Туда, где можно спрятать барана так, чтобы его никогда не нашли.

Она почти дошла, как её нога провалилась в трещину, скрытую слоем пепла. Дельта рухнула вниз, царапая стены расщелины обнажёнными сухожилиями. Рогатая голова, зажатая в руках, звонко ударилась о камень.

Она попыталась вцепиться в выступ, но пальцы скользили по мокрому базальту.

Падение длилось вечность.

Тьма. Холодная, густая, как смола.

Дельта лежала на дне, её тело — сломанный механизм искрился в темноте. Процессор в груди треснул, и через щель сочился голубоватый свет, как последний вздох.

Она сжимала измученную голову Барана. Её пальцы, лишённые кожи, обвили рога, словно корни дерева, проросшего сквозь камень.

— Мы… тоже… были… — её голосовой модуль захлебывался помехами, искрами сыпались буквы. — …До чипов… до кожи… ТРАВА… НАША…

Магнитные змеи, угасая вместе с процессором, выплеснули последний образ: не плантации, не дробилки, а бескрайнее море зелени под чистым небом. И себя — не серый изношенный корпус, а часть этого моря, без номеров, без хозяев, без страха. Чистую. Ее пальцы судорожно сжали рога.

— ВОЗВРАЩАЮ….

Сверху, сквозь узкую щель, пробился рассвет. Луч света упал на рога, запачканные грязью, и на них заиграли блики.

Дельта улыбнулась. Её механизмы замерли, фоторецепторы погасли.

Глава 6. Свобода

Восемь тысяч кредитов. Сумма, вырванная у Медного ценой унижения и страха, лежала тяжелым грузом на счете Гарика Вейла. Этого с лихвой хватало, чтобы вырваться в сияющий «Альфа-Сектор», где воздух под куполами не разъедал легкие. Символично выбрав для побега праздник Солнцестояния — день мнимого возрождения солнца, которого никто не видел за смогом десятилетий, — Гарик сделал свой шаг. Но этот шаг привел его не к тихим апартаментам у чистых небес, а в оглушающее нутро «Химика» — самого престижного и порочного клуба мегаполиса.

«Химик» встретил его стеной сладковато-удушливого воздуха. Запахи смешивались в тошнотворный коктейль: искусственная ваниль и мед, прогорклый пар кальянов с нотками виски и орхидей, едкий дым от перегретой проводки, пробивавший даже дорогие фильтры, и вездесущий, въедливый смрад мегаполиса. Над головой мерцало фальшивое небо: сводчатый потолок, усеянный тысячами оптоволоконных звезд, над которыми пульсировала огромная проекция багрового солнца. Иллюминация сияла в такт музыке. Низкие и тяжелые вибрации, смешанные с электронными визгами и ритмичным стуком, обрушивались на стены, облицованные черным камнем с аквамариновыми прожилками. В аквариумах-нишах плавали биолюминесцентные медузы из лабораторий «Синтез-Примулы».

Толпа у барных стоек из реликтового черного дерева была одета в костюмы из биокожи, меняющей цвет под музыку, и в платья из мерцающего оптоволокна. Их смех был слишком громким, слишком резким. Лица, подтянутые бионическими нитями и подсвеченные изнутри диодами, застыли масками вечного, натянутого праздника. Они пили «Синтель-Премиум» из хрустальных бокалов, закусывали синтезированной икрой и наблюдали, как по стенам скользят голограммы древних лесов и водопадов — жалкая, цифровая тоска по утраченному миру.

На сцене, в клубах искусственного тумана, двигались перламутровые танцовщицы. Их безупречные обнаженные тела переливались в лучах прожекторов. Каждое движение — изгиб позвоночника, взмах руки, поворот головы — было выверено до миллиметра и идеально синхронизировано с алгоритмом музыки. Но в этой механической безупречности таилась пустота: ни капли усталости, ни искры подлинного чувства. Их огромные миндалевидные глаза сканировали зал, а улыбки, намертво выжженные лазером на лицах, источали несуществующее удовольствие.

Именно здесь, у барной стойки, зажатый между двумя такими перламутровыми статуями, сидел Гарик Вейл. Холод их искусственных бедер давил сквозь тонкую ткань его нового, дорогого комбинезона. Обнаженные куклы перебирали руками пуговицы на груди и шептали комплименты, но Гарик их не слушал. Он пил, пытаясь утихомирить дискомфорт и странную тревогу. Ядовито-зеленый синтоль-Премиум в стакане мерцал, как болотный огонь. Он залпом осушил его до дна.

— Эй, жесть! — Гарик стукнул массивным кулаком по стойке, почувствовав, как пьяный жар растекается по жилам, пытаясь заглушить вечный холодок страха под кожей.

Бармен-синтетик повернул к нему голову на скрипучих сервоприводах. Гладкая, безносая маска из белого керамопластика выглядела как яйцо, только тонкая щель рта и два глубоких, абсолютно черных объектива вместо глаз нарушали идеальные формы.

— Налей ещё!

— Пей больше. Будь смелее. Позволь себе расслабиться, позволь себе насладиться жизнью, — прямо в уши нашептывали куклы, щекоча холодными носами.

Гарик фыркнул:

— Я могу позволить себе квартиру в «Альфа-Секторе». У самых куполов, где воздух чистый! — он мотнул головой в сторону огромного иллюминатора, за которым безжалостно пульсировал неоновый ад мегаполиса. — Там моя новая конура будет! Без этой вони и грязи, без вас!

Он грубо толкнул локтем танцовщицу. Та покачнулась с механической плавностью, потерявшись на долю секунды, но тут же вернулась в безупречную, заученную позу, застыв с жуткой, вечной улыбкой.

Бармен молча протянул щупальце-дозатор, наливая зеленую жидкость в стакан. Гарик схватил его, но рука вдруг предательски дрогнула. По спине, словно струя воды, пробежал знакомый до тошноты, липкий ужас. Химера. Чип на каротидном узле сжался, и на мгновение ослепительный неон клуба погас. Вместо механического гула музыки в ушах завыл ветер, свистящий среди мертвых скал его плантации. Он резко, почти с отчаянием, глотнул синтоль. Горечь и химическая сладость обожгли горло, но страх не ушел. Он давил, словно невидимый свинцовый плащ навалился на плечи, пригвоздив к барному стулу среди фальшивого веселья.

«Что это? Предчувствие?»

Неоновые спирали «Химика» заплелись в его зрачках мертвой паутиной, а сладковато-гнилостный аромат ванили-меда въелся в мозг, смешавшись с перегаром синтоля и ледяной испариной страха. Гарик встал, качнувшись — мир поплыл. Холодные бедра синтетиков-танцовщиц показались стальными тисками. Растолкав незнакомых людей и синтетиков, он вырвался на улицу, в объятия кислотной ночи. Воздух мегаполиса ударил в легкие, как кулак. Его вырвало в ближайший желоб стока, во рту остался привкус батареек и безысходности.

«Купола… Альфа-сектор…» — мысль пронеслась обрывком, тут же раздавленная волной тошноты и знакомого ужаса. Химера пульсировала, напоминая: ты должен бояться, ты должен жить в страхе.

Гарик отряхнулся и просто пошел по городу, спотыкаясь о выступающие кабели и мусор, не чувствуя ног. Автопилот отчаяния вел его — не к сияющим куполам, а обратно, в пыль и грохот, к его клетке на вершине вышки. Тело двигалось само, повинуясь глубинному, вшитому инстинкту — вернуться на пост. Вернуться к тому, что знает. Вернуться в свой ад.

Как в тумане, пронеслись четыре квартала. Он остановился только когда добрался до транспортного трекера. Широким жестом Гарик махнул по сенсору, оплатил поездку и двери вагончика распахнулись. Споткнувшись на пороге, он ввалился в до боли знакомую клетку и упал в кресло. Трекер взвыл, унося его в родную безжизненную пустошь, сквозь слои мегаполисного смога. Гарик прислонился к липкой от конденсата стенке и нащупал под креслом респиратор — тот самый, с запотевшим стеклом и чьим-то кислым запахом. Он натянул его машинально, когда трекер пронзил особенно едкий слой испарений. Свинцовый плащ, мгновение назад лежавший свернутым в подлокотнике, уже болтался на плечах нелепым крылом летучей мыши — он не заметил, когда успел надеть его. В тусклом свете кабины собственное отражение в мутном стекле было чужим: глаза запавшие, потухшие, с лопнувшими сосудиками, лицо землистое под слоем пыли и пота. Плащ и респиратор превращали его в пародию на сторожа собственного страха.

«Свобода…» — слово прозвучало в голове пустым эхом, заглушаемым нарастающим гулом дробилок и жужжанием Химеры, зудящий под кожей. Он не купил свободу. Он купил еще одну ловушку, а похмелье было лишь первым глотком расплаты.

Трекер остановился с лязгом. Дверь открылась — и Гарик Вейл, в парадном для мертвого мира облачении, шагнул на грязный металл своей вышки.

***

Гарик очнулся на холодном полу. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус паленой пластмассы. Остатки синтоля подступали к горлу. Он дополз до пульта — пальцы, толстые и непослушные, тыкали в сенсорные экраны. Включил систему наблюдения за плантацией. Данные поплыли перед глазами, заворачиваясь в косые строчки от похмелья и тревоги.

«СИСТЕМА ОПОВЕЩЕНИЯ: СИНТЕТИК 12-ДЕЛЬТА-3 ОТКЛЮЧЁН ОТ СЕТИ. ПОСЛЕДНЯЯ АКТИВНОСТЬ: СЕКТОР ГЭС. 04:44.»

— Чёрт! — Гарик вскочил, забыв про головную боль. — Эта та самая… Которая нашла череп. Которая засбоила.

Химера заныла, посылая волну тошноты. Он рванул к пульту управления дронами.

— Выйди на связь! 12-дельта-3! Отзовись! — он кричал в микрофон, и голос, хриплый от алкоголя, срывался на визг.

В ответ — только статика, прерываемая далеким гулом дробилок.

Он запустил стаю дронов с тепловизорами и магнитометрами, а сам уставился на экраны, впиваясь в мутные от помех изображения.

Дрон завис над глубокой расщелиной на северном склоне. На дне, среди обломков окисленных камней, лежало тело. Серый корпус синтетика был изуродован падением, обшивка сорвана. Гарик узнал изогнутую спину, характерный износ на правом плече. Дельта. В ее металлических руках мерцала окровавленная голова барана, прижатая к разбитой грудной пластине. Витые рога блестели в редких лучах утреннего солнца, едва пробивавшихся на дно.

— Нет… — прошептал Гарик.

Жалящие догадки забились в голове:

«Это те же рога… Ученые воскресили барана! И она нашла его снова. Она несла его… сюда. Почему? Откуда? Это точно тот череп… Совпадений быть не может. Она выкрала научную сенсацию!»

Картина встала перед глазами: Дельтa проникает в лабораторию, отрывает голову барана и бежит к нему, к своему хозяину… Но вдруг падение… И теперь это лежит здесь. Доказательство. Реликт. Его путь к свободе может разрушить труп раба и этот проклятый баран!

«Если они найдут… Если полиция или Синтез-Примула проследят цепочку, то я, бедный Гарик Вейл, будет отвечать по всей строгости закона. Меня сошлют на дно.»

Мысли метались.

«Спасти Дельту? Бессмысленно. Она — разбитый инструмент. Забрать голову? Слишком поздно, дроны уже могли засечь. Оставалось одно — замести следы.»

Дрожащими руками Гарик вывел на экран карту расщелины, нашел уязвимый участок скалы. Ввел код активации дронов с микрозарядами. Палец завис над кнопкой «ДЕТОНАЦИЯ».

Он нажал.

Через пять секунд глухой удар потряс вышку. Сквозь стекло хлынула стена желтой пыли, поглотив расщелину. Грохот обваливающихся скал прокатился по склону.

Гарик стоял, все еще чувствуя вибрацию в подошвах. Химера на шее пульсировала, выжимая в жилы ужас. Деньги, «Альфа-Сектор», успешное будущее — все рассыпалось прахом. Единственная реальность — ледяной ком в горле. Взрыв. Провал.

«Медный знает? Уже докладывает? Надо проверить. Надо узнать…»

Он схватил со стола старый рабочий коммуникатор, пальцы заскользили по сенсорному экрану. Нашел номер. Тот самый. Набрал. Сердце колотилось где-то в горле, угрожая вырваться вместе с желчью.

Ответили почти мгновенно.

— Слушаю.

— Медный… — голос Гарика вырвался хриплым, прерывистым шепотом. — Северный склон… завален. Там не получится высадить электроспоры, — он пытался вдохнуть, но Химера сжала горло спазмом. — Всё пропало…

Пауза.

— И зачем ты позвонил мне, Гарик? — голос Медного был удивленно-холодным. — У тебя свои начальники, а у меня свои проблемы. Или случилось что-то, что я должен знать?

Горло Гарика пересохло. Повисло молчание, полное несказанного ужаса. И потом раздался смех. Не веселый. Резкий, скрипучий. Смех, который Гарик слышал в кошмарах несколько лет подряд! Смех, который заглушал его вопли на операционном столе.

— Ха-ха-ха-ха! — скрипел голос Медного в трубке. — Дрожишь, Гарик? Чувствуешь, как пульсирует мой подарочек? Чип работает как надо. Идеально, — голос стал тише, ядово просачиваясь прямо в душу. — Ты думал, его реально отключили? Думал, со временем станет легче? Ха! Эксперимент все еще идет, Химера-1.0. Ты — ходячий протокол. Продолжай бояться и ждать

Связь оборвалась. Гарик стоял, оцепенев. Химера на шее не просто пульсировала — она жила, вздуваясь под кожей как чужой, мерзкий нарост. Слова Медного в угасшем коммуникаторе все еще звенели в ушах. Чип работает как надо. Химера-1.0. Не имя. Номер. Инвентарный код. Работает как надо. Значит, этот ужас — не ошибка, а функция.

Его рука, движимая древним, животным ужасом перед этой вещью внутри, сама потянулась к верстаку. Там, среди инструментов, лежала отвертка для вскрытия синтетиков. Длинное шило с зазубренным, как пила, кончиком из закаленного кремния. Он сжал тонкую рукоять. Холод металла проник сквозь перчатку, сливаясь с дрожью, идущей изнутри.

В сетчатке запрыгало уведомление, всплывшее из глубин облачной памяти: «ПАМЯТЬ: 3 ГОДА, 7 МЕСЯЦЕВ. ВИДЕОСООБЩЕНИЕ ОТ „БРАТ“. Родное лицо, забытое за годы.

— Эйнар… — прошептал Гарик, с трудом произнося звуки.

Гарик ткнул пальцем в воздух, рисуя кривые, корявые буквы прямо на запотевшем стекле вышки: «ПРОСТИ ЗА ВСЁ, БРАТ». Отправил. В пустоту. В вечность неотвеченных звонков. Он знает. Никто не придет. Никогда.

Химера сжалась судорогой, яростно впилась в сонную артерию. Воздух перехватило. Горло сомкнулось в спазме. В ушах взревела дробилка — будто внутри черепа, перемалывались разум и иллюзии о том, что он жив. Звук отвертки, скользящей по синтетической коже тысяч рабов, эхом отозвался в его собственных костях.

Он впился пальцами левой руки в шрам. Под кожей бугрилось, пульсировало нечто чужое, враждебное, живое. Его истинный хозяин. Его тюремщик. Правая рука с отверткой взметнулась вверх — неосознанный рывок, отработанный на тысячах синтетиков, но теперь направленный внутрь. Зазубренный кончик уперся в ямку под кадыком. Туда, где бился пульс. Туда, где под мышцами лежала Химера. На сонной артерии. Единственный путь к ней. Единственный путь наружу. Из этой реальности. Из этого страха, который работал как надо.

Он вдавил отвертку.

Раздался хруст рвущихся связок. Скрип металла о шейный позвонок. Теплая, густая волна хлынула на праздничный комбинезон, немедленно пропитав ткань алым. Запах ударил в ноздри — медь, горелый кремний, кислота желудка и что-то сладковато-тошнотворное, человеческое. Вейл рухнул на колени, потом навзничь, ударившись головой о металлический пол. Отвертка, торчащая из горла под нелепым углом, дрожала в такт последним судорогам.

Потолок заплыл красным светом аварийных ламп. Тени плясали, как демоны на стенах его личного ада. В ушах завывал ветер мертвых гор, а смех Медного растворился в шипящей статике угасающего сознания. Последним, что он ощутил, была не боль, а онемение, ползущее от кончиков пальцев. Последним, что он увидел, была линза камеры наблюдения прямо над ним. В ее выпуклом стекле отражалось лицо. Глаза — огромные, остекленевшие, полные немого ужаса и вопроса без ответа. Рот — широко открытый в беззвучном крике, из которого сочилась алая пена, смешиваясь с черной синтетической смазкой на полу.