Урок литературы

Глава 1

До выхода оставалось десять минут. Позавтракать уже не успеть, но это ничего, там всегда бывает какое-нибудь угощение, обычно в средиземноморском духе – сыр, оливки, финики, какой-нибудь чечевичный паштет на поджаренных ломтиках багета. Правда, без вина, все-таки это школа, да и Рустам Викторович никогда бы не стал нарушать серьезных рамочных правил, даже если бы они собирались вне школы, где-нибудь на природе или в кафе, как они иногда делали.

Вот что касается всевозможных негласных установок и просто логичных ожиданий со стороны учеников или начальства – эти да, эти он повергал в прах без зазрения совести и даже с явным удовольствием.

Во-первых, он настаивал на очных встречах.

Уже одно это возмущало многих старшеклассников настолько, что они не задумываясь выбирали любой другой факультатив, несмотря на восторженные отзывы из лагеря верных фанатов «Истории мировой литературы», которых тоже было немало. Вообще Рустам Викторович вёл еще и обязательную для аттестата высшую тривию, но там, поскольку это был всеобщий курс, он не считал нужным тиранствовать и преподавал онлайн и асинхронно, так же, как велись и остальные обязательные предметы – с тремя обязательными индивидуальными встречами с каждым учеником в течение учебной трети.

Карина побросала в редко используемую, ни разу не стиранную сумку книгу, бумажный блокнот (на гуманитарных предметах настаивали на письме от руки), планшет (для всех остальных материалов и загрузки выполненных заданий в систему), коммуникатор (у него слишком маленький экран, чтобы читать с него большие тексты), фляжку с любимым лимонадом – и кажется все, можно было выходить.

Сумка была из настоящего старого брезента. Ни за деньги, ни за звездочки такую было не купить – Карине пришлось две недели разбирать архивы музея военной истории, прошлым летом, чтобы получить этот особый памятный приз, которым она очень гордилась. Впрочем, что значит пришлось – она даже боялась, что эта работа ей не достанется, когда музей объявил конкурс среди школьников на летнюю практику, потому что по возрасту она чуть недотягивала до нижней границы, указанной в объявлении.

Мама вышла из своей комнаты, чтобы попрощаться – и конечно уж заодно сказать, чего купить после занятия. (Их старшая школа размещалась в самом центре, на набережной, и Карина все еще испытывала некоторое воодушевление, потому что перешла туда из районной средней школы всего несколько месяцев назад, в начале учебного года. Теперь она ездила в центр по делам, то есть по учебе, совершенно как взрослая.)

Поскольку ей удалось на этот раз выйти вовремя, можно было не доставать скутер из околодверного кармана (в котором тоже еще пришлось бы покопаться, так как у них там чего только не лежало, еще с зимы), а пройтись до станции маглева пешком. Карине больше нравилось добираться до центра на маглеве, чем на метро. К нему нужно было идти вперед и вправо, когда выходишь из дверей подъезда, на северо-восток – и почему-то ей всегда казалось, что это как бы наверх, а к метро – наоборот, влево и назад, как бы вниз. Да и станция метро – под землей, а к маглеву надо наоборот подниматься на полупрозрачном эскалаторе, в детстве казалось, что вообще под самое небо, над крышами малоэтажной застройки. Хотя было время, в четвертом классе, когда она хотела ездить только на метро. Но тогда школа была совсем рядом с домом, и ездить в нее было вовсе не нужно.

По дороге к станции на боковой улице росли вишни, которые уже выпустили листочки и скоро должны были расцвести. Но она помнила, что это так каждую весну – вот-вот должны расцвести, а всё не цветут и не цветут, никак не дождаться. А когда расцветут – так быстро проходит это время, что кажется, уж лучше бы его и вообще не было. Так больно, что оно вот-вот уже пройдет.

Да, ей вот совершенно не мешало, что надо ехать, чтобы физически присутствовать на уроке. Правда, Рустам Викторович не любил слово «присутствовать». Он говорил, что на аркане никого не тащит и тащить не собирается, а факультатив его подразумевает добровольное участие. Не получаете удовольствия – или не видите для себя смысла участвовать – выберите что-нибудь другое. Это ведь счастье!– с невыразимой жестикуляцией говорил он – иметь возможность сидеть, никуда не торопясь, и обсуждать самые важные, самые глубокие вопросы, какие только возникают у вас в голове. Да еще с людьми, которых интересует то же, что и вас.

Такая постановка вопроса больше подходила бы для кружка философии, но их учителя это не смущало. Когда Карина спросила, почему они почти на каждом уроке вспоминают то Платона, то Аристотеля, ведь они, строго говоря, не были писателями, он ответил, что раз мы литературу не просто читаем, а изучаем, задаемся вопросами о ней – мы восходим к тому самому общему корню гуманитарного знания, из которого первой выросла философия. А зарождалось оно, по мнению Рустама Викторовича, среди друзей, сидящих в праздничный полдень вокруг остатков праздничного угощения, в пронизанной средиземноморским солнцем тени оливы, осеняющей вымощенное мозаикой патио.

Маглев проносился над жилыми районами, слева промелькнул дальний конец парка – через семь минут уже выходить. Междугородные магнитные поезда развивали скорость до шестисот километров в час, но в городе это было бессмысленно, так что ехал он всего лишь чуть быстрее метро, плавно разгоняясь и почти тут же тормозя от остановки до остановки. Но если у метро была радиально-концентрическая структура, то сеть маглева выглядела действительно как сеть пересекающихся линий с севера на юг и с востока на запад, так что по всей огромной территории города концентрация станций была примерно одинаковой. На каждой станции можно было перескочить на перпендикулярную линию и так довольно быстро попасть практически куда угодно. Первое время боялись, что шумоизоляция будет недостаточной, даже с активным шумопоглощением, и будут страдать и люди, и птицы. Но в итоге через год или два после ввода в эксплуатацию первого десятка линий выяснилось, что жалоб на шум совсем немного, да и птицы как-то приспособились. Наглые майны, индийские скворцы, которые в последнее время добрались и до этих широт, даже селились высоко в опорах прозрачных туннелей и смешно копировали звук проносящегося поезда.

Сегодня они должны были начать обсуждать научную фантастику двадцатого века, на которую по плану отводилось три встречи. Хотя стоило ожидать, как и с большинством тем, что дискуссия затянется, потому что всегда вопросов, связей, контекстов и убедительных прочтений намного больше, чем можно успеть обсудить за отведенное время. Можно было продолжать обсуждение и на форуме курса, но это действительно было не совсем то, что сидя лицом к лицу в классе, за большим овальным столом.

Ее остановка была прямо над рекой. Она спустилась на эскалаторе вдоль старинного здания, в котором сейчас располагались магазин-мастерская эксклюзивной металлической кухонной утвари, адвокатская контора по вопросам биоэтики и кукольный театр для детей и взрослых. Ни в одно из этих заведений она ни разу не заходила, зато заходила в историческую базу муниципалитета и выяснила, что раньше в этом здании были офисы какой-то маркетинговой фирмы (что такое маркетинг – она как-то на тот момент поленилась выяснять), еще раньше – РайОНО этого района (ужасно смешное слово, она даже сочинила вокруг него короткое шуточное стихотворение, но показывать никому не стала, очень уж глупое получилось). А построил его в конце девятнадцатого века некий купец, любитель искусства и филантроп, по проекту известного художника, который, несмотря на свой художественный талант, не имел архитекторского образования, поэтому дом получился не то чтобы странный, но какой-то неуловимо не такой, как будто бы вставлял в строгую, деловую застройку набережной какую-то рассеянную, мечтательную реплику.

Их учебные классы располагались в самом обычном, ничем не примечательном сером здании неподалеку, с большими окнами, выходящими на реку, а с другой стороны – в маленький внутренний двор, где росла большая, мрачная липа (правда, мрачной она была ранней осенью, когда Карина увидела ее в первый раз, а сейчас сквозь ее полупрозрачную медово-зеленую крону радостно просвечивало весеннее солнце).

Когда она вошла в класс, там было только трое одногруппников, остальные обычно подтягивались позже. Учителя еще не было. Каринина приятельница Эстер, все еще заплетавшая пышные рыжие волосы в две косы, как младшеклассница, радостно вскочила ей навстречу и стала рассказывать, как ее забанили в группе «Путешествия без взрослых» за то, что она всего лишь указала на факт, что две трети модераторской команды в группе – взрослые.

-- Ты точно «всего лишь указала на факт»? – спросила Карина с приветливым сарказмом.

-- Ну как тебе сказать! Знаешь, ты бы тоже не сдержалась! Они совсем там охренели. Пост за постом про то, как одни свалились в реку, других в пустыне песком занесло, третьих съел медведь – буквально! Ну то есть не буквально съел, а напал на них настоящий медведь, и если бы не бдительные героические взрослые, все кончилось бы ой как плохо. Как на ООД[1] четвертого уровня мобилизовывать – так мы достаточно взрослые. А как отъехать в лесок костер пожечь – так ни Боже мой.

---------------------------------------------

[1] ООД - Обязательная общественная деятельность. Государственный Менторский Совет предписывает детям участие в ООД с шести лет, постепенно повышая уровень проблематики, с которой они должны иметь дело. В «Социальной валюте» Карина ухаживает за подопытными животными в исследовательской лаборатории, вначале в присутствии матери. Работа с архивами военного музея засчиталась ей по этой же категории, хотя пришлось побороться за это в весьма энергичной переписке с классной руководительницей, которая считала, что проблемы должны быть актуальными для сегодняшнего дня – но Карина ее убедила в актуальности истории как фундамента современной политики, и в результате на восьмой класс была освобождена от ООД, так как за лето норму по часам даже перевыполнила.

----------------------------------------------

Карина мрачно согласилась и предложила на выходных съездить и в самом деле пожечь костерок, без всяких групп и без всякой Соцсети. Просто взять напрокат велосипеды и съездить.

Эстер с энтузиазмом согласилась, но не успели они начать обсуждать, что взять с собой, как в класс влетел Рустам Викторович (он всегда как будто бы с трудом успевал к началу занятия минута в минуту) – и, едва переведя дыхание, начал урок.

-- Доброе утро! Спасибо вам, что пришли вовремя. Итак, друзья, мы сегодня начинаем с вами обсуждение большой темы – научной фантастики двадцатого века.

Карине нравилось, что он так обращался к ним, «друзья», даже несмотря на то, что за этим не стояло ничего особенно личного. Может быть даже благодаря тому, что не стояло. Это было не про то, что они друзья лично Рустама Викторовича – а про то, что они все в каком-то смысле друзья друг другу, раз собираются здесь.

-- На самом деле, жанр фантастики, или социального и научного конструирования в литературе, существует как минимум со времен позднего средневековья. Уже в «Декамероне» мы видим в повествовательной рамке описание в своем роде идеального социального порядка. Вы помните, что такое повествовательная рамка? ... Да, Эстер, абсолютно точно – объединяющий сюжет, в рамках которого... тьфу, то есть нет, зачем здесь тавтология, вы лучше сказали: создающий условия для рассказывания встроенных историй. Вымышленное пространство, условия, рассказчик (или рассказчики) и аудитория. Так вот они в «Декамероне» практически представляют собой модель идеального общества – пусть даже очень условную и ограниченную.

-- Как вы помните, все десять членов этой компании отвечают неким условиям – они молоды, хорошо воспитаны, образованны, даже хороши собой; в чем некоторой гарантией служит их благородное происхождение. Разумеется, они также здоровы, что особенно важно в условиях эпидемии. То есть с одной стороны этот идеал предельно воплощает принцип исключения – только очевидно избранные пригодны быть членами идеального социального порядка. С другой, в пределах этого узкого сообщества царит абсолютное равноправие, гармония и упорядоченная передача власти – сообщество беспрекословно принимает королеву или короля следующего дня, назначенных сувереном дня уходящего.

Карина подняла указательный палец:

-- Рустам Викторович, можно вопрос?

-- Да, одну минутку, сейчас я закончу мысль – и тогда пожалуйста. Так вот, смоделированный Боккаччо идеальный общественный порядок, при всей своей ограниченности, создается автором фактически с целью произвести и разместить сотню разных историй. И разнообразие их таково, что, можно сказать, охватывает современный Боккаччо мир целиком, от нищих и разбойников до королей, принцесс и священнослужителей. То есть фактически мы можем рассматривать идеальный социальный порядок здесь не как самоцель – а как инструмент для всестороннего познания и отображения окружающей реальности. Да, Карина, пожалуйста, что вы хотели сказать?

-- Скажите пожалуйста, если мы говорим об истории социального конструирования – не стоит ли нам начать с «Государства» Платона?

Рустам Викторович просиял:

-- Отличный вопрос, спасибо! Давайте я его переадресую всем. Как вы думаете, - обратился он к группе, - стоит ли, в самом деле, начинать с Платона, если мы говорим о фантастике?

Группа, естественно, молчала. Но не таков был их преподаватель, чтобы этим молчанием смутиться. Он присел на краешек стола в самой непринужденной позе и приготовился ждать. То есть конечно не совсем пассивно ждать, а в случае чего задавать побудительные вопросы. Но до них дело не дошло, Сергей Кошутняк высоко поднял свою костлявую руку (он всегда представлялся своим полным именем, так что Карина так про себя его и называла, Сергей).

-- Я думаю, что не стоит. Все-таки это, строго говоря, не литература, а скорее политология.

Карина тут же возразила:

-- Почему же не литература? Мы так долго говорили о драматической форме у Платона – диалог, персонажи, главный герой Сократ официально не совпадает с биографическим автором, ирония, которую это придает осуждению поэтов..

Рустам Викторович довольно слушал, но пока никак не вмешивался.

Эстер добавила:

-- Если говорить о притчах, которые там рассказываются – о кольце, которое делает невидимым, или о пещере с огнем и тенями – они ведь наверное все-таки ближе к литературным нарративам? И в них, получается, тоже фантазия и социальное конструирование.. Кстати интересно, остальная часть текста тогда, получается, повествовательная рамка для них?

Сергей хохотнул:

-- Очень толстая рамка, если так!

Учитель внимательно слушал каждого по очереди, кивал и улыбался, то есть очень активно, но молча, участвовал в разговоре.

Увидев, что пока больше никто не хочет срочно высказаться, он подытожил:

-- Отличные соображения, друзья, очень интересно! Про «Государство» как рамочный нарратив я, надо сказать, никогда не задумывался. А как мы вообще углубились в эту тему нарративного обрамления – я что-то и сам удивлен, я не планировал сосредотачиваться именно на ней. Вообще-то я хотел просто вкратце высветить историческую перспективу, показать корни явления – и поскорее перейти собственно к двадцатому веку. Но вы правы, корни прорастают глубоко. Один полурелигиозный еврейский философ в двадцатом веке, каждый раз забываю фамилию, говорил, что все возможные мысли были подуманы до второго века нашей эры – как я понимаю, он связывал это с завершением Мишны, первого, так сказать, слоя еврейских комментариев к Танаху.

-- Я конечно не призываю вас с этим соглашаться, да и сам, естественно, не согласен. Но ход мысли мне в чем-то симпатичен – не отрицанием прогресса, а наверное тем, что и две тысячи лет назад люди были не глупее нас.. Но давайте вернемся обратно в будущее, -- тут он улыбнулся, -- не будем пока задерживаться на «Утопии» Томаса Мора, Телемском аббатстве у Рабле, фантазиях о полетах на Луну, которыми развлекали читателей в семнадцатом веке прото-романисты. И даже проскочим «Франкенштейна» Мэри Шелли, технократические приключения Жюля Верна и картины ужасов Герберта Уэллса.

Карина пододвинула к себе глиняную плошечку с кусочками маринованных овощей, поставленную среди прочих угощений заботливым завхозом Федором Ивановичем, и приготовилась слушать.

-- Я рассчитываю на то, что вы прочли краткую историю этих смежных жанров, утопии и научной фантастики, в антологии Нортона и Зубаревич.

Группа энергично закивала. Карина кивнула не очень энергично – она не любила читать эти выжимки, поэтому обычно просто просматривала по диагонали, что конечно усугубляло поверхностность первого впечатления – но она рассчитывала войти в материал через какую-нибудь узкую и конкретную боковую дверь и получить представление уже изнутри. Обобщенный вид с высоты птичьего полета ей не давался, и Нортона с Зубаревич и остальной тучей со-редакторов она считала невыносимыми, ко всему одинаково равнодушными занудами.

-- Меня больше всего занимает удивительная роль научной фантастики в Советском Союзе 1960х – 80х годов.

На этом месте Паша Гиреев, напоминавший пухлого белокожего ангела с нимбом золотых кудрей, робко поднял руку и с трепетом спросил:

-- Рустам Викторович, а Вы не могли бы подробнее рассказать, почему Вам интереснее всего именно этот период?

Учитель как-то сразу задумался, сосредоточился и осторожно ответил:

-- Видите ли, Паша, тут действительно можно проследить личные причины, почему мне это интересно. Я не думаю, что когда ведешь урок на интересную тебе тему, правильно начинать именно с них. Но раз уж вы спрашиваете об этом сейчас, я готов рассказать, думаю, что вреда не будет.

-- Когда-то давно, где-то в начале пятидесятых – мне было лет восемь или девять, точно не помню, но примерно так – я гостил на даче у бабушки. Она, когда наконец вышла на пенсию, переселилась полностью на дачу, стала выращивать цветы, клубнику, огород, парники каждый год – наконец-то, говорила, можно заняться огородом, всю жизнь об этом мечтала! Свою бумажную библиотеку она тоже перевезла туда. А мне всегда нравилось рассматривать корешки, поблекшие золотые буквы, вот эти крепкие старые переплеты... Брать в руки, раскрывать в произвольном месте... Очень нравилось всегда, как пахнет старая бумага.

-- И вот была там книга, такой в меру увесистый однотомник с надписью «Рэй Брэдбери» на корешке, крупными буквами. Я каждый раз на него поглядывал, но не трогал, брал что-нибудь другое. А потом один раз взял и открыл где-то на середине. И прочел, как сейчас помню: «В дыхании Марса ощущаешь запах корицы и холодных пряных ветров, тех ветров, что вздымают летучую пыль и омывают нетленные кости, и приносят пыльцу давным-давно отцветших цветов.»

Рустам Викторович остановился в молчании.

И все сидели в молчании, вслушиваясь в далекое эхо этих слов. Как будто бы правда вдруг повеял ветер из внезапно открывшихся далеких, по-настоящему воображаемых, где-то в глубине космоса существующих равнин. Из будущего, существующего в прошлом.

(Очень скоро они узнали, что рассказ был действительно об этом – о том, как нельзя было описать будущее без неизмеримой силы дара слова, принесенного из прошлого, вырванного на время из когтей смерти).

Этого рассказа не было в программе.

-- Не понимаю, как я сразу не включил этот рассказ в программу, -- сказал Рустам Викторович. – Паша, еще раз спасибо за вопрос. Он настолько подходит нам по сюжету, что ему даже альтернативу придумать трудно.

Подумав еще несколько секунд, он сказал:

-- Знаете, раз уж так – импровизировать – так импровизировать! Давайте прочтем этот рассказ сейчас. Он есть в библиотеке, введите в поиск «О скитаньях вечных и о Земле».

-- Все нашли? Очень хорошо. Витя, у вас барахлит планшет? Вот вам мой. А я буду читать из своего любимого сборника, вот из этого, который стоял в шкафу у бабушки на даче.

И он достал из сумки ту самую книгу, темно-бордового, винного цвета, с пожелтевшим от старости обрезом страниц.

-- Я думаю, нам хватит двадцати минут. Если кто-то не успеет, мы подождем.

Он выставил таймер у себя в коммуникаторе.

Карина стала читать.

И почти тут же ее охватил какой-то ступор, какая-то болезненная неловкость – то ли за автора, у которого были такие дикие, странные понятия, то ли за героя, странного, импульсивного миллионера, границы власти и влияния которого были болезненно неясны – то ли за учителя, который как будто бы заставил их читать собственный дневник с непонятными, странными и отталкивающими мыслями и страстями.

Старик-миллионер, который может неограниченно финансировать научные исследования, но называет себя бездельником; всю жизнь пишет, написал миллионы слов, но ни одно его произведение ни разу не было опубликовано, в итоге он сжигает всё. Всю жизнь читает писателей-современников, и не находит ни одного, кто хотя бы приближается к его понятиям о величественном и прекрасном, кто соответствует величию своей космической эпохи. И вот наконец он находит одного-единственного, кто смог бы – некого Томаса Вулфа, американского писателя, умершего в 1938 году.

Неужели это тоже великая литература? Почему они это читают?

«Неужели же вы созвали нас только затем, чтобы показать книги какого-то мертвеца? – изумились друзья.»

Ужасно искусственно. Не может такого быть вообще. Взрослые, образованные люди не понимают, для чего нужны старые книги?

Что это за высокомерное, карикатурное изображение целого общества? Причем общества будущего, которое автор только пытается себе представить.. К тому же – будущего его собственной страны.. Очень, очень странно.

Тут она заметила, что минуту назад спросила примерно то же самое, что и они, и улыбнулась.

Этим рассказ как-то завоевал ее доверие, и она стала читать дальше.

«Ну нет, я-то не дам действительности меня обокрасть!» - говорит миллионер Генри Филд. Очень интересные вообще-то слова. Такие могли бы прогневить античных богов. Что он вообще возомнил о себе? Финансирует строительство машины времени, торопит команду ученых и инженеров, чтобы закончили за месяц, а месяц тянется без конца, отказывается проходить. Вот наконец главный ученый, директор проекта Боултон отбывает в прошлое.

«Генри Уильям Филд лежал без сна, ночь отсчитывала минуты. Он думал о Томе Вулфе как о давно потерянном брате, которого надо поднять невредимым из-под холодного могильного камня, возвратить ему плоть и кровь, горение и слово И всякий раз он трепетал при мысли о Боултоне - о том, кого ветер Времени уносит вспять, к иным календарям, к иным лицам.»

Как он все-таки удивительно пишет о времени. Как о стихии.

Эти странные, простые до грубости, довольно жестокие люди – победители стихии времени. Том Вулф, выдернутый из больничной койки за час до смерти, очень быстро и по-деловому принимает подаренное время и соглашается написать даже не свой следующий роман, который уже продумал в деталях и о котором горюет, а что-то вроде походной журналистики о полете в космос. И вот через несколько часов после прибытия в будущее он вылетает на Марс. С неправдоподобной скоростью начинает телеграфировать текст о своих впечатлениях еще в полете – как будто уже знает, что и как можно сказать об этом далеком космическом будущем.

Нет, это все-таки невозможно читать. Это никакое не будущее. Очерк о войне в космосе. Как негры заселили Марс. Марсиане – индейцы космоса. Психологический рассказ о женщине, описывающий один ее день – она живет так же, как жили ее праматери и в каменном веке, а рядом взлетают и приземляются ракеты.

Связь с прошлым слабеет, временной коридор закрывается, Том Вулф должен покинуть будущее – но удерживает коридор открытым нечеловеческим усилием воли, сочиняя вот эту самую фразу о дыхании Марса – и продолжает писать, десятки страниц в день, вороха, охапки бумаги. Филд тоже не спит, не отходит от телетайпа, и читает, читает.

Наконец Тому пора возвращаться в прошлое, на кровать, где он через час должен умереть. Ему очень не хочется оставлять написанное в будущем и прививать себе обратно пневмонию, от которой его, естественно, вылечили при транстемпоральном переносе. Но ради сохранения будущего невредимым он закатывает рукав и подставляет руку.

И прекрасный последний абзац про цветы, которые каждую ночь появляются на могиле Томаса Вулфа и осыпаются к утру. Космические цветы из будущего, цвета осенней луны, которые всю ночь искрятся и горят своими длинными, заостренными невесомыми лепестками, словно белое и голубое пламя.

Когда прошли двадцать минут, все уже дочитали и сидели в тишине, в ожидании.

-- Что вы чувствуете сейчас? – спросил Рустам Викторович. Это был обычный вопрос, который он задавал почти всегда, после того, как они читали что-нибудь вместе в классе.

Карина не любила этот вопрос. Но всегда находилось более чем достаточно других, которые с удовольствием отвечали. Особенно отличалась по этой части Марина Завадская, девушка с фарфорово-белой кожей, всегда надушенными тяжелыми каштановыми волосами и драматически накрашенными веками и ресницами. Она сразу подняла руку:

-- Рустам Викторович, спасибо вам большое, что вы показали нам этот рассказ!! Вы знаете, я в каком-то ошеломлении. Как будто бы меня подхватили и протащили сквозь время, туда и обратно. Только не могу понять, в каком направлении! До сих пор мурашки по коже. – Она артистично потерла себе плечи. – А персонажи какие-то странные, я не могу понять, симпатичны они мне или наоборот. Что-то очень трогательное в них есть. Наверное их страсть, их горение – там все время этот образ горения, огня, фейерверка, звезд.. – Она замолчала.

Видя, что никто больше не спешит высказаться, учитель ответил:

-- Спасибо вам, Марина! Да, мурашки по коже у меня эти рассказы тоже вызывают, и тогда, и сейчас. Верный признак того, что это поэзия, как вы помните, по определению Эмили Дикинсон. Я бы хотел отдельно отметить поэтическое качество перевода Норы Галь. Кстати, именно поэтому я не попросил вас прочесть рассказ сначала в оригинале. Именно потому, что и сам я, и многие читатели до меня, прочли и полюбили Брэдбери в русском переводе – и именно переводной текст совершил ту культурную работу, которая меня интересует больше всего.

-- В чем же заключалась эта культурная работа? – как верный Главк, вставил вопрос Паша.

Рустам Викторович улыбнулся.

-- Это вопрос и простой, и самый трудный. И я вроде бы готовился на него ответить, но просто механически сформулировать и разложить по полочкам не получается. Понимаете – он сделал неповторимый жест левой рукой – эти тексты создавали будущее.

-- А что, будущее нужно создавать? – спросил Сергей Кошутняк.

-- Отличный вопрос, Сергей! В самую суть. Вот, это именно то, о чем я хотел говорить. Да, будущее не появляется само, его необходимо создавать, особенно в некоторые моменты истории. Или в некоторые периоды. Этот сборник вышел на русском в 1987 году. По истории вы уже проходили этот период, и наверное можете сами сказать, почему в тот момент будущее было, так сказать, в дефиците. И ведь сам Брэдбери писал вошедшие в этот сборник рассказы намного, намного раньше, в пятидесятых – начале шестидесятых годов в Америке. Но понимаете в чем дело, в конце восьмидесятых в СССР эти тексты уже означали что-то другое, выполняли другую работу. Я согласен с выводами Датешидзе и Макаровой, которые беседовали с читателями, уже достаточно взрослыми на тот момент – для большинства из них научная фантастика в переводах с английского обозначала какой-то новый горизонт, какое-то будущее за пределами холодной войны и вообще текущей реальности, которая их окружала. Тут трудно отделить расширение пространства от расширения времени. И ведь запрос на этот горизонт был уже давно, взять хотя бы «Лунную радугу» Сергея Павлова, где восточные и западные спецслужбы собираются на экстренные совещания, и в составе экипажей космических кораблей преобладают русские и англосаксонские фамилии примерно в равной пропорции, корректно разбавленные прочими остальными.

Эстер, Сергей и еще несколько человек хихикнули, Карина тоже.

-- Вы сами видите, что в этом рассказе, который мы прочитали, с социальным конструированием дела обстоят вообще никак. В социальном и политическом смысле он не выражает никакой надежды, не предлагает никакой утопии. Написан он в 1950-м году.

(Тут Карина чуть не присвистнула вслух – но вовремя сдержалась. Ничего себе, такой ранний. Она представляла себе, что расцвет научной фантастики был все-таки на десяток-другой лет позже.)

-- Но вот вопрос – каким образом такой пессимистичный, не могущий подняться над своими социальными реалиями текст все равно создает будущее? Это вообще для меня главная загадка и главная, как бы это сказать, сила, величие литературы. Самим помещением этих реалий – неравенства, угнетения, войны, вытеснения кого-то более слабого с его жизненного пространства – вот помещением всего этого в более широкое поле, в более растянутое вперед время – писатель уже что-то такое делает с ними, открывает пространство для каких-то других возможностей. Как вы думаете?

Никто ему не ответил, до конца урока оставалось минуты полторы, и было понятно, что учитель об этом помнит и спрашивает скорее из вежливости. Поэтому он, как обычно, использовал эту минуту, чтобы забить последний гвоздь.

-- Итак, вот вам мое полное пафоса промежуточное заключение. Вы наверное согласитесь, что в нашем сегодняшнем рассказе Брэдбери воспевает как раз исключительную, превосходящую даже силу времени, силу и власть художественного слова. Сама по себе эта тема вам знакома уже наверное до тошноты, столько раз мы ее видели в разных контекстах. Но стилистически этот рассказ ведь отличается, правда? Мы попробуем углубиться в стилистические особенности научной фантастики этого периода в следующий раз, уже на примере собственно советских текстов. Но я вам заранее говорю, что вот эту сверхспособность литературы мы увидим и там. Из ничего создать что-то. Из бедности – пусть призрачное, но богатство. Из вечно повторяющегося, беспросветного настоящего – создать будущее.

-- И да, давайте продолжим думать над этим вопросом, на который нас навел сегодня Сергей: Откуда берется будущее?